Книга отечественного ученого-антиковеда, профессора С. С. Назарова посвящена истории знаменитого царя-завоевателя эллинистической эпохи — Пирра Эпирского (319–272 гг. до н. э.). Без сомнения, на сегодняшний день настоящий труд является наиболее обстоятельным русскоязычным исследованием по данной теме. Работа опирается на внушительный фактический фундамент: литературные, эпиграфические и нумизматические источники, а также на широкий пласт современной научной литературы. При этом издание снабжено иллюстративным приложением, которое позволяет читателю лучше ориентироваться в предлагаемом историческом материале.
Книга адресована как специалистам, так и всем интересующимся историей, культурой и военным делом античного мира.
v.1.0 — создание fb2 — IGmec
v.1.1 — Скрипт: «Текст-корректор» 3.12 — (Зорро, 3.07.25)
Под научной редакцией
Пожалуй, не найдется ни одного человека среди не только специалистов-антиковедов, но и простых любителей античной истории и военного искусства той поры, кому так или иначе не были бы известны личность и деяния, без всякого сомнения, одной из наиболее ярких фигур эллинистического, да и вообще древнего мира — царя Эпира Пирра (319 – 272 гг. до н. э.). Более того, наверняка каждый, кто хотя бы поверхностно знаком с историей античности, знает (или, по крайней мере, что-то слышал) о Пирре как о крупном полководце, который жил немногим позже грандиозных походов Александра Великого и воевал с Римом. Но и тот, кто не может похвастаться знаниями в античной истории (пусть и самыми элементарными), во всяком случае, вспомнит о Пирре по выражению «Пиррова победа», прочно вошедшему в современный язык и используемому по сей день чрезвычайно часто.
Имея в виду такую достаточно широкую известность Пирра, нельзя не назвать странной ту ситуацию, которая до недавних пор складывалась в отечественной научной литературе в связи с изучением истории этого замечательного деятеля эллинистической эпохи. В самом деле, на русском языке долгое время не было ни одного исследования, в котором бы подробно рассматривалась история Пирра. Помимо общих трудов по истории древней Греции и Рима, где эпирскому царю уделялось некоторое внимание, и нескольких статей, посвященных определенным аспектам его деятельности, известным исключением здесь выступала лишь добротная, но довольно краткая биография Пирра, содержащаяся в книге немецкого антиковеда Г. Бенгтсона «Правители эпохи эллинизма»[1]. Подобное положение дел стало меняться к лучшему только сравнительно недавно. За последние годы в России увидело свет несколько книг, посвященных Пирру: во-первых, это популярная, к сожалению, не совсем удачно переведенная биография эпирского царя, написанная Дж. Эбботом[2]; во-вторых, вышедшая двумя изданиями книга Р. В. Светлова, которая носит также популярный характер[3]; и, в-третьих, две монографии С. С. Казарова, которые первоначально были опубликованы отдельно друг от друга[4], а теперь, объединенные вместе, положены в основу настоящего издания.
Предлагаемый вниманию читателей труд С. С. Казарова, историка-антиковеда из Ростова-на-Дону, несомненно, наиболее обстоятельное русскоязычное исследование, посвященное Пирру и различным аспектам его политики. При этом стоит отметить, что автор является на сегодняшний день единственным в нашей стране специалистом, который занимается древним Эпиром — одним из периферийных регионов греческого мира[5]. Начав с изучения ранней истории Эпира[6], позже С. С. Казаров обратился к исследованию жизни и деятельности его самого знаменитого царя, конечным результатом чего и стала данная книга.
Как уже указывалось, в ее основу были положены две монографии, изданные в Ростове-на-Дону в начале 2000-х гг.[7] Оба этих исследования тогда вышли в свет маленьким тиражом, в силу чего сразу же были обречены на то, чтобы стать библиографической редкостью. Кроме того, они были опубликованы без редакторской и корректорской правки. В настоящей книге подобный недостаток был, разумеется, устранен. При этом естественно, что работавшие над ней научные редакторы не покушались на высказанные автором идеи и его общую концепцию истории Пирра, найдя нужным лишь устранить или скорректировать встреченные ими в тексте очевидные ошибки и неточности.
К числу бесспорных достоинств труда С. С. Назарова следует отнести подробный, всесторонний анализ античной литературной традиции о Пирре. В то же самое время приходится констатировать то, что раздел об эпиграфических и нумизматических источниках слишком конспективен, несмотря на то что материал подобного рода используются исследователем далее достаточно активно[8].
При рассмотрении сочинений древних писателей С. С. Казаров специально оговаривает то, что он опирался на источниковедческие работы немецких антиковедов XIX в. Однако основательный анализ как всего комплекса источников по истории Пирра и его времени, так и источников, посвященных различным частным проблемам, можно найти и в хорошо знакомых автору трудах более позднего времени, написанных учеными не немецкого происхождения — П. Левеком[9], А. Недерлофом[10], Μ. Лефковиц[11] и др. При этом, к сожалению, вне поля зрения С. С. Казарова оказалась прекрасная монография о Гиерониме из Кардии, написанная Дж. Хорнблауэр[12], источниковедческие работы В. Ла Буа и ряда других антиковедов[13].
Говоря об обширной историографической главе, можно отметить, что деление ее разделов по национальному принципу-французский, немецкий, англо-американский, итальянский и отечественный — является довольно уязвимым: ни в одной из этих «исторических школ» не сложилось специальных направлений по изучению истории Пирра. Подобный подход привел, к примеру, и к курьезному «раздвоению» немецкого антиковеда Π. Р. Франке между разделами. посвященными изучению истории Пирра в германской и англо-американской исторических науках (к англо-американской историографии Π. Р. Франке был причислен лишь на основании того, что тот являлся автором раздела о Пирре в седьмом томе второго издания «Кембриджской древней истории»[14].
Вместе с тем обширный обзор историографии, представленный в книге, нельзя признать исчерпывающим. Так, вне поля зрения С. С. Казарова оказались работы греческого историка И. Варцоса, в том числе две его монографии о македонской и италийской политике Пирра[15]. Кроме того, автором был пропущен и ряд специальных исследований, посвященных политике Пирра на Сицилии (среди них сравнительно новая монография Э. Сантагати Руджери, большая статья В. Ла Буа, а также единственная русскоязычная работа по данной проблематике, написанная А. И. Поповым)[16]. Конечно же, автору следовало обратить внимание и на монографию С. Функе, посвященную эпирской династии Эакидов, а заодно на другие ее труды[17]. Наконец, неучтенным также остался весьма интересный сборник статей, содержащий материалы конференции «Век Пирра», проведенной в США в 1988 г.[18] Вероятно, некоторая недооценка С. С. Казаровым новейшей научной литературы стала результатом его преимущественной ориентации на немецкие антиковедческие работы XIX – начала XX вв. Разумеется, замечательные достижения немецких историков классической древности, творивших в этот период, не должны быть упущены из вида. Но в то же самое время необходимо четко представлять, что во второй половине XX в. изучение истории Пирра и Эпирского государства значительно продвинулось вперед благодаря археологическим исследованиям, находкам и публикации надписей и папирусов, а также появлению новых интерпретаций литературных источников.
К достоинствам монографии С. С. Казарова можно, помимо прочего, отнести то, что ее собственно исторический раздел открывается довольно содержательным обзором истории Эпира до воцарения Пирра. Наличие такого обзора кажется совершенно оправданным: он дает представление о том, как развивались и что являли собой общество и государство эпиротов к моменту восшествия на престол Пирра, а следовательно, позволяет лучше представить тот фон, на котором происходила в дальнейшем деятельность этого царя. Однако истории Эпира после гибели Пирра в книге уделено, к сожалению, совсем немного внимания, буквально несколько абзацев.
Центральная часть труда С. С. Казарова посвящена изучению различных аспектов западной кампании Пирра в Италии и на Сицилии, а также его военных предприятий на Балканах в последние годы жизни. Здесь весьма любопытны трактовки автором ряда частных вопросов, например, проблемы переговоров между Пирром и римлянами[19], возникновения и содержания понятия «Пиррова победа», завоевательных планов эпирского царя и пр. При этом, думается, особенного одобрения достойна та основательность, с которой С. С. Казаров подошел к описанию сражений Пирра с римлянами при Гераклее, Аускуле и Беневенте: силы сторон, топография местности, ход битв и их итоги, — все эти вопросы не просто попадают в поле зрения исследователя, но и подвергаются подробному и тщательному анализу, который вкупе со взвешенными суждениями самого автора делает представленные им описания названных сражений, пожалуй, лучшими из тех, что имеются в современной отечественной историографии.
Рассмотрению походов Пирра в Италию и на Сицилию предшествует разбор проблемы начала и развития контактов между римлянами и эллинами. В связи с этим С. С. Казаров отстаивает мнение о том, что до западной кампании Пирра балканские греки почти не имели представлений о римлянах и
Вместе с тем некоторую озадаченность вызывают суждения С. С. Казарова по поводу использования Пирром так называемой панэллинской идеи. При чтении книги возникает впечатление, что Пирр не просто проводил военные кампании на Западе «под флагом» идеи панэллинизма, но и неподдельно верил в нее, проникся ею, взяв на себя роль защитника греков Италии и Сицилии от западных варваров, т. е. римлян и карфагенян. Однако, по нашему мнению, говорить о какой-то искренности в отношении к панэллинской идее со стороны обращавшихся к ней в свое время царей Македонии — Филиппа II и Александра Великого, а затем и эллинистических правителей, в том числе Пирра, не приходится. Очевидно, что панэллинская идея была для них не более чем удобным лозунгом для прикрытия собственных державных целей[23] (кстати, в одном месте — в связи с Пирром — это признает и сам С. С. Казаров). Правда, следует иметь в виду, что убежденность в искренней вере Пирра в панэллинскую идею имеет — явно вопреки действительности — сравнительно широкое распространение в историографии (в данном случае укажем хотя бы на уже упомянутые выше работы греческого антиковеда И. Варцоса[24]).
С другой стороны, нужно согласиться с критикой С. С. Казаровым концепции итальянского историка Д. Пенни, который считал, что политику Пирра направляли Птолемеи[25]. Кажется несомненным, что влияние Птолемеев на Пирра ощущалось лишь на самом раннем этапе деятельности эпирского царя после его возвращения из Египта в Эпир, в дальнейшем же он, конечно, был самостоятельной политической фигурой[26].
Лейтмотивом всей книги С. С. Казарова является восхищение Пирром, причем восхищение подчас чрезмерное, иногда, как представляется, мешающее автору объективно взглянуть и оценить поступки своего героя. Впрочем, стоит признать, что в трудах, в центре которых находится изучение личности, такой подход нередок. Если говорить о работах по эллинистической истории, то в данной связи можно вспомнить, например, классические монографии Г. Берве и У. Вилькена об Александре Великом или книги У. Тарна об Антигоне Гонате и том же Александре Великом[27].
Возвеличивание Пирра и попытки представить его высоким интеллектуалом порой приводят С. С, Казарова к очевидным преувеличениям. Так, говоря о недолгом пребывании Пирра в Александрии в самом начале III в. до н. э. (ок. 299–298 гг. до н. э.[28]), исследователь несколько раз называет город «величайшим культурным центром того времени». Однако подобный статус Александрия приобрела, конечно же, позже, а не через тридцать с небольшим лет после ее основания. В свою очередь, нельзя согласиться с суждением С. С. Казарова о том, что «Пирр проповедовал нравственные принципы в политике, что в эпоху эллинизма было достаточно редким явлением». Нравственность и политика, увы, никогда не идут рука об руку. И вряд ли Пирр в данном случае чем-то отличался от других властителей, в том числе и царей эллинистической эпохи: в качестве примера здесь достаточно вспомнить об убийстве им своего соправителя Неоптолема II в 296 г. до н. э. (Plut. Pyrrh., 5, 14) или грабеже сокровищ храма Персефоны в Локрах Эпизефирских (Dion. Hal. Ant. Rom., XX, 9–10; Liv., XXIX, 18, 3–6; App. Samn., 12). Видимо, только в связи с идеализацией и возвеличиванием Пирра стоит рассматривать мнение С. С. Казарова о том, что «Пирр играл роль последнего претендента на объединение державы Александра Великого»[29]. Думается, что все же последним, кто попытался осуществить подобный план, да и то частично, был Селевк I, который погиб в 281 г. до н. э., намереваясь захватить бывшие владения Лисимаха. Надо полагать, что планы Пирра, несмотря на все их изменения, в реальности ограничивались только Балканами, Южной Италией и Сицилией.
Но можно ли вообще решить «загадку» Пирра? Вероятно, нет. Именно это и делает возможным сосуществование различных трактовок в понимании личности и политической деятельности Пирра — от резко негативных оценок до апологетического направления, которое как раз и представлено в труде С. С. Казарова.
Невзирая на высказанные выше замечания (к ним, пожалуй, еще стоит добавить нарекание в некоторой хаотичности, с которой автор подает материал), нельзя не признать, что книга С. С. Казарова интересна — это, как уже говорилось, бесспорно, лучшая русскоязычная работа, посвященная Пирру, и ее появление следует, разумеется, лишь приветствовать. При этом хочется надеяться, что настоящая книга привлечет к себе внимание не только специалистов, но и более широкой публики, а главное — послужит толчком для дальнейших исследований в нашей стране как в области истории Пирра и его родины, так и в области истории эллинистического мира в целом.
Притягательность античной эпохи обусловлена прежде всего обилием тех ярких личностей, которые во многом определяли ход истории древнегреческих государств и Рима. В ряду выдающихся деятелей античности особое место принадлежит Пирру, царю Эпира — государства на северо-западной периферии эллинского мира. Как справедливо отметил нидерландский историк А. Б. Недерлоф, неспокойная юность Пирра, его бурная карьера, эффектная смерть, героическая и одновременно трагическая судьба, — все это объясняет, почему он не только интересовал своих современников, но и продолжал и по сию пору продолжает привлекать внимание последующих поколений[31].
Несмотря на то что личность Пирра получила как в античной исторической традиции, так и в современной историографии самые противоречивые оценки, все авторы единодушно сходятся в одном: он принадлежит к ряду величайших людей античной эпохи. По словам английской исследовательницы К. Ломас, «Пирр, племянник Александра Великого, был одним из самых экзотических характеров греческой истории и одним из тех, кто произвел впечатление на многих поздних биографов и историков»[32].
В лице Пирра мы находим не только выдающегося представителя раннеэллинистического времени, но и типичную харизматическую личность этой поры[33]. Μ. Вебер писал: «Преданность харизме пророка или вождя на войне, или выдающегося пророка в народном собрании или в парламенте как раз и означает, что человек подобного типа считается внутренне призванным руководителем людей, что последние подчиняются ему не в силу обычая или установления, но потому, что верят в него… Именно к личности вождя и ее качествам относится преданность его сторонников: апостолов, последователей, только ему преданных партийных приверженцев»[34]. Набор указанных Μ. Вебером черт харизматической личности, на наш взгляд, как нельзя лучше соответствует образу Пирра.
Некоторые ученые, например, итальянский историк Э. Паис, видели в Пирре исключительно кондотьера, имевшего в жизни только одну цель — войну[35]. Другие, высоко оценивая его полководческий талант, в то же время считали его слабым политиком[36]. Особняком стоит точка зрения И. И. Вейцковского, который, ставя во главу угла пресловутый классовый подход, положительно оценивает деятельность Пирра только потому, что тот якобы защищал интересы демократии и был врагом аристократических сил как в Италии и Сицилии, так и в Греции[37]. Находились историки, которые даже всю деятельность Пирра окрашивали исключительно в черные тона, рисуя образ кровожадного вояки и алчного грабителя[38]. До сих пор еще встречаются работы, в которых Пирр без каких-либо убедительных аргументов называется «авантюристом»; при этом соответствующую характеристику получают и его военные кампании[39]. Данные оценки, на наш взгляд, свидетельствуют не только о полном отсутствии у их авторов представлений о принципе историзма, но и об их исключительно поверхностном знакомстве с историей Пирра. Подобный разброс точек зрения не может не вызвать необходимости возвращения к рассмотрению истории этого выдающегося человека и, насколько это возможно, объективному анализу итогов деятельности Пирра.
Как только мы вспоминаем об Эпире, то сразу же ассоциируем его с Пирром. Эти два имени — географическое и личное — существуют в нашем сознании как бы неразделимо, что в общем не случайно: именно вследствие деятельности Пирра Эпир достиг своего расцвета в 280 – 270-с гг. до н. э. Однако, подобно тому, как рамки Македонии оказались слишком узки для Александра Великого, так и Эпир оказался слишком мал для Пирра[40].
По словам американского исследователя К. Кинкэйда, «для некоторых историков стало привычкой преуменьшать его достижения и сравнивать его со сверкающим метеором, который блеснув в темноте ночного неба, исчез, не оставив после себя никакого следа»[41]. Но, как мы увидим, это далеко не так.
Начиная разговор о Пирре, нельзя не сказать о той эпохе, в которую он жил. «Жизнь Пирра — верная картина того времени, времени, полного великолепной отваги, сильных страстей, неудовлетворенных амбиций. Диадохи были завоевателями иного плана. Если бы вместо сухого историка нашелся бы восторженный поэт, то их деяния были бы воспеты, и они предстали бы перед нами в образе гомеровских героев», — писал об этом времени немецкий историк В. Ине[42]. Пирр, несомненно, был типичным продуктом своей эпохи.
История жизни и деятельности Пирра ставит перед нами ряд проблем, которые носят поистине глобальный характер. Попытаемся кратко их обозначить.
Во-первых, длительное время развивающиеся параллельно греческая и римская цивилизации практически не вступали между собой ни в какие контакты, и западная кампания Пирра стала одним из первых знакомств между эллинами и римлянами. Это было также и первое прямое столкновение Рима с греческим Востоком, которое произошло к тому же не на земле Эллады, а в Италии[43]. Именно западная кампания Пирра открыла римлянам Грецию, а эллинам — Рим.
Во-вторых, как известно, походы Александра Великого на Восток привели к созданию системы эллинистических государств — территориальных монархий, обладавших целым набором характерных черт. С именем Пирра связана не только трансформация принципов царской власти в Эпире (от героической басилейи до эллинистической монархии), но, что самое важное, попытка создания территориальной державы на Западе, где объектом подобного эксперимента стала Сицилия. Исследование характера эллинистической монархии Пирра, которое по неизвестным причинам выпало из поля зрения практически всех антиковедов, изучавших его историю, представляет для нас немалый интерес.
В-третьих, из поля зрения всех исследователей выпала еще одна важная проблема: отправляясь на Запад и имея перед собой благородную задачу — защитить греков Италии и Сицилии от варваров — италиков и карфагенян, Пирр являл собой образ носителя панэллинской идеи, которая, как оказалось, надолго пережила своих творцов, создавших ее в IV в. до н. э. В силу этого проблема использования панэллинской идеи Пирром будет предметом нашего самого пристального внимания.
Кроме того, существует целый комплекс проблем, которые лишь поверхностно рассматривались в зарубежной историографии (дипломатия Пирра, его военное искусство, идеология, проблема властных полномочий и т. д.), а потому требуют более внимательного изучения. Дополнительным стимулом к обращению к данной теме может служить и то, что она не являлась предметом специальных исследований отечественных антиковедов.
Цель данной работы состоит в объективном анализе деятельности царя Пирра и истории Эпирского государства в системе межгосударственных отношений раннеэллинистической эпохи. Цель исследования предлагает постановку и решение следующих задач:
• проанализировать имеющуюся источниковую базу и основные тенденции ее развития с целью определения достоверности античной исторической традиции, посвященной Пирру;
• показать первые шаги Пирра, направленные на внутреннюю и внешнюю стабилизацию Эпирского царства, а также рассмотреть его взаимоотношения с диадохами и эпигонами и определить их роль в системе межгосударственных отношений в эпоху раннего эллинизма;
• проследить процесс перерастания традиционной «героической басилейи» эпиротов в монархию эллинистического типа со всеми присущими ей атрибутами;
• зафиксировать начало и особенности первых контактов между балканскими эллинами и римлянами;
• определить причины неудач Пирра в создании им территориальной монархии эллинистического типа на Западе;
• показать роль идеологии Пирра, а также особенности панэллинской идеи, олицетворением которой стала деятельность эпирского царя на Западе;
• рассмотреть полководческий талант Пирра и его вклад в развитие теории и практики военного искусства в эпоху эллинизма;
• показать особенности дипломатической службы при дворе Пирра.
Решение поставленных задач позволит нам значительно приблизиться к научному пониманию той роли, которую играли Пирр и его царство в системе межгосударственных отношений в раннеэллинистическую эпоху.
В центре нашего исследования будет находиться Личность. С великой личностью обычно связаны и великие дела. И хотя анализ деятельности этой личности будет происходить на широком историческом фоне, именно она будет основным объектом нашего внимания. Анализ деятельности Пирра неизбежно заставляет нас вернуться к одному из фундаментальных вопросов современной философии истории — проблеме роли личности в истории.
История — это сложный и многогранный процесс, имеющий внутреннюю логику и развивающийся на основе своих имманентных законов. Но вместе с тем история — продукт деятельности людей, каждый из которых преследует свои цели и интересы. Как же можно определить роль личности в истории (нами имеются в виду выдающиеся или великие люди)?
Традиционно под выдающимися личностями подразумевают либо политических и государственных деятелей (правителей), либо полководцев и т. д. Эти люди в силу своего социального положения, дающего им возможность принимать судьбоносные решения, оказывали и оказывают наибольшее влияние на ход истории, на политику государств, и поэтому, естественно, они попадают под понятие «выдающиеся личности». Г. В. Ф. Гегель называл таких людей героями, ибо они, по его мнению, появляются в то время, когда созревают необходимые условия для принятия решительных действий, имеющих всемирно-историческое значение[44].
Для того чтобы стать великим государственным деятелем, нужны исключительные обстоятельства, которые возникают на крутых поворотах истории и оказывают огромное влияние на дальнейшее развитие человечества. Если образно представить себе исторический процесс, то можно заметить, что это не прямая, а зигзагообразная дорога. Более того, в некоторых местах мы видим повороты, валуны и пр., которые нельзя обойти, но без преодоления которых дальнейшее продвижение вперед совершенно невозможно. В эти моменты появляются лидеры, способные преодолеть все препятствия, расчистить дорогу для социального прогресса и обновления. Таких лидеров принято считать выдающимися людьми. Выдающаяся личность — всегда продукт исторической эпохи.
Чтобы стать выдающейся личностью, одних исторических условий, правда, недостаточно. Сам человек должен обладать гениальным умом, особыми чертами, необходимыми для выполнения больших, трудных и ответственных задач. Он должен быть образованным, решительным, твердым, принципиальным и очень ответственным, стоять па целую голову выше своего окружения, не бояться брать на себя риск и ответственность за принятые решения и доводить их до конца[45].
Роль личности в истории зависит не только от сложившихся исторических обстоятельств, но и от того, какое политическое и социальное положение она занимает в обществе. Чем выше это положение, тем выше роль личности, так как тем больше у нее возможностей влиять на ход событий.
В значительной мере роль личности определяется и состоянием цивилизованности общества, политической культуры народа. Чем меньше развиты демократические институты, предполагающие универсальную избирательную систему, разделение законодательной, судебной и исполнительной властей, чем ниже сознание и самосознание народа, чем меньше возможностей контролировать деятельность государственных и политических деятелей, тем выше роль личности. Она концентрирует в своих руках огромную власть, что дает ей возможность крепко держать «руль истории»[46].
Вот какую трактовку роли личности в истории дал бывший премьер-министр Великобритании Д. Хили: «Исторический детерминизм Карла Маркса подразумевал, что экономические отношения между классами, которые он описал в середине XIX в., будут определять ход истории последующего столетия… В своих теоретических работах он игнорировал способность отдельных лидеров изменять ход истории, хотя отмечал это, например, в работе «18-е Брюмера Луи Бонапарта», и в своих письмах. В действительности исторические события часто происходят под влиянием индивидуума, сила личности которого способна обеспечить поддержку миллионов других людей. Неизвестно, смогла бы Британия пережить Вторую мировую войну без Черчилля в качестве лидера; произошла бы революция 1917 г. так, как она произошла, без Ленина. Советское правительство не закончило бы «холодную войну» в конце 1980-х гг. без Горбачева. С другой стороны, ни один политический лидер не обладает таким широким набором способностей, чтобы добиваться успеха во всех своих начинаниях. Место лидера в истории в большей степени зависит от тех обстоятельств, в которых он находится»[47]. Мы полностью разделяем эти методологические принципы и будем руководствоваться ими, анализируя тот вклад, который внес Пирр в историю эпохи эллинизма.
Успех любого исторического исследования зависит от полноты и достоверности имеющихся источников. Что касается первого фактора, то в этом отношении исследователям, занимающимся историей Пирра, в некоторой степени повезло: его личность в течение нескольких веков привлекала к себе самое пристальное внимание античных писателей. Судьба Пирра, чередовавшая головокружительные взлеты и трагические падения, не могла не волновать древних авторов. Слава воинственного, а порой и кровожадного захватчика, жаждавшего военных побед, но не лишенного царственного величия и рыцарского благородства, долгое время служила поучительным примером для потомков. По словам французского антиковеда П. Левека, «в то время как историки посвящали себя восстановлению его бурной жизни и деятельности, моралисты извлекали из нее свои уроки, наконец, такие поэты, как Ликофрон, возвышали его жизнь до уровня эпопеи»[48]. К этому можно добавить, что Пирр был одним из самых выдающихся полководцев своего времени, а его война с римлянами стала первым крупным военным столкновением эллинистического мира с Римом.
Вместе с тем, располагая в общем-то неплохим комплексом источников, историки испытывают определенные сложности как в их классификации, так и в определении степени их достоверности. Попытка немецкого антиковеда Б. Низе пойти традиционным путем и разделить имеющиеся источники по истории Пирра на греческие и римские вызвала серьезные возражения у ряда исследователей[49]. Так, итальянский историк Д. Ненчи назвал подобное разделение источников «фиктивным и эмпирическим»[50]. Действительно, ведь многие греческие авторы писали в эпоху римского владычества и испытывали на себе сильное влияние римской историографии. Куда, например, следуя классификации Б. Низе, можно отнести Дионисия Галикарнасского, который хотя и был греком и писал на греческом языке, но целиком находился «на стороне» римлян, писал в эпоху римского владычества и испытывал влияние римской анналистики?
В связи с этим представляется корректным несколько иное разделение источников по истории Пирра. К первой группе мы предлагаем отнести греческие источники III в. до н. э. Немецкий историк Р. фон Скала предложил называть их «первичными источниками»[51]. Это труды историков-очевидцев деятельности Пирра (Гиероним из Кардии, Проксен) или же тех авторов, которые жили и творили вскоре после этого (Филарх, Тимей).
Вторую группу трудов античных авторов мы предлагаем называть «источниками эпохи римского владычества». Сюда нужно отнести не только работы римских анналистов (Валерий Антиат, Клавдий Квадригарий) и следующей им исторической традиции (Тит Ливий, Флор, Евтропий, Зопара), но и работы греческих авторов, хотя и писавших на греческом языке, но живших в эпоху римского господства и стоявших на проримских позициях (Дионисий Галикарнасский и Аппиан).
Задача, которая поставлена нами в данной главе — рассмотреть и проанализировать источники, которые в той или иной мере затрагивают образ Пирра и исторические события, связанные с его деятельностью, иными словами, определить ту оценку, которую получили личность и деяния Пирра в античной исторической традиции.
Приступая к решению данной задачи, мы руководствуемся следующими соображениями. Античная история — это один из тех разделов исторической науки, где мы не располагаем тем обилием источников, которое позволяет при первом же сомнении в их подлинности смело отбросить одни, заменив их на другие. Здесь каждый источник может нести в себе уникальную историческую информацию, поэтому субъективное игнорирование какого-либо источника под предлогом его «недостоверности» едва ли может являться продуктивным. Необходимо комплексное использование всех имеющихся в нашем распоряжении видов источников — нарративных, эпиграфически’; (этим видом источников, к великому сожалению, мы располагаем лишь в небольшом количестве), нумизматических и т. д. Некоторые из них зачастую удачно дополняют друг друга.
Что касается фрагментов утраченных работ греческих историков III в. до н. э., то в данной связи нами были использованы издания К. Мюллера
И еще на один момент хотелось бы обратить особое внимание. В своем исследовании источников по истории Пирра мы опирались на работы немецких историков XIX в. Источниковедческое направление в немецкой историографии античности, основы которого были заложены Б. Г. Нибуром, было с успехом продолжено его идейными последователями — К. Брюкнером, Μ. Хаугом, Г. Петером, А. Ханнаком, Ю. Колльманом, П. Мюллемейстером, Ф. Ройссом, Р. Шубертом и др.[52] Их работы отличает глубочайший источниковедческий анализ, основанный на блестящем знании классических языков. Порой приходится слышать от некоторых коллег упреки по поводу того, что якобы «мало используется новейшая литература». На это с полным основанием хотелось бы ответить: до сего времени новейшая историография античности, за редким исключением, не создала сколько-нибудь серьезного источниковедческого исследования по интересующему нас периоду. И хотя некоторые рассуждения немецких ученых кажутся надуманными и не лишенными произвола, по нашему глубокому убеждению, они не утратили и еще долго не утратят своего научного значения.
Три предполагаемых фрагмента из воспоминаний Пирра содержатся в издании К. Мюллера (FHG. II. Р. 461).
В первом фрагменте (FHG. II. Р. 461 — Plut. Pyrrh., 21) говорится о том, что Гиероним из Кардии приводит цифры потерь Пирра в битве при Аускуле (3505 убитых) со ссылкой на царские воспоминания (…έν τοΐς βασιλικοϊς ύπομνήμασιν).
Во втором фрагменте (FHG. II. P. 461 = Dion. Hal. Ant. Rom., XX, 10, 2) Дионисий со ссылкой на воспоминания Пирра и следующего ему Проксена объясняет, что причиной всех неудач царя был гнев Персефоны за разграбление ее храма.
Принадлежность Пирру двух первых фрагментов не подлежит никакому сомнению, и попытки Ф. Якоби оспорить этот факт отвергнуты большинством ученых[53].
То, что в непосредственной связи с «воспоминаниями» Пирра находятся труды Проксена и Гиеронима, весьма характерно, ибо сочинения обоих, как будет видно в дальнейшем, в исторической традиции о Пирре играют первостепенную роль.
Несколько сложнее обстоит дело с третьим фрагментом (F 1 в издании К. Мюллера). Речь идет о пространном пассаже Павсания, который заслуживает того, чтобы быть процитированным: «Есть книги писателей не очень известных в литературе, носящие названия «Воспоминания о деяниях». Когда я их читал, меня больше всего охватывало удивление перед смелостью Пирра…» (Paus., I, 12, 3; здесь и ниже пер. С. П. Кондратьева). После этого следует рассказ о тайной переправе Пирра в Италию, заставшей римлян врасплох. Столь же сильное впечатление произвело на римлян и появление слонов, что и стало причиной их поражения, после чего Павсаний переходит к рассказу о слонах вообще (Paus., I, 12, 3–4).
И.Г. Дройзен одним из первых идентифицировал упомянутый Павсанием сборник έργων υπομνήματα с воспоминаниями Пирра[54]. Однако подобная трактовка вызвала резкое неприятие ряда исследователей. Так, по мнению П. Левека, в действительности мы сталкиваемся с остатками поздней традиции, пытающейся оправдать бездействие римлян; подобная трактовка не могла бы найти место в воспоминаниях Пирра[55]. Кроме того, здесь имеется излюбленный мотив римской анналистики — появление неизвестных доселе слонов, что «объясняет» поражение римлян.
Но что должно было означать название έργων υπομνήματα? Наиболее близко, на наш взгляд, к решению данной проблемы подошел Р. Шуберт. С его точки зрения, έργων υπομνήματα может быть своего рода аналогом сборника различных рассказов и анекдотов вроде «Достопамятных деяний и изречений» Валерия Максима[56].
В подобном произведении, кроме сюжетов, связанных с историей Пирра, могли присутствовать и эпизоды из жизни других полководцев, а то, что в такой работе могли быть представлены отрывки и из сочинений иных авторов, охотно допускал и сам Павсаний.
Согласно П. Левеку, мемуары Пирра состояли исключительно из документальных первоисточников[57]. Гораздо дальше в своих рассуждениях пошел Д. Ненчи. По его мнению, произведение Пирра носило военно-политический характер. «Чему, как не политике и военному делу должны были быть посвящены мемуары царя, проведшего всю свою жизнь в битвах и военных лагерях?» — вопрошает итальянский историк[58].
Однако едва ли поиск и анализ воспоминаний Пирра можно ограничить представленными фрагментами из издания К. Мюллера. Следы воспоминаний Пирра следует искать в исторической традиции, которая содержит отдельные выдержки из произведений Пирра.
Прежде всего, на наш взгляд, необходимо обратиться к «Стратегемам» Фронтина, где для нас наиболее важным является один пассаж из шестой главы второй книги: «Он же (Пирр. —
То, что подобный фрагмент приведен у Фронтина, а не у кого-то из других авторов, легко объяснимо: хотя историческая традиция сохранила ряд важнейших выдержек из упомянутых мемуаров Пирра, чисто военные описания, пусть даже знаменитого полководца, могли казаться скучными и малоинтересными. По словам Д. Ненчи, «Фронтин спас мемуары, активно используя их»[59]. Некоторые из их частей он сохранил нетронутыми, тем самым помогая нам извлечь из них важные детали, позволяющие лучше понять стратегию и тактику Пирра, его цели и задачи. Так, вольно или невольно, битва при Аускуле представлена не как битва против римлян, а как сражение за тарентинцев (Front. Strat., II, 4, 13), что в принципе отражало настроение и планы Пирра.
Мемуары Пирра, вероятно, должны были быть доведены до периода его переправы на Балканы, ибо гибель царя в Аргосе в 272 г. до н. э. помешала ему придать им завершенный вид. Но, с другой стороны, нельзя также отрицать и возможность того, что после смерти Пирра кто-то из его соратников был способен продолжить эту работу.
В связи с этим появляется еще один вопрос, который, к сожалению, специально не рассматривался историками. Это вопрос о том, как соотносились сочинения Пирра, Проксена и Гиеронима из Кардии.
Уже было сказано, что Плутарх упоминает данные Гиеронима о потерях в битве при Гераклее со ссылкой на царские воспоминания (Plut. Pyrrh., 17). В этой связи трудно согласиться с мнением П. Левека о том, что Проксен, близкий к Пирру человек и его историограф, «должен был иметь легкий доступ к этой работе Гиеронима»[60]. Путаница здесь очевидна: именно Проксен (следуя Пирру) должен был быть источником Гиеронима и именно такая последовательность согласуется с историческими реалиями. После гибели Пирра в Аргосе его лагерь, в котором должны были находиться и царские сочинения (а возможно, также Проксена), оказался в руках Антигона Гоната, которому служил Гиероним[61]. Именно ему (как придворному историку Антигона) и должны были быть отданы захваченные труды эпирского царя, которые он, в свою очередь, пустил в оборот. Уже через Гиеронима и со ссылкой на его сочинение этими царскими воспоминаниями пользовался Плутарх. Следовательно, не Проксен заимствовал их у Гиеронима, а Гиероним у Проксена и Пирра.
Таким образом, все предпринятые в свое время некоторыми авторами попытки вычеркнуть воспоминания Пирра из литературной традиции не имеют под собой никаких оснований. Теоретическая деятельность эпирского царя позволяет представить его не только в качестве наемника-кондотьера, как это делает ряд современных исследователей, но и как крупного для своего времени историка военного искусства.
Восемь фрагментов работ Проксена были опубликованы во втором томе FHG (Р. 462), а девятый, считающийся одним из самых важных, имеется в схолиях к «Андромахе» Эврипида (FHG. III. Р. 388): в нем говорится о том, что легендарный царь Неоптолем, идентифицируемый с мифическим Пирром, женился на Ланассе, у которой от него родилось девять детей.
Примечательно, что для древней традиции брак старшего (легендарного) Пирра с Ланассой неизвестен. Согласно Павсанию, старший Пирр был женат только на Андромахе, которая после его смерти вышла замуж за Гелена (Paus., I, 11, 1).
Вполне вероятно, что введение мифической Ланассы в генеалогическое древо Эакидов было своего рода данью другой Ланассе — дочери Агафокла, ставшей супругой нашего героя. Некоторые разъяснения по этому поводу дал Р. Шуберт. По его мнению, Проксен, писавший свое сочинение к тому моменту, когда Пирр уже длительное время находился в разводе с Ланассой, этим жестом оказыва/ услугу не Пирру, а его наследнику Александру II, матерьк которого и была Ланасса. Стало быть, как считает немецкий ученый, введение мифической Ланассы в генеалогию Эакидов являлось данью уважения не Пирру, а его сыну Александру. Отсюда же следует вывод, что Проксен писал свое произведение уже после смерти Пирра, в период царствования Александра II[64].
Данное предположение вполне приемлемо, но не полностью убедительно. Даже если Проксен писал свое сочинение в то время, когда Ланасса уже покинула Пирра и вышла замуж за Деметрия Полиоркета, ее упоминание могло служить обоснованием претензий Пирра и их с Ланассой сына Александра на Сицилию, так как Ланасса была дочерью сиракузского тирана Агафокла.
Из встречающихся фрагментов сочинений Проксена лишь один, уже упоминавшийся нами выше, имеет непосредственное отношение к Пирру (FHG. IL Р. 462. = Dion. Hal. Ant. Rom., XX, 10).
Следы сочинений Проксена в античной исторической традиции довольно многочисленны. Несмотря на то что мы не находим у авторов, использовавших труды Проксена, прямых указаний на это, отыскать данные следы не составляет большого труда. Прежде всего это те случаи, когда в источниках присутствует подробнейшая информация, которой мог обладать только хорошо осведомленный человек, сведения, исходящие от самого ближайшего окружения Пирра. Сюда же можно добавить упоминание имен далеко не самых известных соратников Пирра, проникновение в глубь сокровенных мыслей и планов эпирского царя. Это также рассказы о различных сновидениях и приметах, о тавматургичсских (чудотворных) способностях Пирра, пассажи, описывающие его сверхчеловеческую силу и храбрость. Идя в русле подобной логики, мы попытаемся указать па предполагаемые следы сочинений Проксепа в античной исторической традиции. Поскольку наиболее полным из сохранившихся источников по истории Пирра является его биография, написанная Плутархом, мы к ней и обратимся.
Во второй главе биографии Пирра рассказывается о спасении маленького Пирра, в связи с чем упоминаются имена самых скромных участников этого мероприятия. Подробности пребывания Пирра при дворе иллирийского царя Главкия и у Птолемея I в Египте могли быть известны только ближайшему окружению эпирота. Рассказ Плутарха о заговоре Неоптолема против Пирра и об ответных действиях последнего исходит не только от эпирского «двора», но конкретно от человека, стоявшего на стороне Пирра.
Наиболее широкое толкование пассажей Проксена можно найти в исследовании Р. Шуберта. Его обычный критерий крайне прост: всякое изображение Пирра в благоприятном свете восходит к Проксону. Несмотря на то что произвольность подобного толкования была отмечена сразу же после появления его труда[65], попытаемся в общих чертах показать его метод.
Согласно концепции Р. Шуберта, все неудачи Пирра Проксен объяснял «плохими советниками». Эти, по словам П. Левека, «козлы отпущения» были виноваты в том, что толкнули царя ограбить храм в Локрах (Dion. Hal. Ant. Rom., XX, 9); они же побудили его атаковать Лилибей, отказавшись от выгодного мира с карфагенянами (Diod., XXII, 10, 6); «безрассудные друзья» перед битвой при Беневенте, несмотря на дурные предзнаменования, не удержали царя от сражения (Dion. Hal. Ant. Rom., XX, 12).
По предположению Р. Шуберта, Проксен в своей работе придавал большое значение снам и предзнаменованиям[66]. Примером могут служить упоминаемые Плутархом пророческие сны Пирра: сон, в котором в период кампании в Македонии перед Пирром предстал Александр Великий и предложил ему идти вперед (Plut. Pyrrh., 11); ночное видение Спарты, в которую ударила молния (Plut. Pyrrh., 29); божественное предупреждение, касающееся потери одного из близких, которое царь проигнорировал (Plut. Pyrrh., 30). Вся эта информация должна была исходить из самого ближайшего окружения Пирра. В данных случаях авторство Проксена у нас не вызывает никаких сомнений.
Проксен внес огромный вклад в процесс сакрализации царской власти Пирра. С этой целью он не только ввел в генеалогическое древо династии Эакидов имена родных и близких царя, но и создавал из него образ героя Ахилла. В этой связи весьма показательно описание сражения Пирра с македонским полководцем Пантавхом в 289 г. до н. э., в котором Пирр одерживает блестящую победу над противником, подобно Ахиллу над Гектором (Plut. Pyrrh., 7). Еще один характерный пассаж: свою бездеятельность после изгнания из Македонии Пирр переносит так же тяжело, как Ахилл после ссоры с Агамемноном. Дальнейшее сравнение Пирра с Ахиллом мы находим у Павсания, который отмечает, что Пирр при появлении тарентинских послов, как потомок Ахилла, дал свое согласие принять участие в борьбе против римлян — потомков троянцев (Paus., I, 12, 2).
Даже если мы откажемся от признания за Проксеном всех тех пассажей, которые ему приписывает Р. Шуберт, все равно следы его творчества, как и его влияние на историков, писавших о Пирре, огромны. Эти следы мы встречаем у разных авторов — Диодора, Дионисия, Плутарха, Юстина, Диона Кассия. Однако отсюда отнюдь не следует, что данные авторы прямо использовали сочинения Проксена: они могли получать информацию и через «вторые руки», т. е. через работы каких-то писателей, чьи труды были популярны и доступны в более поздние времена.
О жизни Гиеронима и его трудах мы можем судить только по отрывочным фрагментам, сохранившимся в произведениях историков более позднего времени, но и они позволяют нам в общем виде составить представление о его творчестве.
Гиероним родился примерно в 360 г. до н. э. в Кардии, родном городе Эвмена, знаменитого секретаря Александра Великого. По предположению Р. Шуберта, он мог даже состоять в родстве с Эвменом, так как отец последнего имел имя Гиероним (Arr. Ind., 18)[67].
Согласно Лукиану, Гиероним из Кардии дожил до 104 лет; он же сообщает, что, несмотря на все перипетии переменчивой жизни и на полученные раны, Гиероним до конца своих дней сохранял бодрость и присутствие духа (Lucian. МасгоЬ., 22).
Относительно юности Гиеронима из Кардии нельзя сказать ничего определенного. В первый раз Гиероним упоминается в источниках в связи с подготовкой в Вавилоне транспорта для отправки тела Александра Великого в Македонию (Athen.. V, 40). Во всяком случае, именно тогда он мог присоединиться к своему земляку, а возможно, родственнику или другу детства Эвмену, который получил от Пердикки в управление северо-восточную часть Малой Азии. С этого времени начинается известная из источников деятельность Гиеронима, которая продлилась более полувека и позволила ему, как никому другому, понять историю своего времени. Его искренняя привязанность к Эвмену, когда над последним не только сияло солнце счастья, но и сгущались тучи неприятностей, получила должную оценку не только древних, но и современных историков.
По поручению Эвмена Гиероним вел переговоры с Антипатром, а затем и с Антигоном Одноглазым, во время которых произошло его знакомство с последним. Потом, после поражения в битве при Габиене, когда Эвмен и его близкие попали в руки Антигона, победитель дружески принял Гиеронима (Diod., XIX, 44, 3).
Переход от одного покровителя к другому едва ли может бросить тень на Гиеронима, так как с этого времени именно Антигон Одноглазый в глазах будущего историка стал олицетворением не только законного правителя Македонии, но и борца за единство и целостность империи Александра[68].
Известно, что в конце 90-х гг. III в. до н. э. Гиероним был назначен сыном Антигона Одноглазого Деметрием Полиоркетом на должность гармоста Беотии (Plut. Demetr., 39), в которой он оставался не более двух лет[69]. По предположению Р. фон Скалы, после смерти Деметрия в плену у Селевка I, Гиероним сопровождал прах Полиоркета, который был перевезен из Сирии в Элладу[70].
После этого Гиероним продолжил свое сотрудничество уже с третьим поколением династии Антигонидов, оказавшись на службе у Антигона II Гоната. Трудно определить, участвовал ли Гиероним в сражениях Антигона против Пирра[71]. Вероятно, лишь после 272 г. до н. э. Гиероним смог удалиться на покой, который он с полным правом заслужил верной службой Антигонидам, и начать работу над своим сочинением.
Что же представляли собой исторические труды Гиеронима и какое место в них занимала история Пирра? Самой убедительной может считаться гипотеза К. Брюкнера[72], принятая К. Мюллером[73] и Ф. Ройссом[74], что историю Гиеронима можно разделить на две части: Περί των διαδόχων и Περί τών επιγόνων. Произведение Гиеронима начиналось со смерти Александра, так как именно это событие из-за его всемирно-исторической значимости служило исходным пунктом для трудов многих историков. Но каким событием завершалась работа Гиеронима? По мнению А. Гутшмидта, это мог быть 263 г. до н. э., так как «в этом году был заключен мир между Антигоном Гонатом и Александром Эпирским, сыном Пирра, по которому единственный оставшийся соперник Антигонидов должен был отказаться от всех притязаний на Македонию, вследствие чего молодая македонская империя была защищена и стала теперь великой силой»[75]. Однако конечной точкой труда Гиеронима могла быть и смерть Пирра. Подобного взгляда придерживается французский историк П. Левек[76].
Что касается объема работы Гиеронима, то, вероятно, он был не столь огромным, как считал Ф. Ройсс, который хотел бы все дошедшие до нас сведения по истории диадохов, имеющиеся у Диодора, Помпея Трога, Дионисия, Плутарха, Аппиана, Арриана, Павсания и Полиэна втиснуть в рамки произведения Гиеронима[77]. Даже по представлению самого Ф. Ройсса, Гиероним не был столь многоплановым писателем, а описывал историю своего времени и стремился изобразить подробнее всего те события, где его персона выступала на первый план.
Каковы же были источники Гиеронима при описании интересующих нас событий? Едва ли можно согласиться с мнением Р. Шуберта о том, что, поскольку «Гиероним рассказывал только о пережитых событиях, само собой понятно, что письменные источники у него играли очень незначительную роль»[78]. Так, доподлинно известно, что Гиероним использовал «воспоминания» Пирра, которые, по-видимому, оказались у него после захвата македонянами лагеря Пирра под Аргосом. Гиерониму, вероятно, был разрешен и просмотр важнейшей корреспонденции, которая хранилась еще со времен Антигона Одноглазого в архиве Антигонидов.
Все это отнюдь не исключает того, что Гиероним использовал и устные рассказы очевидцев. В особенности это касается походов Пирра в Италию и на Сицилию. Некоторые непосредственные участники этих походов из ближайшего окружения эпирского царя могли быть опрошены Гиеронимом после смерти Пирра. Именно тогда историк, который в то время находился в окружении Антигона Гоната, мог получить от бывших соратников Пирра точные сведения не только о царе, но и о его сражениях с римлянами, о которых он кратко сообщает в своей истории.
Не менее важен вопрос о достоверности труда Гиеронима. Уже в древности он получал упреки в тенденциозности. На это указывали Аппиан (App. Mithr., 8), Иосиф Флавий (Contra Ар., I, 23) и особенно Павсаний, который прямо заявил, что «Гиероним вообще заслужил известность тем, что писал под влиянием чувства ненависти ко всем царям, кроме Антигона, которого он не по заслугам восхваляет» (Paus., I, 9, 9).
Принимая во внимание упреки, выдвинутые против Гиеронима, мы можем, анализируя фрагменты его работ, оценить их значимость и объективность.
Из 18 сохранившихся фрагментов сочинений Гиеронима, 5 имеют непосредственное отношение к Пирру (FgrHist II В 154. S.829):
F 9 = Paus., I, 9, 7 (осквернение царских могил в Эпире);
F 11 = Plut. Pyrrh., 17 (битва при Гераклее);
F 12 = Plut. Pyrrh., 21 (битва при Аускуле);
F 14 = Plut. Pyrrh., 27 (укрепление Спарты);
F 15 = Paus., I, 13, 9 (смерть Пирра).
Однако этот список включает в себя только те фрагменты, на принадлежность которых к труду Гиеронима указывают сами цитирующие их авторы. Вместе с тем мы с определенной долей вероятности можем отнести к Гиерониму еще ряд пассажей, которые по стилю могут принадлежать только ему.
Гиероним дает нам ценные сведения по истории Пирра, причем особенно ценны его сведения, касающиеся македонских дел. К трудам Гиеронима должно восходить все то, что имеет отношение к личным взаимоотношениям между Пирром и Антигоном Гонатом, которые, по справедливому замечанию П. Левека, «были слишком разными людьми, чтобы понять друг друга»[79]. Был ли Гиероним откровенно враждебен Пирру, как это пытался доказать Р. Шуберт?[80] Попытаемся ответить на данный вопрос.
Гениальный полководческий талант и личная храбрость Пирра были признаны Гиеронимом и получили его высокую оценку. То, что для Гиеронима Пирр — величайший полководец и отважнейший воин своего времени, не вызывает никаких сомнений. Единственная проблема, которая встает перед нами в этом отношении, собственные ли это суждения Гиеронима или же он позаимствовал их у придворного историка Пирра Проксена, который, находясь при дворе эпирского царя, всегда изображал своего повелителя истинным потомком Ахилла. Кроме того, необходимо указать еще на один важный, с нашей точки зрения, нюанс, на который не обратил внимание никто из исследователей: у Гиеронима, ярого сторонника сохранения неделимой империи Александра и, следовательно, носителя панэллинской идеи, Пирр, отстаивавший подобные идеи на Западе, сражаясь с варварами — римлянами и карфагенянами, не мог не вызывать чувства глубокой симпатии.
Вместе с тем очевидно, что спокойный, более уравновешенный характер Антигона Гоната гораздо более импонирует Гиерониму, чем беспокойная, вечно жаждущая войн и приключений натура Пирра. Несколько характерных эпизодов, содержащихся у Плутарха, мы с полным основанием можем отнести к трудам Гиеронима. Так, Пирр после разгрома Антигона упрекает его за то, что тот все еще носит царский символ — пурпурную мантию, хотя уже потерял свое царство (Plut. Pyrrh., 26); перед сражением за Аргос эпирот отправляет вестника к Гонату, призывая его на решающее сражение, и получает презрительный ответ, свидетельствующий, по замыслу историка, о благоразумии и осторожности Антигона (Plut. Pyrrh., 31); наконец, завершающая сцена: Антигон плачет, видя отрубленную голову Пирра (Plut. Pyrrh., 34).
Какие еще чувства, кроме радости и удовлетворения должен был испытывать победитель, лицезрея поверженного врага? Однако мудрый историк с высоты прожитых лет представлял эту картину совершенно иначе. Судьба переменчива, а безрассудство и неуемная жажда борьбы с роковой неизбежностью ведут к гибели, — таков лейтмотив рассуждений Гиеронима. К тому же мы считаем уместным высказать еще одно предположение, которое может служить объяснением подобной реакции Антигона: Гонат и Пирр, который некоторое время воспитывался при дворе Антигона Одноглазого и Деметрия Полиоркета[81], должны были хорошо знать друг друга, а возможно, их некоторое время даже связывала юношеская дружба (ведь они были ровесниками).
В изображении Гиеронимом Пирра мы видим два различных подхода. В период западной кампании — это храбрый воин и талантливый полководец, защищавший интересы эллинизма (здесь Гиерониму особенно удавались батальные сцены, за точность и краткость изображения которых он заслужил справедливую похвалу). Можно лишь сожалеть о том, что фрагментов из труда Гиеронима, относящихся к пребыванию Пирра в Италии, сохранилось очень мало.
Совершенно в ином свете эпирот предстает во время борьбы за Македонию. В сражениях против Антигонидов — это честолюбец и авантюрист, разрушающий вновь создающуюся македонскую державу, не желающий уйти на покой и пользоваться предыдущими завоеваниями.
С наибольшей долей вероятности к трудам Гиеронима можно отнести еще ряд пассажей по истории Пирра, содержащихся у Плутарха и Павсания:
1. «С тех пор он питал в душе много великих замыслов, однако больше всего надежд сулило ему вмешательство в дела соседей-македонян…» (Plut. Pyrrh., 6; здесь и ниже пер. С. А. Ошерова);
2. «…чья (Пирра. — С. А".) алчность (πλεονεξία) — врожденный порок всех самодержцев — делала соседство с ним опасным и беспокойным…» (Plut. Pyrrh., 7);
3. «Пирру, вообще очень склонному захватывать все то, что шло ему в руки — а он уже был недалек от того, чтобы захватить Македонию, — помешал Клеоним» (Paus., I, 13, 3);
4. «Пирр, всегда легко переходивший от одной надежды к другой, всякий успех считал лишь началом дела, а каждую неудачу стремился возместить новыми подвигами; поэтому ни победа, ни поражение не приносили покоя ни ему, ни его противникам» (Plut. Pyrrh., 30).
Несмотря на то что Р. Шуберт приводит около пятнадцати подобных пассажей, мы ограничимся четырьмя. Все они, думается, рисуют Пирра, как человека с неумеренным аппетитом, честолюбца и искателя приключений. Портрет Пирра, нарисованный Гиеронимом, свидетельствует о некоторой предвзятости, но никак не о явной враждебности историка по отношению к эпирскому царю[82].
Гиероним, некогда свидетель деяний диадохов, живя в старости в совершенно новом для себя мире, сохранил ностальгию по блестящим, смелым предприятиям правителей прошлых лет, которые теперь частично продолжали ассоциироваться с деятельностью Пирра. Отношение Гиеронима к Пирру было смягчено также и тем обстоятельством, что ко времени написания его работы главного противника Антигонидов уже не было в живых.
Оценивая в целом труд Гиеронима, необходимо заметить, что его текст лишен риторических фраз; историк лаконичен и весьма компетентен в описаниях сражений, которые имелись у него в большом количестве (Diod., XIX, 25; Plut. Eum., 14). Немецкий ученый К. Ветцель, посвятивший свое специальное исследование анализу источников Плутарховой биографии Пирра, пришел к убедительному выводу, что в жизнеописании Пирра главным источником Плутарха был именно Гиероним из Кардии[83]. Кроме Плутарха и Павсания, следы произведения Гиеронима, использованные прямо или через «вторые руки», мы можем найти в трудах Диодора, Помпея Трога и Полиэна.
Идея произведения Гиеронима была четкой и по праву высоко оценивалась историками Новейшего времени[84]. К суждению немецкого ученого К. Маннертса о том, что Гиероним из Кардии «был лучшим историком эпохи диадохов»[85], можно с полным основанием добавить то, что он был и одним из выдающихся историков, писавших о деяниях Пирра.
Из письма Цицерона мы узнаем, что Тимей написал книгу о войне Пирра (Cic. Ad fam., V, 12, 2). Об этой работе Тимея известно также от Полибия и Дионисия Галикарнасского (Polyb., XII, 4 b, 1; Dion. Hal. Ant. Rom., I, 6, 1).
Несмотря на свое пребывание в Афинах, Тимей мог быть хорошо осведомлен об интересующих его событиях на Западе; вполне возможно, что он опрашивал их непосредственных очевидцев[89].
Среди сохранившихся фрагментов трудов Тимея только один назван принадлежащим τά περί Πύρρου (FgrHist III В 566 F 36).
Интерес Тимея к Пирру, военное вмешательство которого в дела греческого Запада еще долго после его завершения будоражило умы эллинов, вполне объясним. По мнению Р. Лакера, именно смерть Пирра была тем событием, которое завершало сочинение Тимея[90]. С подобным мнением не согласился Т. Браун, предположивший, что для Тимея, знакомого с римской историей, именно прибытие римских войск на Сицилию, а никак не смерть «полностью дискредитировавшего себя на узких улочках Аргоса правителя» было наиболее значимым событием. Иное дело Гиероним из Кардии, для которого смерть Пирра, злейшего врага его патрона Антигона Гоната, могла действительно быть завершающим событием его труда[91].
Прежде всего хотелось бы сразу, по возможности четко, очертить круг рассматриваемых Тимеем событий. У Диодора и Плутарха есть два очень близких рассказа (причем первый более развернутый, чем второй) о сицилийской экспедиции Пирра, которые могут быть в некоторой степени дополнены сведениями Дионисия Галикарнасского. Эти рассказы явно происходят от одного источника, автор которого был хорошо знаком с сицилийскими делами. Все это, как нам кажется, указывает на Тимея, который к тому же был источником Диодора и в ряде других книг «Исторической библиотеки». В связи с этим встает вопрос: а не шла ли история Пирра у Тимея дальше сицилийских дел?
В свое время Р. Шуберт и Р. фон Скала чисто умозрительно попытались вычленить возможные пассажи Тимея из дошедшей до нас литературной традиции. Согласно концепции Шуберта, все отрицательные сведения, встречающиеся в истории похода Пирра на Сицилию, идут от Тимея, все положительные — от Проксена. Кроме того, в своей статье об источниках Плутарха в жизнеописаниях Эвмена, Деметрия и Пирра он выделил ряд пассажей из биографии Пирра, которые, по его мнению, основываются на труде Тимея (Plut. Pyrrh., 13, 16, 22 25)[92]. Более того, Тимей, полагал Р. Шуберт, при описании народного собрания в Таренте и истории с Метоном якобы был зависим от некого тарентинского историка-аристократа. На основании этого делался еще более общий вывод о том, что Тимей в Таренте, Регии и других городах получал сведения всегда только из враждебных Пирру источников. Р. Шуберту вторил Р. фон Скала, который даже назвал имя этого мифического тарентинского авторитета — Аристарх[93]. Кульминацией столь бездоказательных манипуляций было отнесение П. Мюллемейстером к труду Тимея снов и видений Пирра, упоминаемых Плутархом[94].
По мысли Р. Шуберта и Р. фон Скалы (опять же ни на чем не основанной), Тимей был далек от идеализации Пирра. Во-первых, во времена Гиерона, когда творил Тимей, войны Пирра уже были забыты, и страна вступила в период мирного и спокойного развития; во-вторых, Тимей должен был учитывать отношение сицилийцев к Пирру, которое из восторженного вначале впоследствии превратилось в полностью противоположное[95].
Какова же степень достоверности информации, содержавшейся в труде Тимея? Здесь — в отличие от Р. Шуберта и Р. фон Скалы — мы предлагаем оперировать только косвенными предположениями.
В работе Тимея имеется определенное количество недочетов, которые выставил напоказ Полибий (Polyb., XII, 3–15; XII, 23–28). Его обвинения в адрес сицилийского историка можно свести к двум моментам: 1) Тимей знает жизнь только по книгам, это «кабинетный ученый», которому ничего не известно о реальной войне, политике, людях; 2) все его произведения испорчены напыщенной, никому не нужной риторикой.
«Чтобы подтвердить настоящее наше суждение о Тимее, мы как раньше поступали для изобличения его в невежестве и сознательной лживости, приведем несколько отрывков общеизвестных, прославленных его речей… Из людей властных в Сицилии наиболее деятельными после Гелона Старшего мы считаем Гермократа, Тимолеонта и Пирра эпирота, коим менее всего можно было бы приписать речи, приличные детям и школьникам», — писал по этому поводу Полибий (Polyb., XII, 25 к, 1–3; здесь и ниже пер. Ф. Г. Мищенко).
Едва ли данный пассаж дает нам основание для каких-то глобальных выводов. С полной достоверностью можно утверждать лишь то, что пребывание Пирра на Сицилии нашло свое отражение в работе Тимея, которая к тому же была приукрашена малодостоверными речами эпирского царя.
Следующее за Полибием обвинение, на этот раз в предвзятости, мы находим у Диодора: «Историк Тимей, очень резко отмечающий ошибки историков, которые предшествовали ему и труды которых написаны, впрочем, с очень редкой верностью, сам сделал весьма много неточностей в связи с тем, что касается Агафокла, из-за ненависти, испытываемой им к тирану» (Diod., XXI, 17, 1).
Но каково было в целом отношение Тимея к Пирру? Можно ли на основании этого сделать вывод, что свою ненависть Тимей перенес с тестя (Агафокла) и на его зятя (Пирра)?
С точки зрения Р. Шуберта, «в политике Тимей враждебно настроен к Пирру… Он был яростным противником Агафокла, а так как Пирр в своей деятельности часто следовал Агафоклу, то естественно, что Тимей был его пропbdybrjv»[96].
По нашему мнению, для подобного вывода нет никаких оснований. У Агафокла, который взял власть силой и удерживал ее за счет насилия, являлся тираном в полном смысле этого слова, присвоив себе царскую власть, было огромное расхождение с Пирром, который был призван на остров сицилийцами и ими же единодушно объявлен царем[97]. Интересную мысль на этот счет высказал Р. Лакер: произведение Тимея характеризовалось двумя чувствами — ненавистью к тиранам и ненавистью к карфагенянам, но оба они противоречивы, ибо только тираны оказались способными противостоять карфагенянам[98].
Хотелось бы высказать еще одно соображение на этот счет: именно жители Тавромения — родины Тимея — были в числе главных инициаторов приглашения Пирра на остров, и их радушный прием вселил в царя большие надежды. Конечно, это отнюдь не отрицает того, что, будучи сторонниками приглашения Пирра в начале войны, позже граждане Тавромения быстро отвернулись от него ввиду непосильных тягот войны и его авторитарного правления.
Вместе с тем необходимо принять во внимание еще одно мнение, высказанное итальянским историком Э. Чьячери: Тимей, вернувшийся на остров с разрешения Гиерона II (если только он действительно туда вернулся в последний период своей жизни), не мог писать ничего враждебного о Пирре ввиду семейных и иных связей, которые объединяли Гиерона с царем Эпира[99]. Все это убеждает нас в том, что Тимей не должен был испытывать принципиальной вражды к Пирру.
Таким образом, отметим главное: рассказ Тимея о Пирре был ограничен исключительно сицилийской экспедицией. Он послужил надежным источником для тех авторов (Диодор, Дионисий, Плутарх), которые вслед за Тимеем писали на данную тему. Все попытки, предпринятые сначала Р. Шубертом, а затем и Р. фон Скалой, выдать за пассажи Тимея описание всех тарентинских дел накануне и во время приглашения Пирра не имеют под собой никакой реальной основы. Версия же Р. Шуберта о том, что Тимей использовал труд Проксена, является бездоказательной.
Единственным, кто попытался дать ответ на этот вопрос, был Р. Шуберт. По его мнению, Филарх сознательно продолжил работу Дурида Самосского, к которому он был столь близок своей трагической манерой понимания истории[101].
Еще в древности труд Филарха получил суровое осуждение, особенно остро проявившееся в «Истории» Полибия (Polyb., II, 56), который упрекал автора за отсутствие критического подхода, за чрезмерную любовь к патетическим сценам, наконец, за передачу драматических событий без объяснения их причин и происхождения. Все это, конечно, не может не вызывать у нас определенное чувство скепсиса по отношению к сохранившимся сообщениям Филарха о походе Пирра на Пелопоннес.
В издании К. Мюллера приводится 83 фрагмента из сочинения Филарха (FHG I. Р. 334), подавляющее большинство которых является извлечениями из биографий Агиса, Арата и Клеомена, написанных Плутархом. Из этих фрагментов лишь два непосредственно связаны с Пирром.
Прежде всего бросается в глаза сходство в пассажах об истории Акрогата и Хилониды в Плутарховой биографии Пирра (Plut. Pyrrh., 26) и у Парфения (Erot… 23). Несмотря на го что данные места не содержат ссылки на Филарха, Парфений был хорошо знаком с его работами, которые он дважды упоминает в своем труде. Кроме того, данная история полностью соответствует характерной для Филарха любви к анекдоту и патетике и одновременно отсутствию глубоких представлений о политике.
Рассказ Филарха о нападении Пирра на Спарту выдержан явно в проспартанском духе. Поражение, которое спартанцы потерпели в Лаконике, оправдывается тем, что Пирр, обманув противников, напал на них неожиданно. В действительности же нападение Пирра не было неожиданным, ибо аргивяне послали на помощь спартанцам вспомогательные войска, а в их лагере уже находились отряды мессенцев[102].
По словам Полибия, в рассказах Филарха женщины занимали особое место: «…с целью разжалобить читателей и тронуть их своим рассказом, он изображает объятия женщин с распущенными волосами, обнаженною грудью и в дополнение к этому плач и рыдания мужчин и женщин, которых уводят с детьми и старыми родителями» (Polyb., II, 56, 7). Подобное мы наблюдаем в рассказе Филарха о штурме Спарты, предпринятом войсками Пирра. В нем спартанские женщины отважно отражают нападение врага. Среди них особо выделяется Архидамия, бабушка царя Агиса, с мечом явившаяся в герусию и от имени женщин Спарты побудившая мужчин взяться за организацию обороны города (Plut. Pyrrh., 27).
Еще одна характерная черта творчества Филарха, отмечаемая современными исследователями, это интерес к необычным историям о животных. Восемь фрагментов из его произведений связаны с такой тематикой. Один из них посвящен перечню верных орлов, среди которых он особо выделяет птицу, принадлежавшую Пирру (FgrHist II А 81 F 61). Слоны, сыгравшие в последней кампании Пирра роковую для него роль, не могли не привлечь воображение Филарха: молодой слон Никон (ставший причиной поражения эпиротов в решающей схватке в Аргосе), о котором рассказывает Плутарх (Plut. Pyrrh., 33), противопоставляется молодой слонихе по имени Никея, замечательный ум которой упоминается в одном из фрагментов Филарха (FgrHist II А 81 F 36)[103].
На наш взгляд, следы труда Филарха в истории Пирра могут относиться только к походу царя на Пелопоннес. Эти пассажи драматичны, ярки и к тому же выдержаны явно в проспартанском духе, хотя особой враждебности по отношению к Пирру в них не видно.
Относительно жизни Дурида мы располагаем весьма отрывочными сведениями. На основе сохранившихся фрагментов его произведений трудно прийти к каким-либо серьезным выводам.
Дурид родился в 340 г. до н. э. на Самосе. Вместе со своим братом Линкеем он учился у Феофраста. Дурид принимал участие в политической борьбе на Самосе и одно время был там тираном. Как долго продлилась его тирания, сказать сложно. По предположению Р. фон Скалы, Дурид должен был длительное время проживать в Афинах[107].
Писательская деятельность Дурида была достаточно обширна. К. Мюллер указывает названия различных работ Дурида: 1) Ιστορίας 2) τά περΓΑγαύοκλία; 3) Σαμίων ώρος; 4) περί νόμων; 5) περί αγώνων; 6) περί τραγωδίας; 7) περί Ευριπίδου καί Σοφοκλέυος; 8) περί Ζωγράφων; 9) περί τοπευτικης. Но, по всей вероятности, этот список не совсем полный[108]. Всего К. Мюллер приводит 83 фрагмента сочинений Дурида. Хотя нельзя с полным основанием утверждать, включал ли его труд историю Пирра, Ф. Якоби считал это весьма вероятным[109].
С точки зрения Р. Шуберта, события, связанные с Пирром, должны были описываться в «Истории» Дурида[110]. Согласно Диодору (Diod., XV, 60), «История» Дурида начиналась с 370 г. до н. э. и охватывала период почти в сто лет. Основываясь на самом позднем фрагменте его работы, в котором речь идет о событиях 281 г. до н. э., в качестве конечной даты труда Дурида К. Мюллер и И. Г. Дройзен называли битву при Курупедионе[111].
Однако подобный вывод был оспорен Р. Шубертом, позицию которого затем поддержал Р. фон Скала. Общая концепция, нарисованная упомянутыми авторами, сколь смела и необычна, столь и небесспорна. В общих чертах она представляется в таком виде: характерным признаком работ Дурида принято считать особый интерес автора к описанию одежды, переодеваниям, театральным сценам и их оформлению, различным анекдотам, цитатам из сочинений различных поэтов[112]. Метод Р. Шуберта, который с небольшими оговорками разделял и Р. фон Скала, достаточно прост: все, что в истории Пирра связано с подобными сюжетами, без всяких сомнений относится к труду Дурида. Выводы, сделанные упомянутыми исследователями, сводятся к следующему: Плутарх в биографии Пирра использовал Дурида в тех пассажах, где речь идет о смене одежды, где описываются различные предметы одежды, где речь идет о театральных декорациях, представлениях, рассказываются различные анекдоты.
Какие же конкретно сюжеты из истории Пирра Р. Шуберт и Р. фон Скала приписывали Дуриду? Исходя из своей концепции, Р. Шуберт в тексте биографии Пирра выделял девять цельных фрагментов текста, якобы позаимствованных Плутархом у Дурида. Их сравнение позволяет еще более убедиться в том, насколько произвольны и сомнительны основания немецкого ученого:
1) пассаж, повествующий о том, как маленький Пирр, которого ради сохранения жизни после восстания в Эпире увезли в Иллирию, подполз к царю Главкию и, ухватившись за полы его плаща, приподнялся, дотянулся до колен, улыбнулся, а затем заплакал, словно проситель (в греческом тексте от έν τούτω δ’ ό Πύρρος… до φανηναι [Plut. Pyrrh., 3]);
2) описание лица Пирра, его зубов, верхней челюсти и тавматургических способностей царя (Plut. Pyrrh., 3);
3) сравнение Пирра с Александром Великим, упоминание их пурпурного облачения, известное высказывание Антигона Гоната о Пирре (в греческом тексте от ό δέ άγων… до ’Αννίβας δέ… [Plut. Pyrrh., 8]);
4) ряд анекдотов из жизни Пирра, в разной мере его характеризующих (в греческом тексте от χαί δλος τούτο μελετών… до конца книги [Plut. Pyrrh., 8]);
5) полностью девятая глава в биографии, написанной Плутархом, содержащая рассказ о браках Пирра и его детях, а также ответ царя о будущем наследнике, подкрепленный поэтической цитатой из «Финикиянок» Эврипида: «Мечом двуострым делят меж собой дом» (δς άν ύμών τήν μάχαιραν όξυτέραν εχη [Plut. Pyrrh., 9]);
6) описание шлема Пирра с султаном и козьими рогами, по которому его узнали македоняне, покинувшие Деметрия и перешедшие на сторону эпирота (Plut. Pyrrh., 11);
7) рассказ о союзе Пирра с Лисимахом против Деметрия и разделе ими Македонии (Plut. Pyrrh., 12);
8) характеристика Кинея, подкрепленная изречением Эврипида: «Словом можно сделать все, чего с оружием в битвах добиваются» (в греческом тексте от συνών δέ τω Πύρρω… до μάλιστα χαι χρώμεκος (Plut. Pyrrh., 14]).
9) самый характерный, по мнению Р. Шуберта (которого в этом случае активно поддержал Р. фон Скала), эпизод, в котором Пирр обменивается одеждой с Мегаклом и, таким образом спасая свою жизнь, невольно служит виновником смерти своего друга и соратника (в греческом тексте это фраза от τούτο δ’ έδίδαξε… до… τέλος δε των ΰηρίων [Plut. Pyrrh., 17]).
Кроме того, Р. Шуберт акцентировал внимание еще на одном эпизоде в связи с историей Пирра, авторство которого он также приписывал Дуриду: последний, являясь ярым сторонником македонян, противопоставляет Пирра в качестве чужеземца истинному македонянину Лисимаху, который в Македонии, в отличие от эпирота, воспринимался как «свой»[113]. Не останавливаясь на этом, Р. Шуберт вообще все характеризующие Пирра анекдоты, приводимые Плутархом, объявляет исходящими от Дурида[114].
Как уже говорилось, с результатами исследований Р. Шуберта практически полностью солидаризировался Р. фон Скала. Особый акцент он делал на восьмой и девятой главах Плутарховой биографии Пирра, в которых современный историк находил «своеобразие Дурида ясно подчеркнутым». С точки зрения Р. фон Скалы, именно в восьмой главе дается характеристика Пирра, полностью соответствующая характеристике Деметрия Полиоркета в двадцать пятой и сорок первой главах его биографии, а поскольку характеристика последнего, как думает Р. фон Скала, совпадает с одним из фрагментов Дурида (Athen., XII, 535 е), то делается вывод о том, что и восьмая глава биографии Пирра, написанной Плутархом, тоже основана на информации Дурида[115].
Кроме того, по сравнению с Р. Шубертом Р. фон Скала, если так можно выразиться, расширил «возможную зону использования» работы Дурида. Оказывается, что его труды использовал не только Плутарх, но и Дионисий Галикарнасский (а соответственно, и следующие за ним Дион Кассий и Зонара). Трюк с переодеванием Пирра во время сражения, который кроме Плутарха приводит и Дионисий (Ant. Rom., XIX, 12), также произвольно относится Р. фон Скалой к сочинению Дурида[116].
Метод Р. Шуберта и Р. фон Скалы не только вызвал сомнения, но и резкую критику ряда ученых. Ю. Кэрст так отозвался о методе Р. Шуберта в рецензии на его книгу: «Что до стремления автора там, где речь идет об описании костюмов и подобного рода сцен (театральных эффектов и поэтических цитат. —
Да и с эпизодом переодевания Пирра и Мегакла, который Р. Шуберт и Р. фон Скала приводят как самый характерный для Дурида, возникают большие сомнения. Интересно мнение на этот счет, высказанное О. Гамбургером. «Даже согласившись с тем, что Дурид имел склонность к театральным сценам, приводя сцены переодевания, все-таки нельзя сказать, что появление этой сцены лежит на его совести; более того, я думаю, что речь в данном случае должна идти о римском источнике, но никак не о Дуриде», — писал немецкий ученый[118].
Действительно, история с Мегаклом является продолжением рассказа об италийце Оплаке: после того как царь едва не был убит Оплаком, он испугался и решил поменяться одеждой с Мегаклом. Далее мы узнаем, что некий римлянин Дексий (упоминается даже его имя!) убил Мегакла и принес вооружение мнимого Пирра консулу Левину. Следующая за тем сцена, а именно замешательство эпиротов и бурная радость римлян свидетельствует скорее всего о римском происхождении рассказа. Как подметил О. Гамбургер, подобную историю, даже в несколько приукрашенном виде, мы находим у Дионисия, источник которого в этом случае нужно искать в римской анналистике[119].
Похожей точки зрения на место труда Дурида в истории Пирра придерживался и П. Левек, посвятивший в своей монографии о Пирре целую главу разбору античной исторической традиции, касающейся эпирского царя. По мнению П. Левека, среди сохранившихся многочисленных фрагментов Дурида «ни один, кажется, не имеет к нему (Пирру. — С. К.) никакого отношения»[120]. Упомянутую систему доказательств Р. Шуберта он прямо называет «достаточно наивной», а его выводы — «полными своеволия»[121]. Вывод французского историка звучит в общем убедительно: поскольку не существует никакой уверенности относительно существования даже хотя бы одного пассажа Дурида, связанного с историей Пирра, надо отказаться от каких-либо попыток найти в исторической традиции о Пирре следы работ самосского историка.
Свои сомнения по поводу отношения Дурида к исторической традиции, посвященной Пирру, высказали и итальянские историки Д. Ненчи[122] и Э. Манни[123].
Из 83 дошедших до нас фрагментов сочинений Дурида в десяти речь идет об одежде некой личности (F 14, 22, 24, 27, 29, 31, 47, 50, 64, 20), но то, что на основании этого можно выводить в целом метод данного историка, у большинства исследователей вызывало и вызывает большие сомнения.
Действительно, Плутарх использовал труды Дурида и об этом упоминает он сам (Plut. Pericl., 28; Alcib., 32). Но для нас становится понятным и то отрицательное отношение, которое херонейский писатель четко и ясно выразил к Дуриду и его сочинениям. «Но Дурид не имеет обычая держаться истины в своем повествовании даже там, где у него нет никакого личного интереса», — писал Плутарх (Plut. Pericl., 32; пер. С. И. Соболевского). И здесь же в противовес Дуриду упоминаются такие историки, как Эфор, Фукидид, Феопомп и Ксенофонт, которые являются для Плутарха своеобразным символом правдивости и беспристрастности. Отсюда логично предположить, что там, где было возможно проигнорировать труды Дурида, Плутарх так и поступал, но даже там, где он все же считал нужным их использовать, он обязательно делал необходимую оговорку. Приводя какие-либо анекдоты от Дурида, Плутарх считал нужным указать на это, не упуская вместе с тем случая высказать о них свои критические суждения.
Работая над биографией Пирра, Плутарх имел перед собой надежные и достоверные источники — труды Гиеронима из Кардии, Проксена, Тимея, Филарха, так что использовать информацию столь ненадежного историка, как Дурид, у него просто не было необходимости. Кроме того, стоит отметить еще один, с нашей точки зрения, весомый аргумент в пользу сказанного: указывая в биографии Пирра на свои источники — труды вышеупомянутых историков и, наконец, бесценные царские воспоминания, — Плутарх ни единым словом не упоминает Дурида. И это кажется весьма понятным: такому историку, как Дурид, едва ли могло найтись место в истории Пирра.
Столь же бесплодна, на наш взгляд, и попытка Р. Шуберта установить, в какой связи находились труды Дурида и Тимея. Согласно Т. Брауну, посвятившего творчеству Тимея капитальную монографию, определить, был ли один зависим от другого или они писали полностью независимо друг от друга, не представляется возможным[124].
Все это убеждает нас в том, что концепция, выстроенная Р. Шубертом и поддержанная и развитая Р. фон Скалой, держится на очень шатких основаниях и едва ли может быть принята.
Итак, что касается Дурида Самосского, то, по нашему мнению, если он даже и осветил начальный период истории Пирра (в чем мы все же склонны усомниться), то уж информации Дурида наверняка не нашлось места на страницах биографии Пирра, написанной Плутархом.
Кого же еще можно отнести к авторам III в. до н. э., так или иначе касавшихся истории Пирра? Есть несколько имен, достаточно загадочных и малоизвестных. Во-первых, по предположению У. Тарна, это некий Дейний из Аргоса, автор III в. до н. э.[125] Однако писал ли он что-либо об истории Пирра, остается неизвестным.
С большей долей вероятности можно назвать имя некого Зенона, который, по сообщению Диогена Лаэртского (Diog. Laert., VII, 35 = FgrHist II В 158), создал историю походов Пирра в Италию и на Сицилию.
Некий Критолай (которого не следует путать с его тезкой, философом-перипатетиком) написал историю Эпира. Один отрывок из его произведения дошел до нас благодаря Плутарху: мы видим Эмилия Павла, находящегося перед могилой Пирра из-за слов оракула, пообещавшего ему победу, если он воздвигнет алтарь там, где увидит погребение с колесницей усопшего (Plut. Moral., 307 b). К сожалению, точная датировка произведения Критолая неизвестна, да и в его исторической ценности у нас возникают большие подозрения.
Таким образом, оставив в стороне Дурида, чье отношение к исторической традиции о Пирре кажется весьма сомнительным, мы должны отметить, что все перечисленные выше авторы имели на рассматриваемые события свою, если так можно выразиться, «партийную» точку зрения. Гиероним выражал точку зрения Антигонидов, Тимей — сицилийцев, Филарх — спартанцев и лишь Проксен стоял на стороне своего покровителя Пирра. Каждого из них события истории эпирского царя интересовали в связи с тем, насколько они непосредственно соприкасались с описываемыми ими событиями. Гиеронима интересовали греческие дела, Тимея — сицилийская экспедиция Пирра, Филарха — его поход на Пелопоннес и только Проксена интересовала личность его героя целиком. Нельзя согласиться с суждением Б. Низе о том, что их сочинения, которые по своей форме и содержанию «не отвечали более поздним вкусам, очень рано оказались забыты»[126]. И самым убедительным доказательством противоположного мнения является то, что, несмотря на утрату этих сочинений, упоминания об их авторах и цитаты из их трудов мы находим у авторитетных историков более позднего времени.
Хотя в биографии Пирра повествование идет в целом в хронологическом порядке, здесь, однако, имеются и определенные отступления, сделанные Плутархом для того, чтобы с помощью добавленных подробностей лучше охарактеризовать героя. Надо сказать, что эти отступления в ряде случаев приводят к определенной путанице и не позволяют до конца прояснить некоторые принципиальные моменты, в частности, последовательность переговоров Пирра с римлянами.
Для Плутарха написание биографии было задачей не исторической, а моральной. Все его рассказы разворачиваются вокруг того, кто выбирается им в качестве героя[127]. По этой причине Плутарх безжалостно отсекает из имеющихся в его распоряжении источников все то, что, по его представлению, не способствовало непосредственной характеристике личности персонажа. Р. Шуберт точно заметил, что Плутарх свои источники воспроизводил очень неполно, не выходя за границы собственно биографии избранного лица[128]. Французский исследователь О. Жирар по тому же поводу писал, что Плутарх — это человек, «который не хочет и не может остановиться на всех проблемах, но дает понять, что он о них осведомлен»[129]. Тем не менее все это приводит к тому, что порой очень трудно определить и понять глубинные причины некоторых событий, следуя исключительно данной биографии. Наиболее наглядно, на наш взгляд, это проявляется, когда Плутарх одним небрежным мазком изображает события в Таренте, развернувшиеся накануне прибытия туда Пирра; они интересуют его лишь в той мере, в какой они переплетаются с жизнеописанием эпирского царя.
Но даже и в своих героях Плутарх старался показать «их нравы и душу гораздо больше, чем исторические, дипломатические и даже военные факты: анекдоты, интересные выражения, повседневные привычки, образ жизни и речи, мышление, нравы, физиономия и поза, — все это будет иметь место в рассказе, который станет прежде всего моральным описанием»[130]. Поэтому в биографии Плутарха Пирр предстает перед нами в первую очередь как человек, а затем уже как политик. Плутархом показаны все этапы жизни эпирского монарха — от его рождения и воспитания при дворе иллирийского царя Главкия до гибели на тесных улочках Аргоса. Вместе с тем великие идеи, которые побуждали его к героическим поступкам, великие планы, которые он строил, — все это Плутархом произвольно отвергается. В силу этих причин Плутарх ни в коей мере не может помочь решению одной из наших главных проблем — определить политические цели и задачи Пирра[131].
Хотелось бы указать еще на одну примечательную черту Плутарховой биографии Пирра. Итальянский историк Д. Ненчи справедливо заметил, что «Плутарх пишет как будто под впечатлением скорой и безвременной кончины Пирра, почти под впечатлением неизбежности его трагического конца»[132]. И надо сказать, что в этом смысле Плутарх сослужил нам плохую службу: та морализаторская линия в оценке личности и политики Пирра, которая берет от него свое начало, получила в дальнейшем широкое распространение. Она оказалась настолько живучей, что ее основные идеи мы находим даже в работах современных исследователей. Подменяя анализ основных проблем истории Пирра оценкой его морально-волевых качеств, эти авторы пишут, каким честолюбивым и кровожадным корыстолюбцем был эпирский царь, которого его же непомерное честолюбие и привело к гибели[133]. Но то, что позволительно для античного писателя, не позволительно для современного историка.
Наиболее сложным и дискуссионным является вопрос об источниках Плутарха в жизнеописании Пирра. Анализ отдельных разделов биографии ясно свидетельствует об интенсивной поисковой работе автора. Не вызывает никаких сомнений то, что под рукой у Плутарха находилось достаточное число источников, которые он использовал для написания того или иного раздела биографии Пирра. В некоторых случаях он поименно называет эти источники: мы находим ссылки на царские воспоминания, труды Гиеронима (Plut. Pyrrh., 17), Филарха (Plut. Pyrrh., 27) и Дионисия (Plut. Pyrrh., 17, 21); в других местах источники Плутарха остаются анонимными.
Вопрос о том, кто был (или были) главным источником Плутарха в биографии Пирра, волновал немецких ученых длительное время. Более того, по этому вопросу развернулась целая дискуссия среди антиковедов Германии. Не вдаваясь в подробности аргументации каждой из сторон, ограничимся лишь указанием их точек зрения.
Так, Б. Г. Нибур первым назвал главным источником Плутарховой биографии Пирра труд Дионисия[134]. В противоположность ему Г. Петер[135] и Μ. Хауг[136] этим источником однозначно считали сочинение Гиеронима из Кардии.
В 1875 г. было опубликовано исследование П. Мюллемейстера, в котором он пришел к следующим выводам. По его мнению, 1–12 главы биографии Пирра основаны на труде Тимея, 13–21 главы — на сочинении Дионисия, 21–25 главы — вновь имеют в основе труд Тимея, а заключительные части биографии — работу Филарха. Глазным источником Плутарха при описании западной кампании Пирра, таким образом, назывался Дионисий, а Гиерониму при этом отводилась второстепенная роль[137].
Выводы П. Мюллемейстера вызвали резкое неприятие ряда ученых. Один из них, К. Ветцель, посвятил данной теме свое собственное исследование. Он пошел по пути сравнения идентичных пассажей Плутарха и Дионисия. Проанализировав историю об италийце Оплаке, встречающуюся у обоих авторов, К. Ветцель заключил: хотя различия между двумя отрывками не столь значительны, «использование Плутархом Дионисия кажется весьма сомнительным»[138]. Столь же мало сходства, по мнению автора, и в истории об обмене Пирром одежды и доспехов с Мегаклом; число же павших в битве Плутарх приводит по данным Гиеронима, а не Дионисия. Но самым важным является рассказ о Метоне, также встречающийся у обоих авторов. Несмотря на то что суть рассказа одна и также, уже И. Г. Дройзен первым заметил, что в данном месте Плутарх не мог следовать Дионисию[139]. Рассказ Плутарха более подробный, чем повествование Дионисия, к тому же он сильно отличается в лексике и деталях от последнего. При этом К. Ветцель допускал мысль, что оба они — и Плутарх, и Дионисий — имели один источник[140]. Главный вывод, к которому пришел в своем труде К. Ветцель, состоит в том, что основным источником Плутарха в жизнеописании Пирра был труд Гиеронима из Кардии[141].
Следующим ученым, который подверг детальному рассмотрению биографию Пирра, написанную Плутархом, разложив ее на составные части, был Р. Шуберт. В основном точку зрения Р. Шуберта разделял и Р. фон Скала. Он высказывал лишь некоторые сомнения относительно происхождения двух пассажей. Первый начинается со слов: χαί δεινός ών ύπεΧύεΐν επ’ ώφελείατούς χρείττονας, ώσπερ υπερόπτης των ταπεινοτέρων (Plut. Pyrrh., 4). Эта фраза не лучшим образом характеризует Пирра: речь здесь идет о том, что эпирот с почтением относился к влиятельным лицам, от которых ему могла быть какая-либо польза, и с презрением к неимущим. С такой же долей вероятности можно предположить, что данная фраза могла быть взята Плутархом из сочинения любого античного автора, писавшего о Пирре, кроме, конечно, Проксена. Второй пассаж повествует об изгнании Пирра из Македонии Лисимахом. Помимо того, Р. фон Скала был убежден в том, что описание битв Пирра с римлянами целиком основано у Плутарха на труде Гиеронима: «детальное, в то же время немногословное описание указывает нам на Кардийца, как на мастера батальных сцен»[142].
Р. Шуберт, пытавшийся разложить биографию Пирра на составные части, указал на одно немаловажное обстоятельство: целые разделы из биографии Деметрия Полиоркета, написанной Плутархом, почти полностью соответствуют некоторым разделам из биографии Пирра.
Параллельные разделы двух биографий начинаются с описания обстановки в Македонии, наступившей после смерти в 297 г. до н. э. царя Кассандра (Plut. Pyrrh., 6; Demetr., 41). Бросается в глаза схожесть в описании поединка Пирра с македонским стратегом Пантавхом, почти дословно дублируемое указание на то, что Пирр использовал болезнь Деметрия Полиоркета для захвата Македонии, и т. д. Основной вывод, который в этой связи сделал Р. Шуберт таков: биографии Пирра и Деметрия находились у Плутарха «под пером» одновременно, хотя это и не исключает того, что в них вносились некоторые сведения, почерпнутые автором из других источников[143].
О. Жирар, основываясь на эпизоде с взятием Пирром Берои в Македонии, приведенном в биографиях Пирра и Деметрия, высказал предположение, что жизнеописание эпирского царя было написано позднее, чем биография Деметрия Полиоркета. Описание, приведенное в биографии Пирра, более детальное и подробное, следовательно, в его основу были положены источники (или источник), обнаруженные Плутархом позднее. Таким источником, по мнению О. Жирара, были воспоминания самого Пирра[144].
Действительно, многие пассажи из биографий Деметрия и Пирра поражают своей схожестью. Так, повествуя о победе Пирра над македонским стратегом Пантавхом, Плутарх и в первом, и во втором случае указывает, что полководец Деметрия потерял «многих убитыми и пять тысяч пленными» (Plut. Pyrrh., 18; Demetr., 41). То, что Плутарх в двух жизнеописаниях дает цифру пленных, но не указывает при этом количество убитых, убеждает нас в том, что, во-первых, она ему была просто неизвестна и что, во-вторых, в основе этого сюжета лежит какой-то общий источник, по-видимому, труд Гиеронима.
Примечательно, на наш взгляд, и то, что за рассказом о победе над Пантавхом и в биографии Деметрия, и в биографии Пирра следуют рассуждения Плутарха о том, что после этого Пирр стал рассматриваться македонянами как самый достойный преемник Александра Великого. В биографии Деметрия вновь муссируется идея о «немакедонском происхождении» Пирра, которая на этот раз, однако, не была принята в расчет македонянами (Plut. Demetr., 44).
Но все эти приведенные сходства не исключают и некоторых различий. Так, в биографии Деметрия (Plut. Demetr., 44) содержится информация о союзе между Селевком, Птолемеем и Лисимахом и об их попытках привлечь на свою сторону Пирра посредством убеждения последнего разорвать союз с македонским царем. Едва ли Плутарх давал информацию по вновь открывшимся ему источникам; скорее всего сообщать об этом в биографии Пирра он посчитал просто излишним.
Римская анналистика также должна была найти отражение в биографии Пирра, написанной Плутархом. По мнению П. Левека, «она представлена в ряде глав и ей присущ сильный римский колорит»[145]. Однако в этой связи крайностью может считаться точка зрения И. И. Вейцковского, который считал, что Плутарх для написания биографии Пирра использовал главным образом римские и лишь частично греческие источники, а вся сфальсифицированная традиция дошла до него через Ливия и его последователей[146].
Трудно с определенностью сказать, труды каких римских анналистов использовал Плутарх. Возможно, это был Валерий Антиат, на труды которого он ссылался при написании ряда биографий знаменитых римлян (Plut. Romul., 14; Numa, 22; Flamin., 18). В связи с этим мы полностью присоединяемся к мнению Р. Шуберта о том, что каких-то следов Ливневой традиции в биографии Пирра у Плутарха не обнаруживается[147].
То, что Плутарх использовал в биографии Пирра самые разнообразные, а порой и противоречивые источники, помешало достичь их полной гармонии. По словам П. Левека, «различия источников воспрепятствовали биографии Пирра стать подлинно синтетической»[148].
С нашей точки зрения, переплетение в биографии Пирра пассажей из сочинений Проксена и Гиеронима настолько тесно, что точное определение их может оказаться не всегда успешным. Однако с некоторой долей вероятности можно попытаться это сделать. В тех местах, где рассказывается о сновидениях, предсказаниях, тавматургических способностях Пирра, генеалогии эпирских царей, без всякого сомнения, следует видеть влияние Проксена: во-первых, эти тонкости мог знать только очень близкий ко двору Пирра человек, а во-вторых, Гиеронима, писавшего исключительно о реальных исторических событиях, едва ли интересовали различные чудеса и предсказания.
Достаточно легко определимо у Плутарха влияние трудов Тимея, который ответственен за рассказ про сицилийскую экспедицию Пирра, и Филарха, писавшего про поход эпирского царя на Пелопоннес.
Несмотря на морализаторские аспекты, биография Пирра, созданная Плутархом, является одним из важнейших в числе дошедших до нас источников по рассматриваемой теме.
В «Исторической библиотеке» Диодора среди фрагментов XXI и XXII книг сохранились два небольших раздела о Пирре.
Фрагменты XXII книги (7–10) Диодора, повествующие о военных действиях Пирра на Сицилии, всеми исследователями единодушно признаются основанными на труде Тимея[149]. Более проблематичен вопрос об источниках 1,6, И и 12 глав XXII книги. Выявление первоисточников последующих глав достигается сравнением их с соответствующими пассажами из других источников.
Первый фрагмент, к сожалению, содержит слишком мало информации, чтобы позволить нам использовать ее в качестве точки опоры для определения первоисточника. Напротив, посредством сравнения других относящихся к истории Пирра фрагментов труда Диодора со схожими местами в сочинениях Дионисия, Аппиана, Ливия и Диона Кассия можно прийти к определенным результатам. Они касаются событий, произошедших в Регии, где римский легион под командованием Деция учинил бесчинства и грабежи. Нельзя не заметить, что некоторые детали в рассказах разных авторов несколько разнятся. Так, Диодор называет Деция χιλίαρχος, а у Дионисия и Аппиана он именуется φρούαρχος.
Только Диодор повествует о несправедливости Деция при распределении захваченного имущества. При этом передаваемый им рассказ о бегстве этого римлянина, его болезни глаз и ослеплении лекарем в целом совпадает с соответствующими пассажами Дионисия и Аппиана.
Очень интересны суждения Диодора о «Пирровой победе» (Diod., XXII, 6, 2). У сицилийского историка мы находим развернутое объяснение этого актуального и по сей день понятия, которое не встречается ни у одного из упомянутых выше авторов. Понятие «Кадмейская победа», которое мы впервые встречаем у Платона (Plat. Leg., 643 с), оказывается полностью раскрытым у Диодора, который к тому же первым идентифицировал его с хорошо знакомой нам «Пирровой победой». Здесь, по нашему глубокому убеждению, Диодор опирался на надежную греческую традицию, но никак не на римскую, которой данное понятие было тогда еще неизвестно[150].
Диодор рассказывает и о миссии Кинея в Рим, и о попытке подношения им даров римлянам (Diod., XXII, 6, 3). Данный пассаж Диодора полностью совпадает с аналогичными рассказами Помпея Трога, Валерия Максима, Плутарха и Аппиана. В его основе лежит легенда о неподкупности римлян, что вынуждает нас думать, что этот рассказ основан на едином римском источнике. Согласно Р. Шуберту, им был труд Ацилия[151]; К. Ю. Белох называл имена Лициния Макра или Клавдия Квадригария[152]; но с таким же успехом, по словам Р. фон Скалы, им мог быть Фабий Пиктор или Катон[153].
Труд Гиеронима из Кардии должен был оказать влияние на Диодора в связи с изложением им истории Пирра. Информация Гиеронима могла быть использована сицилийским историком при описании разграбления царских гробниц в Эгах кельтскими наемниками Пирра во время его последнего нападения на Македонию (Diod., XXII, 11–12). То, что данный пассаж основан на информации Гиеронима, свидетельствует прежде всего его близость с соответствующим рассказом Плутарха (Plut. Pyrrh., 26). Павсаний о подобном факте не упоминает, но, в свою очередь, рассказывает о разграблении гробниц эпирских царей Лисимахом (Paus., I, 19, 8). Это заставило некоторых ученых утверждать, что свидетельства Диодора происходят не от Гиеронима, а от кого-то другого автора[154]. Однако, как заметил Ф. Ройсс, «из молчания такого жалкого историка, как Павсаний, ничего не вытекает»[155]. В случае с информацией о разграблении наемниками Пирра царского некрополя в Эгах авторство Гиеронима представляется для нас не подлежащим никакому сомнению.
Таким образом, история Пирра в «Исторической библиотеке» Диодора базируется на греческих и римских источниках[156] и в целом достаточно объективно отражает реальность.
Западная кампания Пирра нашла отражение в XIX–XX книгах «Римских древностей» Дионисия Галикарнасского, сохранившихся лишь во фрагментах, впрочем, достаточно обширных. Вопрос об источниках Дионисия в связи с историей Пирра достаточно сложен, что объясняется некоторой сдержанностью автора в упоминании своих предшественников. Однако нет сомнений в том, что Дионисий в довольно большом объеме использовал как греческие, так и римские источники[157].
Что касается греческих авторов, то Дионисий в одном месте цитирует Проксена и воспоминания Пирра (Dion. Hal. Ant. Rom., XX, 10, 2). Данное обстоятельство свидетельствует о том, что ряд упоминаемых Дионисием фактов происходит из самых достоверных источников, из «штаба» самого Пирра, и это, естественно, не может не вызывать доверия к представленной информации.
Цитирование Проксена и воспоминаний Пирра наталкивает нас на мысль о том, что достоверные греческие источники использовались Дионисием еще в ряде мест. Так, приводимое в связи с битвой при Аускуле достаточно подробное описание построения войск Пирра (Dion. Hal. Ant. Rom., XX, 1) может быть подкреплено соответствующим местом из труда Полибия (Polyb., XVIII, 28, 10). Вероятно, здесь Дионисий либо непосредственно, либо через посредство какого-либо другого греческого источника использовал воспоминания Пирра[158]. В рассказе о походе Пирра на Сицилию (Dion. Hal. Ant. Rom., XX, 8), некоторые части которого, правда, соответствуют рассказам Диодора и Плутарха, Дионисий, безусловно, следовал Тимею. Весьма характерен описываемый Дионисием эпизод с кражей священных сокровищ из храма Прозерпины в Локрах (Dion. Hal. Ant. Rom., XX, 9–10), где в полной мере проявляется присущая Тимею теория божественного провидения (ή δικαία πρόνοια), которая, по его мнению, играет ведущую роль в людских делах.
Наконец, в первом из трех фрагментов, относящихся к битве при Беневенте (Dion. Hal. Ant. Rom., XX, И, 2), Дионисий прекрасно дополняет Плутарха, и в этом случае им обоим можно приписать один общий источник — труд «мастера батальных сцен» Гиеронима из Кардии[159].
Впрочем, несмотря на очевидное использование Дионисием надежных греческих источников, при чтении «Римских древностей» нас не покидает мысль о том, что его повествование носит явно проримский характер. Об этом ярко свидетельствуют пассажи о посольстве доблестного Фабриция (Dion. Hal. Ant. Rom., XIX, 13), подробное описание расположения римских войск при Аускуле (Dion. Hal. Ant. Rom., XX, 1), рассказы об Оплаке, переодевании Мегакла и т. д. На сегодняшний день, когда работы римских анналистов, писавших о Пирровой войне, исчезли навсегда, а соответствующие книги труда Тита Ливия постигла та же участь, сочинение Дионисия, невзирая на его греческое происхождение, представляется первым среди «римских» источников по истории Пирра, которые до нас дошли.
Согласно собственному признанию Дионисия (Dion. Hal. Ant. Rom., I, 6; 7), его произведение родилось из чтения трудов таких представителей анналистики, как Фабий Пиктор, Катон, Валерий Антиат, Лициний Макр. Р. Шуберт добавлял к ним Клавдия Квадригария[160]. По мнению А. Розенберга, Дионисий использовал также сочинения анналистов времен Суллы и Цицерона[161], однако проверить данное утверждение в связи с историей Пирра в «Римских древностях» нельзя. Действительно, при чтении труда Дионисия Галикарнасского создается впечатление, что им были использованы труды римских авторов разных эпох, но вскрыть и разделить эти информационные пласты не представляется возможным.
Рассказ о творчестве Дионисия не будет полным, если мы не укажем еще на одну черту, свойственную этому автору. В своих «Римских древностях» Дионисий приводит два послания, которыми якобы обменялись царь Пирр и консул Публий Валерий Левин весной 280 г. до н. э. Прибыв в Италию, Пирр посоветовал римлянам, не доводя дело до войны, начать мирные переговоры, предложив себя арбитром в споре межу Римом и Тарентом. Консул же ответил, что римляне хотят наказать врагов не словами, а смертью, и предостерег Пирра становиться на сторону противников Рима (Dion. Hal. Ant. Rom., XIX, 9–10).
То, что данная корреспонденция является плодом риторических упражнений самого Дионисия, не вызывает сомнений: его любовь к риторике хорошо известна. Потому эти письма очень редко упоминались в исследованиях по истории Пирровой войны. Никто из современных историков не отстаивает аутентичность соответствующей корреспонденции. Тем не менее перед нами встает интересная проблема: плод ли это собственной фабрикации автора или же эти письма были позаимствованы им из более раннего источника. Здесь бы мы хотели опереться на подробное и тщательное исследование, которое посвятил данному вопросу Э. Бикерман.
За основу им были взяты формулировки, встречающиеся в посланиях Пирра и Левина. Так, Пирр обращается к консулу: βασιλεύς ’ Ηπειρωτών Πύρρος, βασιλεώς Αίακίδου, Ποπλίω Ουαλερίω τω ’Ρωμαίων ύπάτω χαίρειν. Ответ Левина гласит: Πόπλιος Ούαλέριος Λαβίνιος, στρατηγός ύπατος ’Ρωμαίων βασιλεώ Πύρρω χαίρειν (Dion. Hai. Ant. Rom., XIX, 9–10).
При сравнении обоих писем выясняется ряд принципиальных отличий. Во-первых, в то время как Пирр называет консула ύπατος, в ответном письме римлянина используется обозначение στρατηγός ύπατος. Во-вторых, Пирр обращается к консулу «Публий Валерий», в ответе же фигурирует «Публий Валерий Левин». И, в-третьих, Пирр упоминает имя своего отца Эакида, а Левин упускает эту часть царской титулатуры.
Римская бюрократия придавала большое значение точности и полноте титула. Так, в 168 г. до н. э., когда Персей после поражения при Пидне осмелился именовать себя «царем» в послании к Эмилию Павлу, победитель отказался принять послание и последний Антигонид был вынужден написать новое письмо, как частное лицо.
Другой пример. Посылая письма Тиграну в Армению, Лукулл умышленно отказывал ему в титуле «царь царей». В ответ на это раздраженный Тигран опустил в ответном послании к римскому полководцу титул «император»[162].
По-гречески официальное наименование должности консула должно обозначаться словами στρατηγός ύπατος.
Если ранее соответствующей краткой формой официального титула был термин ύπατος, то впоследствии в официальных документах (почетных декретах или подписях под письмами) требовалась полное название. Когда Пирр обращается к консулу ύπατος, он показывает отсутствие должного уважения, и ошибка царя исправляется Левином в его ответном послании.
Но эта «игра слов», согласно Э. Бикерману, дает возможность установить примерную дату составления писем, приписываемых Пирру и Левину. Со временем краткая форма обозначения должности консула на греческом языке была вытеснена полным названием. Так, консул Маний Аквилий на найденных в Малой Азии милевых столбах, относящихся к 129–127 гг. до н. э., именуется ύπατος, однако после 120 г. до н. э. ситуация меняется[163].
Римляне, имея систему трех имен, придавали большое значение использованию каждого из них. К тому же
Как сам Дионисий, так и греки вообще, игнорируя сложности римской номенклатуры, обозначали ее по собственному усмотрению. Не случайно, что термин στρατηγός ύπατος он нигде более не упоминает. Во времена же Августа значение этого термина было вообще забыто. Таким образом, по мнению Э. Бикермана, переписка между Пиром и Левином не была составлена Дионисием, а была заимствована им из источника, написанного между 170–120 гг. до н. э.[164]
Третья деталь, имеющаяся в послании Пирра, позволяет примерно установить и сам источник. Пирр именует себя «сыном царя Эакида». Но наличие родового имени, отмечает Э. Бикерман, невозможно в греческом царском письме эпохи Пирра. Ни сам Дионисий, ни следовавший ему какой-то другой греческий автор никогда бы не совершили такой ошибки. Вместе с тем согласно римскому эпистолярному стилю родовое имя использовалось в официальной корреспонденции даже на греческом языке. Таким образом, составитель переписки обнаруживает свое происхождение: это был римский автор. Ему, видевшему образ Пирра через эпическую поэму Энния, казалось, что имя царя не будет полным без упоминания имени его отца: «Да, ты, сын Эакида, римлян мог победить»
Как уже говорилось выше, Дионисий цитировал труды многих анналистов. Однако из них только два человека жили между 170–120 гг. до н. э. и писали на греческом языке. Это — А. Постумий Альбин, консул 151 г. до н. э., и сенатор Г. Ацилий. «Анналы» Постумия упоминаются у позднейших авторов крайне редко, тогда как работа Ацилия в свое время использовалась Цицероном, Ливием, Страбоном и, как было нами отмечено, самим Дионисием.
Имеется также еще одно письмо Пирру, написанное консулами 278 г. до н. э. Фабрицием и Эмилием. Письмо цитируется на латыни Клавдием Квадригарием и на греческом языке Плутархом. Его мы также находим в сочинении Дионисия. В обеих версиях форма послания та же самая. Консулы сообщают царю, что врач Пирра предложил им свои услуги, чтобы отравить царя. У Квадригария письмо начинается так: «Римские консулы приветствуют царя Пирра»
Таким образом, несмотря на в целом проримский характер сочинения Дионисия, его труд, основанный и на вполне надежных греческих источниках, представляет немалый интерес при изучении истории Пирра.
Аппиан рассказывает о кампаниях Пирра в Италии и на Сицилии в своей работе, посвященной Самнитским войнам, от которой, к сожалению, сохранились только фрагменты. Оговоримся сразу: рассказ Аппиана носит откровенно проримский характер. Однако существующее мнение, что в своем труде Аппиан опирался исключительно на труды римских анналистов[166], едва ли может быть убедительно доказано. Это видно прежде всего из того, что в ряде моментов версии Аппиана заметно отличаются от версий Дионисия, Тита Ливия и Плутарха.
Первый наиболее характерный пример — рассказ о походе Пирра на Рим (App. Samn., 10; Dion. Hal. Ant. Rom., XIX, 13; Liv. Per., 13; Plut. Pyrrh., 17). Согласно версии Аппиана, поход царя на Рим последовал после первой миссии Кинея и срыва мирных переговоров. Вторая версия, представленная вышеупомянутыми авторами, гласит, что поход Пирра начался сразу же после битвы при Гераклее, еще до начала переговоров.
Согласно Р. Шуберту, в основе версии Аппиана лежит рассказ Клавдия Квадригария, который немецкий ученый считает вполне надежным и достоверным[167]. Но еще до Р. Шуберта информации Аппиана отдавал предпочтение Б. Г. Нибур[168].
Второе расхождение, имеющееся между данными Аппиана и рядом сообщений других авторов, касается конечного пункта похода. Если Ливии, Флор и Евтропий (Liv. Per., 13; Flor., I, 13, 24. Eutrop., II, 12, 1) указывают на Пренесте, а Плутарх в связи с этим вообще не говорит ничего конкретного, то Аппиан недвусмысленно указывает на Анагнию, причем причина отступления Пирра упоминается совсем иная: его армия была столь отягощена захваченной добычей, что не могла дальше двигаться вперед (App. Samn., 9, 3).
Столь же заметно отличается версия Аппиана об условиях мира, выдвинутых Пирром во время переговоров. Здесь Аппиан расходится с Плутархом и Титом Ливием и сближается с так называемым «Ватиканским анонимом»
Все это позволяет нам поставить под сомнение мнение П. Левека о том, что Аппиан при описании событий, связанных с деятельностью Пирра, использовал исключительно труды римских анналистов. По нашему убеждению, Аппиан опирался на греческий источник, определить который, к сожалению, не представляется возможным.
В сочинении Павсания первый достаточно обширный пассаж о Пирре содержится в первой книге. Поведя свой рассказ о статуе Пирра в Афинах, Павсаний переходит к характеристике царя и его деяний. Подобно Плутарху и Юстину, он начинает экскурс с героической генеалогии эпирских царей (Paus., I, И, 1–2). Однако здесь Павсаний расходится с версиями Плутарха и Юстина. Согласно Павсанию, мифический Пирр, поселившись в Эпире после Троянской войны, женился на Гермионе, но этот брак был бездетным. Вторая жена Пирра — Андромаха — родила ему трех сыновей: Молосса, Пиела и Пергама. После убийства Пирра в Дельфах царем стал сын Приама Гелен, женившийся на овдовевшей Андромахе; следующим после него царем был Молосс. Далее в рассказе содержится лакуна, и затем мы узнаем, что Пиел, оставшийся в Эпире, стал родоначальником эпирских царей.
Соответствующие пассажи Плутарха (Plut. Pyrrh., 1) и Юстина (Just., XVII, 3, 1–10), совпадая в целом между собой, значительно разнятся с информацией Павсания. По их версии, Пирр-Неоптолем, сын Ахилла, был женат на Лакассе, внучке Геракла, от которой имел восемь детей. Один из них — Пиел — и стал преемником старшего Пирра.
Вывод из всего этого, кажется, может быть только один. Как мы уже пытались доказать, введение Ланассы в родословную эпирских царей было своего рода данью исторической Ланассе — дочери сиракузского тирана Агафокла, ставшей женой царя Пирра; вероятно, это было сделано Проксеном — придворным историком Пирра[170]. Следовательно, если Плутарх и Юстин в этом случае следовали Проксену, то Павсаний, не имея под рукой его труд, пользовался каким-то другим источником, достоверность которого трудно оценить.
Каковы же источники Павсания при описании им истории Пирра? Сам Павсаний дважды указывает на труд Гиеронима из Кардии, причем оба раза он опровергает его информацию (Paus., I, 9, 8; 13, 9). Во-первых, это рассказ об осквернении Лисимахом царских могил в Эпире, в котором, по Павсанию, Гиероним многое придумал вследствие недоброжелательного отношения к Лисимаху, противнику Антигона. Во-вторых, это упоминание о погребении Пирра, где Павсаний, сообщая, что «рассказ Гиеронима об этом отличается», не дает, однако, для данной фразы никаких пояснений; для нас становится ясно лишь то, что и здесь Гиероним привел версию слишком благоприятную для Гоната. И вообще Павсаний никак не маскирует своего отрицательною отношения к Гиерониму. Тем не менее он находит для Гиеронима слова оправдания, в какой-то степени воздавая должное его труду; «…ведь человеку, живущему при царе, поневоле приходится писать в угоду ему» (Paus., I, 13, 9).
Второй источник, на который ссылается Павсаний, уже известный нам сборник различных историй, называемый έργων ύπομνήματα. В нем нашел свое отражение ряд занимательных (с точки зрения древних писателей) рассказов о Пирре, основанных, может быть, на его собственных воспоминаниях.
Третий источник, упоминаемый Павсанием, это так называемая «аргивская традиция», на основе которой он приводит одну из версий о гибели и месте погребения Пирра. При этом Павсаний упоминает аргивского поэта Ликея, осветившего в своей поэме упомянутые события (Paus., I, 13, 8).
В целом повествование Павсания о Пирре оставляет впечатление взгляда, брошенного на события сквозь века, что, по сути дела, отражает реальное положение дел. При этом многие детали остаются неясными. Рассказ Павсания удивляет своей небрежностью и отсутствием логики изложения во многих местах. Особенно это касается событий, связанных с захватом Пирром Керкиры и его борьбой с Лисимахом, которые, как точно отметил П. Левек, «плохо размещены во времени», т. е. даны без всякой связи с предыдущими и последующими событиями[171]. Так, рассказывая о захвате Керкиры Пирром при помощи тарентинцев, Павсаний ни единым словом не упоминает, что остров был передан Агафоклом эпирскому царю в качестве приданного за Ланассу[172].
Более подробен рассказ Павсания о переговорах Пирра с тарентинцами и об идее царя представить себя потомком Ахилла, выступившим на борьбу против потомков троянцев — римлян. С точки зрения Р. Шуберта и П. Левека, источником этих сведений мог быть Проксен, историк хорошо информированный о личных мотивах царя[173]. Однако, на наш взгляд, подобное суждение неубедительно. Во-первых, как мы уже указали выше, версия героической генеалогии эпирских царей была составлена Павсанием без опоры на труд Проксена. Во-вторых, об идее Пирра представить свою экспедицию на Запад как продолжение борьбы эллинов с троянцами было хорошо известно и поздним авторам, сочинения которых Павсаний и мог использовать в данном случае.
Проримский характер рассказа Павсания проявляется в ряде мест его сочинения весьма рельефно. Особенно это касается подробного пассажа о слонах, которые являются, как и в сочинениях римских анналистов, причиной сокрушительного поражения римлян от Пирра. Показательна при этом одна фраза: «Зная очень хорошо, что в боевом отношении он (Пирр. —
Вместе с тем не вызывает никаких сомнений то, что до битвы при Гераклее Пирр имел мало информации о римлянах. Будучи знатоком и теоретиком военного дела, эпирский царь, однако, уже непосредственно перед битвой внимательно изучал организацию римского лагеря. Приведенное выше мнение Павсания является чистейшей выдумкой: Пирр не знал о римлянах практически ничего, а уж тем более не мог знать, что «в боевом отношении он с ними не может равняться».
Согласно Павсанию, Пирр прибыл в Тарент якобы в тайне от римлян, которые увидели его впервые только на поле битвы. Это — не что иное, как относящиеся к более поздним временам вымышленная история, служащая для оправдания бездействия консула, не помешавшего высадке царя в Италии. После морского сражения с карфагенянами на обратном пути в Италию Пирр, «зная, что римляне не позволят ему уйти без боя», идет на очередную хитрость, а именно распускает слух, что ему на помощь выступили вспомогательные отряды из Македонии, но это не действует на римлян: они сохраняют спокойствие и не поддаются никакой панике (Paus., I, 13, 1).
Других подробностей относительно кампании Пирра в Италии в сочинении Павсания мы не находим; либо они попросту были ему неизвестны[174], либо его не интересовали[175].
По поводу дел на Сицилии Павсаний информирован несколько лучше: он упоминает о снятии царем осады с Сиракуз, о морской битве с карфагенянами, в которой Пирр потерпел поражение из-за неосведомленности эпиротов в морском деле (Paus., I, 12, 5).
Интересны сведения Павсания о походе Пирра против Антигона Гоната (Paus., 1, 13, 2–3). Они точны и более детальны, чем сведения других авторов. Так, Павсаний дает тексты двух надписей на трофеях, посвященных Пирром Афине Итонской и Зевсу Додонскому, тогда как Плутарх и Диодор приводят только текст первой из этих эпиграмм. Обращение Клеонима Спартанского за помощью к Пирру объясняется борьбой за власть, при этом любовная история, с готовностью развиваемая Филархом, никак не упоминается (Paus., I, 13, 3). Весьма интересны сведения Павсания об укреплениях вокруг Спарты. В описании Павсанием штурма Спарты и борьбы за Аргос чувствуется влияние Гиеронима. Но дополняемое информацией из других, зачастую малонадежных источников оно несколько теряет историческую значимость. Какова истинная ценность упоминаемой при этом Павсанием местной аргивской традиции и поэмы Ликея, установить, к сожалению, не представляется возможным.
Таким образом, экскурсы Павсания, посвященные Пирру, состоят из пассажей различной значимости. Относительно событий, предшествующих экспедиции эпирского царя в Италию, мы находим у Павсания неточные и отрывочные сведения (особого внимания заслуживает лишь информация о переговорах Пирра с тарентинцами). Повествование об италийской кампании представляет собой довольно посредственный отрывок из некого целого рассказа[176]. Что же касается македонских дел, то здесь пассажи Гиеронима переплетаются с малодостоверными и малоизвестными источниками, составляя как бы пеструю мозаику из реальных фактов и анекдотов.
И, наконец, хотелось бы указать еще на одну черту творчества Павсания, сближающую его с моралистической линией, берущей свое начало от Плутарха. Экскурс Павсания об эпирском царе полон разного рода упреков в адрес Пирра за его дурные черты: непомерную гордость (возгордившись своими победами на Сицилии, он осмелился силами одних эпиротов, несведущих в морском деле, дать сражение на море карфагенянам — Paus., I, 12, 5); жажду захватов (он был склонен захватывать все то, что шло ему в руки — Paus., I, 13, 3); бесчестие (он обманом покидает своих италийских союзников, обещая им мнимую помощь из Македонии — Paus., I, 13, 1); и т. д. Вместе с тем Павсания не может не восхищать смелость и отвага Пирра (Paus., I, 12, 3).
Оценивая в целом пассажи Павсания, посвященные эпирскому монарху, нужно отметить, что некоторые из них содержат надежную информацию, которая расширяет наши знания о деятельности Пирра.
Среди собственно римских авторов, писавших о Пирре на латинском языке, Помпей Трог и его труд
Так ли это на самом деле? Какие источники использовал Трог при описании Пирровой войны? Попробуем разобраться в этих вопросах.
Прежде всего необходимо указать на то, что сам труд Трога, в котором, естественно, много места отводилось македонским делам, дошел до нас лишь в эпитоме Юстина. Все это, к сожалению, отразилось на качестве информации. Во-первых, в извлечениях Юстина утеряны многие важнейшие сведения, имевшиеся в оригинальном сочинении Трога. Во-вторых, информация о Пирре беспорядочно рассеяна по разным книгам эпитомы Юстина. Так, в XVI книге повествуется о войне Пирра с Деметрием и Лисимахом, а в XVII книге речь идет о детстве эпирского царя. Информация о походе Пирра на Сицилию разбросана между XXIII и XXV книгами. В работе Юстина имеются многочисленные ошибки, о которых далее будет сказано отдельно. Да и вообще, как справедливо отметил П, Левек, при чтении эпитомы Юстина создается впечатление, что образу Пирра не хватает полноты[180].
Вопрос об источниках Трога сложен и трудноразрешим. Сложность его заключается в том, что ни сам Трог, ни следующий ему Юстин ни единым словом не называют используемых ими сочинений. Тем не менее, как нам представляется, с большей или меньшей долей вероятности можно попытаться определить источники ряда мест из труда Трога, сохраненных Юстином.
Что касается общегреческих дел, то здесь Трог целиком зависел от эллинских источников, тех, которым следовали Диодор и Дионисий. Наибольшие споры ученых вызвала XVIII книга, где рассказывается о предках Пирра. По мнению А. Шефера, в основе этой книги лежит труд Феопомпа[181]; с ним, однако, категорически не согласился А. Гутшмидт, полагавший, что источником в данном случае был Эфор, произведение которого, как и XVIII книга Трога, завершается одним событием — осадой Перинфа[182].
Поддержать и первого, и второго исследователя, впрочем, трудно. Представленный у Трога (Юстина) список предков Пирра, включающий Ланассу в генеалогическое древо эпирских царей, как мы уже показали, является изобретением именно Проксена.
Ряд пассажей, встречающихся у Трога (Юстина), можно смело отнести к труду Гиеронима. Так, содержащиеся у Юстина характеристики Пирра (Just., XVII, 2, 12:
Некоторые сведения, сообщаемые Трогом (Юстином), уникальны. Например, только он повествует о том, что посольство тарентинцев к Пирру, после прибытия которого он решил отправиться в Италию, было не первым (Just., XVIII, 1,1). Этот факт, имеющий сам по себе важное значение и одновременно никем другим не упоминаемый, без всякого сомнения, восходит к ближайшему окружению Пирра[184].
Гораздо сложнее установить источники Трога (Юстина) при описании им кампании Пирра на Пелопоннесе (Just., XXV, 4). В данном описании, конечно, имеются уже знакомые нам мотивы: например, героизм спартанских женщин (Just., XXV, 4, 6–7 — сюжет, видимо, идущий от труда Филарха). В том, что касается смерти сына Пирра Птолемея, информация Трога (Юстина) явно расходится с версией Плутарха: если у Трога Птолемей погибает при штурме Спарты, въехав на коне в центр города (Just., XXV, 4, 9), то по версии Плутарха Птолемей погиб позже, во время похода на Аргос, попав в засаду (Plut. Pyrrh., 30). Однако и тут чувствуется влияние Гиеронима: мы видим, как Антигон Гонат гуманно обращается с останками погибшего Пирра (Just., XXV, 5, 2).
Что же представляет собой версия Трога (Юстина) об италийской кампании Пирра? По мнению Б. Низе, она основана исключительно на источниках греческого происхождения и ее можно смело противопоставить выдумкам римских анналистов. Действительно, нет нужды сомневаться в том, что Трогом здесь были использованы греческие источники. Но какие? Р. Шуберт таким источником называет, не приводя, правда, убедительных доказательств, труд Тимея[185].
В пользу использования Трогом греческих источников при описании италийской кампании Пирра говорит то, что наряду с Плутархом он (Юстин) рассматривает битву при Аускуле как победу Пирра. Вместе с тем надо помнить и то, что некоторые из римских анналистов, в частности Валерий Антиат, также придерживались подобного мнения.
Общая тональность рассказа Трога о Пирре, однако, носит проримский характер. Так, у Трога (Юстина) мы встречаем популярный среди римских авторов анекдот о попытке отравления царя его врачом и благородном поведении римлян, знавших об этом и предупредивших Пирра о заговоре (Just., XXV, 3, 3). Точно также и информация о мирных переговорах между послом Пирра Кинеем и римлянами носит проримский характер, что заставляет нас думать о римском источнике Трога в этом месте. Ну и, конечно же, у Трога (Юстина) мы вновь встречаемся с излюбленным сюжетом римской анналистики — «македонскими чудовищами», т. е. слонами, благодаря которым Пирр одерживает свои победы над римлянами (Just., XVIII, 1, 6).
Как считает Р. Шуберт, из римских авторов Трог (Юстин) использовал только Валерия Антиата; он особенно акцентирует внимание на пассаже о миссии Магона и отказе сената от предложенной Карфагеном помощи (Just., XVIII, 2)[186]. Между тем это не исключает еще одного возможного варианта: объективная версия Трога, опиравшегося на добротные греческие источники, могла затем быть грубо искажена Юстином в худших традициях римской анналистики[187].
Несмотря на то что сицилийская экспедиция Пирра изображена Трогом (Юстином) довольно кратко, тем не менее здесь можно найти важнейшие, а подчас и уникальные сведения[188]. Прежде всего мы имеем в виду упоминание о том, что Пирр после успешного прибытия на остров стал именоваться «царем Сицилии и Эпира» (Just., XXIII, 3, 2).
При всем том нельзя обойти стороной существенный вопрос о точности Юстина по отношению к Трогу. В целом труд Юстина представляет собой довольно своеобразное произведение, объединенное достаточно странными временными обозначениями (
В связи с приведенными выше фактами возникает резонный вопрос: восходят ли встречающиеся у Юстина ошибки и неточности к сочинению Трога или же это следствие работы самого Юстина, который плохо понимал последовательность событий либо сталкивался с абсолютно неизвестными ему фактами, которые он мог считать малозначительными, исказив некоторые из них. По нашему мнению, вопрос этот чисто риторический, хотя, например, П. Левек отдавал предпочтение второй версии[192].
Тем не менее труд Помпея Трога, основанный на достоверных греческих источниках, невзирая на его вероятное редактирование в проримском духе в более поздние времена Юстином, является важным источником по истории Пирра.
В «Стратегемах» Полиэна есть несколько сюжетов, относящихся к истории Пирра. Их источники могут быть определены с большей степенью вероятности. В шестой главе VI книги содержатся три пассажа, посвященные Пирру. В первом говорится о хитрости, которую применил Пирр по отношению к своим союзникам в Италии: царь объявил им, что Антигон готов оказать ему помощь, хотя на самом деле Пирр получил от македонского царя отказ (Polyaen., VI, 6, 1). Данный пассаж полностью соответствует аналогичным рассказам, которые имеются у Юстина и Павсания, и мог быть заимствован из сочинения Гиеронима[193].
Второй сюжет посвящен беседе Пирра со спартанскими послами, в которой он, оправдываясь за ложное обещание не нападать на Спарту, ссылается на схожие хитрости, применявшиеся самими спартанцами (Polyaen., VI, б, 2). Такой же рассказ мы находим и у Плутарха (Plut. Pyrrh., 26); в его основе лежит сообщение Гиеронима или Филарха. Без сомнения, данный пассаж был позаимствован Полиэном либо из первоисточника, либо у Плутарха.
Гораздо интереснее обстоит дело с третьей историей Полиэна. В ней речь идет о совете Пирра: прежде чем начинать войну, нужно убеждать врагов всеми возможными средствами — страхом, выгодой, речами и т. д. (Polyaen., VI, б, 3). Р. фон Скала, не найдя в данном случае ответа на вопрос о первоисточнике, предположил, что это или слова самого Полиэна, или некое суждение Гиеронима[194].
Однако такой вывод Р. фон Скалы не кажется убедительным. Названный пассаж Полиэна согласуется с отрывком из труда Фронтина, в котором упоминаются «наставления Пирра полководцу» (Front. Strat., IV, 6, 10). По нашему мнению, и у Полиэна, и у Фронтина речь идет о так называемых царских воспоминаниях, автором которых был Пирр. Вместе с тем трудно сказать, использовал ли их Полиэн непосредственно или же через «вторые руки».
Две интересных истории, связанные с Пирром, мы находим в VIII книге «Стратегем» Полиэна. В первой из них говорится о мужестве спартанских женщин, благодаря усилиям которых было отражено нападение Пирра на Спарту (Polyaen., VIII, 49); во второй повествуется об аргивянках, также с оружием в руках отстоявших свой город, когда на него напал эпирский царь (Polyaen., VIII, 68). Можно согласиться с мнением П. Мюллемейстера, который приписывал данные пассажи Филарху, что доказывается целым рядом фрагментов трудов последнего[195].
Таким образом, Полиэн использовал в своих «Стратегемах» царские воспоминания, сочинения Гиеронима, Филарха и Плутарха. Но работал он с ними достаточно вольно в стилистическом отношении, и это на первый взгляд создает впечатление его независимости от какого-либо источника вообще.
Пассажи о Пирре, представленные в «Стратегемах» Фронтина, в общем не отличаются особым разнообразием. Пирру и событиям, связанным с ним, посвящено одиннадцать мест. Упомянутые в них факты в своем большинстве уже известны из других источников.
Отрывки, касающиеся сражений Пирра с римлянами, несут на себе печать римской анналистики. Первый сюжет имеет отношение к битве при Беневенте, в связи с чем Фронтин отмечает, что консул Маний Курий сумел навязать Пирру сражение в теснине, тем самым ограничив действия его фаланги (Front. Strat., Il, 2, 1). Во втором рассказе сообщается о битве при Аускуле и дается описание расположения войск Пирра и римлян; итоги сражения представлены Фронтином явно в проримском свете: с обеих сторон в сражении участвовало по 40 тысяч человек, из которых Пирр потерял половину, а римляне — всего 5 тысяч (Front. Strat., II, 3, 21). По всей вероятности, в основе этого пассажа лежит сообщение Дионисия, возможно, слегка подкорректированное Фронтином. Третий и четвертый сюжеты касаются битвы при Гераклее и мало что могут дать в познавательном отношении (Front. Start., Il, 4, 9; 13): в третьем упоминается хитрость Левина, уверившего сражавшихся, что он якобы убил самого Пирра, в четвертом — успешное использование Пирром слонов.
Гораздо более интересны три последующие истории (Front. Start., II, 6, 9; 10; III, 6, 3). Поскольку речь в них идет о событиях далеких от истории Рима, здесь нельзя отыскать какие-то следы римской анналистики. Информация, содержащаяся в данных пассажах, явно исходит от ближайшего окружения Пирра, а точнее, как нам представляется, основывается на воспоминаниях самого царя. Речь идет о тех наставлениях, которые якобы оставил Пирр всем тем, кто интересуется военным делом. Проявленное к ним внимание со стороны Фронтина вполне понятно: любой человек, увлеченный искусством войны, не мог не воспользоваться трудом Пирра. Мы допускаем мысль, что ко времени Фронтина сам труд Пирра мог быть уже утрачен, но то, что его отдельные фрагменты содержались в различных тематических сборниках, не вызывает никаких сомнений[196].
Между тем хотелось бы остановиться на одном пассаже из «Стратегем» Фронтина, который почему-то выпадает из поля зрения военных историков. В нем рассказывается о том, что Пирр, разбивая лагерь, первым ввел обычай охватывать все войско одним валом. И лишь после битвы при Беневенте римляне, ознакомившись с планировкой захваченного лагеря Пирра, приняли ее у себя (Front. Strat., IV, 1, 14). Таким образом, получается, что римляне были обязаны своей знаменитой системой устройства военных лагерей Пирру.
Давая оценку сочинению Фронтина в интересующем нас аспекте, надо сказать, что именно в связи с использованием воспоминаний Пирра он и представляет для нас интерес, сюжеты же, взятые автором из работ римских анналистов, имеют небольшое историческое значение.
Дион Кассий рассказывает о Пирровой войне в IX и X книгах своей «Римской истории». Благодаря византийскому императору Константину Багрянородному потерянные книги труда Диона Кассия, за исключением ряда отрывков, были собраны и сохранены. Продолжение его повествования известно благодаря византийскому историку Иоанну Зонаре, в VIII книге «Хроники» которого сохранился рассказ о войне римлян с Пирром. Впрочем, у Зонары могли быть, кроме сочинения Диона Кассия, и другие источники, а именно труды Плутарха и Евсевия. Но что касается Пирровой войны, то установить разницу между сохранившимися фрагментами Диона Кассия и текстом его пересказчика Зонары не представляется возможным[197].
Вопрос об источниках Диона Кассия и Зонары в связи с описанием Пирровой войны сложен и трудноразрешим. Это проистекает из того, что ни Дион Кассий, ни Зонара не упоминают используемые ими сочинения своих предшественников. Построения Р. Шуберта и Р. фон Скалы по этому поводу по большей части произвольны и субъективны, поэтому далеко не со всеми результатами их исследований можно согласиться[198]. Вместе с тем представляется очевидным, что источники Диона Кассия-Зонары — анналистические[199]. И ряд из них можно назвать с большой степенью определенности.
Прежде всего это «Римские древности» Дионисия Галикарнасского. Идентификация сочинения Дионисия как источника Диона Кассия-Зонары достигается сопоставлением соответствующих пассажей в трудах упомянутых авторов. Так, рассказы о посольстве Постумия, содержащиеся у Дионисия (Dion. Hal. Ant. Rom., XIX, 5) и Диона Кассия (Dio Cass., fr. 39, 6), по мнению Р. Шуберта, совпадают даже стилистически[200]. На совпадение текстов Дионисия и Диона Кассия-Зонары указывает еще одно важное обстоятельство: Зонара наряду с Дионисием является единственным автором, который сообщает об обмене письмами между Пирром и Левином накануне битвы при Гераклее. Приняв за основу выводы Э. Бикермана об авторстве этих писем, мы неизбежно придем к выводу, что в этом случае труд Г. Ацилия мог быть использован как Дионисием, так и Дионом Кассием-Зонарой.
Тит Ливий — еще один автор, труд которого наряду с сочинением Дионисия был использован Дионом Кассием[201]. Сравнение ряда мест из работы Диона Кассия с сохранившейся эпитомой «Истории от основания Города» Ливия, а также трудами его последователей обнаруживает потрясающее сходство. Это касается описания похода Пирра на Рим, выступления Кинея в сенате, битвы при Беневенте, но наиболее убедительное сходство показывают сообщения о переговорах Пирра с римлянами, где изложена анналистическая версия. К примеру, у Диона Кассия, как и у Ливия (Liv. Per., 13) и Евтропия (Eutrop., II, 7), посольство Фабриция упоминается раньше, чем посольство Кинея.
Кроме того, Дион Кассий использовал биографию Пирра, написанную Плутархом, о чем он сам сообщает в IX книге своего труда, где рассказывается о красноречии Кинея и его знаменитой беседе с Пирром.
Однако у Зонары подчас содержатся такие детали, которые мы не находим у Плутарха. Так, у него имеются подробности относительно прибытия отряда Милона в Тарент (Zon., VIH, 2), а у Плутарха имя Милона вообще не упоминается.
Все это убеждает нас в том, что труды Диона Кассия и его переписчика Зонары, основывающиеся не только на сочинениях анналистов, но и работах греческих историков (возможно, через посредство «Римских древностей» Дионисия), являются добротным дополнительным материалом, так или иначе помогающим нам в воссоздании событий, связанных с историей Пирра.
Теперь, как кажется, есть необходимость, отступив от хронологического принципа, рассмотреть основные черты римской анналистики и идущей вслед за ней Ливиевой традиции.
Из-за утраты ряда поистине ценнейших трудов греческих писателей по интересующей нас теме особую ценность приобретает информация, сохранившаяся в произведениях некоторых первых римских историков-анналистов.
Какова же ценность римской литературной традиции в связи с историей Пирровой войны?
По этому вопросу исследователи расходятся в своих оценках. Если такие немецкие ученые, как Р. фон Скала[202], Р. Шуберт[203], Б. Низе[204] и др., отрицали какую-то ее ценность, то французский историк П. Левек пытался найти в ней рациональное зерно[205].
Обращаясь к сочинениям римских анналистов, необходимо учитывать следующие моменты. Римские анналисты стали писать свои произведения после II Пунической войны, примерно через столетие после войны римлян против Пирра, что, естественно, не могло не отразиться на представленных этими писателями данных[206]. Их работы были основаны на очень скудном историческом материале. Имеющиеся в распоряжении анналистов
Во-вторых, с течением времени римляне все более осознавали себя мощной силой, что повлияло на развивающуюся римскую историографию. После того как они разбили Ганнибала и покорили Македонию, Пирр уже не мог им казаться значительным противником. Наиболее отчетливо это проявилось в идее, что не эпироты победили римлян, а Пирр победил Левина (Plut. Pyrrh., 18). Данный период позднее стал восприниматься в Риме как «героическое» для республики время, и римская историография вторила такому представлению. Так, до нас дошло свидетельство, что прибывшему в Рим Кинею был дан гордый ответ: пока Пирр не покинет италийскую землю, мир с ним не будет заключен. Вместе с тем очевидно, что едва ли в той ситуации, в которой тогда оказались римляне, последовал бы столь твердый и бескомпромиссный ответ. Это свидетельство могло появиться, когда после изгнания Ганнибала Италия уже стала полноправным владением Рима. Воспоминания же о трудных временах, наступивших после битвы при Гераклее, почти полностью исчезли из памяти римлян, а все унижения, которые в связи с этим они были вынуждены претерпеть, скрывались за выдумками и анекдотами, и в конце концов свой позор римляне превратили в славу, как это было в случае с традицией о битве при Аускуле[208].
Действительно, в античной истории вряд ли можно найти еще одно событие, столь приукрашенное различными выдумками и анекдотами, как Пиррова война. Историки-анналисты, зная о двух серьезных поражениях римлян от иноземного царя, были вынуждены искать выход из создаваемого данным фактом неудобства, подрывающего образ «великого Рима». Для этого и был выбран своеобразный способ, о котором и пойдет речь ниже.
В римской исторической традиции сохранился рассказ о том, что накануне первого сражения между римлянами и Пирром — битве при Гераклее римляне схватили лазутчика, посланного царем для осмотра вражеских позиций. Но вместо того, чтобы казнить разведчика, римский консул Публий Валерий Левин распорядился показать ему все, что его интересовало, а затем отпустить (Dion. Hal. Ant. Rom., XIX, 11; Front. Strat., IV, 4, 7; Eutrop., II, 11; Zon., VIII, 3, 6).
Сразу же бросается в глаза идентичность данного рассказа с известным пассажем Геродота (Hdt., VII, 146), в котором говорится о том, как три греческих разведчика, отправленных в Азию для сбора сведений об армии Ксеркса, были схвачены персами. Их ждала неминуемая казнь, однако персидский царь, вопреки всем предположениям, не только не казнил их, но и разрешил им осмотреть войска, после чего разведчики были отпущены.
По меткому выражению Μ. Жакмо, «эпизод о захвате разведчиков Публием Левином, показ им всего римского войска несет на себе “Геродотову печать”»[209]. Первым же на подобное соответствие обратил внимание Р. Шуберт, который прямо назвал упомянутый пассаж «плагиатом из Геродота»[210].
Нельзя не отметить и то, что в дальнейшем соответствующий сюжет получил дальнейшее развитие в римской литературе. К примеру, у Полибия содержится рассказ о том, как перед битвой при Заме посланные Ганнибалом к римскому лагерю соглядатаи были схвачены римлянами и приведены к Сципиону. Подобно своим предшественникам, т. е. Ксерксу и Левину, римский консул не только не наказал пленников, но даже выделил в их распоряжение в качестве провожатого трибуна, приказав ему без утайки показать то, что интересовало лазутчиков. И Ганнибал, изумленный великодушием римского полководца, воспылал желанием вступить с ним в переговоры (Polyb., XV, 5, 5–9).
Что же лежало в основе римского рассказа? Можно ли установить его первоисточник? Попытаемся ответить на эти вопросы. Для решения данной проблемы, как нам представляется, необходимо провести параллель с еще одним, не менее известным, сюжетом римской анналистики. В римской исторической традиции сохранились две версии истории (одной, идущей якобы от Валерия Антиата, и другой — от Клавдия Квадригария (Gell. N. А., III, 8, 1–6)), повествующей о том, как в период наивысших успехов Пирра в Италии в лагерь римлян явился врач царя Тимохар из Амбракии (ио Валерию Антиату) или Никий (по Клавдию Квадригарию) с предложением отравить Пирра. Выслушав изменника, консулы (по версии Антиата, сенаторы) выдали его Пирру и одновременно направили ему письмо. Текст письма, который приводит Авл Геллий, выставляет римлян в наилучшем свете: они, римляне, терпящие от Пирра бесчисленные обиды и движимые гневом, горят желанием победить царя силой оружия, но никак не подкупом или коварством. Ставя в известность об этом Пирра, они не желают, чтобы кто-либо подумал, что его убийство произошло по их наущению (Gell. N. А., III, 8, 8).
Текст подобного письма, написанного консулами Гаем Фабрицием и Квинтом Эмилием, приводит и Плутарх (Plut. Pyrrh., 21). Выше всего, как следует из письма, римляне ценят свою доблесть (αρετή), с помощью которой они собираются одолеть (и одолевают!) грозного врага.
О дальнейшей судьбе предателя Иикия сообщает Зонара: он был выдан царю, который подверг его мучительной казни (с него была снята кожа, ремнями из которой было обтянуто кресло, которое Пирр, отправляясь в Эпир, якобы оставил своему стратегу Милону) (Zon., VIII, 6, 7).
И в этом пассаже мы находим «Геродотовы мотивы». Сразу же вспоминается известный рассказ Геродота о том, как персидский царь Камбис уличил в мздоимстве одного из судей по имени Сисамн, который, подкупленный деньгами, вынес несправедливый приговор. За это царь велел казнить его и содрать кожу. Камбис приказал выдубить эту кожу, нарезать из нее ремни и обтянуть ими судейское кресло, чтобы восседающий на нем помнил о судьбе предшественника (Hdt., V, 25).
Сюжет, связанный с отказом римлян от услуг предателей-перебежчиков, со временем получил широкое распространение в римской литературе. Наиболее часто он использовался в труде Тита Ливия. Так, в V книге Ливии подробно рассказывает о том, как при осаде Фалерий к римскому полководцу Камиллу явился перебежчик-учитель, который привел в лагерь врагов своих юных учеников и предложил использовать их в качестве заложников. Реакция Камилла была для нас вполне ожидаемой: заявив, что римляне не привыкли сражаться с теми, чей возраст принято щадить даже при взятии городов, полководец приказал раздеть этого перебежчика и повелел детям гнать его, связанного, розгами до их родного города. Воевать же по-римски, по Камиллу, это — воевать храбро, справедливо, доблестью и оружием (Liv., V, 27, 1–9).
Сходное событие, согласно Ливию, произошло и во время одной из Пунических войн. Когда к консулу Фабию, осаждающему Арпы, ночью тайно явился знатный горожанин Дазий Альтиний и предложил сдать город, первоначальным стремлением участников военного совета было высечь и казнить перебежчика. При этом римляне вспомнили, что это уже третий подобный случай, и заявили, что сейчас поступить надо так же, как и прежде поступали их предки в соответствующих ситуациях. Но на этот раз возобладало мнение старшего Фабия, отца консула, который напомнил о тяжелом положении римлян и предложил компромиссный вариант: не считать Альтиния ни врагом, ни союзником, отправить его под охраной в безопасное место и решить его судьбу уже после войны (Liv., XXIV, 45, 1).
У Ливия, как мы видим, возведенные в абсолют римские доблесть
Из приведенных пассажей Тита Ливия может сложиться мнение, что именно он был первоисточником Плутарха и Зонары как в описании попытки отравления Пирра, так и в рассказе об эпирском лазутчике. Однако с подобным мнением едва ли следует согласиться, и основанием для этого способен служить тот факт, что во всей биографии Пирра, написанной Плутархом, мы не находим никаких следов труда Ливия.
На наш взгляд, гораздо ближе к истине суждение Р. Шуберта, который считал, что в основе пассажей Плутарха и Зонары лежит единый греческий источник — сочинение Дионисия Галикарнасского, которое цитировали и Плутарх, и Зонара[211].
Упоминая о попытке отравления Пирра, Клавдий Квадригарий должен был провести параллель между Фабрицием и Камиллом, чтобы доказать любовь римлян к справедливости. Именно справедливость
Наиболее характерен в этом отношении случай Фронтина. Эпизод с попыткой отравления Пирра собственным врачом и разоблачением последнего Фабрицием он относит к разделу «О справедливости»
Эпизоды с Камиллом и Фабрицием как образцы римской справедливости упоминает и Валерий Максим (Val. Max., VI, 5, 1). Элиан же по ошибке называет изменника-врача Кинеем (Ael. Var. hist., XII, 33).
В основе всех этих сообщений, согласно Р. Шуберту, лежал труд римского анналиста I в. до н. э. Клавдия Квадригария[212]. Как отмечал другой немецкий исследователь О. Гамбургер, это может соответствовать действительности, но едва ли полностью доказуемо[213].
В целом, однако, концепция Р. Шуберта по данному вопросу вызывает возражения. Суть ее заключается в том, что история Пирра в римской анналистике представлена исключительно двумя версиями — Валерия Антиата и Клавдия Квадригария. Совершенно субъективно приписывая различные эпизоды из истории Пирра к двум выделенным им версиям, первую, исходящую якобы от Валерия Антиата, Р. Шуберт назвал «произвольной»
Можем ли мы однозначно назвать Клавдия Квадригария ответственным за рассматриваемые нами свидетельства? Все ли исследователи разделяли указанную позицию Р. Шуберта? Попробуем в этом разобраться.
Квинт Клавдий Квадригарий, принадлежавший к числу поздних анналистов, создавал свои труды в I в. до н. э. То, что Дионисий Галикарнасский был одним из тех, кто использовал труды Квадригария, не подлежит сомнению[215], как не подлежит сомнению и то, что упомянутые эпизоды нашли свое отражение в его работе.
Но можно ли однозначно назвать его «плагиатором» Геродота, как это делал Р. Шуберт? Тексты двух писем римлян Пирру (их приводит Дионисий), одно из которых содержит отказ от услуг эпирота в посредничестве между римлянами и тарентинцами, а второе — предупреждение эпирскому царю о возможности отравления его собственным врачом, были, как мы уже говорили, подвергнуты тщательному источниковедческому анализу Э. Бикерманом. Сам характер корреспонденции и особенности стиля писем привели Э. Бикермана к выводу о том, что в их основе лежит труд римского автора, писавшего на греческом языке[216]. К тому же особенности стиля писем, по мнению исследователя, указывают на то, что эта корреспонденция была составлена во II в. до н. э., приблизительно между 170–120 гг. до н. э. В качестве источников Дионисий цитирует множество трудов римских анналистов, но только двое из них жили в середине II в. до н. э. и писали по-гречески: Постумий Альбин, консул 151 г. до н. э., и Г. Ацилий. «Анналы» Постумия упоминаются в исторической традиции крайне редко, тогда как работа Г. Ацилия, завершавшаяся примерно 142 г. до н. э., использовалась Цицероном, Ливием, Страбоном и, о чем уже было сказано, Дионисием Галикарнасским. Таким образом, по мнению Э. Бикермана, именно Г. Ацилий был автором этих писем, которые затем были заимствованы Квадригарием и Дионисием, причем первый перевел их на латинский язык[217].
Выводы Э. Бикермана достаточно привлекательны. Вместе с тем нужно учесть некоторые важные моменты. Доподлинно известно о трех анналистах I в. до н. э., у которых мы находим прямые упоминания о Пирровой войне: это уже известные нам Валерий Антиат, Клавдий Квадригарий, а также Лициний Макр, фразу которого —
Об интенсивной деятельности анналистов, имеющей отношение к Пирровой войне, можно судить только по непосредственным результатам этой деятельности, воплощенным в выработке той традиции, которую впоследствии широко использовали историки эпохи империи. Если представить число анналистов, которые рассказывали об истории Рима от его истоков до их эпохи, то станет ясно, сколь амбициозна попытка найти конкретно то, что относится к тому или иному автору[218].
Как представляется, впрочем, в нашем случае мы можем рассуждать с некоторой степенью вероятности. Г. Ацилия, которому не были чужды приемы и методы римской анналистики, выгодно отличало не только прекрасное знание греческого языка, но и греческой литературы. Имея перед собой труд Геродота, одного из самых читаемых эллинских историков, он черпал из него сюжеты для своих рассказов, не особо опасаясь быть уличенным в плагиате: греческий язык и в середине II в. до н. э. был знаком в Риме лишь узкому кругу лиц.
Труд Г. Ацилия через некоторое время использовали Валерий Антиат и Клавдий Квадригарий, которые перевели его на латинский язык. Дионисию же, возможно, и не надо было делать обратный перевод на греческий: он уже имел перед собой готовый текст.
Итак, сказанное, думается, позволяет заключить, что два эпизода из истории Пирровой войны, рассмотренные нами и восходящие, по-видимому, к труду Г. Ацилия, были заимствованы им у Геродота и являются чистейшей выдумкой. Главная их цель не вызывает сомнений: терпящие два сокрушительных поражения римляне «оправдываются» благородными, справедливыми и мужественными поступками.
Но кто же из римских анналистов стоял у истоков традиции о Пирре и связанных с ним событиях? По мнению И. И. Вейцковского, этим историком был Фабий Пиктор, которого украинский антиковед называл зачинателем фальсификации всей римской традиции о Пирре[219]. Вместе с тем сохранившиеся фрагменты произведений этого автора не дают нам оснований для подобного вывода.
Особое место в римской исторической традиции принадлежит Квинту Эннию, автору героико-исторической эпопеи «Анналы». VI книга его произведения была посвящена войне римлян с Пирром.
С именем Кв. Энния связана теория, впервые выдвинутая американским историком Т. Фрэнком, а затем подхваченная целым рядом других исследователей. В общих чертах ее можно свести к следующему. По мнению Т. Фрэнка, ответственным за то, что Пирр был единственным врагом римлян, не получившим дурной славы в римской исторической литературе, стоит считать именно Энния. При этом аргументация ученого такова: Энний был родом из мессапиев, которые в период Пирровой войны были союзниками эпирского царя. Поскольку писатель происходил из знатного мессапийского рода, то, как предполагал Т. Фрэнк, вполне вероятно, что отец Энния служил в качестве командира в войске Пирра. И второе обстоятельство, на которое обратил внимание исследователь для объяснения положительного отношения в римской литературе к Пирру: «Анналы» Эннея в течение двух столетий были своего рода подобием школьного учебника, по которому учились многие поколения римлян[220]. Таким образом, согласно Т. Фрэнку, именно Кв. Эннию царь Пирр обязан тем, что к нему относились с симпатией последовательно все римские анналисты[221].
Но так ли все это на самом деле? П. Левек первым высказал серьезные сомнения по поводу теории Т. Фрэнка. «Вначале обольщаешься такой реконструкцией. Однако ее основание очень хрупкое. Как в эпоху Энния могли существовать симпатии мессапиев по отношению к грекам? Да и как раскрыть в искаженных фрагментах стихов тот образ, которым Энний наделял царя Эпира?» — писал французский ученый. Утверждение же Т. Фрэнка о том, что многочисленные анекдоты относительно Пирровой войны должны принадлежать Эннию, П. Левек назвал «произвольным»[222].
Что нам известно о Кв. Эннии? Он был уроженцем калабрийского городка Рудии, где получил хорошее образование, которое базировалось на знании греческого языка. Затем он сражается на Сардинии на стороне римлян в качестве центуриона против карфагенян во время II Пунической войны. Именно здесь и были воспитаны в нем те основы римского патриотизма, которые впоследствии он отразил в «Анналах». Ганнибал, недавний грозный противник Рима, по сравнению с Пирром, о котором сохранились лишь отдаленные воспоминания предков, казался кровожадным и непримиримым врагом. Прибыв вместе с Марком Порцием Катоном в Рим, Энний занялся преподаванием греческого и латинского языков и, самое главное, литературной работой. Вершиной его писательского творчества стали «Анналы».
Сохранившиеся фрагменты этой поэмы были подобраны и изданы И. Фаленом, который сумел придать им должное звучание[223]. Но почему Эннием был выбран именно стихотворный жанр? Отвечая на данный вопрос, С. А. Ошеров, единственный отечественный исследователь творчества Кв. Энния, отмечал: «…соприкосновение с цивилизованными народами эллинистического мира вызывает в Риме желание утвердиться среди них не только силой оружия, но и духовно, своей культурой. Усилившееся греческое влияние определило формы, в которых римляне стремились отлить свою национальную культуру; особенно это касается литературы. Важнейшим симптомом тяги к отечественному содержанию является создание таких литературных форм, как претекста, т. е. драма с римским сюжетом. Литературный эпос появляется в Риме как эпос исторический, черпающий свой материал в римской истории»[224].
В своем произведении Энний выступал прежде всего как римский патриот. Многочисленные фрагменты его произведения не оставляют нам в этом никаких сомнений. Своей главной задачей он ставил изображение тех славных деяний предков, в которых лучше всего отразилась бы истинная
Примерами великих людей прошлого поэт хотел воздействовать на современную ему римскую молодежь. Естественно, что в своем произведении, посвященном главным образом описанию войн, автор наибольшее внимание уделял воинским подвигам и доблести. «Опираясь на эту доктрину, поэт создал галерею образов легендарных и исторических деятелей Рима, в которых воплощены все качества, послужившие в дальнейшем основой для конструкции этического идеала
Нельзя отрицать того факта, что на фоне остальных врагов Рима (Ганнибала либо македонского царя Филиппа V) Пирр в ранней римской исторической традиции (по вине ли Энния или нет — это уже иной вопрос) выглядел гораздо в более выгодном свете. Между тем в глазах более поздних римских историков (например, Флора, Евтропия) Пирр уже был ничуть не лучше всех остальных противников римлян.
Что же касается «Анналов» Кв. Энния, то, как бы выгодно ни был изображен в них Пирр, он, конечно, не мог служить примером доблести и геройства, на котором должно было воспитываться юношество Рима. Наверное, стоит признать лишь то, что из всех ранних римских авторов Энний старался быть самым объективным и беспристрастным.
Основные мотивы римской историографии наиболее рельефно отразились в произведениях Тита Ливия и его эпитоматоров — Флора, Евтропия и Орозия.
Несмотря на то что XI и XIV книги труда Тита Ливия не сохранились (а именно в них содержался развернутый рассказ о войне римлян с Пирром), как изложение здесь общей канвы событий, так и их трактовка могут быть восстановлены благодаря двум обстоятельствам: во-первых, сохранилось краткое изложение утраченных книг (периохи); а во-вторых, Ливиевы мотивы были подхвачены и доведены до состояния
Правда, последнее отнюдь не означает, что Флор, Евтропий и Орозий дословно воспроизводили Ливия. Более того, с течением времени и изменением ситуации могла меняться не только тональность повествования, но даже искажаться сами исторические факты. Яркий пример тому — оценка битвы при Аускуле, которая для Тита Ливия, судя по периохе, была еще победой Пирра, а стараниями последователей великого историка превратилась в победу римлян. Вполне возможно, что каждый из эпитоматоров внес в историю Пирровой войны что-то от себя. Тем не менее это не меняет сути дела: буквальное соответствие представленных текстов позволяет определить традицию, которую принято называть Ливиевой[226].
В свою очередь хотелось бы отметить одно, как нам кажется, немаловажное обстоятельство, которое почему-то осталось без внимания современных исследователей. Историки, изучавшие источники по Пирровой войне (Р. Шуберт, Р. фон Скала, Б. Низе, Д. Ненчи, П. Левек и др.), брали в расчет лишь периохи XI и XIV книг труда Ливия, таким образом упуская из виду все упоминания об эпирском царе, разбросанные по другим книгам данного сочинения.
Вместе с тем укажем, что в свое время немецкий антиковед Б. Низе обратил внимание на парадоксальную, по его мнению, ситуацию: римские авторы более лояльны по отношению к Пирру, чем греческие[227]. Прояснить такую на первый взгляд странность может анализ Ливиевой традиции. Позволим себе суммировать и систематизировать все упоминания о Пирре, содержащиеся в сочинении Тита Ливия.
Показ благородства Пирра (преимущественно по сравнению с Ганнибалом):
1. «…то подумайте, какому врагу вы нас оставите. Пирру, который считал пленных своими гостями? Или варвару-пунийцу, о котором трудно решить, чего в нем больше — жестокости или жадности» (речь Марка Юния, главы пленных римлян в сенате — Liv., XXII, 59, 13–14; здесь и ниже пер. под ред. Μ. Л. Гаспарова, Г. С. Кнабе).
2. Упоминание о храме Юноны Лацинийской в Бруттии, который не тронули ни Пирр, ни даже Ганнибал, а цензор Квинт Фульвий Флакк содрал мраморные плиты с его крыши (Liv., XLII, 3, 1–6).
3. Удивительным образом Ливий пытается найти оправдание Пирру за кощунственный поступок — расхищение сокровищ в храме Прозерпины в Локрах (за что, кстати, эпирский царь неоднократно удостаивался суровых порицаний от греческих историков): «рассказывают, правда, что некогда она (сокровищница храма. —
4. Беседа Ганнибала со Сципионом Африканским, в которой высоко оцениваются способности и таланты Пирра: «…вдобавок он (Пирр. —
5. Пассаж, в котором Пирр представлен в лучшем свете, чем Филипп V Македонский. Речь идет о беседе легата Марка Аврелия с претором Марком Валерием Левином, в которой первый убеждает второго упредить действия Филиппа V, который в противном случае может решиться на то, «на что в свое время с несравненно меньшими силами решился Пирр» (Liv., XXXI, 3, 6).
Пирр и эпоха войны с ним, в отличие от современной I автору поры, служат образцом чести, доблести и благородства.
1. Дважды упоминается популярный в римской анналистике эпизод о перебежчике-враче, предложившем отравить Пирра и выданном римлянами (Liv., XXIX, 45, 3; XLII, 47, б). В другом пассаже на эту же тему говорится о том, что «предки нынешних римлян предупредили царя Пирра, вторгшегося с войском в Италию, о готовящемся на него покушении, а эти к Прусию отправляют бывшего консула, чтобы царь убил своего гостя» (Ганнибала. —
2. Еще одна не менее популярная тема римской анналистики — упоминание о попытке Кинея соблазнить подарками не только римских мужчин, но и женщин: «в ту пору еще не было Оппиева закона, дабы положить предел женской роскоши, однако ни одна не согласилась принять дары Пирра» (Liv., XXXIV, 4, 6).
Неприемлемость какого-либо чужеземного господства для Италии.
1. Пассаж о том, как один из сторонников римлян по имени Деций Магий убеждает капуанцев не заключать договор с Ганнибалом, упоминая о «надменном господстве Пирра и жалком рабстве тарентинцев» (Liv., XXIII, 7, 5).
2. Упоминание италийцев о том, что Пирр «в течение двух лет скорее усиливал себя нашими солдатами, чем защищал нас своими силами (Liv., XXIII, 42, б).
3. Сообщение о том, что город Кротон после войны с Пирром был опустошен настолько, что численность его населения сократилась почти наполовину (Liv., XXIV, 3, 1 sq·).
Таким образом, несмотря на то что книги Ливия, непосредственно посвященные войне римлян с Пирром, оказались утерянными, сохранившееся их краткое изложение позволяет представить общий ход событий, а многочисленные упоминания о Пирре, разбросанные по другим книгам, позволяют понять, как Ливий оценивал эпирского царя.
История Пирра нашла отражение в работах эпитоматоров Тита Ливия — Флора, Евтропия и Орозия. Все они описывают италийскую кампанию Пирра, практически не касаясь деятельности эпирского царя за пределами Апеннин.
Труд Павла Орозия «История против язычников», появившийся приблизительно в 417 г., представляет собой краткое изложение сочинения Тита Ливия, нередко дополняемого важными деталями. Война римлян с Пирром описана в VI книге сочинения Орозия.
Современник императора Адриана Луций Анний Флор написал историю войн Рима, также опираясь на труд Ливия. Произведение Флора — скорее многословная ораторская речь о римском величии, чем краткое изложение работы Тита Ливия, от которого, впрочем, он иногда отходил[228]. XIII книга труда Флора посвящена войне Пирра с римлянами. Как и сочинение Ливия, произведение Флора пронизывает чувство ностальгии по старым временам. После поражения у Беневента судьба Пирра автора не интересует: даже о его смерти на улицах Аргоса он ничего не сообщает.
«Бревиарий» Евтропия (IV в.) производит впечатление аккуратного и точного переложения труда Тита Ливия. События Пирровой войны отражены у Евтропия в XI–XIV книгах. Евтропий скрупулезно описывал все события, которые произошли на италийской земле и которые, по его мнению, могли представлять хоть какой-то интерес для потомков. По своему содержанию работа Евтропия более интересна, чем сочинения Орозия и Флора. Примечательно, что сицилийскую экспедицию Пирра Евтропий аккуратно исключает из своего изложения: после…
Что объединяет сочинения Флора, Евтропия и Орозия? Во-первых, по своему духу они чисто анналистические. На первом месте в них стоит прославление мужества и доблести римского народа, победы которого над остальными народами, по убеждению вышеупомянутых авторов, вполне закономерны.
Во-вторых, во всех представленных работах так или иначе фигурирует излюбленный мотив римской анналистики — доселе неизвестные римлянам слоны, только благодаря которым Пирру удалось вырвать у римлян уже ускользающую победу.
В-третьих, при всей тенденциозности Ливиевой традиции в ней содержатся очень интересные и ценные сведения (хотя зачастую они и указываются вскользь). Так, Флор, рассказывая о причинах Пирровой войны, попутно упоминает, что Тарент имел с Эпиром давние экономические связи (Flor., I, 13, 3). В сообщении о битве при Аускуле он называет неизвестного по сочинениям других авторов гастата IV легиона Гая Нумиция (эта информация должна восходить к старой римской семейной традиции[229]). Повествуя о полной победе римлян у Беневента, Флор оговаривается, что она — результат каприза Фортуны, а не доблести, отводя, таким образом, решающую роль в поражении Пирра его же слонам (Flor., II, 13, 11–14). У Евтропия, в свою очередь, содержится уникальное свидетельство о неизвестном иначе числе пленных, захваченных Пирром в битве при Гераклее (Eutrop., II. 11. 3).
В-четвертых, представленная Ливиевой традицией версия войны с Пирром является чисто римской не только по своему характеру, но и, скажем так, по «национальному составу» (потому попытки Р. Шуберта найти в ней следы грека Тимея кажутся нам совершенно неубедительными[230]).
При всем том нельзя не учитывав одно обстоятельство: эпитоматоры Ливия, воспроизводя его труд, делали это во многих случаях достаточно произвольно, зачастую просто отходили от него. Наиболее яркий пример тому — оценка результатов битвы при Аускуле. Если для Тита Ливия данная битва была все же «ничейной», то для его последователей она — явная победа римлян, в которой пало более 20 тыс. врагов, а Пирр был тяжело ранен. Все это убеждает нас в том, что по некоторым сиюминутным и конъюнктурным соображениям, появившимся с течением времени (особенно в период Империи), последователи Ливия могли вносить в сохранившуюся традицию определенные изменения. Стало быть, дошедшая до нас римская историческая традиция требует особого подхода и критического анализа.
Можно ли сожалеть о том, что такой авторитетный и объективный историк, как Полибий, в своем труде не писал об истории Пирра? Думается, отдельные упоминания о Пирре в «Истории» Полибия позволяют нам в некоторой степени ответить на поставленный вопрос. То, что войны с Пирром оказали заметное влияние на римлян, явственно следует из нескольких пассажей Полибия. Так, в двух из них мы находим прямое упоминание об этой «эпохе» (Polyb., III, 32, 2; XVIII, 3, 6).
Во времена Полибия еще сохранились в той или иной степени связанные с именем Пирра предметы и места. Например, мы находим упоминание о каком-то пятипалубном корабле эпирота, невесть как оказавшемся у Ганнибала (Polyb., I, 23, 4). Македонский царь Филипп V, будучи на Пелопоннесе, проходит мимо «Лагеря Пирра» в Лаконике (Polyb., V, 19, 4). Возле Амбракии, которая ранее была столицей Пирра, еще находятся руины его дворца (Polyb., XXI, 27, 1).
Вместе с тем мы находим у Полибия пассажи и иного характера. В одном из них говорится о приглашении Пирра тарентинцами, причем сделано это в оскорбительной для тарентинцев форме и в недоброжелательной для Пирра (Polyb., VIII, 26, 1). Данный пассаж носит проримский характер и взят явно из римского источника.
Ряд мест из «Истории» Полибия мы можем смело отнести к труду Тимея. В первом из таких мест говорится о том, что Тимей в своем рассказе о Пирре утверждал, что римляне в его времена в память о падении Трои закалывали в определенном месте перед городом лошадь в знак того, что Троя пала по вине пресловутого «троянского коня» (Polyb., XII, 4 b). Данная информация — сомнительна, да, кажется, и сам Полибий мало верил ей. Мотив этой версии для нас очевиден: пропаганда Пирра представляла его вторым Ахиллом, идущим в Италию в поход против «второй Трои» — Рима, который якобы помнит и чтит свое троянское происхождение. Здесь, по-видимому, Тимей опирался на сочинение Проксена — историка, бывшего ответственным за распространение данной легенды. Тимей в связи с Пирром упомянут Полибием и в месте, где эпирский царь оказывается в ряду наиболее деятельных властителей Сицилии (Polyb., XII, 25 к).
По нашему мнению, если бы история Пирра и нашла свое отражение на страницах труда Полибия, то, несмотря на возможность использования им при этом достоверных греческих источников, из-за взглядов и статуса автора она все равно бы несла на себе проримскую печать.
Анализ источников по исследуемой теме не будет считаться полным, если не коснуться различных сборников историй, составленных римскими авторами. Впрочем, из-за незначительной ценности этих сочинений остановимся на них достаточно кратко.
Первым в подобном ряду стоит назвать произведение Валерия Максима «Достопамятные деяния и изречения». Оно включает в себя достаточное количество анекдотов, касающихся Пирра. Свои пассажи Валерий Максим черпал в основном из сочинения Тита Ливия, однако в некоторых фрагментах мы можем обнаружить следы трудов Диодора, Помпея Трога, Плутарха и др. В частности, только у Валерия Максима можно найти сообщение, имеющееся и у Помпея Трога (Just., XVIII, 2, 2), о прибытии карфагенского флота под командованием Магона в Остию (Val. Max., III, 7, 10). Содержащийся у Валерия Максима рассказ об ограблении Пирром храма Прозерпины (Vai. Max., I, 1, 21), по мнению Р. фон Скалы, основывается на информации Тимея[231]. Правда, это едва ли доказуемо: источником Валерия Максима здесь вполне мог быть труд Тита Ливия или Дионисия Галикарнасского. В основе сообщения Валерия Максима о смерти Пирра (Vai. Max., V, 1,4) лежит известие Гиеронима из Кардии, хотя вряд ли римский автор использовал его из «первых рук»: скорее он получил соответствующую информацию в доступных для него сочинениях Помпея Трога (Юстина) (Just., XXV, 5, 2) или Плутарха (Plut. Pyrrh., 34), рассказы которых в данном случае почти полностью совпадают.
Все пассажи, посвященные Пирровой войне, имеют у Валерия Максима явный анналистический характер и служат прославлению доблести и бескорыстия римлян. Этой цели служит и широко известный в римской анналистике пассаж о неудачной попытке вручения от имени Пирра подарков римским женщинам (Vai. Max., IV, 3, 14).
Так или иначе, все сведения Валерия Максима, которые касаются Пирра, встречаются в других литературных источниках более раннего времени, которые до нас дошли.
В труде «О замечательных мужах», иногда приписываемом Аврелию Виктору, имеется глава, посвященная войнам Пирра в Италии (35). Данное произведение несет на себе отчетливые черты анналистического предания[232] и не лишено грубых фактических ошибок. Например, о происхождении Пирра сообщается, что по отцу он вел род от Ахилла, а по матери — от Геракла (35, 1); при этом победителями Пирра при Беневенте названы Курий и Фабриций (35, 8).
После того, как для ученых стал доступен рукописный отдел библиотеки Ватикана, там в начале 90-х гг. XIX в. было обнаружено сочинение, имеющее непосредственное отношение к нашей теме. Рукопись — под заголовком «Римские изречения Плутарха и Цецилия» — представляет собой коллекцию отрывков, содержащих сведения по истории Рима. Впрочем, приведенное название всего лишь предположение переписчика. Рукопись — хорошо сохранившийся папирус большого формата, написанный в XIV в. В 1892 г. ее текст был издан немецким ученым Г. фон Арнимом[233]. Во второй главе этого произведения затрагиваются отдельные сюжеты из истории Пирровой войны. Здесь сообщается о неудачной попытке подношения подарков Пирром после битвы при Гераклее и выступлении Аппия Клавдия в сенате. Но гораздо более интересно для нас сообщение об условиях мира, предложенных Пирром. Версия, изложенная в данном сочинении, приближается к Аппиановой, коренным образом расходясь с соответствующими версиями Ливия и Плутарха: греки Италии должны получить свободу и автономию, как и бруттии, луканы и самниты, союзники Пирра, а римляне — ограничиться властью над одними латинами. Что же касается источника, лежащего в основе этой рукописи, то, по мнению А. Розенберга, им мог быть труд анналистического происхождения, которым пользовался также Диодор[234]. Как бы там ни было, анналистический характер источника в данном случае не вызывает сомнений.
Исследователи, занимающиеся изучением жизни и деятельности царя Пирра, сталкиваются с парадоксальной ситуацией. Несмотря на кажущееся обилие свидетельств в этой связи, при пристальном их рассмотрении оказывается, что источниковая база — настолько зыбка и ненадежна, что может сложиться впечатление: строить на ней объективную историю — дело весьма сомнительное и бесперспективное. Наиболее надежные и достоверные источники — труды греческих историков III в. до н. э. (Гиеронима, Проксена, Тимея, Филарха и др.) — утеряны, и мы судим о них лишь по сохранившимся фрагментам[235]. При этом ясно, что даже данные историки писали с самых разных позиций, далеко не всегда оставаясь объективными. Таким образом, мы вынуждены пользоваться источниками из «вторых» или «третьих рук», по большей части датируемыми временем Римской империи, которые к тому же несут на себе отпечаток представлений своей эпохи[236].
Только учитывая все эти обстоятельства, чутко улавливая изменяющуюся в зависимости от обстоятельств тональность повествования того или иного античного автора, можно попытаться приступить к исследованию интересующей нас темы.
Долгое время наши представления как об Эпире, так и о царе Пирре базировались исключительно на античной литературной традиции. Однако раскопки в Додоне и других местах Эпира, проводившиеся К. Карапаносом и его последователями, дали необходимый археологический материал, пополнивший наши сведения. Археологическое изучение Эпира продолжается и в настоящее время.
В 1878 г. К. Карапанос выпустил в свет капитальный труд, посвященный исследованиям Додоны, в котором были опубликованы и надписи, найденные в ходе раскопок[237]. Со времени своего первого издания эти надписи, обнаруженные К. Карапаносом, неоднократно переиздавались и вошли (в том числе) в состав сборника Г. Коллитца (SGDI).
Говоря о значимости эпиграфических источников, нельзя не отметить, что они дают ценнейшую информацию о политической организации Эпира. Только из надписей мы узнаем о должности простата молоссов, а также о различных формах политических объединений эпиротов.
Надписей, содержащих упоминания о Пирре, немного (при этом большая часть из них была найдена не в Эпире). Следует упомянуть:
1) Посвящение царя в Додону после победы при Гераклее (Ditt. Syll3., № 392);
2) Посвящение Пирра в храм Афины в Линде на Родосе, упоминаемое в Линдской хронике (Chron. Lind., XL, Blinkenberg = FgrHist 552 Fl);
3) Надпись на статуе Пирра, посвященной ему жителями Каллиполя в Этолии (Ditt. Syll3., № 369 = IG2, IX, 1, № 154).
4) Около полувека назад в Локрах итальянскими археологами был обнаружен «архив» храма Зевса Олимпийского, содержащий, помимо прочего, сведения о выделении из казны святилища значительных финансовых средств царю, которым, видимо, был Пирр[238].
Кроме надписей, дополнительным материалом являются монеты. Как отметил П. Гаруфалиас, Пирр чеканил монеты:
1) когда вернулся из Египта в Эпир;
2) когда стал царем Македонии в первый раз;
3) когда, находясь в Амбракии, готовился к военной кампании в Италии;
4) во время самих военных операций в Италии и Сицилии;
5) когда стал царем Сицилии;
б) когда во второй раз стал царем Македонии[239].
Таким образом, местом чеканки монет Пирром был не только Эпир, но и Македония, Южная Италия и Сицилия. Монеты Пирра содержат на реверсе изображения богов — Афины в коринфском шлеме, Персефоны, Зевса Додонского, Артемиды, Ахилла. На аверсе почти всегда имеется надпись ΒΑΣΙΛΕΩΣ ΠΥΡΡΟΥ, однако изображений самого Пирра ни на одной из отчеканенных им монет нет.
Возникновением в Новое время интереса к личности Пирра, его трагической и неординарной натуре мы обязаны французским философам и историкам. Эпоха Просвещения, наступившая во Франции в конце XVII – начале XVIII в., как бы в наследие от эпохи Возрождения получила большой интерес к античной истории, к выдающимся деятелям древней Греции и Рима.
Французский философ Μ. Монтень (1533–1592 гг.) может считаться своего рода предтечей эпохи Просвещения. Он прекрасно знал классические языки и читал в подлиннике работы Плутарха, в том числе и написанную им биографию Пирра. Именно наследие Плутарха давало необходимый материал для анализа человеческой природы, который проводил Μ. Монтень.
Для французского философа Пирр проигрывал в сравнении с «доблестными» римлянами. Он писал: «Натуре моей более свойственно следовать примеру Фламинина, которому ближе были те, кто в нем нуждался, чем те, кто мог его облагодетельствовать, нежели примеру Пирра, унижавшегося перед сильными и надменного со слабыми»[240].
По мнению Μ. Монтеня, заслуживает порицания случай с переодеванием Пирра со своим соратником Мегаклом, ибо полководец должен своим видом воодушевлять солдат: «Одевшись в доспехи Мегакла и, отдав ему свои, он, конечно, спас свою жизнь, но зато потерпел другую беду — проиграл битву»[241] (укажем, что здесь Μ. Монтень допустил ошибку, так как эту битву Пирр все же выиграл). Философ порицает Пирра и за неумеренность и честолюбие. Анализируя беседу Пирра с Кинеем накануне экспедиции царя в Италию, Μ. Монтень сделал морализаторский вывод:
Можно отметить, что к образу Пирра обращались также философ Ж.-Ж. Руссо и вождь якобинцев Μ. Робеспьер[243].
Однако первой попыткой составления подлинно научной биографии Пирра стоит считать труд французского историка Ж. Журдана «История Пирра, царь Эпира». Это первая известная нам работа, специально посвященная жизни и деятельности эпирского царя. Для Ж. Журдана «история — это достоверная картина прошлого, рассмотрение которой доставляет удовольствие разуму и сердцу, позволяет сопереживать, сочувствуя одним героям и ненавидя других. И в этом смысле нет достойнее внимания, чем история Пирра»[244].
Как это ни удивительно, но уже тогда, в середине XVIII в., Ж. Журдан попытался сделать пусть робкую, но все же попытку критики источников. С его точки зрения, греческие историки являлись подлинными рабами Рима, а их работы проникнуты злобой их господ и лесть заглушает в них естественные чувства. «Правда только скользит у них из-под пера»[245]. Не лучше и римские авторы: следуя своим пристрастиям, они готовы замарать любого героя, если только он — враг Рима.
Ж. Журдан порицал захватнические войны римлян. Полемизируя с теми, кто отождествлял эпоху Республики с добродетелями и мудростью граждан, он не верил в справедливый характер этих войн: тот, кто обирает нищих в пользу своих сограждан и ради пополнения государственной казны, действует не ради справедливой цели.
Французский историк избрал необычный для нашего времени метод рассмотрения личности и деятельности своего героя — посредством постоянного сравнения Пирра с Александром Великим. Если в Александре Ж. Журдан видел «принца, выросшего в нормальных условиях, владевшего искусством полководца, с отцом, взрастившем его, как величайшего деятеля античности», то о Пирре он писал, как о «сироте с мечом в руке и с очень слабой поддержкой»[246]. Постепенно Пирр занял соответствующее ему положение, хотя его образование было гораздо хуже, чем у Александра. Оба были отважны и неустрашимы, однако к боевым действиям Пирр был всегда ближе, чем Александр. Его чаще можно было увидеть в сражении, он всегда руководил военными действиями.
Моральные качества Пирра тоже гораздо выше, чем у Александра. В отличие от македонянина, Пирр лишь один раз нарушил заключенный договор (в отношении Деметрия Полиоркета) и то, имея для этого личные мотивы. Тогда как Александр в своих бесчисленных грабежах и убийствах более похож на разбойника, Пирр никогда не был жесток с врагом. Он проливал кровь только в сражениях, был человечен, приветлив, менее чувствителен к личному осуждению, одним словом, был человеком широкой души. «В Александре этого не было»[247].
Едва ли можно согласиться с тезисом Ж. Журдана о том, что Пирр, в отличие от Александра, не имел советников. Рядом с Пирром долгое время находился мудрый фессалиец Киней, военные дела он всегда мог доверить смелому и решительному стратегу Милону, к числу его командиров относились Никомах и Мегакл, одевший в битве на себя доспехи царя и тем спасший его жизнь. Их трудно было поставить на одну доску с целой плеядой великих полководцев и государственных деятелей, окружавших Александра, тем не менее они были.
Ж. Журдан был убежден в том, что Пирр был не менее, а даже более великим, чем Александр, и главная задача историка — воздать должное многочисленным заслугам эпирского царя.
Мы не найдем в упомянутом сочинении ни справочного аппарата, ни ссылок на какие-либо работы. Более чем через сто лет после выхода в свет труда Ж. Журдана немецкий исследователь истории Эпира Г. Шмидт, на наш взгляд, излишне жестко назвал его работу «научной для тогдашнего состояния науки, но имеющей значение курьеза для сегодняшнего времени»[248].
Прошло почти двести лет, прежде чем почин Ж. Журдана был подхвачен французскими учеными. В этой связи в первую очередь хотелось бы назвать книгу П. Виллемье, посвященную истории Тарента от основания города до его завоевания Римом. Несмотря на то что она имеет свой собственный предмет исследования, одна из ее глав посвящена италийским кампаниям Пирра.
Война с Пирром рассматривается П. Виллемье как триумф Рима над италийскими греками и италиками и как первая победа над Грецией вообще. Автор демонстрирует хорошее знание всей предшествующей литературы по данной теме; при этом в книге кратко, но достаточно содержательно дан обзор источников. Значительное место занимает раздел, посвященный переговорам Пирра с римлянами.
П. Виллемье выделяет три различные линии в античной исторической традиции, трактующие сам факт переговоров. Первую представляет Юстин, вторую — Тит Ливий и идущие за ним Флор и Евтропий, третью — Плутарх, Аппиан, Дион Кассий и Зонара[249]. В соответствии с античной традицией в работе даются и взгляды современных авторов, следовавших тому или иному источнику. На этом фоне видна также позиция П. Виллемье: посольство Фабриция он относит к 280–279 гг. до н. э., а миссию Кинея — к 279–278 гг. до н. э., т. е. инициатива переговоров, по его мнению, принадлежала римлянам. Карфагеняне, заинтересованные в том, чтобы задержать Пирра в Италии и не допустить его высадки на Сицилии, направили в Остию в 278 г. до н. э., уже после битвы при Аускуле, флот из 120 кораблей. Прибытие карфагенского флота во главе с Магоном и привело к срыву переговоров, после чего Киней должен был вернуться ни с чем[250].
К сожалению, П. Виллемье лишь несколькими фразами ограничивает рассмотрение пребывания Пирра на Сицилии. Не удалось ему избежать и нескольких досадных промахов. Так, в представленном им обзоре источников греческий историк Филарх почему-то назван Филохором[251], немецкий ученый О. Гамбургер, автор монографии о Пирре, переименован в «Μ. Гамбургера»[252]. Повествуя о неизвестном нам пассаже Тита Ливия, где римский историк вкладывает в уста Митридата речь, в которой якобы говорится о победе Пирра при Беневенте, он ссылается на место XXXVIII, 4, 5, но в действительности тут сообщается совершенно о других событиях[253].
Впрочем, несмотря на названные огрехи, исследование П. Виллемье являлось существенным шагом вперед в изучении французскими историками политической деятельности Пирра.
Вершиной в изучении истории Пирра французскими антиковедами стала работа П. Левека «Пирр». После публикации данная монография получила хвалебные рецензии от многих историков[254]. «Это исчерпывающее исследование, которое затрагивает почти каждый вопрос, так или иначе связанный с освещением избранной темы, — от вопроса о зубах Пирра до его сексуальной жизни, от эпирской конституции начала III в. до н. э. до проблемы идентификации сохранившихся портретов царя на монетах и уцелевших бюстов», — отмечал в своей рецензии американский историк С. Уст[255].
Во Введении П. Левек исследовал источники, на которых может базироваться изучение истории Пирра. Греческая и римская исторические традиции, по словам автора, имеют свои слабые и сильные стороны: первая — хорошо осведомленная, но проникнутая противоречивыми чувствами; вторая-более поздняя, плохо осведомленная и к тому же направленная исключительно на восхваление Рима. Словом, мы располагаем значительными, но в тоже время «подозрительными» источниками, которые должны в обязательном порядке подвергаться критике. В данном случае необходимо следование принципу:
Согласно П. Левеку, труд Гиеронима из Кардии был тем базовым источником, на котором основывается все, что известно об истории Пирра. В свое время американский ученый Т. Фрэнк, обратив внимание на удивительную лояльность римской исторической традиции по отношению к Пирру, выдвинул довольно привлекательную гипотезу о том, что в основе подавляющего числа римских источников лежат «Анналы» Кв. Энния (см. выше). Но, как полагает П. Левек, это всего лишь «блестящая гипотеза». Трудно поверить, что относительно благосклонное отношение римской исторической традиции идет именно из римских источников. Римская историография, верная себе, никогда не прощала врагов Рима. Кроме Ганнибала, Митридата, Клеопатры, даже такой малозначительный противник, как иллирийский царь Гентий, подвергался всевозможным поношениям со стороны римских авторов[256].
В противоположность тем историкам, которые считали, что Пирр прибыл в Италию исключительно ради помощи грекам, П. Левек утверждал, что его целью было в первую очередь создание царства в Южной Италии и Сицилии[257].
Буквально в каждой главе своей монографии французский ученый предпринимает попытки реабилитировать Пирра. Для него Пирр — не авантюрист, не честолюбец, а человек действия, политик, который был способен использовать как войну, так и дипломатию для достижения собственных целей.
Рассматривая сложную проблему переговоров Пирра с римлянами, П. Левек нарисовал следующую схему: Киней дважды посетил Рим — сразу же после Гераклеи и Аускула; Фабриций, в свою очередь, был в лагере Пирра однажды — после битвы при Гераклее, но до посольства Кинея[258].
«Множество приложений и хронологических таблиц облегчают пользование этой важной работой, которая принесла столько славы ее автору», — писал в своей рецензии на книгу П. Левека известный французский историк П. Клоше[259].
Не отрицая значительный вклад труда П. Левека в разрешение многочисленных проблем, связанных с деятельностью царя Пирра, хотелось бы, однако, сказать в данной связи следующее. Едва ли стоит считать данную работу П. Левека первой «полной биографией царя», «заполнением значительного пробела», якобы существовавшего в антиковедении, как это делают некоторые ученые[260]. Принимая подобную точку зрения, мы вольно или невольно приходим к отрицанию тех достижений немецкой историографии, которые были на ее счету в связи с изучением истории Пирра в конце XIX в. Мы имеем в виду прежде всего работы Г. Герцберга, Р. Шуберта, Р. фон Скалы и О. Гамбургера, которые, на наш взгляд, до сих пор остаются непревзойденными.
Но если монографию П. Левека можно считать шагом вперед для французской историографии, то вышедшую немногим позже книгу Ж. Каркопино нельзя не признать шагом назад. Речь идет о его малоизвестной работе «Профили завоевателей», в которой один из разделов («Пирр: завоеватель или авантюрист?») посвящен личности и деятельности Пирра.
Берущая свое начало от Плутарха морализаторская линия красной нитью проходит через всю работу Ж. Каркопино. В его очерке мы не найдем ни анализа источников, ни какого-либо обзора современной ему литературы. Научное исследование целиком подменено морализаторством. Так, намерение Пирра ограбить сокровища храма Прозерпины Ж. Каркопино называет «безбожным и нечестивым», а претворение его в жизнь — «кощунством»[261]. Недосягаемость планов Пирра делала вызов его амбициям. «Пыл и высокомерие Пирра не сочетались со здравым расчетом, были ординарны и недостойны потомка Ахилла», а его «неуместные требования обернулись новыми огорчениями»[262]. Вместе с тем Ж. Каркопино одобрил нападение эпирота на царя Македонии Антигона II Гоната, который своим отказом на призыв о помощи со стороны греков Италии и того же Пирра «предал древнегреческую культуру».
Претворению планов Пирра, по мнению Ж. Каркопино, мешал «очень слабый трамплин»: удаленный от центров греческого мира и бедный Эпир не имел достаточно ресурсов, чтобы дать царю шанс встать на один уровень с создателями империй. Однако Пирр, подобно Наполеону, не был сломлен неудачами: он одерживал блестящие победы, и слава долгие годы озаряла его. Неосуществимые планы, которые Пирр ставил перед собой, прославили его героическую натуру, но одновременно высветили невозможность попыток принудить судьбу и привели к угасанию его гениальности и вырождению человеческой натуры[263].
Интересующие нас проблемы истории Пирра нашли отражение также и в капитальном исследовании Э. Билля, посвященном политической истории эллинистического мира. Правда, данная работа, носящая обобщающий характер, лишь бегло затрагивает взаимоотношения Пирра с западными греками и римлянами. Планы Пирра «подорвать итало-сицилийскую и африканскую империи», а уже затем завоевать Македонию Э. Билль называет «непомерными»[264]. Сравнивая Пирра с предшествующими властителями, автор указывает, что Пирр — это не новый Александр, даже не новый Агафокл, а предводитель наемников. Эллинистические монархи, которые оказали ему помощь войсками, деньгами и флотом просто «торопились увидеть его исчезновение»[265].
Прибыв на помощь Таренту, Пирр, с точки зрения Э. Билля, пытался использовать все дипломатические средства для улаживания конфликта с Римом, однако позиция римлян не оставила ему иной альтернативы, кроме начала военных действий. Следуя римской исторической традиции, французский ученый отмечает, что именно выступление слепого Аппия Клавдия в сенате и было главной причиной срыва переговоров между римлянами и Пирром.
При этом Э. Билль поддержал суждение итальянского историка Д. Ненчи о том, что Сицилия была основным объектом желаний Пирра: «у него не могло быть другого решения, кроме как захватить ее»[266].
Находясь на «прогреческих» позициях, Э. Билль сетует на то, что сицилийские греки предпочитали видеть карфагенян на Сицилии, нежели умереть перед Карфагеном (здесь имеется в виду категорический отказ сицилийцев плыть за Пирром в Африку и атаковать там Карфаген, как это сделал в свое время Агафокл). Исследователь сожалеет об «упадке греческого духа» и неспособности сицилийцев на протяжении целого века преодолеть свои раздоры[267].
Некоторые аспекты деятельности Пирра были рассмотрены в статье Ж. Гаже, посвященной религиозной политике Додонского оракула в Италии[268]. По мнению автора, еще с древних времен Додонский оракул оказывал большое влияние на греческих колонистов в Италии (в подтверждение этого Ж. Гаже приводит многочисленные археологические свидетельства). Однако со временем влияние Додоны начало ослабевать. Это было связано с тем, что большим влиянием у италийских греков начинает пользоваться Дельфийский оракул. Для Додоны экспедиция Пирра была действенным средством восстановления своего престижа в Италии. Согласно ученому, у додонских жрецов имелись планы распространить свое влияние и на италийские племена, в частности мессапиев.
В объяснении причин неудач Пирра Ж. Гаже явно не преуспел: на него оказали влияние морализаторские штампы Плутарха, объясняющие все недостатками характера Пирра и его честолюбием[269].
Последней в серии французских работ по истории Пирра является обстоятельная монография известного археолога и исследователя древностей Эпира П. Кабанеса[270]. Несмотря на то что данная работа имеет лишь опосредованное отношение к интересующей нас теме (здесь в центре внимания находится история Эпирского государства от смерти Пирра до завоевания его римлянами), в разделе, посвященном царствованию последних Эакидов, мы находим некоторые ценные замечания и по политике Пирра (правда, они касаются исключительно проблем внутреннего развития Эпира в период его царствования).
Так, рассматривая политическое устройство Эпира интересующего нас периода, П. Кабанес указывал на то, что Пирр, проводя активную внешнюю политику и почти не управляя Эпиром лично, мог использовать для этой цели институт простасии. Участвуя в многолетних кампаниях вне Эпира, Пирр следовал принципу «самоокупаемости войн»: он требовал от эпиротов только новобранцев, которые вербовались из излишков свободного населения[271]. Переход к наемной профессиональной армии позволил Эпиру в период царствования Пирра избежать участи Македонии, претерпевшей тяжелый экономический урон в результате оттока на Восток трудоспособного населения во время похода Александра и войн диадохов.
Завершая обзор французских работ, связанных с историей Пирра, еще раз подчеркнем, что именно французам мы обязаны зарождением интереса к личности эпирота. Исследования, начатые ими в этой области, были продолжены немецкими антиковедами, которые внесли решающий вклад в изучение истории царя Эпира.
Вклад, который внесла немецкая историография в изучение деятельности и личности Пирра, трудно переоценить. И в этом нет ничего удивительного: всегда проявлявшие пристальное внимание к сильным личностям древности, а также проблемам их властных полномочий, немецкие ученые не могли остаться равнодушными к эпирскому царю.
В изучении истории Пирра немецкими антиковедами можно выделить ряд этапов, которые отличаются как временными рамками, так и проблематикой исследований. Вместе с тем хотелось бы отметить, что предложенная нами периодизация достаточно условна и может нуждаться в определенной корректировке.
Первый период представлен обобщающими работами по истории Рима, в которых предпринимались попытки (на наш взгляд, достаточно успешные и интересные) на основе имеющего комплекса источников реконструировать ход событий, связанных с войной римлян против Пирра. Ввиду сказанного данный период условно можно назвать реконструктивным. Хронологически он охватывает приблизительно 30–60-е гг. XIX в. К работам этого периода следует отнести общие курсы римской истории Б. Г. Нибура, Т. Моммзена, В. Ине и «Историю эллинизма» И.Г. Дройзена.
Примечательно, что самый первый обзор истории Эпира и деятельности Пирра появился еще в 1594 г. (!) в труде Р. Рейнеккиуса
Но свое истинное начало изучение немецкими исследователями истории Пирра берет с «Римской истории» Б. Г. Нибура. Тщательная реконструкция событий здесь гармонично сочетается с детальной, подчас остроумной критикой источников. Б. Г. Нибура отличал глубокий интерес к батальным сценам, которые он описывал с особой подробностью. Наиболее ярко, по нашему мнению, это проявилось в описании им битвы Пирра с римлянами при Беневенте[272].
Рассматривая одну из сложнейших проблем истории Пирра — вопрос о переговорах царя с римлянами, Б. Г. Нибур пришел к убедительному выводу, что поход Пирра на Рим состоялся после провала переговоров, ибо после неудачного похода царь едва ли мог ставить достаточно жесткие условия[273].
Описание событий удачно сочеталось Б. Г. Нибуром с обзором источников. Так, рассмотрев приводимые Дионисием Галикарнасским письма, которыми якобы обменялись накануне битвы при Гераклее Пирр и консул Левин, ученый отверг их аутентичность, назвав данную переписку «риторическим изобретением» Дионисия[274].
Впрочем, не со всеми выводами Б. Г. Нибура можно полностью согласиться. Например, говоря о биографии Пирра, написанной Плутархом, Б. Г. Нибур основным его источником в данном случае называл труд Дионисия, что отвергается большинством других ученых[275].
Как бы там ни было, главным, на наш взгляд, является то, что именно Б. Г. Нибур положил начало сразу двум направлениям в изучении немецкими антиковедами истории Пирра: реконструктивному, представленному обобщающими работами по истории Рима, и источниковедческому, детально анализирующему источники по истории эпирского царя.
Добротное рассмотрение политической деятельности Пирра мы находим в «Истории эллинизма» И. Г. Дройзена.
Экспедицию Пирра на Запад он объяснял довольно просто: овладение истощенной многочисленными войнами и внутренними неурядицами Македонией мало что могло дать по сравнению с богатыми греческими городами Италии и Сицилии.
За свои личные качества Пирр удостоился от И. Г. Дройзена самой лестной оценки: «Он, конечно, обладал смелостью, высоким боевым талантом, рыцарским духом, поклонялся всему великому и благородному», а его планы были «смелы, великолепны, поразительны»[276].
Но наряду с достоинствами Пирра И. Г. Дройзен указывал и на те отрицательные черты его личности, которые не позволили царю добиться поставленных целей. В отличие от Тимолеонта, Пирр не обладал энергией и настойчивостью в осуществлении поставленных целей. Неутолимая страсть к новым подвигам, по словам историка, постоянно влекла Пирра, заставляя его втягиваться во все новые и новые войны.
И. Г. Дройзен отказал Пирру в благородной миссии — спасении греческой цивилизации на Западе: «Он пришел не с тем, чтобы спасать греческую национальность в Италии и Сицилии, а напротив, воспользовался лишь призывом на помощь оттуда, как случаем и поводом для того, чтобы основать сильное владычество, чего так давно уже, но тщетно он домогался в родном крае»[277]. Нет, идея освобождения греков, их объединения не была чужда для Пирра, «но все это само по себе не составляло для него крайнего и высшего назначения», а служило лишь «стратегическим средством». Нотки сожаления звучат в голосе И. Г. Дройзена, когда он повествует о крушении греческого могущества на Западе. «Пока греческая национальность терзалась в нескончаемой неурядице и тратила лучшие свои силы на эллинизацию Азии, а эллинистическое господство на Востоке, расширяясь без конца, слабело все более и более, в то же время римское владычество исподволь, с самой строгой сосредоточенностью, с поразительной непреодолимостью продвигалось вперед, смыкалось все крепче и крепче. Эпирский царь видел римлян в бою, он сознавал, что лишь греческие города в Италии составляют оплот Востока; но никто не внял ему»[278]. Решающий фактор в крахе планов Пирра И. Г. Дройзен увидел в утрате Сицилии. Крутые меры, предпринятые царем на острове, вызвали среди местного населения неудовольствие и протесты. В итоге Пирр сделался деспотом, ограничив права свободной демократии. Все это в конечном итоге привело не только к потере Пирром Сицилии, но и к краху всех его планов на Западе. После ухода Пирра судьба греков на Западе была предрешена: «Ни в родном греческом крае, ни на эллинизированном Востоке не нашлось более государства, которое в силах было противостоять победителям галлов и самнитов»[279]. Но для Рима войны с Пирром имели огромное историческое значение не только в смысле территориальных приобретений. Благодаря этой войне Рим вступил в первые контакты с эллинистическими государствами[280].
Достойное место интересующие нас события заняли и в «Римской истории» Т. Моммзена. Как раз он одним из первых высказал очень важную мысль об изолированности развития античной цивилизации на Западе и Востоке: «Восточная и западная системы государств существовали одна рядом с другой, не сталкиваясь между собой на политическом поприще; в особенности Рим оставался совершенно в стороне от смут эпохи диадохов»[281].
Как и И. Г. Дройзен, Т. Моммзен отметил личные качества Пирра. Он был «отважным вождем военных отрядов», с его именем связано какое-то волшебное очарование, и оно «внушает сочувствие благодаря рыцарской и привлекательной личности Пирра»; но не более того: являясь царем «маленькой нации горцев», он был «искателем приключений»[282]. Грандиозные планы Пирра «основать западноэллинское государство, ядром которого стали бы Эпир, Македония, Великая Греция и Сицилия, которое господствовало бы на обоих италийских морях и которое низвело бы римлян и карфагенян до уровня варварских племен, граничивших, подобно кельтам и индийцам, с системой эллинистических государств, — этот замысел был столь же широк и смел, как и тот, который побудил македонского царя (Александра Великого. —
Сравнивая Пирра с Александром Великим, Т. Моммзен указывал на ряд важнейших условий, которые обеспечили успехи одного и неудачи другого. Здесь, подобно большинству немецких ученых, Т. Моммзен делал экскурсы в современную ему историю. Эпир рядом с Македонией занимал якобы такое же положение, как Гессен рядом с Пруссией. Александр опирался на македонскую армию, в которой был хороший штаб, тогда как Пирр собрал свою армию из наемников и путем союзов, основанных на случайных политических комбинациях. Но самое главное, согласно Т. Моммзену, то, что Пирр был не более чем замечательным полководцем, в то время как Александр был гениальным государственным деятелем своего времени. Однако после Александра никто не был более Пирра достоин носить «царскую корону» Филиппа II и Александра. «В эпоху глубокого нравственного упадка, когда царственное происхождение и душевная низость становились почти однозначащими словами, особенно выделялись личная безупречность и нравственная чистота Пирра»[284]. Именно ошибочная внутренняя политика предопределила неудачи эпирского царя. Пирр пытался управлять Сицилией точно так же, как на его глазах управлял Египтом Птолемей; он не имел никакого уважения к полисным учреждениям, назначал на высшие городские должности своих доверенных людей, производил конфискации, ссылки и казни тех, кто был заподозрен в измене. Еще одна его ошибка проистекала от отсутствия настойчивости в достижении поставленных целей: вместо того, чтобы отправиться со своим флотом под Лилибей, он отказался от Сицилии и отправился в Тарент.
Отбытие Пирра с Сицилии, по Т. Моммзену, стало крушением всей его западной кампании; именно с этой минуты царь превращается в простого искателя приключений, который ведет войну уже не для достижения определенных целей, а для того, чтобы «забыться в азартной игре и найти в разгаре сражения достойную солдата смерть»[285]. Вместе с тем Пирр был первым греком, вступившим в борьбу с римлянами и как раз с него начинаются непосредственные связи между Грецией и Римом, которые послужили основой для дальнейшего развития античной цивилизации и в значительной степени для развития цивилизации Нового времени[286].
К числу общих работ немецких антиковедов, имеющих определенную ценность для нашей темы, необходимо отнести и «Римскую историю» В. Ине. Написанная живым, образным языком и одновременно содержащая заслуживающие всяческого внимания выводы и оценки, она представляет интерес не только для исследователя, но и для простого читателя.
Пирр, удостаивающийся от В. Ине похвалы за отвагу, тем не менее порицается им, как и другие диадохи, за «сильные страсти и неудовлетворенные амбиции». «Диадохи были именно завоевателями. Если бы вместо сухого историка нашелся бы восторженный поэт, то их деяния были бы воспеты, и они стояли бы перед нами в блеске гомеровских героев»[287]. Народ, простые люди, — вот кто, считает В. Ине, стал жертвой этих честолюбцев[288].
Стоит отметить, что труд В. Ине не отличает критический подход к источникам. Автор в возвышенных тонах передает все то, что находит в проримских источниках. Киней для него «ловкий и хитрый дипломат», пытавшийся найти слабости «честных римлян» и с помощью лести добиться нужных для Пирра условий мира. Исследователь целиком пересказал речь Аппия Клавдия, считая, что «ее содержание и ход мысли в целом явно сохранились в семейных архивах», а сама речь для него — «гордый ответ побежденного, но не сломленного народа, который был готов постоять за свою честь и свое величие до последнего человека»[289]. Согласно В. Ине, план Пирра — основать великое греческое государство на Западе — после его успехов на Сицилии, был близок к осуществлению. «Властителю Амбракии, Тарента и Сиракуз, победителю римлян и карфагенян казалось возможным то, что после таких успехов ему удастся подавить оставшееся сопротивление своих противников, надолго закрепить и распространить свое господство. Но, приближаясь к своей цели, Пирр увидел несбыточность своих надежд… Волна прилива, которая так высоко его подняла, превратилась в отлив и вернула его к тому месту, где он мужественно в нее вошел»[290]. После того как сицилийские греки, недовольные авторитарным режимом Пирра, отвернулись от него, предательски заключив соглашение с карфагенянами и мамертинцами, борьба за Сицилию потеряла для него всякий интерес.
Большой значение в работе В. Ине представляет подробное, скрупулезное исследование маршрута похода Пирра на Рим. По мнению ученого, Пирр дошел лишь до Анагнии, но не захватил ее, так как о повторном занятии города римлянами после ухода царя нигде в источниках речь не идет. Сведения римских анналистов о том, что Пирр занял Пренесте, являются поздней фальсификацией. Из-за своей важности (город прикрывал путь на Рим по Латинской дороге) он должен был быть обязательно занят римлянами. Как полагает В. Ине, скорее римляне, нежели Пирр, избегали сражения, так как знали, что вражеское войско, обремененное захваченной добычей, долго не сможет находиться в Лации[291].
Несмотря на обобщающий характер рассмотренных выше немецких трудов, каждый из них имеет определенную ценность для исследователя, изучающего историю Пирра. При этом данные труды характеризует положительное отношение к Пирру. Более того, И.Г. Дройзен и Т. Моммзен говорили даже о благородстве, личной безупречности, нравственной чистоте царя и т. д.
Первой работой в немецкой историографии, целиком посвященной истории Пирра, стала книга Г. Герцберга «Рим и царь Пирр». Главная цель исследования Г. Герцберга — проследить процесс завершения объединения Италии под властью Рима, и война с Пирром представляется здесь как один из этапов данного процесса[292]. В книге много места отведено описанию сражений. Битва при Гереклее описывается автором, как сражение между фалангой и легионами. При рассмотрении битвы при Аускуле Г. Герцберг следовал данным Дионисия, полагая, что в ней с обеих сторон участвовали до 70 тыс. человек. Эту битву ученый называет победой Пирра, одновременно отмечая ее бесполезный характер: потери царя были невосполнимы, а жители Средней и Северной Италии по-прежнему оставались на стороне Рима[293]. Кульминационным моментом в войнах Пирра Г. Герцберг считал осаду Лилибея, которую назвал «началом… конца» эпирского царя.
Нельзя не отметить, что данную работу отличает некритическое отношение к исторической традиции. Все, что Г. Герцберг находил в источниках, он без какой-либо критики использовал в своем труде. К примеру, исследователь признает полностью достоверным сообщение о том, что, покидая Сицилию, Пирр сказал: «Какое поле боя мы оставляем для римлян и карфагенян!»[294] С точки зрения методологии книгу Г. Герцберга стоит отнести к реконструктивному направлению: во-первых, она носит исключительно описательный характер, а во-вторых, в ней, как уже говорилось, полностью отсутствует критика источников.
Начало качественно нового этапа в изучении истории Пирра немецкими антиковедами было связано с появлением работ Р. Шуберта, Р. фон Скалы, Б. Низе и О. Гамбургера. Этот этап, хронологические рамки которого мы определяем 80-ми гг. XIX в. 20-ми гг. XX в., можно условно назвать источниковедческим. Отличительной чертой данного этапа является тщательное и скрупулезное изучение исследователями источников по истории Пирра с целью определения первоисточников и отделения их от более поздних наслоений.
Почин был положен статьей Р. Шуберта, посвященной источникам Плутарха в жизнеописаниях Эвмена, Деметрия и Пирра[295]. Свои основные идеи Р. Шуберт затем развил в капитальной монографии «История Пирра», важной частью которой был источниковедческий раздел. Основная идея, которая проходит через все исследование Р. Шуберта, заключается в том, что в основе описания деятельности Пирра лежат сочинения трех историков, на трудах которых якобы базируется вся более поздняя античная историческая традиция. Это — Гиероним из Кардии, Тимей из Тавромения и Дурид Самосский[296]. Раскладывая на составные части каждый источник по истории Пирра, и в том числе его биографию, написанную Плутархом, Р. Шуберт непременно пытался найти следы вышеназванных авторов. Так, все эпизоды, связанные с переодеваниями или с театральными сценами, Р. Шуберт приписывал Дуриду[297]. К сочинению Дурида — историка, о котором в действительности мало что известно, — Р. Шуберт относил и происхождение значительного числа других пассажей в источниках, хотя достаточных оснований для этого у него не было. Вообще говоря, многое из того, что у Р. Шуберта не подлежит никакому сомнению, на самом деле является лишь слабо доказуемыми гипотезами, что в свое время справедливо отметил Ю. Кэрст[298].
Всю традицию римской анналистики, посвященную Пирровой войне, Р. Шуберт выводил из трудов двух авторов — Валерия Антиата, который якобы представлял искаженный взгляд на эти события, и Клавдия Квадригария, который, по мнению немецкого антиковеда, давал объективную и правдивую картину рассматриваемых событий[299].
Еще одной проходящей красной нитью через всю книгу Р. Шуберта идеей является идея борьбы между аристократами и демократами, которая будто бы имела место во всех греческих городах Италии и Сицилии. Пирр, согласно Р. Шуберту, подобно своим предшественникам — Дионисию и Агафоклу, был сторонником демократических партий, тогда как аристократы ориентировались на Рим[300].
Решая сложнейшую проблему интерпретации сообщений античных писателей о переговорах Пирра с римлянами, Р. Шуберт приходит к выводу, что инициаторами мирных переговоров были римляне, а не Пирр, но неразумные требования царя привели к срыву переговоров[301].
Несмотря на некоторый схематизм построений Р. Шуберта, произвольные и ничем не обоснованные в ряде моментов выводы, его труд, на наш взгляд, представляет собой образец источниковедческого исследования и остается до сих пор одной из лучших монографий по истории Пирра.
Основные идеи Р. Шуберта не только воспринял, но и в ряде моментов развил и уточнил в своей книге «Пиррова война» Р. фон Скала. Она интересна не столько анализом событий по истории Пирра, сколько разбором источников по данной теме. Достаточно сказать, что из 180 стр. текста 110 посвящены скрупулезному анализу источников. Некоторые важные события рассмотрены здесь слишком сжато и конспективно. В частности, сицилийской экспедиции Пирра уделяется всего лишь 5 стр. Р. фон Скала, по сути дела, повторил вывод Р. Шуберта о том, что главными источниками по истории Пирра являлись труды Гиеронима, Тимея и Дурида[302]. По его мнению, историческое значение Пирровой войны заключается в том, что после нее Рим занимает на мировой арене место Греции, воплощая в себе все достижения античной культуры, а римская история впервые находит свое отражение в древнегреческих источниках.
Р. фон Скала поддержал и развил теорию Р. Шуберта о неком тарентинском аристократе, сочинение которого якобы послужило источником для Тимея. Надо вообще заметить, что монография Р. фон Скалы страдает теми же недостатками, что и работа Р. Шуберта. Им взят на вооружение и доведен до степени
Общей характерной чертой трудов Р. Шуберта и Р. фон Скалы является то, что данный в них разбор источников по своему объему превышает разделы, посвященные собственно изучению исторических событий.
К работам Р. Шуберта и Р. фон Скалы примыкает монография О. Гамбургера «Исследования по истории Пирровой войны». Эта книга, написанная 23-летним выпускником Вюрцбургского университета под руководством профессора Ю. Кэрста (влияние которого в ряде моментов ощущается достаточно сильно), поражает зрелостью оценок и исследовательской глубиной.
Как и вышеназванные труды, работа О. Гамбургера опирается на широкую базу источников. Некоторое отличие мы находим здесь в том, что критика источников дается по ходу рассмотрения тех или иных событий. И хотя автор явно находится под влиянием сочинений Р. Шуберта и Р. фон Скалы, он зачастую полемизирует с ними. Так, рассматривая эпизод с обменом одеждой и доспехами между Пирром и Мегаклом, О. Гамбургер в противоположность Р. Шуберту относит его не к труду Дурида, а к некому римскому источнику. Вообще говоря, подчас там, где его предшественники предполагали видеть греческий источник (сочинения Проксена, Дурида или Тимея), О. Гамбургер склонялся к источнику римскому, вслед за Ю. Кэрстом подвергая критике упомянутый метод Р. Шуберта[305].
В работе подробно рассмотрены все военные кампании Пирра, ход и последовательность переговоров Пирра с римлянами. По мнению О. Гамбургера, эта последовательность была такова: за битвой при Гераклее была предпринята первая миссия Кинея, потом состоялся поход Пирра на Рим; после битвы при Аускуле прибывший к Пирру Фабриций заключил предварительный мир, ратификация которого Кинеем в Риме не состоялась из-за прибытия эскадры Магона[306]. О. Гамбургер выступил также против попыток Р. Шубер та оправдать ошибочные действия Пирра на Сицилии подсказками плохих друзей и советников. «Эти друзья… дали Пирру единственно правильный совет. И правда, если только было бы позволено карфагенянам оставить “трамплин” на Сицилии, то они бы снова вторглись и напали на остров», — писал немецкий ученый[307].
Отдельные источниковедческие проблемы были подняты и в статье Б. Низе «К истории Пирровой войны». На его взгляд, между греческой и римской традициями существует огромная разница. Всю античную традицию по истории Пирра Б. Низе разделил па два этапа; до и после Августа. Поздней свойственна такая черта, как восхваление могущества, храбрости и благородства римлян. Поэтому, считает ученый, остатки традиции, существовавшей до времени Августа, приобретают особое значение. Б. Низе предлагал искать остатки «древней и чистой греческой традиции», которая, по его мнению, содержится лишь у некоторых авторов. К их числу он относил Юстина, а также Полибия, Диодора и Цицерона[308]. Б. Низе высказал несогласие с мнением Р. Шуберта о том, что Плутарх в биографии Пирра использовал отрывки из сочинений Проксена, Гиеронима и Тимея. «Характер его (Плутарха, —
Битва при Беневснете хотя и была проиграна Пирром, но, по словам Б. Низе, не стала окончательным поражением и не решала исход войны. Поражение Пирра резко снизило его общие шансы на успех и заставило искать помощи в Македонии. Но то, что он оставил своего сына Гелена и стратега Милона в Италии, показывает, что с планами продолжения кампании на Западе он не расстался[311].
В несколько полемичном плане была написана статья другого известного немецкого ученого В. Юдейха, в которой он попытался по-своему взглянуть на некоторые спорные вопросы истории Пирра. По В. Юдейху, до вторжения Пирра в Италию в Греции о Риме практически ничего не знали. Именно этим объясняется фраза Кинея, для которого сенат был «собранием царей»[312]. В отличие от большинства предшествовавших ему исследователей В. Юдейх не отрицал ценность римской анналистики для истории Пирра. «Римская анналистика оказывается во многих отношениях лучше, чем ее репутация. Она… заимствует семейную традицию, украшает и преувеличивает действительно произошедшие события. И многочисленные анекдоты, которые могут (или не могут) быть правдоподобными, часто довольно точно изображают истинное положение дел. Их 74 историческая ценность признавалась во все времена».
Рассматривая поход Пирра на Рим, В. Юдейх пришел к выводу, что он имел одну единственную цель: продемонстрировать силу и запугать римлян. Но эта цель не была достигнута[313]. Более интересна нетрадиционная точка зрения В. Юдейха на проблему переговоров Пирра с римлянами. По его мнению, отличному от взглядов Р. Шуберта, Р. фон Скалы и Б. Низе, переговоры проводились как после Гераклеи, так и после Аускула, что диктовалось военнополитической обстановкой и целями воюющих сторон[314].
Отдельные исследования немецких ученых по интересующей нас теме продолжали выходить и в 40–70-е гг. XX в. Определенную ценность в этом ряду представляет посмертная публикация книги У. фон Хасселя, которая посвящена личности и деятельности Пирра. Примечательно, что автор был не историком, а профессиональным дипломатом, бывшим консулом Германии в Барселоне, казненным нацистами по обвинению в заговоре против Гитлера.
По вполне понятным причинам видное место в книге У. фон Хасселя занимают вопросы дипломатии. При этом свое изложение он чередует с экскурсами в события Средних веков и Нового времени. Так, повествуя о геополитическом значении Адриатики, У. фон Хассель приводил примеры борьбы венецианцев с турками, Наполеона с англичанами и т. д.[315]
Работа У. фон Хасселя начинается с рассмотрения обстановки в эллинистическом мире после смерти Александра Великого, затем автор переходит к рассказу о личности Пирра. Как дипломат, У. фон Хассель большое внимание уделял разного рода договорам и соглашениям, в частности договору Рима с Карфагеном[316]. Рассматривая итоги битвы при Беневенте, У. фон Хассель приходит к парадоксальному выводу: «битва закончилась в лучшем случае благоприятной для Рима ничьей»[317]. Поскольку это по своей сути научно-популярное сочинение, здесь можно встретить все анекдоты и небылицы, посвященные Пирру. Какая-то критика источников при этом полностью отсутствует. К научно-популярному жанру данную работу позволяет отнести и то, что в ней полностью отсутствуют ссылки на источники и современную историческую литературу.
Опубликованная в 1954 г. статья видного немецкого антиковеда Г. Берве посвящена интереснейшему сюжету — государственно-правовому положению Пирра на Сицилии. Исследователь справедливо отметил, что здесь статус Пирра отличался как от его статуса в Италии, так и в Эпире[318]. Решающим моментом для понимания положения Пирра на Сицилии, считает Г. Берве. может служить то, как Пирр был принят сицилийцами и как он себя вел по отношению к ним. Призыв Пирра на остров исходил якобы не от правителей городов, а от их политических противников, которые пытались с его помощью освободить Сицилию и от карфагенян, и от местных тиранов. Если у себя на родине Пирр являлся племенным царем, власть которого была ограничена, то на Сицилии его власть представляла собой типичную эллинистическую монархию. Поэтому, согласно Г. Берве, он посягнул на внутреннюю автономию городов (чего Пирр не делал в Италии), не заботясь о законах и позволяя злоупотреблять положением своим придворным[319]. Результатом и было скорое крушение господства Пирра на Сицилии.
Определенную черту под всеми предшествующими исследованиями истории Пирра подвела статья Д. Кинаста об эпирском царе в «Реальной энциклопедии». Ценность данной работы, на наш взгляд, заключается в том, что в поле зрения автора оказалась практически вся имеющаяся на тот момент научная литература по истории Пирра. Важно также то, что Д. Кинаст впервые принял в расчет и некоторые экономические факторы, имеющие отношение к западному предприятию эпирского царя. Так, он отметил, что между Сиракузами и молосским царем Алкетой I существовали торговые связи[320], а своим походом на Запад Пирр открыл для Эпира италийскую торговлю[321]. Сжато, но достаточно емко Д. Кинастом были рассмотрены практически все вопросы, связанные с историей Пирра, начиная от царской генеалогии до обзора всех сохранившихся изображений эпирота. Касаясь переговоров Пирра с римлянами, Д. Кинаст четко обозначил все версии, представленные в источниках, а также резюмировал взгляды историков, писавших на эту тему[322].
В отличие от других ученых, называвших Пирра авантюристом и кондотьером, Д. Кинаст попытался дать объективную оценку политике и личностным качествам царя. Для него Пирр не только выдающийся полководец, но и человек высокой культуры, собравший у себя при дворе таких людей, как историк Проксен, поэт Леонид из Тарента[323] и др.
Просопографическое направление в изучении истории Пирра представлено обстоятельной работой Ф. Зандбергера[324]. В его труде в алфавитном порядке приведены имена всех людей, которые были так или иначе связаны с Пирром (всего 122 личности, в том числе и мифические персонажи).
Недостатки просопографического метода известны: используя его, не всегда удается избежать повторов, могут остаться неохваченным некоторые проблемы и т. д. Вместе с тем книга Ф. Зандбергера вполне способна служить как справочное издание, тем более что понимание деятельности многих из упомянутых здесь людей помогает полнее раскрыть образ самого Пирра, лучше понять его политику. Каждая из статей в работе Ф. Зандбергера снабжена ссылками на источники и соответствующую научную литературу. При этом укажем, что некоторые биографии, например Кинея и Милона, являются, в сущности, оригинальными самостоятельными исследованиями.
В монографии Я. Зейберта, посвященной династическим связям в период эллинизма, имеется раздел и о матримониальной политике Пирра. Говоря о браке эпирского царя с Антигоной, исследователь попытался доказать, что Пирр всегда сохранял теплые чувства к своему названному отцу Птолемею I (отчиму Антигоны), но политические связи с Египтом были не настолько сильны, чтобы Пирр мог рассматриваться как представитель Птолемея в Греции или кондотьер на его службе[325]. Остальные браки, с точки зрения Я. Зейберта, заключались Пирром по чисто политическим мотивам: так было с женитьбой царя на Ланассе, дочери Агафокла, Биркенне, дочери иллирийского царя Бардилия, а также дочери царя пеонов. Изучив вызывающий споры историков пассаж Юстина, в котором говорится об имевшей место женитьбе Пирра на дочери Птолемея Керавна, Я. Зейберт пришел к выводу, что подобный брак был вполне возможен, ибо отвечал интересам обеих сторон[326].
В 1980–1990-е гг. немецкие антиковеды не создали ни одного монографического труда по истории Пирра. Объектом их исследований стали некоторые частные, но при этом важные вопросы, например, вопросы, касающиеся легитимации и сакрализации власти Пирра. В данной связи хотелось бы назвать статью С. Люке о монетной пропаганде Пирра, а также раздел в монографии У. Хюттнера, посвященный отношению Пирра к культу Геракла.
В статье С. Люке рассматривается один из типов монет, которые чеканил Пирр во время своей западной кампании. На аверсе этого типа изображен профиль молодого человека в шлеме, на реверсе — женщины, сидящей верхом на гиппокампе[327] и держащей в правой руке щит. На реверсе имеется надпись ΒΑΣΙΛΕΩΣ ПТРРОТ. Как полагает С. Люке, подобные монеты должны были служить средством идеологической пропаганды, представляющей Пирра вторым Александром, ведущим борьбу с варварами на Западе под знаменем панэллинизма[328].
В монографии У. Хюттнера, посвященной образу Геракла в политической жизни греков, содержится раздел о роли Геракла в мифологической генеалогии Пирра. По мнению историка, несмотря на то что в генеалогическом древе Эакидов идущая от Ахилла мифологическая линия присутствовала уже в VI в. до н. э., Пирр во время западной кампании (и особенно во время экспедиции на Сицилию) начинает активно обращаться и к образу Геракла[329]. У. Хюттнер привел самые разнообразные свидетельства, указывающие на связь Пирра с культом Геракла и на то, что этот культ использовался эпиротом в пропагандистских целях.
Еще одним исследованием, на которое стоит обратить внимание, является статья Г. Зоннабенда. В ней автор подверг критике утвердившееся в ряде работ суждение о том, что после вторжения Пирра в Италию римляне постоянно испытывали некий «страх с Востока» — угрозу нового вторжения в Италию со стороны эллинистических государств; этот страх якобы оказал влияние на всю последующую внешнюю политику Рима, вызвав превентивные войны с эллинистическими монархами. Г. Зоннабенд пришел к выводу, что тот положительный образ Пирра, который сложился в римской литературе, едва ли позволяет так думать. К тому же знакомство римлян с утонченной дипломатией К инея не могло не вызвать у них чувство уважения и даже восхищения[330].
Итак, завершая обзор немецкой научной литературы по истории Пирра, можно прийти к следующему заключению. Основная масса трудов по соответствующей теме была опубликована в период с середины XIX по первые десятилетия XX в. И хотя на протяжении XX в. отдельные работы, посвященные различным аспектам политики Пирра, продолжали появляться, фундамент исследований был заложен ранее. На основе широкого круга источников немецкими антиковедами была реконструирована история Пирра, тщательно проанализирована источниковая база, а также намечены главные направления дальнейших исследований в данной области.
В отличие от немецкой историографии с характерным для нее пристальным вниманием к выдающимся личностям античной эпохи, англо-американские ученые не создали сколько-нибудь значимого исследования по истории Пирра.
Первой работой на английском языке, посвященной жизни и деятельности царя Пирра, является научно-популярная книга американского профессора Дж. Эббота[331].
В книге Дж. Эббота на широком историческом фоне прослеживается жизнь и деятельность Пирра. Вместе с тем критика источников здесь полностью отсутствует: автор целиком принимает на веру все те сведения, которые содержатся в античной традиции. Возникновение войн и конфликтов Дж. Эббот объясняет исключительно характером и личными качествами правителей. Так, истоки конфронтации между Пирром и Деметрием Полиоркетом он находил в «ненасытных и неистовых амбициях», а также «неразборчивости в средствах» последнего[332]. Неудачи Пирра Дж. Эббот приписывал опять же его личными качествами: он имел «рвение и импульсивность, но не настойчивость и решительность»[333].
К сожалению, мы не обнаружим в работе Дж. Эббота ни серьезного рассмотрения попытки создания Пирром на Западе эллинистического государства, ни причин его крушения. Все это заменено до боли знакомыми морализаторскими оценками в духе рассуждений Плутарха и его современных последователей: свои великие таланты и способности Пирр растратил на разжигание войн и конфликтов, на убийства огромного количества людей, на временное и бесцельное завоевание государств.
Некоторым военно-политическим аспектам кампании Пирра в Италии посвящена статья Г. Мэлдена-первый специальный труд на эту тему в английской научной литературе[334]. Отмечая важность конфликта Рима с Тарентом как решающего этапа в окончательном установлении римского контроля над всей Италией, исследователь выступил против мнения о том, что война Пирра с римлянами была столкновением двух военных школ — македонской и римской, в котором якобы «пилум и меч победили македонское копье, а легион победил фалангу». Г. Мэлден считал, что войско Пирра состояло отнюдь не из фаланги. Ссылаясь на указания источников о том, что в битве при Гераклее две армии поочередно отбрасывали друг друга семь раз, Г. Мэлден писал, что «легионы не могли отбросить целую фалангу; невероятно и то, что разбитая фаланга могла возвратиться обратно»[335].
Согласно Г. Мэлдену, если причиной первого обращения Пирра к римлянам по поводу перемирия было его желание вернуться на Балканы в связи с вторжением кельтов и угрозой Эпиру, то во втором случае причина была иная: после сомнительной победы в битве при Аускуле Пирр не мог более пребывать в положении завоевателя или арбитра в Италии. Имея армию, он был еще в состоянии сохранить независимость Тарента, но создать здесь империю царю уже было не под силу, что и предопределило его уход. И хотя битва при Беневенте не нанесла решающего удара по греческому влиянию в Италии, позднее Рим, проводивший последовательную «национальную» политику, остался, по словам Г. Мэлдена, единственной силой, реально претендовавшей на главенство в Италии[336].
В статье Т. Фрэнка рассматривается довольно интересная проблема — образ Пирра в римской исторической традиции. В римской истории нет времени (пожалуй, кроме легендарного периода), столь же наполненного анекдотами и драматическим событиями, как период войны с Пирром. Это обстоятельство заставило многих исследователей объявить данную информацию выдумкой и отбросить ее. Т. Фрэнк выступил против подобного подхода. По его мнению, ответственным за эти несколько необычные сюжеты является Кв. Энний. Именно благодаря его влиянию в римской литературе сложилась довольно парадоксальная ситуация: Пирр — единственный враг Рима, к которому с симпатией относились последовательно практически все римские анналисты. Даже у Плутарха в той части, где он зависит от римских источников, Пирр представлен в благоприятном свете, что, полагал Т. Фрэнк, обусловлено влиянием Энния.
Согласно Т. Фрэнку, любой исследователь, занимающийся изучением Пирровой войны, должен прежде всего иметь в виду биографию Пирра, написанную Плутархом, и наряду с ней соответствующие свидетельства Кв. Энния, Цицерона и Тита Ливия[337].
В книге Дж. Кросса о политическом развитии Эпира завершающая глава («Эллинистический принц») посвящена деятельности Пирра[338]. С точки зрения автора, главной целью западной кампании Пирра была Сицилия, на которую он имел формальные права (как бывший зять Агафокла. —
Как считал Дж. Кросс, Пирр по своему духу был гораздо ближе к диадохам, непосредственным наследникам Александра Великого, нежели к своим современникам — эпигонам. Именно со смертью Пирра завершился переход от идеи «мировой империи» к признанию существования группы эллинистических царств. Как государственный деятель, Пирр, по Дж. Кроссу, был не столь тонок, как Птолемей Филадельф, и не столь терпелив, как Антигон Гонат; он часто действовал без определенного плана и системы[339].
Источниковедческий анализ приведенных Дионисием Галикарнасским посланий, которыми якобы обменялись весной 280 г. до н. э. царь Пирр и римский консул Левин, был проделан в статье Э. Бикермана (см. также выше)[340]. Сравнивая приведенные в письмах официальные формулировки со стилем, использовавшимся в греческих и римских источниках в разное время, Э. Бикерман пришел к выводу, что стиль этих посланий принадлежит не к эпохе Пирра, а относится к периоду между 170 и 120 гг. до н. э.[341] Рассуждая о том, что в письме Пирр именует себя «сыном царя Эакида», ученый посчитал, что ни сам Дионисий, ни какой-либо другой греческий историк не могли так написать. Следовательно, автором переписки был римский историк, писавший по-гречески, ибо только для римского эпистолярного стиля было характерно использование родового имени в официальных документах. Единственным римским анналистом, жившим в 170–120-е гг. до н. э. и писавшим по-гречески, труды которого определенно использовались Дионисием, был Г. Ацилий, которого Э. Бикерман и назвал автором приводимой Дионисием переписки между Пирром и Левином.
Интересно также мнение, высказанное Э. Бикерманом по поводу планов Пирра в Италии: эпирский царь прибыл сюда отнюдь не для создания империи, а с ограниченной целью — оказать помощь Таренту в его споре с Римом. Именно этим и объясняется предложение Пирра об арбитраже, вполне приемлемом в эллинистическом мире, но в то время еще не принятом у римлян.
Переговоры Пирра с Римом были рассмотрены в специальной статье американской исследовательницы Μ. Левковиц[342]. Восстановление в полном объеме хода переговоров между Пирром и римлянами представляется весьма сложной задачей ввиду неясности и запутанности античной исторической традиции, что привело к совершенно различной реконструкции этих событий рядом современных ученых. На основании этого некоторые антиковеды (в частности, Б. Низе) высказали мнение, что переговоры состоялись только один раз — после битвы при Аускуле[343].
С точки зрения Μ. Левковиц, нет причин игнорировать античные свидетельства о том, что переговоры с римлянами имели место уже после сражения при Гераклее. Это полностью согласуется с планами эпирского царя, не желавшего затягивания войны в Италии. Вторые же переговоры состоялись после битвы при Аускуле[344].
Образ Пирра нашел свое отражение в книге К. Кинкэйда об эллинистических правителях[345]. Данная книга написана в чисто биографическом жанре, столь любимом в англо-американской историографии.
Довольно спокойный характер рассказа К. Кинкэйда о жизни и политической деятельности эпирского царя время от времени прерывается прямо-таки ошеломляющими сентенциями. Например, оказывается, что Пирр спас Тарент и Сиракузы от порабощения карфагенянами. Вообще говоря, автора отличает какая-то патологическая ненависть к Карфагену и его обитателям. Милон, как «белый человек», по словам К. Кинкэйда, предпочел сдать Тарент таким же «белым» римлянам, нежели передать город «одиозному правлению желтых финикийцев из Туниса»[346]. Пирр же, согласно К. Кинкэйду, своими энергичными действиями в интересах Тарента и Сиракуз спас Европу от африканского господства. «Если он не смог спасти ее (Европу. —
Деятельность Пирра рассматривалась и в ряде обобщающих трудов, посвященных истории эпохи эллинизма или истории отдельных государств.
Прежде всего хотелось бы отметить очерк об эпирском царе во втором издании VII тома «Кембриджской древней истории». Этот очерк написан немецким ученым П. Р. Франке, автором ряда монографий и статей по истории древнего Эпира. П. Р. Франке провозгласил своей целью (в отличие от ряда предшествующих авторов) оценить деятельность Пирра с научной точки зрения. К несомненным достоинствам данной работы можно отнести то, что автор для иллюстрации тех или иных исторических событий привлекал самые последние данные археологических исследований. Особенно интересен его анализ локрийского храмового архива, из которого известно, что Пирр получал финансовые средства из храмовой казны[348].
Некоторые аспекты взаимоотношений Пирра с Македонским царством нашли свое отражение в III томе фундаментальной «Истории Македонии», написанном Н. Хэммондом в соавторстве с Ф. Уолбанком. К сожалению, Ф. Уолбанк, автор раздела, где среди прочего рассматривались отношения македонских правителей с Пирром, повторил уже набивший оскомину тезис о «непостоянном и переменчивом характере Пирра», отказавшись от анализа его планов[349]. Кроме того, некоторое стремление к оригинальности, отразившееся в попытке оспорить уже устоявшиеся в науке положения, в том числе факт оказания помощи Пирру эллинистическими монархами[350], заставляет нас усомниться в большой значимости данной работы при изучении истории Пирра.
На современном этапе англоязычными историками был также издан ряд интересных исследований, посвященных Великой Греции и ее завоеванию Римом. Мы имеем в виду работы К. Ломас, Дж.-М. Дэвида и Р. Талберта[351]. В них изучаются ранние контакты греков Италии с италийскими племенами, развитие городов Великой Греции, их завоевание Римом и последующий процесс романизации Южной Италии. В связи с этим можно было бы ожидать и серьезного исследования тех процессов, которые были связаны с пребыванием Пирра в Италии. Но, к сожалению, упоминания о Пирре в данных трудах ограничиваются лишь в лучшем случае несколькими абзацами.
Таким образом, англо-американские антиковеды хотя и не создали какого-то капитального монографического исследования о Пирре, тем не менее в своих работах изучали самые разнообразные сюжеты, охватывающие довольно широкий спектр проблем истории Пирра, включая и источниковедческие вопросы.
Итальянские антиковеды, занимающиеся изучением жизни и деятельности Пирра, опираются на традиции, заложенные авторитетнейшим ученым, учеником К. Ю. Белоха — Г. Де Санктисом. В его капитальном исследовании по римской истории поражают своей тонкостью оценки сюжетов, связанных с кампаниями Пирра в Италии и на Сицилии.
Г. Де Санктис признавал превосходство Юстина над остальными древними авторами, писавшими об истории Пирровых войн[352]. Именно Г. Де Санктису удалось прийти к надежным и убедительным выводам относительно понятия «Пиррова победа», причем точку зрения итальянского антиковеда принял даже его самый яростный критик — немецкий ученый В. Юдейх. Вслед за Белохом Г. Де Санктис поддержал основные выводы Б. Низе относительно источников по истории Пирра.
Попытка в полном объеме реконструировать последнюю кампанию Пирра в Италии была сделана в статье А. Санти[353]. Рассмотрев внутреннее положение дел в Риме к моменту возвращения эпирского царя с Сицилии, А. Санти обратился к реконструкции битвы при Беневенте. В целом оценивая ее как победу римлян, А. Санти отметил одну характерную деталь: описание сражения, в котором римляне несут сначала тяжелые потери, а затем добиваются полной победы, являлось обычным приемом римской анналистики[354].
Путем сложных, а зачастую и произвольных рассуждений А. Санти попытался установить общую численность войск Пирра в битве при Беневенте. По мнению антиковеда, армия Пирра в период его последней кампании достигала численности в 35–36 тыс. человек. Но так как часть его воинов была направлена в Луканию против Лентула, то в сражении у Беневента могло участвовать не более 28–25 тыс. воинов[355]. Еще одна проблема, которую А. Санти пытался решить в своей статье (и, надо сказать, ему это удалось), — проблема определения точного места данной битвы. С его точки зрения, это были так называемые
После поражения при Беневенте Пирр понял, что без помощи Антигона II Гоната и Антиоха I он не в состоянии вести войну дальше. Не получив от них поддержки, Пирр, по словам А. Санти, «отказался на время от своей мечты основать эллинистическое царство на Западе, свергнуть могущество карфагенян и поставить под ярмо Рим»[356]. Согласно ученому, возвращаясь на Балканы, Пирр, однако, не оставил надежду нанести новый, решающий удар по Италии, правда, судьба больше не предоставила ему подобного случая.
Реабилитировать эпирского царя перед строгим судом современных историков попыталась М. Жакмо[357]. Сделано это было достаточно своеобразно — путем полемики с В. Юдейхом, статья которого, как уже было отмечено, вызвала резкую критику в научном мире.
Μ. Жакмо полагает, что Пирр имел отнюдь не смутные представления о Риме, как думал В. Юдейх. Серьезность политических и военных приготовлений Пирра говорит, по мнению итальянской исследовательницы, о том, что он не питал иллюзий на счет серьезности предстоящей борьбы.
Согласно Μ. Жакмо, имея целью создание империи, составной частью которой должна была стать Италия, Пирр прибыл в Тарент, оставив своего 15-летнего сына (именно сына, а не тестя Птолемея Керавна, как считает ряд ученых) «хранителем» (
Μ. Жакмо отрицала наличие тогда каких-то мирных намерений со стороны царя: любая попытка переговоров привела бы к неизбежному краху его планов. Роль посредника едва ли подходила Пирру; напротив, он нуждался в победах, которые бы привлекали на его сторону новых союзников.
Интересную идею Μ. Жакмо высказала относительно похода Пирра на Рим. Его главной целью был отнюдь не захват города (на такой шаг «хитрый и изобретательный эпирот» вряд ли мог решиться): он двигался на соединение с этрусками, чтобы затем окружить и блокировать Рим.
Историки, занимающиеся войнами Пирра, единодушно отмечают совершенно не объясняемую источниками бездеятельность царя после битвы при Аускуле. По Μ. Жакмо, подлинное объяснение поведения Пирра в этот период кроется в событиях в Греции: волны кельтов, хлынувшие на Балканский полуостров, создали серьезную угрозу Эпиру, и Пирр не мог не опасаться за судьбу своего царства.
Для Μ. Жакмо фигура эпирского царя предстает полностью реабилитированной. Пирр уже не выглядит «искателем приключений», как называл его Т. Моммзен, но «приобретает в наших глазах величие и достоинство подлинного царя-воина, стремящегося к осуществлению великих замыслов и обладавшего всей полнотой политической прозорливости, необходимой для свершения благородных деяний»[358].
Одной из сложнейших проблем в истории западной кампании Пирра его переговорам с римлянами была посвящена статья А. Пассерини[359]. Возникновение в античной историографии версии о двух этапах переговоров, первого — после Гераклеи, второго — после Аускула, ученый считал изобретением римской анналистики. Те же анналисты ответственны за передачу инициативы в проведении переговоров не римлянам, а Пирру, победителю в обоих предшествующих переговорам сражениях. Согласно А. Пассерини, привязанность некоторых современных исследователей к информации Юстина и пренебрежение другими источниками делает для них невозможным верно интерпретировать многие события, связанные с деятельностью Пирра.
Центральное место в статье А. Пассерини отведено миссии карфагенянина Магона в Рим и последовавшим за этим событиям. Исследователь высказывает сомнение в том, что весной 278 г. до н. э., приступив к осаде Сиракуз, карфагеняне могли отправить флот в 120 кораблей в длительную экспедицию к устью Тибра, целью которой была исключительно демонстрация силы.
Еще один поднятый в статье резонный вопрос, ответ на который мы не найдем ни у одного из современных ученых, следующий: почему эскадра Магона не предприняла никаких действий, чтобы воспрепятствовать переправе Пирра на Сицилию?
Согласно А. Пассерини, промедление Пирра после Аускула было связано с ожиданием складывания благоприятной ситуации на Сицилии. Понимая, что разногласия среди сицилийских греков могут обернуться против него самого, и нуждаясь в поддержке всех сицилийцев, он дождался нападения карфагенян на Сиракузы, в результате чего произошло объединение всех греков против общего врага[360].
Кроме того, А. Пассерини первым предпринял исследование общественно-политической ситуации в Риме в рассматриваемый период. По его мнению, к моменту прибытия Пирра в Италию демократическая партия в Риме играла ведущую роль, и именно ее представители были поставлены во главе армии. «Меч разрубил узел, который дипломатия тщетно пыталась распутать, и меч этот держала и направляла рука главы демократов, но в том, что его не вложили в ножны, была заслуга упрямого патриция Аппия Клавдия», — не без пафоса писал А. Пассерини[361].
Довольно интересному сюжету взаимоотношениям Пирра с эллинистическими монархами — Птолемеем Керавном, Антиохом Сотером и Антигоном Гонатом — посвятил одну из своих статей известный антиковед Э. Манни[362].
Для решения поставленной проблемы автор предложил найти ответ на два важных вопроса:
1) какова достоверность свидетельств Юстина;
2) какой была ситуация в эллинистическом мире в 280–279 гг. до н. э.
Итальянский историк повторил известный тезис Т. Фрэнка о том, что наиболее благосклонны к Пирру те источники, от которых этого труднее всего ожидать — римские, тогда как наиболее враждебны к нему источники греческие. Э. Манни присоединился к идее Б. Низе о том, что лучшим источником, имеющимся в нашем распоряжении, является эпитома Юстина[363].
Повествуя о мотивах, побудивших Пирра принять приглашение Тарента, Э. Манни высказал мнение о том, что оккупация Тарента римлянами таила бы в себе угрозу для Эпира, ибо в руки римлян попадало бы все италийское побережье напротив царства Пирра. Эта угроза была косвенной, но достаточно серьезной из-за того, что сразу бы нарушались связи между Тарентом и Эпиром. Однако тогда, когда угроза миновала, именно царь Эпира спровоцировал конфликт, направив в Таренг Кинея.
Помощь, оказанная Пирру эллинистическими монархами, стала возможной только потому, что к этому времени Птолемей Керавн, Антигон Гонат и Антиох Сотер находились в состоянии перемирия: в противном случае никто из них не стал бы лишать себя необходимых ресурсов для продолжения борьбы друг с другом. Результатом же изменения ситуации в эллинистическом мире после гибели Птолемея Керавна и утверждения Антигона Гоната в Македонии явилось прекращение помощи Пирру, что и привело в итоге к краху планов последнего[364].
Несомненно, большой интерес для изучения истории Пирра представляют работы профессора Туринского университета Д. Ненчи. В его монографии «Пирр», основанной на популярной в зарубежной исторической науке теории «политического равновесия сил», была сделана попытка пересмотреть более или менее устоявшиеся взгляды на планы и политику Пирра, выработанные к тому времени предшественниками этого итальянского ученого[365].
В общем виде концепцию Д. Ненчи можно свести к следующему: в начале Ш в. до н. э. развивавшаяся экономическая экспансия Египта в Западном Средиземноморье натолкнулась на упорное сопротивление карфагенян. Именно Карфаген стал главным противником Александрии в этот период. Пирр, тесно связанный с Лагидами, предпринял свою экспедицию на Запад как раз в их интересах, а его главной целью была борьба с Карфагеном, а не с Римом[366].
Д. Ненчи поддержал мнение В. Юдейха о том, что до похода Пирра Рим для греческого мира был совершенно неизвестен. Следовательно, не было и политических причин, по которым Пирр мог бы желать уничтожения римского могущества и римского государства. Война против Рима, считает Д. Ненчи, носила временный и случайный характер, главной же целью Пирра была Сицилия, где он и сражался против главного врага Египта-карфагенян.
Что же касается Рима, то он провоцировал Тарент, желая раз и навсегда пресечь его призывы к эллинистическим монархам, которые, по словам Д. Ненчи, «могли бы нарушить выгодное для Рима равновесие сил на юге Италии»[367]. Желанием как можно быстрее завершить свои дела в Италии и переправиться на Сицилию, которая была главной целью Пирра, Д. Ненчи объяснял стремление последнего к миру с Римом. Переговоры велись до и после Гераклеи, а также после Аускула, когда Фабриций побывал в лагере царя, а Киней — в Риме.
Крушение планов Пирра на Западе привело к его возвращению на Балканы, и это его мероприятие не было согласовано с Египтом и не отвечало египетским интересам. Но в то время, замечает Д. Ненчи, Египет уже был готов стабилизировать и активно развивать свои отношения с Римом.
Взгляды, высказанные Д. Ненчи в его монографии, тотчас же были подвергнуты резкой критике рецензентами. Так, Дж. Балсдон, признавая то, что Птолемей Филадельф не был безразличен к западной кампании Пирра и что эпирский царь более интересовался идеей завоевания Сицилии, нежели оказанием помощи тарентинцам в борьбе против Рима, вместе с тем отмечал, что нет никакой информации о планах Птолемея вмешаться в «карфагенский торговый мир»[368].
Надо признать также и то, что наши источники, рассказывая о помощи, оказанной Пирру во время его западного похода Птолемеем Керавном, Антигоном Гонатом и Антиохом Сотером, не содержат даже какого-либо намека на помощь из Египта. По словам рецензента, Д. Ненчи «делает Пирра не государственным деятелем, а марионеткой, которую Птолемей в Александрии дергал за веревочки»[369]. Вердикт Дж. Балсдона относительно монографии Д. Ненчи достаточно суров: «Идей Ненчи достаточно для интересной статьи, но едва ли материала хватает для книги, особенно для такой, где доказательства настолько плохи, что нуждаются в серьезной корректировке, ибо они, будучи воспроизведенными, могут вызвать только удивление…»[370].
Более обстоятельному анализу работа Д. Ненчи была подвергнута в рецензии, написанной П. Левеком, который в то время готовил собственную монографию о Пирре. В своей пространной рецензии, которая более походит на полемическую статью, французский ученый критически рассмотрел наиболее спорные положения работы Д. Ненчи[371]. Истинное своеобразие работы итальянского историка П. Левек увидел в том, что Д. Ненчи удалось, отрицая ограниченность Пирра, утвержденную многовековой традицией, показать его политиком, подверженным честолюбивым амбициям, с ясным умом, способным увидеть возможную выгоду в политической обстановке исключительно сложной для государя такого маленького государства, как Эпир. Не отрицая того, что начало политической деятельности Пирра было невозможно без той помощи, которую ему оказал Птолемей I, П. Левек вслед за Дж. Балсдоном категорическим образом выступил против тезиса о том, что в своей западной кампании Пирр действовал по указке из Египта. Согласно П. Левеку, основная гипотеза Д. Ненчи не имеет серьезных оснований: причины экспедиции Пирра на Запад надо искать не в империалистических притязаниях Птолемеев, а в самой личности царя Эпира, желавшего создать там империю, соответствующую его амбициям[372]. Тезис итальянского ученого о том, что Пирр являлся лишь «лезвием египетского меча в боку Карфагена», не более чем предположение, не выдерживающее никакой критики.
К рассмотренной монографии Д. Ненчи примыкают и две его статьи — первая о чудодейственных способностях Пирра, вторая — о римско-карфагенском договоре, заключенном против эпирского царя[373]. Наиболее интересной, на наш взгляд, является первая работа, в которой автор высказал мысль о том, что приписывание Пирру сверхъестественных способностей имело целью придать его власти сакральный характер.
Таким образом, итальянскую научную литературу по истории Пирра отличает разнообразие исследуемых сюжетов, критический анализ суждений античных авторов, остроумные (хотя и не всегда обоснованные) идеи. Каждая из рассмотренных работ является существенным вкладом в изучение истории эпирского царя.
Завершая обзор зарубежной историографии, нельзя не упомянуть исследование
Вскоре после своего выхода в свет труд А. Б. Недерлофа был высоко оценен рецензентами. Так, Э. Холь, отметив «высокую научную зрелость комментатора», писал, что «в его содержательном комментарии освещены и разъяснены многие вопросы усеянной анекдотами истории Эакида…»; кроме того, Э. Холь указывал, что «при всей своей основательности Недерлоф не потерял из виду исторической линии…»[375].
Правда, понадобились долгие 36 лет, чтобы А. Б. Недерлоф осуществил наконец свою давнюю мечту — написал и издал научную биографию Пирра[376]. И в данном случае ему, бесспорно, удалось гармонично решить две, казалось бы, почти взаимоисключающие друг друга задачи: с одной стороны, написать подлинно научную работу, а с другой — подать материал так, чтобы он был доступен не только специалистам, но и широкому кругу читателей.
Прежде всего поражает то глубокое проникновение в суть проблем, связанных с историей Пирра, которое характерно для А. Б. Недерлофа. Так, характеризуя источниковую базу исследования, он справедливо указал на то, что она представляет собой пеструю мозаику из того, что каждый из античных авторов писал или думал об эпирском царе.
Как и подавляющее число его предшественников, А. Б. Недерлоф не отказался от сравнения Пирра с Александром Великим. Историк отмечал, что у Пирра было гораздо меньше шансов проявить себя, чем у его знаменитого предшественника, так как «вся подготовительная работа для Александра была уже проделана его отцом», и он сразу же после вступления на престол смог посвятить себя полностью делу своей жизни — начать войну с персами[377].
По словам А. Б. Недерлофа, хотя Пирр и являлся по своей сути воином-завоевателем, он, однако, там, где это было возможно, стремился решать спорные вопросы с помощью дипломатии. Иначе говоря, Пирр был не только воином, но и политиком.
В работе нидерландского исследователя очень верно поставлен вопрос об идеологическом обосновании власти Пирра, об упоминаемых в источниках харизматических чертах личности царя, в создании которых автор видел «руку" Проксена — биографа Пирра.
Одну из причин неудач западной кампании Пирра А. Б. Недерлоф нашел в том, что бороться только своими силами с двумя такими мощными державами, как Рим и Карфаген, Пирр был явно не в состоянии[378].
Несмотря на то что некоторые взгляды и оценки ученого вызывают наше несогласие (вопрос о месте сицилийской экспедиции в планах Пирра, оправдание, вслед за Р. Шубертом, неудач царя подсказками «плохих советчиков», и т. д.), тем не менее надо признать, что работа А. Б. Неделофа является одним из самых фундаментальных исследований по истории Пирра.
И, наконец, есть еще один труд, который нельзя не назвать в настоящей главе. Это коллективное исследование по истории Эпира, вышедшее в серии «Греческие земли в истории». В написании этой обстоятельной работы, охватывающей всю историю Эпира от самого раннего периода до конца XX в., приняли участие ведущие греческие и западноевропейские специалисты (П. Левек, П. Кабанес, Н. Хэммонд и др.). Наибольший интерес для нас, естественно, представляет раздел, посвященный истории Эпира от царствования Александра I Молосского до Пирра, написанный П. Левеком, П. Кабанесом и И. Андреу, в котором в обобщенном виде были подведены итоги развития Эпира к середине III в. до н. э. и дана краткая, но объективная оценка деятельности Пирра[379].
Наше представление о современной научной литературе, посвященной истории Пирра, не будет полным, если мы не рассмотрим наиболее значимые в данной связи работы, имеющиеся в отечественной историографии. И хотя отечественные антиковеды не создали сколько-нибудь серьезного монографического исследования по интересующей нас тематике, отдельные сюжеты по истории Пирра так или иначе затрагивались в ряде вышедших в нашей стране трудов.
Самыми серьезными исследованиями по интересующей нас теме являются статьи львовского ученого И. И. Вейцковского, опубликованные в конце 1940-х – середине 1950-х гг. и ставшие составными частями его докторской диссертации.
Основная концепция, выраженная И. И. Вейцковским в его работах, в упрощенном виде такова: борьба Рима с Тарентом и поддерживающим его Пирром была борьбой аристократии, олицетворением которой являлся Рим, и демократии, которую представляли находящиеся в Таренте у власти силы, ведущие в свою очередь борьбу не только против Рима, но и против внутреннего врага — местной аристократии, которая являлась, по словам автора, пособницей римлян. Эта идея, приобретающая по воле И. И. Вейцковского черты классовой борьбы, красной нитью проходит через все его исследования. Пиррова война также рассматривается автором как начальная стадия борьбы Рима за господство в Западном Средиземноморье.
Несмотря на то что идеи классовой борьбы на историческом фронте порой просто «затуманивают» разум историка, в статьях И. И. Вейцковского мы находим ряд интересных выводов и предположений. При этом И. И. Вейцковский — единственный из отечественных историков, кто использовал практически все вышедшие до конца 1940-х гг. основные труды по истории Пирра (работы Р. Шуберта, Р. фон Скалы, Б. Низе, О. Гамбургера и др.). Его исследование базировалось на широком круге источников, которые он в одной из своих статей подверг критическому анализу (правда, не во всем убедительному).
К Пирру И. И. Вейцковский относится с нескрываемой симпатией. Он категорически отвергает данное Э. Паисом и рядом других западных исследователей Пирру прозвища «кондотьер», пытаясь найти объективные причины его успехов и неудач.
На наш взгляд, автору удалось убедительно доказать, что информация о том, что во время своей переправы из Сицилии в Италию Пирр потерпел от карфагенского флота сокрушительное поражение, оставшись лишь с 12 кораблями, не более чем выдумка Аппиана[380].
Но, обвиняя в тенденциозности как римскую анналистику, так и следующую ей западную историографию, ученый подчас сам страдает субъективизмом. За основу им принимается лишь та традиция, в которой Пирр показан в благоприятном свете, другая, которая рисует его иными красками, объявляется сфальсифицированной. Говоря, что западная «буржуазная» историография игнорирует классовую борьбу, которая велась между демократами и аристократами в Таренте и других полисах Великой Греции, И. И. Вейцковский либо забывает, либо умышленно не упоминает о том, что именно это тема занимала важное место в цитируемой им же работе Р. Шуберта. Впрочем, несмотря на все это, статьи И. И. Вейцковского, на наш взгляд, являются самыми серьезными отечественными исследованиями по истории Пирра.
В монографии В. Д. Жигунина, посвященной международным отношениям в эллинистическом мире в период с 280 по 220-е гг. до н. э., интересующей нас теме посвящен раздел «Последние походы Пирра Эпирского». Сделав оговорку, что именно последние походы Пирра наименее изучены (?), автор приступает к рассмотрению похода Пирра на Пелопоннес.
Называя в качестве основных источников по данной теме работы Плутарха, Павсания, Юстина и Полиэна, В. Д. Жигунин почему-то не упоминает главный труд, посвященный походу Пирра на Пелопоннес, а именно не дошедшее до нас сочинение Филарха[381].
Та самая морализаторская линия, ведущая свое начало из античной литературы, наиболее рельефно проявляется и в данной монографии. Для В. Д. Жигунина Пирр — это «политический авантюрист, лишенный чувства реальности», а «Пиррова победа» — синоним «разлада между грандиозностью замыслов и нерасчетливой расточительностью средств их достижения»[382].
Все это отнюдь не означает, что автором не была предпринята попытка дать объективную оценку деятельности эпирского царя и выяснить причины его краха. По мнению В. Д. Жигунина, «маятниковые колебания в политике Пирра были не только продуктом его личных качеств, но и результатом того, что потребность в мировой империи выродилась, превратившись в безжизненную утопию… Подобная политика не могла не привести Пирра к гибели, но до самого конца эпирский полководец, ослепленный собственным величием, продолжал борьбу за мировое господство».
Гораздо более серьезные возражения вызывают суждения ученого относительно взаимоотношений Пирра с эллинистическими монархами, в частности с Дагидами. Полемизируя с У. Тарном, В. Д. Жигунин заявляет, что отношения Эпира с Египтом были враждебными, а римское посольство в Египет в 273 г. до н. э. объясняется «антиэпирской направленностью политики обоих государств». Причины этой вражды со стороны Египта, по мнению исследователя, заключались в том, что Птолемеи якобы «опасались прямого вторжения Пирра в Африку»; к тому же еще со времен диадохов Птолемеи следовали своей традиционной политике борьбы со всякого рода претендентами на мировое господство. Рассуждая дальше, историк приходит к выводу, что в 273 г. до н. э. Египет был наиболее последовательным врагом Пирра[383]. Вслед за этим следует предположение о том, что Птолемей II Филадельф и Антиох I Сотер, объединились против «Пирровой опасности» в коалицию, к которой примкнули (ни много, ни мало!) Рим, часть Греции и Антигон Гонат[384]. Несмотря на то что В. Д. Жигунин делает существенную оговорку, что «эта коалиция остается фактом более или менее гипотетическим», полная бездоказательность данной гипотезы столь очевидна, что даже не требует сколько-нибудь серьезного критического разбора.
Кроме, того, В. Д. Жигунин в связи с историей Пирра почему-то ограничил свою историографическую базу исключительно работой П. Левека, проигнорировав капитальные исследования Р. Шуберта, Р. фон Скалы, О. Гамбургера, Д. Ненчи и др.
Статья Л. Р. Вершинина «Пиррова победа», хотя она и обеспечена справочным аппаратом и ссылками на источники и современную литературу, носит скорее научно-популярный характер и имеет целью ознакомление несведущего читателя с личностью эпирского царя. Несмотря на название, автор попытался в своей статье объять необъятное: здесь и краткий обзор истории Эпира и особенностей его социльно-политического и экономического развития; здесь и рассказ о походе Пирра в Италию (если уж Л. Р. Вершинин решил ограничиться только западной кампанией Пирра, то не понятно, почему была им проигнорирована сицилийская экспедиция эпирота); здесь и рассмотрение организации эпирского войска и сравнение его с римским. Лишь на последней странице автор высказывает свою основную идею, которая — по логике вещей — должна была быть основной проблемой статьи.
Некоторые положения и оценки, высказанные Л. Р. Вершининым в данной статье, мы целиком разделяем. Это касается прежде всего идентификации «Пирровой победы» именно с битвой при Аускуле, а не при Гераклее, как считает ряд западных исследователей[385]. Можно целиком согласиться с мнением автора о том, что Пирр не обладал никакой достоверной информацией о противнике, т. е. Риме, а также о том, что Пирр играл роль последнего претендента на объединение державы Александра Великого.
Но самый главный вывод, о чем мы уже говорили, находится на последней странице статьи Л. Р. Вершинина. И тут мы в полном объеме видим весь набор тех обвинений, которые предъявлялись эпирскому царю на протяжении многих веков. Только сделано это на сей раз с чисто марксистских позиций. Античная традиция, согласно Л. Р. Вершинину, не знала выражения «Пиррова победа». И в этом, по его словам, кроется глубокий смысл. «Ведь ход исторического процесса воспринимался древними как противоборство человека с обстоятельствами, неблагоприятное развитие которых можно и должно было преодолеть… Поэтому глубинный смысл обобщения, скрытого в выражении «Пиррова победа», был непонятен античным моралистам. Пирр воспринимался как неудачник, не более того. Лишь впоследствии, с повышением уровня социального сознания, исторический процесс начал восприниматься как нечто целостное, имеющие четкие законы, нарушать которые было бессмысленно, а опровергать невозможно». Как полагает исследователь, свое нынешнее значение выражение «Пиррова победа» обрело лишь в Новое время и означало «результат действий индивида, совершенных без учета потребностей общества»[386]. Для большей убедительности Л. Р. Вершинин подкрепил свой вывод цитатой из сочинения В. И. Ленина, который в январе 1905 г. характеризовал победы царских войск над рабочими «Пирровыми победами»[387].
Не вдаваясь в долгую полемику по этому вопросу, хотелось бы лишний раз напомнить о необходимости соблюдения принципа историзма. Едва ли Пирр, предпринимая свою экспедицию для защиты и но просьбе греков, живших в Италии и Сицилии, мог думать, что его блестящие победы будут неблагодарными потомками рассматриваться как, выражаясь словами Л. Р. Вершинина, «ненужный успех».
Кроме того, в статье Л. Г. Вершинина содержится ряд не только неточностей, но и фактических ошибок, на которые стоит указать. Когда автор пишет о том, что греки не считали эпиротов варварами[388], очень хотелось бы ему напомнить фразу Фукидида, сказанную им при перечислении народов, участников одного военного похода: «хаоны и другие варвары» (Thue., II, 80). Рассказывая об обращении италийских греков за помощью к Пирру, Л. Г. Вершинин замечает: «согласие (со стороны Пирра. —
Когда Л. Р. Вершинин пишет, что в 275 г. до н. э. «никем не ожидаемый Пирр возвращается в Италию»[391], он тоже говорит неправду: одним из поводов покинуть Сицилию, — пусть чисто формальным, — для Пирра были настоятельные просьбы о помощи со стороны теснимых в его отсутствие римлянами италийских греков; так что Пирра здесь, несомненно, ждали.
Иной взгляд на Пирра высказан в научно-популярной статье Ю. Н. Белкина: в ней автор пытается полностью реабилитировать эпирского царя. По словам Ю. Н. Белкина, «Пирр относится к очень небольшому числу полководцев, чьи огромные способности и честолюбие были совершенно несравнимы с теми скромными средствами, которыми они располагали»[392]. Очень интересна, с нашей точки зрения, трактовка Ю. Н. Белкиным на примере Пирра роли личности в истории. «На его примере особенно интересно проследить, как выдающийся военный талант способен изменить соотношение сил и где границы его возможностей»[393].
Рассматривая военную организацию эпиротов и испытывая нехватку фактического материала, автор прибегает к рискованному методу — методу исторических аналогий. Исходя из некоторых аналогий социально-политического и экономического развития эпиротов с соседними им македонянами, Ю. Н. Белкин автоматически переносит это тождество и на военную организацию. Тем не менее в данном случае это едва ли корректно. И Македония, и Эпир для Ю. Н. Белкина — государства с наследственной монархической властью и слабым развитием полисных форм. Но бросающиеся на первый взгляд общие черты при ближайшем рассмотрении оказываются полной противоположностью. Так, царская власть в Эпире, в отличие от Македонии, была своего рода наследственной службой, ограниченной и контролируемой выборными представителями народа — простатами[394].
Вызывают несогласие и некоторые другие выводы автора. Как считает Ю. Н. Белкин, в отличие от других деятелей эпохи эллинизма, которые «были настоящими авантюристами», Пирр якобы никогда не подвергал опасности свою вотчину — Эпир. Однако нужно вспомнить ситуацию, когда в период отсутствия Пирра в Эпире волны кельтов обрушились на Балканскую Грецию и царь пошел на колоссальный риск, решив не возвращаться домой и не прерывать свою западную кампанию; другое дело, что этот риск оказался оправданным.
Вместе с тем рассуждения Ю. Н. Белкина о возможных планах Пирра в борьбе за гегемонию в Элладе свидетельствуют о том, что истинные планы эпирского царя им были поняты не совсем верно. Вся деятельность Пирра была направлена на то, чтобы добиться благосклонности со стороны греков, показать себя в их глазах настоящим преемником Александра, способным объединить их для защиты их же интересов.
Позиция Ю. Н. Белкина, категорически возражающего против того, чтобы называть Пирра авантюристом, нам вполне понятна. Более того, мы ее полностью разделяем. Но аргументацию, представленную автором в поддержку данной идеи, едва ли можно назвать убедительной.
Некоторые аспекты взаимоотношений сицилийских греков, карфагенян и Пирра затрагиваются в монографии Μ. Ш. Садыкова. Эти отношения рассматриваются здесь с точки зрения получившей широкое распространение в западной историографии теории «политического равновесия сил» в эллинистическом мире, активным пропагандистом которой в отечественной исторической науке ныне является В. И. Кащеев.
Μ. Ш. Садыков справедливо указывает на то, что планы Пирра относительно Сицилии были заранее известны карфагенянам, которые, стремясь воспрепятствовать этому, «развернули активную дипломатическую деятельность, направленную на то, чтобы заручиться поддержкой римлян и мамертинцев».
Однако дальнейший ход рассуждений автора и его выводы вызывают наше несогласие. Как считает Μ. Ш. Садыков, непосредственное вмешательство Пирра в сицилийские дела было связано с соперничеством мамертинцев и сицилийских греков. «Именно активизация мамертинцев стала причиной обращения сиракузских руководителей к Пирру»[395]·.
Но в таком случае спрашивается: причем же здесь карфагеняне? Почему именно они проявляли колоссальные усилия, чтобы Пирр как можно дольше оставался в Италии? Почему именно они выступили инициаторами союза с римлянами против эпирского царя? Между тем они, по словам автора, преследовали лишь одну цель: не допустить Пирра на Сицилию «с ее внушительным арсеналом силовых средств». Оказывается, сицилийские греки своим обращением к Пирру сами спровоцировали карфагенян на активизацию военных действий на острове. «Эскалация конфликта исходила от сицилийских греков и эпирского царя, решившегося на очередную авантюру», — пишет Μ. Ш. Садыков[396]. Таким образом, карфагеняне начали превентивную войну, стремясь не захватить весь остров, «а во всеоружии вступить в предстоящую борьбу с коалицией сицилийских греческих полисов под главенством Пирра»[397].
Противоречия и путаница в позиции исследователя налицо. Если сиракузские лидеры обратились к Пирру за помощью в борьбе против мамертинцев, а не карфагенян, как пишет Μ. Ш. Садыков, то в чем же причины невиданной активности карфагенян, если им ничего не угрожало? Ответ может быть только один: и царь Пирр, и сицилийские греки главными противниками на острове считали карфагенян, против которых и была направлена экспедиция Пирра. Подтверждение этому мы находим в источниках, которые рассказывают о том, что к моменту прибытия Пирра почти весь остров был захвачен карфагенянами. Да и могли ли мамертинцы, которые контролировали лишь один прибрежный город на Сицилии и его округу всерьез угрожать Сиракузам и всему острову? Думается, едва ли.
В целом правильно оценивая причины неудачи сицилийской экспедиции Пирра, Μ. Ш. Садыков, к сожалению, оставил без внимания проблему государственно-правового положения Пирра на острове. А ведь именно Сицилия стала тем полем, где Пирр в течение двух с половиной лет осуществлял свой эксперимент по строительству эллинистической монархии на Западе.
Итак, завершая обзор отечественной научной литературы по истории Пирра, можно сделать ряд выводов. Во-первых, по данной теме отсутствует какое-либо серьезное обобщающее монографическое исследование, в котором бы его жизнь и свершения нашли свое более или менее полное освещение. Во-вторых, имеющиеся работы носят либо научно-популярный характер, имея целью ознакомление читателя с полководческим талантом Пирра (Л. Р. Вершинин, Ю. Н. Белкин), либо лишь в какой-то мере затрагивают события, связанные с деятельностью эпирского царя (Μ. Ш. Садыков). В-третьих, в единственном серьезном исследовании — серии статей И. И. Вейцковского — актуальные в 50–60-х гг. XX в. идеи классовой борьбы, к великому сожалению, отодвигают далеко на второй план действительно важные проблемы истории Пирра.
Подведем некоторые итоги. Имеющийся в нашем распоряжении материал, содержащий представления как античных, так и современных авторов о личности и деятельности эпирского царя Пирра, нуждается в некотором осмыслении.
Неординарная личность Пирра, его ищущая и неугомонная натура, его трагическая судьба вызывали неподдельный интерес со стороны античных писателей. К сожалению, труды греческих историков III в. до н. э. (Гиеронима, Проксена, Тимея, Филарха и др.) оказались утраченными, и мы имеем о них представление лишь по сохранившимся фрагментам. Несмотря на свои пристрастия, эти писатели достаточно объективно излагали интересующие нас события. Основная масса дошедших до нас литературных источников (как греческих, так и римских) датируется эпохой римского владычества, что, естественно, не могло не наложить своего отпечатка на рассмотрение в них событий, связанных с историей Пирра. Римские авторы, большинство из которых жило спустя несколько веков после рассматриваемых событий, подавали информацию о них в выгодном для римлян свете, не останавливаясь даже перед прямой фальсификацией.
Что же касается современной историографии, то ее обзор, представленный в настоящей главе, позволяет заключить, что исследование деятельности царя Пирра отнюдь не является «белым пятном» в науке. Зарубежные историки в ΧΙΧ-ΧΧ вв. создали ряд капитальных трудов, в которых были как рассмотрены отдельные аспекты политики Пирра, так и предпринимались попытки — в некоторой степени достаточно успешные — дать всесторонний анализ деятельности эпирского царя. Появились работы, в которых вместо распространенного взгляда на Пирра как на «кондотьера» и «авантюриста» делались усилия по его «реабилитации» (особенно четко это проявилось в трудах Μ. Жакмо и П. Левека). Но в данном случае речь идет о зарубежной историографии. Если же говорить об отечественной исторической науке, то, как мы видели, в ней не имеется ни только ни одной монографии по интересующей нас теме, но и практически ни одной по-настоящему серьезной статьи.
Таким образом, до утверждения подлинно научного взгляда на историю Пирра, как показывает состояние современных исследований, еще далеко. До сих пор в науке существует морализаторская линия, которая берет свое начало от биографии Пирра, написанной Плутархом, и которая долгие годы определяла отношение антиковедов к личности эпирского царя. Поэтому, с нашей точки зрения, любое обстоятельное исследование истории Пирра должно стать значительным вкладом в историческую науку.
Прежде чем приступить к изучению истории Пирра, следует рассмотреть фундамент, на котором развивалась его деятельность, — древний Эпир. От страны, ее ресурсов, как людских, так и материальных, зависело очень многое. В силу этого нельзя не задаться вопросом: что же представляло собой Эпирское государство к моменту прихода Пирра к власти?
В древние времена название «Эпир» закрепилось за территорией, которая находилась к северу от Амбракийского залива и к северо-западу от Фессалии; на западе у нее была четкая граница по побережью Ионийского моря[398]. Однако определить границы Эпира мы можем только приблизительно, поскольку с течением времени они менялись. Лишь на севере Керавнские горы были постоянной естественной границей, отделявшей Эпир от Иллирии, на что указывал Псевдо-Скилак при описании иллирийских земель (Ps, — Scyl., 27)[399].
Название страны — «Эпир» и наименование ее жителей — «эпироты» по-гречески означают соответственно «суша» и «жители суши» и являются, конечно же, привнесенными извне, а не самоназванием. Сам народ гораздо позднее, в IV–III вв. до н. э., называл себя на дорийском диалекте Άπειρώται и страну “Απειρος. Однако с течением времени географическое название постепенно приобрело политическое значение.
Эпир был населен множеством различных племен. Так, Феопомп насчитывал 14 эпирских племен (Strab., VII, 7, 5 = FgrHist 115 F 382), в то время как Страбон называет только одиннадцать: хаоны, молоссы, феспроты, кассопеи, амфилохи, афаманы, афикеи, тимфеи, оресты, паравеи и атинтаны. Попытки некоторых ученых установить три недостающих племени были произвольными, лишенными какой-либо серьезной доказательной базы[400].
Используя данные Геродота, Фукидида, Псевдо-Скилака и Страбона, мы можем установить места расселения основных племен Эпира. Самые северные территории страны занимали хаоны — одно из крупнейших племен, жившее между иллирийцами и феспротами (Ps.-Scyl., 28; 30). Здесь были наиболее удобные морские гавани и находились такие порты, как Панорм, Буфрот, Анхесм; центром Хаонии была Феника (Strab., VII, 7, 5).
Феспроты — другое эпирское племя-занимали земли от реки Фиамида на юге Хаонии до территории амбракиотов и кассопеев (Thue., I, 46, 4–5; Hdt., VIII, 47), владея морским побережьем. На границе Феспротии и Молосии находилась Додона — важный религиозный центр, первоначально принадлежавший феспротам, однако где-то в первой четверти IV в. до н. э. перешедший под контроль молоссов[401]. На территории Феспротии протекали реки Ахеронт и Фиамис (Hdt., V, 92; Thue., I, 46, 4–5; Ps.-Scyl., 30; Paus., 1, 17, 5).
Наконец, племя молоссов, первоначально жившее к северу от Додоны (FgrHist 1 F 107), к IV в. до н. э. контролировало территории уже до Амбракийского залива (Ps.-Scyl., 32; 33). На севере молоссы граничили с атинтанами и паравеями (Ps.-Scyl., 26; Steph. Byz., s. v. Παραυαίοι), на востоке-с паророями, тимфеями и афаманами (Strab., VII, 7, 6; IX, 5, 1), на юго-востоке — с амфилохами (Thue., II, 68), а на юго-западе — с кассопеями (Strab., VII, 7, 5). Оресты, племя очень близкое к молоссам и находившееся с ними в тесной связи (Thue., II, 68), кроме того, было связано с македонянами (Strab., IX, 5, И).
Оставляя в стороне трудноразрешимую и, на наш взгляд, малоперспективную проблему этнической принадлежности эпиротов[402], вызывавшую длительное время ожесточенные споры среди исследователей[403], попытаемся в общих чертах определить уровень развития эпирских племен к последней трети V в. до н. э.
Исходной точкой может служить известный пассаж Фукидида, где дается список участников похода спартанца Кнема в 429 г. до н. э. Перечисляя участников похода, Фукидид упоминает «хаонов и остальных варваров» (Thue., II, 80, 3: Χαύνες καί ol άλλοι βάρβαροι), подразумевая, по-видимому, молоссов, феспротов, атинтанов, паравеев и орестов.
В каком смысле Фукидид называл эпиротов варварами? Имел ли он в виду их этническую принадлежность, как это пытался доказать Μ. Нильссон? Общеизвестно, что варварами греки называли народы, отличавшиеся от них по образу жизни, языку, культуре. Посмотрев на Эпир V в. до н. э. глазами афинского историка, мы можем с абсолютной точностью сказать, какое значение вкладывал Фукидид в это выражение.
Эпир долгое время находился в стороне от греческого мира и, будучи его самой северной точкой, вынужден был в силу этого тесно соприкасаться с иллирийскими племенами. Это не могло не наложить отпечаток на характер и обычаи эпиротов. «Эпироты, удаленные от центра греческой культуры, влачили свое жалкое существование», — справедливо указывал Г. Шмидт[404]. Они не принимали никакого участия в общегреческих делах, начиная с Троянской войны и до Греко-персидских войн. Географическая удаленность и длительное соприкосновение с варварским миром задерживали культурное развитие эпирских племен.
Говоря о более существенных причинах отсталости Эпира, нельзя не привести очень яркую и точную характеристику этого и ряда других северных регионов Греции, данную отечественной исследовательницей Р. В. Шмидт: «В таких областях, как Эпир, Фессалия, Македония и др., обладавших благоприятными естественными условиями для земледелия и скотоводства, дольше сохранялись элементы родового строя; эти области были в гораздо меньшей степени захвачены товарно-денежными отношениями, они стояли в стороне от торговых путей. Основную и господствующую отрасль производства в этих областях представляло земледелие и отчасти скотоводство, поэтому сельские интересы преобладали над городскими»[405].
Данная характеристика Эпира, по-существу, является той методологической базой, опираясь на которую, мы можем решить такие проблемы эпирской истории, как длительное отсутствие полисной организации, особенности царской власти у молоссов и т. д. Все это определило особый путь развития Эпира, обусловило специфику его социально-политической организации. До IV в. до н. э. в политическом и культурном отношениях эпирские племена были, конечно же, не греками в том смысле, в каком Фукидид должен был понимать греческую культуру и общественно-политическую организацию, в основе которой лежал полис. Само по себе отсутствие полисной жизни могло, по-видимому, служить достаточным для обвинения в варварстве. По мнению Н. Хэммонда, данное высказывание Фукидида вообще не способно быть критерием для определения этнического происхождения эпиротов[406]. Как образно отметил Г. Шмидт, «проявлениям утонченной жизни времен Перикла эпирская натура и обычаи могли казаться грубыми и чуждыми»[407].
Несмотря на то что «обвинение» Фукидида отчасти оправдано, коренное население Эпира должно было говорить на одном из греческих диалектов. Вполне допустимо, что некоторые пришельцы, осевшие здесь, не только сохранили свой язык, но говорили и по-гречески. Так, Страбон, повествуя об этих племенах, указывает: «а другие являются двуязычными» (Strab., VII, 7, 8: ένιοι δέ και δ’ιγλωττοί είσι). Как считает Μ. Нильссон, между греческим языком, который употреблялся в надписях, и местным варварским должна была существовать значительная разница[408].
Определенный интерес для нас может представлять и указание Аристотеля, который рассматривал территорию Додоны и прилегающую к ней долину как некую колыбель греков (Arist. Meteor., 1, 352 а: Ελλάδα τήν άρχαίαν). Хотя цитируемое место «Метеорологии» вызывало сомнения в достоверности у ряда исследователей[409], мы не будем отвергать это свидетельство.
Имеющаяся в нашем распоряжении античная традиция не позволяет установить, сколько раз и когда Эпир подвергался нашествиям различных народов — дорийцев, иллирийцев и т. д. Именно они, смешавшись с коренным населением — пеласгами, и составили эпирскую народность, правда, влияние иллирийцев могло быть значительным лишь на севере.
Вместе с тем само по себе формирование некого племенного конгломерата, пусть даже на определенной территории и даже этнически близкого к грекам, не позволяет нам рассматривать Эпир частью «греческой территории», не приняв во внимание ряд существенных факторов, которые могли способствовать процессу эллинизации Эпира. Во-первых, это коринфская колонизация Эпира. Во-вторых, это историческая роль оракула Зевса в Додоне, позволявшая поддерживать непрерывные контакты со всей Грецией. И, наконец, в-третьих, это приписываемая молосскому царю Тарипу реформаторская деятельность, которая, по мнению древних авторов, придала Эпиру вид цивилизованного, близкого к греческим государства. Лишь приняв во внимание все вышеназванные факторы, мы в состоянии представить процесс эллинизации Эпира, его постепенное превращение в подлинно греческое государство, хотя и сохранившее ряд характерных особенностей.
Территория Эпира стала зоной эллинской колонизации где-то с VII в. до н. э. Основной поток колонистов шел с Истма, в числе объектов колонизации оказались не только Акарнания, Иллирия и Эпир, но и все побережье Ионийского моря[410]. Большую ценность в этом отношении имеют сообщения Страбона о коринфской колонизации. Он пишет, что коринфяне, направленные Кипселом и Горгием, заняли побережье Акарнании и продвинулись до Амбракийского пролива, основав Амбракию и Анакторий (Strab., X, 2, 8). Амбракия была основана Горгием, сыном Кипсела. Приблизительной датой основания колонии Н. Хэммонд считал 625 г. до н. э.[411] Анакторий был основан несколько позже, чем Амбракия. Основателем Анактория был Эхиад, другой сын Кипсела.
В первой четверти VII в. до н. э. был основан Эпидамн. Первоначально колония была смешанной — греко-иллирийской. Ее основателем был Фалес, коринфянин, потомок Гераклидов.
Об основании Аполлонии известно более подробно. Территория будущего поселения была уже занята иллирийцами, когда группа коринфян из 200 человек была направлена сюда под руководством Гилакса, вследствие чего некоторое время будущая Аполлония носила название Гилакея (Steph. Byz., s. ν. ’Απολλωνία). Хотя Фукидид описывает Аполлонию как колонию Коринфа (Thue., I, 26, 2), некоторые керкиряне также принимали участие в ее основании. Свое окончательное название город получил от имени Аполлона — бога-покровителя его основателей (Plin. N. Η., III, 145; Strab., VII, 5, 8; Paus., V, 22, 3).
Археологические открытия в основном подтверждают время основания упомянутых выше колоний. Так, в Эпидамне был найден рельеф VII в. до н. э., вероятно, оставшийся еще от первого поколения колонистов[412]. Важное значение для подтверждения вывода о начале колонизации Эпира в VII в. до н. э. имеет найденный в Аполлонии надгробный камень, датируемый второй половиной VI в. до н. э., а также обнаруженная здесь импортируемая коринфская керамика черно-и краснофигурного стилей. Раскопки в Айактории дали керамический материал, датируемый концом VII в. до н. э., а надпись на золотом кубке из Гераклеи позволяет отнести его к VII–VI вв. до н. э.[413] Лишь для Амбракии характерно отсутствие археологических находок раннего времени.
Литературных свидетельств об элейской колонизации Эпира, к сожалению, не сохранилось. Н. Хэммонд, говоря об очень ограниченном числе элейских колоний, относил к их числу Бухету, Элатрию и Пандосию[414], однако, это только предположение.
Итак, отметим характерные черты греческой колонизации Эпира. Во-первых, она осуществлялась преимущественно из Коринфа, хотя позднее к этому процессу присоединились и керкиряне. Во-вторых, колонизационный процесс начался в VII в. до н. э., когда было основано подавляюще большинство колоний, что подтверждается литературными и археологическими источниками. В-третьих, отчетливо видно, что колонизация затронула преимущественно южную и среднюю части Эпира. Ни Н. Хэммонд, ни исследовавшие до него северный Эпир С. Кэссон, Л. Уголини и С. Дакарис ничего здесь не обнаружили. С. Кэссон по данному поводу отмечал: «На севере Эпира греческих поселений нет раньше IV в. до н. э., за некоторым исключением»[415]. По его мнению, Эпидамн был самой дальней точкой греческой колонизации в этом регионе, правда, рамки колонизационного процесса С. Кэссон определяет Vl-V вв. до н. э.[416]
Таким образом, стоит предположить, что греческие колонии, в большинстве своем находившиеся на южном побережье Эпира, оказали слабое влияние на отсталые племена северных и внутренних областей, из-за чего последние развивались в определенной изоляции. Поэтому колонизационный процесс не мог оказать решающее влияние на процесс эллинизации Эпира.
Единственной нитью, тесно связывающей Эпир с остальным эллинским миром, было святилище Зевса в Додоне. Авторитет и значение Додонского оракула, конечно, были несравнимы с Дельфийским, но среди прочих греческих оракулов он всегда удерживал «второе место»[417].
Додона находилась в центре всех основных путей в Эпире[418]. Город имел акрополь периметром 750 м и площадью 3, 5 га, защищенный многочисленными башнями. Недалеко от акрополя археологами был открыт театр с каменными сидениями и булевтерий, способный вместить несколько сотен человек[419].
Додонское святилище имело общегреческое значение уже во времена Гомера. Интересно отметить, что относительно этнической принадлежности обитавших в окрестностях Додоны племен в научном мире существует полное единодушие: все исследователи, в том числе и сторонники иллирийского происхождения эпиротов, считают их греками[420].
Кроме свидетельства Гомера (Нош. 11., 11, 749), мы располагаем рядом пассажей из других источников, говорящих о давних связях греков с Додоной. Известно, что афиняне во времена Кодра (XI в. до н. э.) уважили лакедемонских просителей в соответствии с предсказаниями Додонского оракула (Paus., VII, 25, 1–3). Алету, основателю дорийского Коринфа, была оказана помощь в захвате власти в соответствии с предсказаниями оракула из Додоны (FgrHist 70 F 19).
Геродот рассказывает, что царь Лидии Крез, отправив послов к разным оракулам, не забыл при этом и про Додону. «Отец истории» прямо указывает, что все они были греческими оракулами (Hdt., I, 46: ταϋτα μέν νυν τά ’ Ελληνικά μαντήια); и это свидетельство не оставляет сомнений в греческом характере оракула в Додоне.
Наличие племенных культов, сохранивших примитивные черты, скорее всего является пережитком родового строя. Общий культ племени часто был связан с каким-то из великих божеств, почитающихся далеко за пределами территории обитания данного племени. В горных местностях, подобных Эпиру, обычно почитались Зевс и Афина[421].
Многочисленные археологические находки, сделанные в Додоне, свидетельствуют о ее прочных связях со всей Элладой. Среди находок из Додоны большой интерес представляет бронзовый предмет, представляющий свернувшуюся кругом змею[422]. Надпись на нем гласит: Αισχρών Δι Ναίωι δώρον έστράτου άνέΰηκεν. Как считал Π. Μ. Фрэйзер, бронзовая змея являлась пожертвованием от имени акарнана из Страта Зевсу.
К. Карапанос описал 23 небольших культовых топора различных размеров, украшенных узорами[423]. Большой интерес представляет бронзовый топор округлой формы. Это единственный подобный экземпляр, найденный на Балканах[424]. Также в Додоне были обнаружены три булавы со спиралевидными концами. Целиком сохранились два прекрасных бронзовых браслета, от остальных до нас дошли только отдельные части — различные кольца в виде полумесяца. Этот список при желании можно было бы продолжить.
В более поздний период (V–III вв. до н. э.) Додонский оракул теряет свое значение, а в решении общегреческих вопросов большим авторитетом начинает пользоваться оракул Аполлона в Дельфах. Впрочем, несмотря на это, в эллинизации Эпира Додоне принадлежит видное место, так как именно ее связи с греческим миром были одним из важнейших факторов, способствующих превращению Эпира в составную часть Греции, вхождению его в сферу интересов греческих полисов, осознанию эпиротами себя составной частью греческой народности.
Становление молосской государственности, а также приобретение молоссами главенствующего положения в Эпире неразрывно связаны с деятельностью царей Тарипа и Алкета. Но античная литературная традиция сохранила и имя молосского царя Адмета, одного из предшественников Тарипа. Этот правитель является настолько загадочной и опутанной легендами фигурой, что некоторые исследователи отказываются считать его историческим персонажем. Так, С. Аккаме называл Адмета «полностью темной личностью»[425]. Р. Шуберт считал, что только с именем Тарипа связаны реальные исторические события, а все предшествующие персонажи имеют мифические имена и выдуманные деяния[426]. Э. Лепоре в своей работе вообще игнорировал Адмета и начинал изложение политической истории Эпира со времени Тарипа[427].
В нашем распоряжении имеются свидетельства Фукидида (Thue., I, 136), а также пассажи из биографий Фемистокла Корнелия Непота и Плутарха (Nep. Them., 8; Plut. Them., 24), связанные с Адметом, которые, как нам кажется, игнорировать полностью нельзя.
Историческая канва описываемых событий в общих чертах такова. Фемистокл, изгнанный из Афин, был вынужден бежать на Керкиру. Однако керкиряне не отважились защитить изгнанника от преследовавших его спартанцев и афинян. Поэтому Фемистокл отправился к молосскому царю Адмету. Произошло это примерно в 470 г. до н. э. Как следует из источников, в свое время Фемистокл чем-то обидел молосского царя и теперь, вынужденно направляясь к его двору, опасался мести (Thue., I, 136; Plut. Them., 24)[428]. Но в сложившихся условиях, как справедливо отметил Г. Шмидт, Фемистокл должен был опасаться преследователей больше, чем Адмета[429]. Когда афинский полководец прибыл ко двору молосского царя, Адмет отсутствовал, и Фемистокла приняла его жена (согласно Плутарху, ее звали Фтия). Видимо, зная об отношениях Фемистокла с мужем, она посоветовала афинянину сесть с ребенком царя около очага и просить о защите и покровительстве. Прибывший царь, увидев Фемистокла с сыном около очага, протянул беглецу правую руку и, таким образом, принял его (Nep. Them., 8). На основании того, что данный сюжет очень напоминает легенду о Телефе (а может быть, даже основан на ней), некоторые ученые считают сообщение о бегстве Фемистокла к молосскому царю выдумкой[430].
Несмотря, однако, на то что этот рассказ с течением времени явно приукрашивался[431] за легендарными наслоениями нельзя не увидеть реальных исторических событий. Как известно, Адмет отказался выдать Фемистокла эмиссарам из Спарты и Афин и отправил беглеца с надежной охраной к Пидне в Македонию. Отсюда мы можем сделать два важных вывода. Во-первых, Адмет явно не принадлежал к союзу греческих государств, ведущему борьбу с Персией[432]. Во-вторых, то, что Адмет не испугался отказать в просьбе посланцам двух самых влиятельных государств Греции, свидетельствует не только о том, что молосский царь свято чтил законы гостеприимства, но и был достаточно могущественным, чтобы постоять за себя в случае возможных посягательств извне. Таким образом, Адмет выступал как вполне самостоятельная суверенная сила. И даже если обида, нанесенная Фемистоклом молосскому царю, носила личный характер, ни у кого не вызывает сомнений то, что последний участвовал в некоторых общегреческих делах. Это говорит о том, что, по крайней мере, с начала V в. до н. э. молосские цари имели определенный политический вес в Греции.
Едва ли не решающее значение в процессе эллинизации Эпира как древние авторы, так и многие современные исследователи отводят реформам царя Тарипа (ок. 427/6–390 гг. до н. э.). В античной историографии фигура Тарипа, правда, теряется на фоне таких известных законодателей, как, скажем, Ликург или Солон. Подобное, на наш взгляд, незаслуженное отношение к молосскому царю можно объяснить двумя обстоятельствами: во-первых, более поздним временем проведения им реформ по сравнению с другими государствами Греции и, во-вторых, скудостью информации, хотя относительно реальности личности Тарипа никто и никогда сомнений не высказывал[433].
Античная историческая традиция, упоминающая о Тарипе и его деяниях, довольно скудна. Помимо сообщения Фукидида о детстве Тарипа (Thue., II, 80), мы располагаем сведениями из сочинений Юстина (Just., XVII, 3, 9–12), Плутарха (Plut. Pyrrh., 1) и Павсания (Paus., I, 11, 1)·
Первое упоминание о Тарипе мы находим у Фукидида при перечислении им участников похода спартанца Кнема в Акарнанию (Thue., II, 80). В то время Тарип был еще ребенком, регентом при котором являлся некий Сабилинт. В тот период молосские племена находились в числе сторонников Спарты и, соответственно, противников Афин. Однако Юстин сообщает, что молодой Тарип был послан в Афины на обучение (Just., XVII, 3, 11:
Кажется, только В. Шван и Μ. Нильссон полагали сообщение об отправке наследника молосского трона в Афины фикцией и «данью моде», ибо Афины считались общепризнанным центром культурной жизни Эллады, а получение образования здесь было очень «престижным»[434]. Μ. Нильссон допускал возможность получения образования Тарипом в каком-то ином греческом городе, кроме Афин, ибо последние во время его детства были в конфликте с молоссами — союзниками лакедемонян[435].
Однако подавляющее большинство историков (Р. Шуберт, К. Клоцш, Г. Шмидт, К. Боттэн, Д. Кросс, Н. Хэммонд) принимает факт отправки наследника молосского трона на воспитание в Афины, расходясь лишь по вопросу о времени этого события[436].
Маловероятно, чтобы Тарип отправился в Афины тогда, когда молоссы и афиняне находились не в лучших отношениях[437], поэтому напрашиваются два возможных варианта решения проблемы: либо он был послан в Афины до похода Кнема (429 г. до н. э.), когда молоссы перешли на сторону Спарты, либо вскоре после этой даты, когда эпиротские племена, порвав со Спартой, начали ориентироваться на союз с Афинами. Сторонником первой точки зрения являлся К. Клоцш, который считал, что Тарип был направлен в Афины еще ребенком до 429 г. до н. э., но затем в Молоссии к власти временно пришла группировка противников Афин; по возвращении же Тарипа в Эпир произошла переориентация молоссов во внешней политике на Афины[438].
Несостоятельность подобной точки зрения очевидна. Во-первых, опекун Тарипа Сабилинт, будучи, по-видимому, одним из инициаторов переориентации внешней политики государства на Спарту, тем самым не мог не подвергать опасности жизнь находившегося в Афинах юного царя. Тем более что мы располагаем указанием Юстина, что Тарип был последним представителем царского рода и был послан в Афины ради безопасности его жизни (Just., XVII, 3, 10–13). Во-вторых, следуя К. Клоцшу, мы должны прийти к выводу, что во время похода 429 г. до н. э. Тарип находился на воспитании у врагов своего отечества. Такой любопытный факт никак не мог бы быть оставлен без внимания Фукидидом, писавшим про детство Тарипа, если бы он действительно имел место. В-третьих, во время похода 429 г. до н. э., по Фукидиду, Тарип был еще ребенком (Thue., II, 80, 6: παίς), и тогда, если соглашаться с К. Клоцшем, надо думать, что он был отправлен в Афины чуть ли не грудным младенцем.
Таким образом, ясно, что Тарип должен был отправится в Афины уже после 429 г. до н. э., когда молоссы стали ориентироваться на Афины. Хотя большинство современных историков имеет по этому вопросу незначительные расхождения, никто из них не сомневается в том, что Тарип был отправлен в Афины в период примерно с 428 по 424 г. до н. э.[439]
В свою очередь, афиняне должным образом отреагировали на переориентацию внешней политики молоссов. Во-первых, Тарипу были дарованы права афинского гражданства, что известно из декрета афинян по поводу его внука Ариббы (IG2, 11, № 226). Во-вторых, по всей вероятности, во время пребывания Тарипа в Афинах знаменитый Эврипид поставил свою «Андромаху» — произведение, которое, стоит полагать, должно было подтвердить героическую родословную молосских царей[440].
Наибольший интерес для нас представляет реформаторская деятельность Тарипа, которую он начал после своего возвращения из Афин. Плутарх пишет, что Тарип просветил государство эллинскими обычаями, ввел человеколюбивые законы и этим прославил свое имя (Plut. Pyrrh., 1: Θαρύππαν πρώτον Ιστοροϋσιν ’Ελληνικοΐς εΰεσι και γράμμασι καί νόμοις φιλανθρώποις διακοσμήσαντα τάς πόλεις όνομαστόν γενέσται). Юстин сообщает, что Тарип первым ввел законы, а также создал сенат и институт ежегодно сменяемых должностных лиц (Just., XVII, 3, 13:
Что побудило Тарипа провести эти преобразования? Были ли они чем-то совершенно новым и привнесенным извне или же царь просто продолжил дело своих предшественников?
Говоря о побудительных мотивах реформаторской деятельности Тарипа, С. Аккаме указывал, что он был вынужден изменить древнее устройство из-за движения «снизу», т. е. борьбы его подданных за «конституцию», в чем нашли свое проявление тенденции народа к ограничению монархии[441].
Совершенно противоположного мнения придерживался К. Клоцш, который считал, что реформы проводились под непосредственным впечатлением от пребывания Тарипа в Афинах: «Полный вдохновения от греческой культуры и полный рвения и честолюбия приобщить к ней свое отечество, юный царь возвратился из Афин»[442].
Оставив пока открытым вопрос о причинах, побудивших молосского царя к реформаторской деятельности, попытаемся пристально рассмотреть указания Плутарха и Юстина.
Как первым отметил Р. Шуберт (затем его поддержали Μ. Нильссон, К. Клоцш, К. Боттэн и Д. Кросс)[443], ежегодно избираемых должностных лиц
Надо сказать, что должность простата была известна в некоторых греческих полисах, в частности в Афинах. Согласно Аристотелю, простат был выбиравшимся метеками их покровителем из среды полноправных граждан, посредником между метеками и государственной властью (Arist. Pol., III, 3, 10).
По всей вероятности, в Молоссии на должность простатов избирались наиболее знатные и уважаемые представители родоплеменной аристократии. При этом едва ли можно согласиться с К. Боттэном, который полагал, что первыми простатами молоссов были опекуны Тарипа, получившие эту должность в качестве компенсации за потерю власти[444].
Кажущееся на первый взгляд убедительным мнение некоторых исследователей, что установление должности простатов вело к ограничению царской власти[445], на наш взгляд, является спорным по ряду причин. Во-первых, установление должности простатов не могло быть волевым актом со стороны Тарипа. Подобный орган, имеющий в основе родоплеменную организацию, должен был существовать задолго до Тарипа. Скорее всего простаты обладали довольно большими правами, что характерно для стадии перехода от родового строя к рабовладельческому. Более того, введение должности простатов с последующим закреплением их функций в письменном законодательстве, видимо, должно было воспрепятствовать дальнейшему ограничению царской власти. Во-вторых, трудно предположить, чтобы Тарип даже под влиянием афинских демократических идеалов пошел бы без каких-то чрезвычайных причин на добровольное ограничение собственной власти. Закрепив в законах и функции простатов, и возможно, свои собственные, он сделал работу молосских властных институтов четкой и слаженной.
Более сложным является вопрос об организации Тарином «совета». Солидаризируясь с мнением Р. Шуберта, что о введении этого органа власти и его функциях нам практически[446] ничего неизвестно[447], тем не менее можно допустить, что здесь имеется в виду совет старейшин — орган, который характерен для всех родоплеменных организаций. К. Боттэн, отмечая сходство спартанских и молосских государственных институтов в целом, даже сделал предположение, что молосский
Наконец, некоторые исследователи (Г. Гильберт, К. Ю. Белох, К. Боттэн[450]) высказывали предположение о создании при Тарипе κοινόν των Μολοσσών, о котором известно из более поздних надписей. Однако если у Г. Гильберта и К. Ю. Белоха мы наблюдаем здесь некоторую путаницу понятий, то К. Боттэн считал существование κοινόν молоссов вполне вероятным, так как в то же время подобный племенной союз существовал и у феспротов (SGDI, № 1370).
Итак, рассмотрев созданные Тарипом институты, отметим следующее. При ближайшем рассмотрении все эти должностные лица и государственные органы оказываются соответственно — вождем племени (потом царь); советом старейшин
Кроме того, опираясь на приведенное выше сообщение Плутарха, ряд исследователей заключил, что Тарипу принадлежит приоритет введения в Молоссии греческого языка. Однако на этот счет имеются серьезные возражения. Дело в том, что в данном контексте указание Плутарха про γράμματα καί νόμους, видимо, следует понимать, как «правила и управление». Так, у Аристотеля мы встречаем фразу: ή κατά γράμματα καί νόμους άρίστη πολιτεία (Arist. Pol., III, 10, 4, 1286 а). Значение в сообщении Плутарха такое же, что и во фразе Аристотеля κατά γράμματα άρχειν, т. е. править в соответствии или руководствуясь законами.
Что же касается внешней политики Тарипа, то здесь мы вступаем в область догадок и предположений. Вместе с тем можно думать, что в этот период произошла ее полная переориентация на Афины. Вероятно, тогда же молоссы добились и доминирующего положения в Эпире[452].
Завершая краткий обзор деятельности Тарипа, нужно признать, что он должен был быть незаурядной личностью. Неоспоримым является и то, что афинское воспитание повлияло на его реформаторскую деятельность. Нельзя не согласиться с мнением К. Клоцша, что «конституция Тарипа»
Между тем возникает вопрос: как понимать выражение Юстина, что Тарип первым ввел законы (Just., XVII, 3, 12:
Реформы Тарипа имели важное историческое значение. С их помощью был преодолен первобытный хаос, аморфное молосское общество встало на путь превращения в гражданское общество античного типа. Историческая заслуга молосского царя заключается в том, что при нем уже сложившиеся отношения получили свое законодательное закрепление. Иными словами, Тарип был ответственен за введение писаных законов и правил, которые обеспечивали легитимность функционирования всех государственных институтов. Теперь молосские цари управляли государством, руководствуясь писаными законами и правилами (κατά γράμματα άρχειν). Тем самым Молосскому царству придавался «конституционный» облик, что должно было сделать его очень близким другим греческим государствам.
После смерти Тарипа молосский трон наследовал его сын Алкета (Plut. Pyrrh., 1; Paus., 1, И, 3), деятельность которого в современной историографии исследована очень слабо. Причиной этого может служить то обстоятельство, что в античных источниках обнаруживается значительная лакуна: собственно эпирская традиция, остатки которой мы находим у Плутарха, Юстина и ряда других авторов, отсутствует полностью, и мы черпаем сведения только из тех источников по греческой истории, в которых упоминания об Эпире даются в связи с общегреческими событиями. При этом мы вообще не располагаем никакой информацией ни о начальном периоде царствования Алкеты, ни о его борьбе с оппозицией, завершившейся, как известно, его изгнанием. Кроме того, лишь приблизительно может быть определена и хронология этих событий.
Первые достоверные сведения об Алкете мы находим у Диодора, который сообщает, что Алкета, изгнанный из своего царства, бежал в Сиракузы, где некоторое время жил при дворе тирана Дионисия (Diod., XV, 13, 2). И хотя в источниках ничего не говорится о причинах изгнания Алкеты, общий ход исторических событий на севере Греции в начале 380-х гг. до н. э. позволяет сделать в данной связи некоторые предположения.
Как уже было сказано, ориентация на Афины была краеугольным камнем внешнеполитической деятельности Тарипа, отца Алкеты. То, что Алкет выступил продолжателем дела своего отца, не вызывает никаких сомнений. Но в этот период Спарта активизировала свои действия на севере Греции. Под ее властью оказались Амбракия и племя афаманов (Diod., XIV, 82, 3–7). Успехи Агесилая в Акарнании в 389–388 гг. до н. э. способствовали не только переориентации политики некоторых соседних государств на Спарту, но и изгнанию правителей, которые противостояли ей (Xen. Hell., IV, 7, 2–7)[455]. Подобная судьба, по всей видимости, постигла и Алкету, изгнание которого должно было произойти в результате военно-политической активности спартанцев и действий проспартанских сил в самом Эпире.
Так или иначе, Алкета оказался при дворе сиракузского тирана в качестве изгнанника. Этот факт может показаться противоестественным, ибо общеизвестно, что Дионисий был союзником спартанцев. Но при более детальном рассмотрении политики Дионисия прием им Алкеты и содействие его дальнейшему восстановлению на молосском троне выглядят естественно вытекающими из политической программы тирана Сиракуз. В этом отношении нужно согласиться с мнением Э. Д. Фролова, который считает, что «он (Дионисий. —
И действительно, едва ли будет верным абсолютизировать союз Дионисия со Спартой. Реализация великодержавной программы Дионисия — распространение влияния на Адриатическом и Ионийском морях, захват выгодных торговых путей[457] и само по себе создание империи в бассейне Ионийского моря[458], — все это в конце концов неминуемо вело к охлаждению отношений тирана со Спартой. Не далек от истины Д. Кросс, который считал, что «беглец от власти Агесилая не мог найти более надежного убежища, чем при дворе Дионисия»[459].
Некоторые косвенные данные также убеждают нас в том, что появление Алкеты при дворе сиракузского тирана не было случайным. В этом отношении большой интерес представляет почетный декрет, который афиняне посвятили Алкете, сыну сиракузянина Лептина, за какие-то неизвестные нам заслуги (Ditt. Syll3., № 154). Ни у кого из историков не вызывает сомнений то, что в данной надписи речь идет о Лептине, брате сицилийского тирана и сиракузском навархе, который был известен своими симпатиями к Афинам[460]. По мнению К. Клоцша, Алкета еще до своего изгнания бывал в Сиракузах и его именем был назван сын Лептина, о котором и идет речь в упомянутом декрете[461]. Согласно Д. Кроссу, Лептин, желая почтить молодого молосского царя, союзника Афин, находившегося в изгнании, мог назвать его своим приемным сыном[462]. Правда, некоторые исследователи считают подобное толкование произвольным[463]. Как бы там ни было, все это указывает на определенные связи между молосской правящей династией и двором Дионисия.
Далее Диодор сообщает, что при помощи варваров-иллирийцев, которым Дионисий послал 2000 воинов и 500 греческих доспехов, молосские войска были разбиты, страна опустошена и Алкета вступил в Эпир (Diod., XV, 13, 2–3). Как метко отметил К. Клоцш, «по трупам тысяч своих соотечественников Алкета проложил себе дорогу к тронув[464]. К сожалению, этот пассаж Диодора оставляет много неясностей. Во-первых, мы не можем со всей четкостью представить, что было конечной целью политики Дионисия. Во-вторых, не ясно, имел ли место союз тирана с иллирийцами против Эпира. В-третьих, трудно понять, чем было вызвано последующее вмешательство лакедемонян в эпирские дела.
На все эти вопросы, сформулированные Г. Шмидтом, мы можем дать лишь приблизительные ответы[465]. Что касается иллирийцев, то для них, по всей вероятности, главной целью было не восстановление Алкеты, а возможность грабежа эпирской территории[466]. Последующее вмешательство лакедемонян привело к изгнанию иллирийцев, но Алкета остался на молосском престоле. Правда, другие источники ничего не сообщают об этих событиях, но большинство исследователей, рассматривавших данный вопрос, единодушны в том, что авторитетная фигура сиракузского тирана, стоявшего за спиной Алкеты, оказывала сдерживающее влияние на спартанцев[467]. Вместе с тем мы не имеем никаких оснований утверждать, как это делал К. Клоцш, что якобы в это время Алкета «наверняка вступил в спартанскую симмахию и изменил традиционную политику молосских царей»[468]. Этого не могло произойти даже временно: Афины всегда были политическим ориентиром для Алкеты.
После этих событий где-то на полтора десятилетия Алкета исчезает из наших источников. Думается, его положение после восстановления на престоле своего отца, достигнутое при помощи извне, не могло отличаться особой прочностью. Без сомнения, в этот период Алкет должен был улаживать свои внутриполитические проблемы. И хотя мы ничего не знаем об обстановке в Эпире в тот период, но, как станет ясно из дальнейшего хода событий, полностью решить внутриполитические проблемы Алкете не удалось.
В период правления Алкеты происходит возвышение тирана Ясона из фессалийского города Феры. В это время из-за успехов фиванцев Северная Греция освободилась от влияния Спарты. Ксенофонт, описывая могущество фессалийского правителя, указывает, что ему подчинялся и царь Алкета, и называет последнего ό έν τη’ Ηπείρω ύπαρχος (Xen. Hell., VI, 1, 7).
В реализации своей обширной внешнеполитической программы Ясон, вероятнее всего, отводил мало внимания горному Эпиру. Полное господство над этим регионом, сопряженное с большими трудностями, видимо, не входило в его планы. В то же время союз с эпиротами должен был обеспечить Ясону прочный тыл во время его возможных действий в Средней Греции или где-либо еще. Следовательно, этот союз должен был отвечать интересам Ясона. С другой стороны, поскольку Дионисий из-за разгоревшейся новой фазы борьбы с карфагенянами был вынужден уйти с головой в сицилийские дела (Diod., XV, 15), Алкета фактически остался без внешней поддержки. Так что в союзе с могущественным Ясоном молосский царь был заинтересован весьма сильно. Во-первых, этот союз имел яркую антиспартанскую направленность: и Алкета, и Ясон имели все основания опасаться спартанской активности на севере Греции. Во-вторых, в лице фессалийского тирана Алкета искал поддержку своим великодержавным планам внутри Эпира. При этом сам Ясон мог быть заинтересован в том, чтобы связанный с ним молосский царь распространил свою власть на весь Эпир: это было бы для фессалийского тирана лучшей гарантией безопасности от беспокойных племен этой области[469].
Как понимать выражение Ксенофонта ό έν τη Ή-πείρω ύπαρχος? Обычно греческий историк использует термин ύπαρχος для обозначения персидских сатрапов. Довольно остроумное предположение на этот счет выдвинул Г. Шмидт. По его мнению, это выражение Ксенофонта следует понимать не с точки зрения внешнеполитического положения Эпира, а именно с позиции его внутреннего развития. Алекта, должно быть, был не только царем молоссов (это само собой подразумевается Ксенофонтом), но и одновременно властителем Эпира, т. е. повелителем отдельных эпиротских племен. Назвать же Алкета, как полагает Г. Шмидт, эпирским царем Ксенофонт не мог, ибо это было бы явным искажением действительности; термин ύπαρχος отражал не столько вассальную зависимость от кого-либо извне, сколько не очень прочное, не «царственное» положение молосского правителя в Эпире[470]. Стоит заметить, что даже если какая-то зависимость Алкеты от Ясона и могла иметь место, то она была кратковременной и эфемерной.
Имя Алкеты и его сына Неоптолема несколько позднее мы находим в числе членов II Афинского морского союза (Ditt. Syll3., № 147). В тексте надписи после Алкеты и Неоптолема выскоблено чье-то имя, и Э. Фабрициус выдвинул предположение, что это было имя Ясона[471]. Одним из приводимых им аргументов является то, что Алкета и Неоптолем, будучи вассалами Ясона, не могли без него вступить в союз[472]. Э. Фабрициуса поддержал Р. Шуберт, утверждавший, что присоединение Алкеты ко II Афинскому морскому союзу было следствием вступления туда фессалийского тирана[473]. Против этого предположения выступил Г. Шмидт[474]. По мнению А. Шефера, «Алкета в поддержке Афин искал опору против Ясона»[475].
Примерно в 373 г. до н. э. Ясон и Алкета прибыли в Афины для участия в процессе по делу Тимофея (Dem., XLIX, 10). Это последняя известная совместная акция Ясона и Алкеты. После смерти Ясона в 370 г. до н. э. Алкета разорвал все связи с ферскими тиранами и продолжил свою традиционную ориентацию на Афины.
С именем Алкеты обычно связывают большие изменения, происшедшие в Эпире. Хотя в период его правления Эпир еще не был объединен, но он уже явно был на пути к этому[476]. Корнелий Непот, рассказывая об экспедиции Тимофея, сообщает, что к союзу с Афинами примкнули эпироты, афаманы, хаоны и другие народы, живущие на побережье (Nep. Timoth. 2:
К сожалению, из сохранившихся источникоь мы не в состоянии узнать, как осуществлялось расширение гегемонии молоссов в Эпире; мы также остаемся в неведении относительно того, какие племена были в зависимости, а какие в союзе с молоссами.
Завершая рассмотрение процесса усиления политической гегемонии молоссов при царе Алкете, нужно сделать ряд выводов. Продолживший политику своего отца, он добился укрепления власти молосских царей в Эпире. Некоторые племена, как феспроты и паравеи, оказались полностью под властью молоссов[482], другие, как хаоны и афаманы, по-видимому, находились не только в тесном союзе с ними, но и в некоторой зависимости. Укреплению внутриполитического положения Алкеты в значительной мере способствовали внешние факторы: во-первых, союз с Дионисием Старшим; во-вторых, дружба с Ясоном; и, наконец, участие во II Афинском морском союзе. Во время правления Алкеты это были влиятельные и авторитетные силы.
Приведенное выше определение Ксенофонта —ό έν τη Ήπείρω ύπαρχος — показывает, что фактически Алкета был больше, чем просто царь молоссов: не царь Эпира, а, возможно, вождь или гегемон основной части эпиротских племен, представлявший их во II Афинском морском союзе. Ко времени царствования Тарипа и Алкеты молоссы прочно владели территорией Додоны (Ps.-Scyl., 28; Hyper. Pro Euxen., 25). Пользуясь в Эпире правом гегемона, Алкета провел через территорию хаонов отряд афинских пельтастов (Хеп. Hell., VI, 2, 10). Все эти данные позволяют сделать вывод, что при Алкете проблема унификации Эпира получает свое первое, хотя еще и не полное, разрешение.
Несмотря на то что К. Боттэн, давая оценку правлению Алкеты, произносит в его честь целый панегирик и даже сравнивает деятельность Тарипа и Алкеты с деятельностью Ришелье и Мазарини для Франции[483], попытаемся все же оцепить царствование Алкеты беспристрастно. В целом отдавая дань его умению находить точные ориентиры в сложной политической ситуации, нельзя не отметить, что он не был разборчив в средствах достижения своих целей. Так, от союза с Дионисием Алкета переориентировался к союзу с Ясоном, а затем и вовсе перешел на сторону Афин.
Когда это потребовалось, он, не задумываясь, пожертвовал жизнью 15 тыс. своих соотечественников для возвращения трона. И все-таки очевидно, что его деятельность, объективно соответствующая историческому развитию Эпира и направленная на укрепление его могущества, была прогрессивной.
После смерти Алкеты, дата которой неизвестна, на престол вступил его старший сын Неоптолем I. О царствовании последнего известно лишь то, что вскоре его младший брат Арибба заставил сделать себя соправителем царя. По словам Павсания, возникновение двоецарствия не обошлось без конфликта (Paus., I, 11,3). Неоптолем умер между 363 и 357 г. до н. э., оставив дочерей Трою и Олимпиаду, а также малолетнего сына Александра. Их опекуном стал Арибба, который в тот период являлся единственным хозяином в царстве. В 357 г. до н. э. Арибба, надеясь заручиться внешней поддержкой, выдал замуж за Филиппа II Македонского одну из дочерей Неоптолема — Олимпиаду (Plut. Alex., 2; Just., VI, 6).
Арибба, унаследовавший от своих отца и деда традиционную дружбу с Афинами (главным противником македонского царя в то время), не мог не вызывать подозрительности у Филиппа II, которая затем переросла в открытую вражду[484]. В 350 г. до н. э. македонский царь вторгся в Эпир. Филипп мог законным путем подчинить Эпир своему влиянию, посадив на престол брата Олимпиады Александра, который являлся законным наследником трона. Но, опасаясь за его жизнь, Филипп от имени Олимпиады потребовал отправить Александра в Македонию. В результате тот получил воспитание при македонском дворе (Just., VIII, 6, 5) и превратился в сторонника Филиппа и убежденного противника Афин. Когда Александру исполнилось 20 лет, Филипп вновь вторгся в Эпир, изгнал Ариббу и посадил Александра на престол (342 г. до н. э.).
История Молосского царства в правление Александра I практически не нашла отражения в нарративных источниках. Доподлинно известно лишь то, что в 334–331 гг. до н. э. Александр во главе молосского войска совершил экспедицию в Италию. Первоначально ему удалось добиться определенных успехов в сражениях с италиками, но затем, покинутый своими союзниками, он пал в сражении с варварами (Liv., VIII, 24; Just., XII, 2).
Сестра Александра Олимпиада, будучи формально опекуном его юного сына Неоптолема, в действительности обладала всей полнотой власти в Эпире. Однако ни она, ни вдова Александра Клеопатра не могли официально претендовать на престол. В этом плане вполне удобной фигурой для Олимпиады мог быть сын Ариббы Эакид, которого она намеревалась использовать для восстановления своих позиций в Македонии в начале периода войн диадохов. Но когда Эакид двинул свои войска из Эпира на помощь Олимпиаде, эпироты, поддержанные Кассандром, восстали и свергли его (Diod., XIX, 36). Другой сын Ариббы Алкета II тоже долго не продержался на троне: эпироты, сначала добровольно признавшие его царем, потом восстали и убили его вместе с сыном (Diod., XIX, 88). И лишь после этого на престоле оказался сын Александра Неоптолем II, соправителем которого вскоре стал Пирр.
Установление молосской гегемонии в Эпире в IV в. до н. э. поставило вопрос об унификации страны. Любая попытка объединить Эпир, населенный множеством племен, имевших различное «конституционное» устройство, могла показаться довольно тяжелым делом. Тем не менее в Эпире в течение IV–III вв. до н. э. произошли значительные изменения, в результате которых мы видим достижение относи! ельного политического единства среди эпиротских племен.
Исследование форм политического объединения эпиротов представляет немалый интерес. Главным источником здесь являются додонские надписи, содержащиеся в издании Г. Коллитца (SGDI, № 1334–1377). Согласно классификации, предложенной Д. Кроссом, эти надписи можно условно разделить на три группы в зависимости от упоминающихся в них органов власти и должностных лиц[485].
В первой группе надписей присутствуют упоминания о царях, простатах, секретарях (грамматевсах) и содержатся решения, которые принял союз (койнон) или экклесия (народное собрание) молоссов (SGDI, № 1334–1335, 1337).
Вторая группа содержит упоминания о простатах без упоминания царей (SGDI, № 1340–1341).
К третьей группе Д. Кросс относил одну надпись, где упоминаются решения симмахии эпиротов (SGDI, № 1336). Эта надпись, по-видимому, датируется периодом единодержавного правления Неоптолема II (до раздела им власти с Пирром)[486]. Как следует из текста надписи, симмахия эпиротов предоставила атинтану Клеомаху ателию и энтелию в Эпире. Таким образом, упоминаемая в надписи симмахия эпиротов должна быть той формой политической общности, которая оказалась наиболее приемлемой для племен Эпира.
Весьма сложным является вопрос о союзе молоссов и симмахии эпиротов. Одним из первых вопрос о соотношении этих двух структур поставил К. Ю. Белох. Сущность его позиции заключалась в том, что союз (койнон) молоссов был современен симмахии эпиротов, являясь его отдельной единицей: подобные союзы (койна), по мнению ученого, должны были существовать и у других племен, которые посылали своих представителей на общее собрание делегатов симмахии эпиротов[487]. Идею К. Ю. Белоха поддержали, например, К. Клоцш[488] и Г. Гильберт[489].
Другая, более многочисленная группа исследователей, среди которых можно назвать К.Боттэна, Μ. Нильссона, Μ. Фрэзера и П. Р. Франке, считала союз молоссов организацией, которая предшествовала созданию симмахии эпиротов[490].
Для решения данной проблемы нам представляется необходимым попытаться установить время организации союза молоссов и рассмотреть его функции. Некоторые исследователи считают, что союз молоссов был образован в период царствований Тарипа и Алкеты[491]. Действительно, молоссы, установив свою гегемонию в Эпире, в этот период рассматривались как главная и авторитетная сила, к тому же опиравшаяся на могущественных союзников извне. Из большинства эпирских племен лишь афаманы и хаоны, как можно заключить из источников, не были полностью подчинены молоссам и, видимо, пока еще не принадлежали к единой с ними политической организации.
Судя по названиям (койнон молоссов и симмахия молоссов) возникает мысль, что в эти структуры входили только молосские племена. Так ли это? Ответ на этот вопрос тесно переплетается с вопросом о роли молосских простатов. Порядок упоминания этих должностных лиц в надписях обычно таков: при простате молоссов (έπ! προστάτα Μολοσσών), далее следует имя, затем местность, откуда он происходил (например, при простате Аристомахе из племени омфалов — έπι προστάτα Άριστομάχου Όμφάλος). Помимо омфалов, на этой должности мы находим также представителей других племен: надпись SGDI, № 1346 упоминает простата по имени Филон из племени онопернов. Все это позволяет предположить, что, несмотря на обозначение союза как κοινόν των Μολοσσών, простаты избирались не только из молоссов, но и из других племен, входивших в союз молоссов.
Таким образом, первой формой политического объединения эпиротов может считаться союз молоссов (κοινόν των Μολοσσών). Его название указывает на то, что союз молоссов был образован при явной гегемонии молоссов, и входившие в его состав племена находились в некоторой зависимости от них. Соответственно, все упоминающиеся в надписях местности должны были относиться к сфере влияния молоссов. Как справедливо указывал Μ. Нильссон, союз молоссов нужно рассматривать как «сообщество молоссов, феспротов и хаонов при гегемонии молоссов»[492].
Последняя четверть IV в. до н. э. может считаться переходным периодом от союза молоссов к симмахии эпиротов, которая давала покоренным молоссами племенам гораздо больше автономии и практически уравнивала их в правах с молоссами.
Разгром молосского войска в Италии и гибель царя Александра I не могли не пошатнуть господствующего положения молоссов в Эпире и обусловили переход к следующей форме объединения эпиротов — симмахии. Примечательно, что воевавший в Италии в 334–331 гг. до н. э. Александр I изображен в источниках отнюдь не как царь Эпира и вождь союзного эпиротского войска: он всегда именуется Александром Молосским. Эсхин в речи против Ктесифонта сообщает, что последний был направлен посланником афинян к Клеопатре, дочери Филиппа II и вдове царя Александра I, с официальными соболезнованиями по поводу смерти ее мужа, который именуется оратором «царем молоссов» (Aesch., III, 242). Войско, отправившееся с Александром в Италию, характеризуется в источниках только как молосское; оно не состоит их различных племенных подразделений, как это будет позднее в случае с армией Пирра, что опять же не позволяет нам говорить о существовании симмахии эпиротов в рассматриваемый период. Но упомянутая выше надпись SGDI, № 1336, относящаяся к периоду единодержавного правления преемника Александра Неоптолема I, уже содержит указание на симмахию эпиротов. Исходя из этого, вполне уместен вопрос: возможно ли было полное отсутствие союзнических связей у эпиротов до гибели царя Александра и почти мгновенное образование у них симмахии в первые годы правления его сына Неоптолема?
Думается, помощь в решении данного вопроса способна оказать надпись SGDI, № 1336, где наряду с царем молоссов Александром и простатом молоссов Аристомахом упоминаются, во-первых, секретарь (грамматевс) Менедам из племени омфалов и, во-вторых, экклесия эпиротов, а не молоссов. Это, на наш взгляд, позволяет говорить о том, что образование симмахии эпиротов не было случайным и скоротечным актом. Надписи, датируемые временем правления Александра I (SGDI, № 1334–1335, 1337), как кажется, относятся к периоду непосредственного перехода к новой форме политического объединения эпиротов — симмахии.
Какой смысл обычно вкладывается в понятие симмахия (συμμαχία)? По В. Швану, симмахия предполагала «первоначально только фактические связи, а позднее и правовые союзные связи, устанавливавшиеся (посредством государственного договора) между двумя или несколькими государствами ввиду угрозы со стороны третьего… при соблюдении полной самостоятельности союзников»[493]. Но в большинстве случаев создание симмахии происходило под эгидой какого-то более сильного полиса или племени при формальном (не фактическом) равенстве входящих в нее членов.
Учеными долго дискутировался вопрос о времени образования симмахии эпиротов. Так, Р. Шуберт в качестве
Между тем было бы глубоко ошибочно рассматривать союз молоссов и симмахию эпиротов как две резко отличающиеся друг от друга организации. Из надписи SGDI, № 1336 следует, что должностными лицами и симмахии эпиротов, и союза молоссов являлись царь и «простат молоссов».
Таким образом, создание симмахии эпиротов было важным шагом на пути политического и военного объединения эпирских племен. Особенностью симмахии эпиротов может считаться то, что она существовала в IV–III вв. до н. э, при сохранении племенной организации[499]. Подобное мы едва ли найдем в истории других греческих государств. Отдельные эпиротские племена, вошедшие в симмахию, продолжали собираться на собственные собрания, обсуждая там как свои, так и общеэпиротские дела, и сохраняли при этом относительную автономию. Вместе с тем они посылали делегатов на общие собрания в Додону, на которых председательствовал «простат молоссов» (который, как было показано выше, отнюдь не всегда был молоссом по происхождению). Другим чиновником собрания союзников был секретарь (грамматевс), в функции которого входило ведение всех письменных дел симмахии. Молосские цари, выполнявшие функции вождей союзного эпиротского войска, имели ограниченные политические права. При этом нельзя не отметить, что положение молосских царей как среди своих соплеменников, так и в симмахии эпиротов во многом зависело от их личностных качеств.
Процесс дальнейшего развития и функционирования симмахии эпиротов будет рассмотрен нами в разделах, непосредственно посвященных правлению царя Пирра.
Рубеж IV–III вв. до н. э. может считаться переломным и в том смысле, что именно в этот период происходит возникновение и развитие полисной организации в Эпире. Эпироты, отстававшие в своем развитии от племен Средней и Южной Греции, вполне обоснованно (с точки зрения античных авторов) заслужили обвинение в варварстве. Это и не удивительно: в то время, когда полисы Греции переживали период подъема и расцвета, их северные соседи (хотя и близкие к ним этнически) находились еще на стадии родового строя.
К выводу об отсутствии в Эпире полисной организации пришли в свое время Μ. П. Нильссон[500] и А. Джованнини. Главным основанием для такого суждения у А. Джованнини служит наличие племенных эгниконов, прилагаемых в надписях к именам высших должностных лиц. Следовательно, по его мнению, «государство состояло не из полисов, а из племенных подразделений, которые имели своих делегатов в центральных органах власти»[501].
Диаметрально противоположной является позиция Т. В. Блаватской. Согласно ей, «полисы Эпира являлись очагами античного рабовладения в его классических формах», а развитие товарно-денежных отношений в эллинистическом Эпире шло теми же путями, что и в областях Средней Греции[502].
Что же представляли собой полисы Эпира? Когда и при каких условиях они возникли? Геродот и Фукидид в своих сочинениях ни единым словом не упоминают об эпирских полисах. Для Фукидида народы данного региона еще даже не «эпироты», а варварские племена, имеющие (либо не имеющие) царскую власть.
Любопытные сведения мы находим в «Перипле» Псевдо-Скилака, где дается довольно полное описание Эпира и его обитателей. Это произведение обычно датируют второй половиной IV в. до н. э.[503], хотя представленное здесь описание Иллирии, Италии и Малой Азии было создано не позднее 380 г. до н. э. и базировалось на сведениях Филиста. Наиболее вероятно, что описание соседнего с Иллирией Эпира датируется тем же периодом и основывается на том же источнике[504]. Вот что можно найти у Псевдо-Скилака: «После иллирийцев живут хаоны… Хаония богата удобными гаванями и хаоны живут в деревнях… Напротив Хаонии остров Керкира, на котором находится греческий город. После Хаонии располагается племя феспротов. Они также живут в деревнях. Здесь много гаваней. Одна из гаваней называется Элея… После Феспротии находится Кассиопея. Племя кассиопов также живет в деревнях. После Кассиопеи живет племя молоссов. Они также живут в деревнях. За Молоссией находится Амбракия, греческий город…» (Ps.-Scyl., 28–33). Сообщение Псевдо-Скилака о том, что четыре эпирских племени — хаоны, молоссы, феспроты и кассиопы — жили в деревнях (οίκεϊν κατά κώμας), представляет для нас большой интерес. Резко бросается в глаза то, что сельской организации эпирских племен противопоставлен греческий город (πόλις) Амбракия.
Указания Псевдо-Скилака подтверждаются рядом эпиграфических источников. До нас дошла надпись из Эпидавра, датируемая 365–355 гг. до н. э., в которой идет речь о предоставлении гостеприимства священным миссиям от различных государств и народов (IG2, IV, 1, № 95). Эпир представлен здесь тремя основными племенами — феспротами, молоссами и хаонами, а также городами Пандосией, Кассиопой и Амбракией. На основании данного списка Н. Хэммонд сделал вывод о сохранении сельской организации эпиротов в 360–350 гг. до н. э.[505]. Исключением тут может считаться лишь Кассиопа, поскольку Пандосия и Амбракия были греческими колониями.
Не менее интересным источником, относящимся к IV в. до н. э., является список теародоков из Аргоса[506]. Нет ничего удивительного в том, что Левкада, Амфилохский Аргос, Амбракия и Аполлония, будучи греческими полисами, представлены в нем отдельно. Эпир в целом представляет Клеопатра, вдова царя Александра I, на основании чего П. Шарно, издатель надписи, сделал обоснованный вывод, что в рассматриваемый период в Эпире еще отсутствовало деление на полисы, а деревня (κώμη) оставалась главной ячейкой общественной жизни[507]. Но как в таком случае понимать последующее присутствие в списке Фенике и Кассиопы, представленных тремя теародоками каждая? К тому же и в упомянутой надписи из Эпидавра Кассиопа упоминается как самостоятельный полис. Ответ может быть только один: к этому времени и Фенике, и Кассиопа уже приобрели статус и функции полисов.
Изыскания археологов также подтверждают вывод о том, что эпиротские города еще не появляются ни в V в., ни тем более в VI в. до н. э.[508]
Приведенные факты свидетельствуют о длительном сохранении у эпиротов сельской общинной организации, единицей которой была деревня. Английский ученый Я. Рой, исследовавший сельскую племенную организацию юго-западной Аркадии, предложил использовать термин
«Протоурбанический период», как его называют современные албанские археологи, в истории Эпира представлен укрепленными поселениями железного века, для которых было характерно наличие крепостных стен, построенных из необработанных каменных блоков различных размеров, скрепленных без раствора[511]. Хронологически эта группа поселений относится к VII–VI вв. до н. э. и предшествует возникновению городской организации.
Вместе с тем не все эпиротские сельские общины трансформировались в более или менее крупные полисы. Некоторые из них как бы заняли промежуточное положение, уже не будучи κώμη, но по своим размерам еще не развившись до полиса. Так, Страбон, описывая Кассиопию, указывает, что около Кихиры находится Бухета, маленький городок кассиопов (Strab., VII, 7, 5: πολίχνιον Βουχέτιον Κασσωπαίων).
Павсаний, рассказывая о некоторых греческих поселениях городского типа, использует термин не πόλις, a πόλισμα (Paus., V, 22, 4). По всей вероятности, такие маленькие городки (πόλισμα, πολίχνη) были широко распространены и на территории Эпира. Сельские общины, связанные общностью происхождения, языка, культов, экономической жизни и необходимостью обороны от внешних врагов, объединялись вокруг какой-то естественной возвышенности, образуя город.
Теперь посмотрим, что из себя представляли важнейшие города древнего Эпира. Пассарон, без сомнения, являлся крупнейшим из них. О нем, являвшемся древнейшей столицей Молосского царства, известно, к сожалению, очень немного. В течение длительного времени исследователи не могли достичь единства по вопросу о его локализации[512]. Ближе всех к разрешению данной проблемы подошел Н. Хэммонд. В середине 30-х гг. XX в. греческий археолог Д. Эвангелидис раскопал храм около местечка Радотови, который он датировал концом IV в. до н. э. По своим размерам данный храм гораздо больше, чем храм в Додоне, что свидетельствовало о его значимости. Было высказано мнение, что здесь находился важнейший центр молоссов с храмом Зевса[513]. В храме были обнаружены и две надписи. Одна из них датируется концом III в. до н. э. и содержит решение союза (койнон) племени атерагров с упоминанием молосских простатов. Другая надпись, датируемая началом II в. до н. э., упоминает «эпиротов»[514]. Эти надписи говорят о том, что поселение около Радотови было, во-первых, в древности центром общины атерагров внутри Молосского государства, а во-вторых, позднее и центром Эпиротского союза. Существование подобного центра с полным основанием нужно отнести уже к IV в. до н. э. Подтверждением вывода об идентификации Пассарона и Радотови, по мнению Н. Хэммонда, может служить и описание Плутархом церемонии традиционного обмена клятвами между царями и их подданными (Plut. Pyrrh., 5). Обмен этими клятвами должен был происходить в начале лета или ранней осенью, когда пастухи перегоняли стада из долин в горы. Местечко Радотови как раз и лежит на пути из прибрежных равнин в долину Янины, где имелся удобный проход для пастухов. В местечке Куренды, недалеко от Радотови, была сделана еще одна интересная находка — кусок черепицы с надписью ΠΑΣΣΑΡ. Все это позволяет идентифицировать храм в Радотови с храмом Зевса в Пассароне.
Возвышенность Гардики к юго-востоку от храма, находившегося на открытой равнине, была сильно укреплена. Стоит ли, однако, считать эти укрепления стенами акрополя в Пассароне? Здесь мы можем опираться только на косвенные данные, ибо прямых свидетельств в источниках не имеется.
У Тита Ливия сохранился рассказ о событиях 167 г. до н. э., когда римляне вторглась из Иллирии в Молоссию и уничтожила молосские города. К моменту подхода римской армии под командованием Аниция все молосские города, за исключением Пассарона, Текмона, Филака и Хоррея, капитулировали. Римляне двинулись сначала против Пассарона, так как он лежал первым на их пути в равнину Янины. Лидеры промакедонской партии Антиной и Феодот закрыли ворота, надеясь выдержать осаду, но их противники сдали город. Из указаний Тита Ливия (Liv., LXV, 26–33) можно сделать вывод, что Пассарон был хорошо укрепленным городом. Едва ли вожди молоссов рассчитывали бы отстоять его от римлян, не будь тут надежных укреплений. Мощные и хорошо укрепленные стены рядом с храмом в Радотови обнаружены только в Гардике. Эти стены построены с применением нескольких архитектурных стилей — свидетельство того, что они ремонтировались и достраивались в разное время. Стены имеют трое ворот, которые являются более древними, чем обнаруженный тут булевтерий III в. до н. э. Сейчас археологами открыты и остатки более древней границы города. Первоначально окружность стен составляла около 850 м, а площадь поселения — 3, 65 га. Н. Хэммонд идентифицировал Гардики с акрополем Пассарона[515]. Вероятно, акрополь был построен во время царствования Пирра, но большое пространство было огорожено стенами в более поздний период[516]. Все это позволяет предположить, что Пассарон, будучи племенным и религиозным центром молоссов, со временем превратился в один из крупных и хорошо укрепленных полисов Эпира.
Наряду с Пассароном Тит Ливий упоминает и такие укрепленные пункты, как Текмон, Филак и Хоррей (Liv., LXV, 26, 4). К сожалению, проблема, связанная с локализацией этих городов, еще далека от своего разрешения. Впрочем, есть все основания полагать, что это были поселения с мощными оборонительными сооружениями, с сельской округой и, что характерно для Эпира, относительно небольших размеров.
Возникновение полисной организации характерно не только для молоссов, но и для самого северного эпирского племени — хаонов. Из всех хаонских городов наиболее полной информацией мы обладаем о центре Хаонии — городе Фенике. В данном случае в нашем распоряжении имеются и отрывочные сведения из сочинений античных авторов, и довольно обширный археологический материал[517]. Город располагался в бассейне Дельвины у современной деревушки Феники[518]. Первоначально Фенике был самым обычным племенным центром, лишенным единой системы оборонительных сооружений, акрополя и других характерных для полиса строений.
Важность Фенике как политического центра возрастает в IV в. до н. э. В декрете в честь некого Кассандра Фенике упоминается в качестве центра союза эпиротов, т. е. в качестве столицы союзного Эпирского государства (Ditt. Syll3., № 653: κοινόν των Άπειρώταν των περί Φοινίκην).
Акрополь Фенике находился на вершине высокого холма. Укреплен он был примерно в то же время, что и Пассарон, иначе говоря, где-то в IV в. до н. э. Сам город лежал на холмистой равнине около озера. Та часть города, которая выходит к местечку Каливо, представляет интерес тем, что с этой стороны не было никаких укреплений, поскольку озеро служило естественной защитой от врагов. Внимательно присмотревшись к расположению укреплений, можно сделать вывод от кого и откуда исходила угроза: она исходила с запада, из прибрежной зоны, а именно от жителей Керкиры и иллирийцев[519]. На территории Фенике был обнаружен небольшой храм, по-видимому, посвященный Афине, который датируется последним десятилетием IV в. до н. э. Хорошо укрепленные стены Фенике несут на себе следы неоднократных перестроек. Наиболее серьезной реконструкции стены подвергались при Пирре. Фортификационные работы, вероятно, проводились в два этапа. Первый, по мнению Н. Хэммонда, охватывает период 325–320 гг. до н. э., т. е. период функционирования симмахии эпиротов, столицей которой стал Фенике. На втором этапе, во время правления Пирра, мы наблюдаем расширение площади акрополя и огораживание места жилых кварталов. На расстоянии 5 км от центра города находилась удобная гавань под названием Онхесм.
Кроме Фенике, на территории Хаонии обнаружены остатки таких полисов, как Биллиак, Буфрот, Орик. На территории этих городов были раскопаны оборонительные укрепления, рыночные площади, театры, обнаружены надписи.
О полисах Феспротии нам практически ничего неизвестно. Отсутствие относительно их сведений у большинства античных авторов, очевидно, свидетельствует об их крайне незначительном количестве. В Феспротии находилась область Абантида, где был маленький городок Троний (Paus., V, 22, 2). Основание города связывали с троянским эпосом: возвращавшиеся из похода на восеми кораблях локры и эвбейцы, сделав здесь вынужденную остановку, основали город. По вопросу о локализации Трония среди ученых единства нет.
Убедительным свидетельством существования и функционирования полисной организации в Эпире являются декреты и постановления народного собрания (экклесии) молоссов, где упоминаются цари и простаты (последнее обстоятельство дает возможность относительно точно датировать эти документы). Как известно, без народного собрания — с той или иной широтой его политической компетенции — полисная организация вообще немыслима[520].
Как следует из надписей, молосская гражданская община решала те же вопросы, что и афинская или какая-либо другая. Несмотря на наличие эпирской аристократии, усиливавшей к тому же свое влияние на политическую жизнь страны, народное собрание занималось решением широкого круга вопросов. При этом удивляет тот факт, что народное собрание в надписях именуется по-разному. Так, надпись SGDI, № 1334 упоминает союз молоссов, а надпись SGDI, № 1335 сообщает уже об экклесии эпиротов, хотя оба этих документа относятся ко времени царствования Александра I. При его сыне и преемнике Неоптолеме мы уже узнаем о симмахии эпиротов. Еще более любопытна надпись SGDI, № 1337, также датируемая временем царствования Александра I и упоминающая одновременно и синедрион, и симмахию молоссов (συνέδροις Μολοσσών και συμάχων των Μολοσσών). Такое обилие названий, однако, не должно вводить нас в заблуждение — практически везде речь идет о народном собрании молоссов, а также представителей союзных им племен.
Большой интерес представляют те вопросы, которые относились к компетенции народного собрания. Надпись SGDI, № 1334 сообщает о том, что молоссы в период правления Александра I, при простате Аристомахе и секретаре Менедаме (примечательно, что оба происходили из ха-онского племени омфалов) даровали исополитию жителям Аполлонии, обитающим не в самом городе, а в поселении Типтин. Стало быть, предоставление исополитии было одним из вопросов, которые решало народное собрание. Более того, создается впечатление, что царь Александр представлен здесь как некая пассивная фигура, имеющая лишь самое отдаленное отношение к решению подобных вопросов.
Весьма любопытной, на наш взгляд, является надпись SGDI, № 1335, упоминающая тех же должностных лиц. Как следует из текста, экклесия эпиротов даровала политию жителям неизвестного нам поселения Ктесона и их потомкам. Предоставление политии — права гражданства — является характерной чертой общественно-политической жизни греков, типичным признаком наличия полисной организации. И здесь право гражданства дается не царем, не простатом, а народным собранием при царе Александре, простате Аристомахе и секретаре Менедаме.
Несколько позднее, после гибели Александра I в Италии, при его наследнике и сыне Неоптолеме и простате молоссов Дерке, симмахия эпиротов предоставила ателию и энтелию в Эпире некому атинтану Клеомаху (SGDI, № 1336).
О даровании прав гражданства неизвестному лицу либо группе лиц из неизвестного поселения (текст документа сильно поврежден) рассказывает надпись SGDI, № 1337, в свою очередь, относящаяся к периоду правления Александра I. Однако туг в качестве органов, предоставляющих политию, мы находим одновременно и синедрион молоссов, и симмахию молоссов. Как кажется, речь в данном случае идет о двух различных органах — о народном собрании и совете представителей племен из десяти человек. Во всяком случае, и здесь коллектив граждан предоставляет право гражданства.
Не менее интересна надпись SGDI, № 1340. Ее своеобразие заключается прежде всего в том, что в ней упоминается простат Леохар, но отсутствует упоминание о царе молоссов. К сожалению, мы не располагаем возможностью даже приблизительно датировать эту надпись, однако, думается, по своему стилю она очень близка к рассмотренным нами ранее надписям (SGDI, № 1334–1337), что, возможно, позволяет отнести ее приблизительно к концу IV — началу III вв. до н. э. В декрете сообщается о том, что молоссы даровали проксению жителям Акраганта. Пожалование проксении — установление взаимного, двустороннего гостеприимства и в силу этого оказание дополнительных привилегий проксенам — было типичной чертой межгосударственных отношений в греческом мире.
Следующая надпись (SGDI, № 1341), не содержащая не только имени молосского царя, но и простата, также весьма характерна: молоссы даруют проксению и асфалию (т. е. гарантируют безопасность и неприкосновенность) жителям поселения Аргетия и их потомкам как во время войны, так и во время мира. Известно, что Аргетия — центр, а впоследствии полис эпирского племени афаманов (Liv., XXXVIII, 1,4). Немногим отличается от вышеприведенных и ряд других надписей в издании Г. Коллитца. Так, судя по фрагментам надписи SGDI, № 1343, становится понятно, что молосская симмахия даровала политию какому-то неизвестному поселению.
Некоторую дополнительную информацию о предоставлении гражданских прав в Эпире способны дать две надписи, обнаруженные в 1935 г.[521] Обе надписи датируются периодом правления царя Неоптолема I, сына Алкеты, т. е. относятся примерно к 370–368 гг. до н. э. Основное содержание этих декретов состоит в том, что в них даруются права гражданства двум неизвестным женщинам и их потомкам. Правда, остается неясным, за какие заслуги удостоились такой почести женщины из неизвестного местечка Аррона. Пропуск имени одной из женщин в надписи и указание на дарование прав гражданства ее потомкам должны означать, что предоставление подобного права женщине не имело такого значения, как его распространение на ее детей и мужа[522]. Сопоставление этих двух надписей с другими позволяет сделать ряд важных наблюдений о «гражданском праве» в Эпире. Для того чтобы считаться полноправными гражданами и, соответственно, пользоваться вытекающими отсюда правами и привилегиями, было необходимо, чтобы гражданами были оба родителя. Как мы видим, если мужчины брали себе жен из поселений, не входящих в молосский союз, особым декретом даровались права гражданства их женам и детям. Дж. Ларсен остроумно заметил, что «эти женщины не были Аспасиями, а их дети не были бастардами»[523]. Это свидетельствует о том, что, в отличие от Афин, предоставление гражданских прав в Эпире не было сопряжено с большими трудностями, хотя и здесь подобный акт фиксировался особыми декретами, в которых фигурируют должностные лица Эпирского государства.
Следующим убедительным свидетельством того, что эпирское общество находилось на качественно новой ступени своего развития, являются те перемены, которые происходят в экономической жизни региона. Действительно, конец IV — начало Ш в. до н. э. были переломным моментом в экономическом развитии Эпира. Развитие товарно-денежных отношений ломает старые патриархальные устои, устанавливаются более тесные экономические связи с другими регионами Греции. Это не могло не ускорить уже начавшийся процесс дифференциации эпирского общества. С опозданием от остальной Греции в Эпир пришел полисный строй.
Какие же факты свидетельствуют о переменах в экономике Эпира? Здесь мы располагаем обширным археологическим и нумизматическим материалом. На территории Эпира, особенно в окрестностях Додоны, найдено большое количество изделий из бронзы[524]. Практически все они относятся к периоду IV–III вв. до н. э. Бронзовые изделия отличаются большим разнообразием: это изящные фигурки Зевса, Посейдона, Диоскуров, Ганнимеда, Аполлона, Афродиты, Гермеса, Одиссея, спасающегося от Полифема, и др. Широкая география их распространения в Эпире свидетельствует о том, что названные предметы являлись не столько пожертвованиями додонскому Зевсу, сколько были объектами купли-продажи и пользовались тут широким спросом. Нельзя не согласиться с мнением Н. Хэммонда, что успехи в социально-экономическом развитии Эпира были неразрывно связаны с морской торговлей[525]. Многочисленные находки привозной керамики (особенно характерной является черная глазуревая керамика, широко распространенная в период эллинизма), подавляющее большинство которой относится к периоду IV–III вв. до н. э., говорят об оживленной торговле, которая охватила и территорию Эпира.
Особым спросом у жителей Эпира пользовалось привозное оружие. К. Карапанос обнаружил шлемы беотийского происхождения, привозные щиты и другие подобного рода вещи[526].
В свою очередь, Эпир, славившейся прекрасным скотом, мог быть потенциальным поставщиком продуктов животноводства.
Крупные перемены в экономической жизни, связанные с развитием товарно-денежных отношений, должны были объективно поставить вопрос о чеканке и использовании собственной монеты. Нумизматический материал, как источник, характеризующий и подтверждающий возникновение и развитие полисной организации в Эпире, мы можем рассматривать в двух аспектах. Во-первых, как свидетельство разрушения патриархальных устоев под воздействием товарно-денежных отношений со всеми вытекающими отсюда последствиями, присущими полису, который являлся особой стадией в развитии рабовладельческого общества. Во-вторых, как свидетельство того, что монетное дело находилось не в руках молосских царей, а именно общины, гражданского коллектива, что также служит подтверждением наличия полисной организации в Эпире.
По мнению П. Р. Франке, первые молосские монеты метрологически идентичны афинским, а серебряные монеты выполнены в соответствии с аттическо-эвбейскими стандартами[527]. Указывая на Тарипа и Алкету как на зачинателей монетного дела молоссов, немецкий ученый относил его к началу IV в. до н. э.[528] Однако в Эпире монетное дело находилось не в руках царей, а в ведении эпиротов. Убедительным доказательством этого является сопутствующая надпись на монетах[529]. Вместе с тем в условиях военного времени, находясь вдали от своего отечества, цари были способны чеканить монету. Данное обстоятельство лишний раз является подтверждением того, что во время войн цари пользовались относительной самостоятельностью. Наиболее отчетливо это проявилось в период царствования Александра I. Не имея права чеканить монеты в Эпире, он выпускал их во время похода в Италию. Только здесь были обнаружены золотые, серебряные и бронзовые монеты с его именем[530]. Но это надо считать исключением: из двенадцати известных нам царей только Александр и Пирр чеканили монеты и оба, очевидно, во время своих походов. В целом же монетное дело контролировалось общиной молоссов, что подтверждает большая часть нумизматического материала.
При рассмотрении городов Эпира из нашего поля зрения выпал еще один важный признак, который был характерен для полисной жизни: совместная эксплуатация рабов свободными гражданами городов. Едва ли можно согласиться с мнением Т. В. Блаватской о том, что «полисы Эпира являлись очагами античного рабовладения в его классических формах»[531]. Все предположения о широком применении рабов на общественных работах и в сельском хозяйстве не имеют никаких документальных подтверждений и лишены, на наш взгляд, оснований. С другой стороны, нет причин и для сомнений в том, что рабовладельческие отношения постепенно проникли на территорию Эпира. Об этом свидетельствуют как манумиссии из Додоны (SGDI, № 1349, 1350, 1351, 1352), так и некоторые косвенные данные. Несмотря на свою неразвитость и некоторую патриархальность, эпирское общество было обществом рабовладельческим.
Завершая рассказ об истории Эпира до начала III в. до н. э., отметим главное: это был переломный момент в жизни страны, когда на смену старым патриархальным отношениям пришла эпоха полисного строя. Серьезные изменения произошли в экономической жизни страны, которая поддерживала оживленные контакты со всем остальным греческим миром. Территория Эпира стала хорошим рынком для греческих товаров. Законодательная деятельность Тарипа, которая по своей значимости была близка к реформам выдающихся эллинских законодателей, придала Эпиру вид цивилизованного греческого государства. Свидетельством наступления качественно новой ступени в развитии Эпира в IV–III вв. до н. э. был рост городов-полисов. Деревня (κώμη) уже не отвечала интересам развивающегося общества.
Установление молосской гегемонии позволило приступить к унификации Эпира. Главным результатом этого процесса стало строительство федеративного государства, обеспечившего относительную автономию всех входивших в него племен. «Эпироты» были уже не чуждыми эллинам варварами, а близкими к грекам носителями определенной политической общности. Таким видится нам Эпир к моменту начала царствования Пирра.
Пирр, сын царя Эакида, родился в 319 г. до н. э.[532] Будучи еще ребенком, Пирр был вынужден испытать тяготы изгнания. Интересно, что подобная участь постигла в свое время и его ближайших предшественников. Дед Пирра царь Арибба, свергнутый с молосского трона Филиппом II в 342 г. до н. э., бежал в Афины[533]. Лишился власти и отец Пирра Эакид, который в 317 г. до н. э., уступая требованиям Олимпиады, двинул свои войска в Македонию, чтобы поддержать мать Александра Великого в ее борьбе с Кассандром. Воспользовавшись этим, эпироты подняли восстание, свергли Эакида и «общим решением» отправили его в изгнание (Diod., XIX, 36, 4: κοινω δόγματι φυγήν; ср.: Just., XVII, 3, 16). Соратники Эакида Андроклид и Ангел, спасая маленького Пирра от неминуемой гибели, преодолев всевозможные преграды, бежали ко двору иллирийского царя Главкия, который принял Пирра и воспитывал его вместе со своими собственными детьми.
Когда Пирру исполнилось двенадцать лет, Главкий с войском прибыл в Эпир (ок. 306 г. до н. э.) и восстановил своего воспитанника на престоле (Plut. Pyrrh., 2–3). Однако в первый период нахождения у власти юному царю не удалось сколько-нибудь укрепить свое положение в государстве. Воспользовавшись его отсутствием в стране (Пирр уехал в Иллирию для женитьбы на одной из дочерей Главкия), оппозиция подняла в 302 г. до н. э. восстание и возвела на престол Неоптолема II. Следущие несколько лет жизни Пирра были связаны с Антигонидами — Антигоном I Одноглазым и Деметрием I Полиоркетом. В армии Антигонидов Пирр участвовал в битве при Ипсе в 301 г. до н. э. (Plut. Pyrrh., 4). Несколько позже Пирр как заложник со стороны Деметрия Полиоркета отправился в Египет к Птолемею I Лагу.
В 297 г. до н. э. Пирру при помощи Птолемея удалось вернуться в Эпир и окончательно утвердиться на молосском престоле. Сначала Пирр вынудил Неоптолема разделить с ним царскую власть, а затем, убив конкурента, стал единоличным властителем страны (Plut. Pyrrh., 5).
Вскоре после восшествия на престол Пирру представилась возможность расширить свои владения. В соседней Македонии после смерти царя Кассандра и последовавшей вскоре кончины его наследника Филиппа (297–296 гг. до н. э.) начался конфликт между младшими сыновьями Кассандра Антипатром и Александром, в ходе которого Антипатр убил свою мать Фессалонику и изгнал Александра. Последний, не полагаясь на свои силы, обратился за помощью одновременно к Пирру и Деметрию Полиоркету. Последний был занят делами на Пелопоннесе, Пирр же отреагировал достаточно оперативно: он пообещал оказать помощь Александру, но взамен потребовал подвластные македонянам Стимфею и Паравею, а также Амбракию, Акарнанию и Амфилохию, о чем сообщает Плутарх.
В рукописях биографии Пирра, написанной Плутархом, в том месте, где говорится о территориальных требованиях Пирра, присутствует фраза νυμφαίαν και τήν παραλίαν (Plut. Pyrrh., б). Однако К. Зинтенисом и Б. Г. Нибуром было предложено ее исправление на Στυμφαίαν και τήν Παραυαίαν. Такая корректура обычно не вызвала и не вызывает возражений у исследователей.
В свое время Г. Унгер поднял вопрос о возможности присоединения Пирром Акарнании, которая фигурирует в упомянутом выше сообщении Плутарха. Суть рассуждений Г. Унгера следующая: акарнаны с 314 г. до н. э. были самостоятельными союзниками Кассандра, по чьему совету — ввиду угрозы со стороны этолийцев — они стали жить в нескольких укрепленных городах (Diod., XIX, 67, 4–5). Акарнанов в связи с историей Пирра мы нигде не находим в качестве его подданных. Пирр и акарнаны были заинтересованы в союзе друг с другом. Акарнаны видели в царе влиятельную силу, способную остановить экспансию этолийцев; для Пирра они также представлялись ценными союзниками, которые охотно принимали его войска и чьи земли были опорной базой для его операций на юго-западе[534].
Из сообщений Полибия и Юстина известно, что сын и наследник Пирра Александр II в союзе с этолийцами поработил и разделил Акарнанию[535]. Следовательно, акарнаны либо были свободными еще во время Пирра, либо обрели свободу после его смерти. И. Г. Дройзен предположил, что акарнаны завоевали независимость во время войны Пирра в Италии[536]. Главный вывод, к которому пришел Г. Унгер, таков: Пирру, господствующему над молоссами, хаонами, феспротами, подчинившему Стимфею, Паравею, Амфилохию и Амбракию, для полного господства во всем Эпире не хватало одной территории к западу от Пинда — Афамании, которая лежала на важном пути из Амбракии. Стало быть, полагал Г. Унгер, вместо ’Ακαρνανίαν у Плутарха должно было быть Άΰαμανίαν[537].
Произвольность подобного предположения очевидна. Не случайно, что против такой корректуры резко выступил К. Клоцш[538]. Но самое главное заключается в другом: по всей вероятности, когда Г. Унгер писал свою статью, ему не было известно о существовании союзного договора между Пирром и акарнанами, текст которого находился в храме Аполлона в Акции. Правда, фрагмент стелы с текстом этого договора, упомянутого в ряде работ[539], но неопубликованного, был безвозвратно утрачен[540]. Но из сохранившихся описаний этого договора следует, что акарнаны обязывались быть союзниками Пирра в оборонительной войне. То, что этот договор «работал», может подтверждаться тем фактом, что акарнаны присутствовали в войске Пирра во время его западной кампании (Dion. Hall. Ant. Rom., XX, 1).
В 290–280-е гг. до н. э. Пирр, по-видимому, установил контроль над Атинтанией, которая располагалась рядом с Паравеей и во времена правления Неоптолема II еще не входила в Эпиротский союз (SGDI, № 1336)[541].
Утвердившись на престоле, Пирр сделал первые важные шаги по укреплению и расширению территории своего царства, уделив большое внимание взаимоотношениям со своими ближайшими соседями — иллирийцами. В течение длительного времени Эпир и Иллирию отличала схожесть социально-политического и экономического развития. Длительное сохранение родовых отношений, отсутствие полисного устройства, относительная удаленность от эллинского мира и достижений его культуры объединяла два этих народа. Лишь высокие Керавнские горы были естественной границей, отделявшей эпиротов от иллирийцев.
Однако в Эпире уже в V в. до н. э. началась унификация страны, в то время как в иллирийских землях, управлявшихся независимыми друг от друга вождями, сохранялась родоплеменная организация. Соседство Эпира и Иллирии не всегда было мирным. Время от времени иллирийцы совершали опустошительные набеги на территорию Эпира с целью захвата добычи. Так, восстановление на молосском троне изгнанного царя Алкеты на рубеже 80–70 гг. IV в. до н. э., предпринятое сицилийским тираном Дионисием Старшим, было совершено при помощи иллирийцев, в награду за что им, по-видимому, была обещана возможность грабежа некоторых территорий Эпира (Diod., XV, 13).
В середине IV в. до н. э. иллирийский царь Бардилий во главе огромного войска вторгся в Эпир. Молосский царь Арибба (дед Пирра), уступая противнику в силе, был вынужден пойти на военную хитрость, о которой повествует Фронтин: эвакуировав все небоеспособное население в соседнюю Этолию, он пустил слух, будто бы уступил этолийцам все свои города и владения. Сам же Арибба с войском занял труднопроходимые места и устроил ряд засад в горах. Иллирийцы, обеспокоенные тем, что владения молоссов будут захвачены этолийцами еще до их прихода, забыв о предосторожности, поспешили за добычей. Не ожидая опасности, они попали в засаду и были наголову разбиты (Front. Strat., II, 5, 9). Как сообщает Юстин, вторгшийся в Иллирию македонский царь Филипп II, в то время еще союзник Ариббы, окончательно разгромил иллирийцев и их вождя Бардилия (Just., VII, 6, 7).
Однако наиболее интенсивные контакты Эпира и иллирийцев зафиксированы нашими источниками именно в период царствования Пирра. Какое же место Иллирия занимала в планах Пирра? Каковы были отношения эпирского царя со своими северными соседями? Эти вопросы в течение длительного времени оставались практически без внимания со стороны ученых. Действительно, если западной кампании Пирра и его борьбе за македонский престол античные и современные историки уделяют большое внимание, то политике эпирского царя относительно Иллирии не посвящено ни одного исследования.
В этом отношении, на наш взгляд, весьма примечательна беседа Пирра с Кинеем, в которой эпирский царь делится своими грандиозными завоевательными планами (Plut. Pyrrh., 14). Объектами его вожделений являются Италия, Сицилия, Карфаген, Македония, Греция, но не Иллирия: о ней эпирский царь не обмолвился в беседе ни единым словом. Что бы это могло означать?
Думается, здесь возможны два решения. Во-первых, Иллирия не интересовала Пирра и не входила в его завоевательные планы. Во-вторых, к тому моменту, когда состоялась данная беседа, иллирийская проблема была уже успешно решена, и поэтому Пирр о ней даже не вспомнил.
Как может показаться, более соответствующим истине является первое решение. Что собой представляла Иллирия в первой четверти III в. до н. э.? Это была страна, населенная множеством различных племен, возглавляемых воинственными царьками. Она не была единым государством. Покорение труднодоступной Иллирии, населенной свободолюбивым народом, могло представляться Пирру делом хлопотным и малоперспективным. К тому же было трудно рассчитывать на богатую военную добычу в этой бедной стране.
Впрочем, на самом деле все обстоит не так просто, и указания некоторых литературных источников, а также археологический материал позволяют несколько по иному взглянуть на эту проблему.
Что известно об отношениях Пирра с иллирийцами? Когда восставшие молоссы свергли отца Пирра Эакида и искали его малолетнего сына, чтобы убить, сторонники Эакида, чудом спасшись от преследователей, переправили маленького Пирр в Иллирию, прибыв ко двору царя Главкия. Как рассказывают источники, пока Главкий раздумывал по поводу предоставления убежища Пирру, ибо боялся навлечь на себя гнев противника Эакида — Кассандра, маленький Пирр подполз к нему и, схватившись ручонками за полы его плаща, дотянулся до колен царя, улыбнулся, а затем заплакал, словно проситель (по другой версии, младенец приблизился не к Главкию, а к алтарю богов и, обхватив его, встал на ноги). Это показалось Главкию изъявлением воли богов и он, приняв Пирра, отдал воспитывать его вместе с собственными детьми (Plut. Pyrrh., 3).
Воспитание при дворе иллирийского царя не могло не отразиться на чувствах и характере юного Пирра. Когда ему исполнилось семнадцать лет, он вернулся в Иллирию, чтобы жениться на одной из дочерей Главкия. Воспользовавшись его отсутствием, молоссы вновь подняли восстание и изгнали его сторонников, а самого Пирра лишили власти, призвав на царство Неоптолема. По-видимому, Главкия к тому времени уже не было в живых, и Пирру не только не была оказана военная помощь со стороны иллирийцев, но и была расстроена намечавшаяся женитьба, ибо молодой царь в одночасье оказался без царства и вообще без какого-то имущества.
Имели ли место войны Пирра с иллирийцами? Наш главный источник — Плутарх — ничего об этом не сообщает, но, вероятно, это и не было целью его работы. Кого могли интересовать малозначительные — с точки зрения историков первых веков Римской империи — войны с какими-то варварами-иллирийцами, если некогда Пирром под угрозу было поставлено само существование великого Рима? Однако краткие, сделанные вскользь другими античными авторами упоминания позволяют нам по иному осветить отношения Пирра с иллирийцами.
Прежде всего в нашем распоряжении имеется ясное указание Аппиана, которое он дает при описании войны иллирийцев с Римом в 229 г. до н. э.: «Агрон был царем части иллирийцев, живущих на землях от Ионийского залива, которыми владел Пирр и те, кто наследовал ему» (Арр. Шу г., 7). Это указание свидетельствует о том, что Пирр в свое время захватил значительную часть Южной Иллирии. По-видимому, речь идет о той части Иллирии, которая омывалась Ионийским заливом по побережью от Лисса до залива Орика. Когда Пирр отправлялся в Италию, он уже владел Аполлонией. Плиний Старший сообщает шутливую историю, что Пирр вздумал соорудить мост от Аполлонии через пролив Отранто (Plin. N. H., III, 101). Значение Аполлонии в тот период заключалось в том, что она обеспечивала прямую связь с Керкирой и Эпидамном[542].
Юстин, суммируя беспроигрышные войны Пирра, упоминает войны с иллирийцами, сицилийцами, римлянами и карфагенянами (Just., XXV, 5, 5:
Свидетельства о войне Пирра против иллирийцев
Итак, Южная Иллирия была захвачена Пирром в течение первых десяти лет его правления и удерживалась им и его непосредственными наследниками (App. Illyr., 7).
Особое место в планах Пирра занимал остров Керкира. Царь не мог не осознавать того стратегического значения, которое данный остров имел для безопасности Эпира[543].
Первоначально Керкира была заселена иллирийским племенем либурнов. Но затем соратник основателя Сиракуз коринфянина Архия Херсикрат изгнал их и заселил остров своими людьми (Strab., VI, 2, 4). Фукидид указывал на выгодное географическое положение острова, который лежал на пути из Греции в Италию и Сицилию (Thue., I, 44, 3).
Установление последовательности событий, связанных с захватом Керкиры эпирским царем, представляется трудноразрешимой проблемой ввиду тех противоречий, с которыми мы сталкиваемся при знакомстве с источниками. Павсаний сообщает, что первыми из эллинов, на кого напал Пирр после своего восшествия на престол, были именно жители Керкиры, «так как он видел, что этот остров лежит как раз против его страны и не желал, чтобы он был для других исходным пунктом при военных действиях против него» (Paus., I, 11, 6).
Однако данный пассаж Павсания не может быть полностью принят, поскольку он некоторым образом противоречит другим источникам[544]. Как известно, после смерти своей первой жены Антигоны (ок. 295 г. до н. э.) Пирр женился на дочери сицилийского тирана Агафокла Ланассе (Diod., XXI, 4; XXII, 8, 2; Plut. Pyrrh., 9; App. Samn., 11). Женитьба на Ланассе, предпринятая, очевидно, при посредничестве Птолемея Лага[545], имела для Пирра очень важное значение[546]. В качестве приданого Пирр получил от своего тестя острова Керкиру и Левкаду (Plut. Pyrrh., 9; Athen., VI, 253 b). Но если Керкира была получена Пирром в качестве приданого, то тогда едва ли остров нужно было захватывать царю силой оружия. Из-за путаницы в источниках ряд исследователей отрицает факт повторного завоевания Керкиры Пирром[547].
Тем не менее именно последующее развитие событий полностью согласуется с информацией, переданной Павсанием. Некоторое время спустя после брака с Ланассой Пирр одновременно взял в жены еще двух девушек: Биркенну, дочь иллирийского царя Бардилия, и дочь царя пеонов Автолеонта, имя которой не сохранилось. Это привело к тому, что Ланасса покинула Пирра и предложила его сопернику Деметрию Полиоркету не только свою руку, но и переданные ей отцом в качестве приданого Керкиру и Левкаду, отобрав их, таким образом, у Пирра. Деметрий немедленно воспользовался сделанным ему предложением, получив очередную жену и столь богатое за ней приданое (Plut. Pyrrh., 10).
Такой оборот событий явно нарушал все планы Пирра. Установление контроля Деметрия над Керкирой создавало постоянную угрозу территории Эпира. Поэтому, воспользовавшись затруднениями Полиоркета, Пирр предпринял попытку завоевания острова, о которой как раз и рассказывает Павсаний. Примечательно, что повторное овладение Керкирой Пирр осуществлял при помощи тарентского флота (Paus., I, 12, 2). О чем может свидетельствовать данный факт? Во-первых, о том, что тарентинцы опасались такого беспокойного соседа, каким являлся Деметрий, предпочитая ему Пирра. Во-вторых, это указывает на то, что между Пирром и тарентинцами уже существовали определенные отношения. Что же касается датировки повторного овладения Керкирой эпирским царем, то ее выяснение выглядит достаточно проблематичным. В данном случае можно установить лишь примерные хронологические рамки: это период, который наступил после развода Пирра с Ланассой (ок. 291 г. до н. э.) и продолжался до начала его западной кампании в 280 г. до н. э.
Вместе с тем Пирр прекрасно понимал, что завоеванную территорию было необходимо также и удержать. Контроль над этой территорией мог быть в некоторой степени гарантирован строительством фортификационных сооружений и дорог. Видимо, такого рода деятельность и была развита здесь эпирским царем.
Вообще говоря, эпоха Пирра отмечена интенсивным строительством как внутри самого Эпира, так и на присоединенных землях. Некоторые следы подобных сооружений были обнаружены археологами в 50 –60-х гг. XX в. Так, явно к эллинистической эпохе принадлежат остатки моста на р. Шкумби ниже Эльбасана. Каменная кладка моста относится к так называемому «тесанному» стилю (
Продвинувшись на север, вернув контролируемые ранее эпиротами территории и захватив новые — часть Иллирии и Ионийские острова, Пирр создал так называемый «Великий Эпир», который он использовал как базу для политики экспансии. Площадь страны отныне насчитывала 20 000 км2 с населением примерно в 500 000 жителей[549]. Истинной столицей нового государства стала Амбракия, располагавшаяся в центре владений Пирра.
В разные периоды жизни Пирру пришлось контактировать с рядом диадохов и эпигонов: Птолемеем Лагом, Деметрием Полиоркетом, Лисимахом, Антигоном Гонатом и некоторыми другими.
Большой интерес вызывают отношения Пирра с Птолемеем Лагом и его родственниками. Начало этих отношений было положено, когда юный Пирр, находившийся при дворе Деметрия Полиоркета, после заключения мирного соглашения между последним и Птолемеем был отправлен в Александрию в качестве заложника (Plut. Pyrrh., 4). Заложничество (όμηρεία) царственных особ обычно было пребыванием в качестве почетного гостя, пользовавшегося относительной свободой и в тоже время служившего гарантом соблюдения заключенного договора.
Какое влияние должно было оказать «на сына сельского Эпира» (выражаясь словами У. фон Хасселя) пребывание в Александрии? Для Пирра это, конечно, было знакомство с величайшим культурным центром того времени[550]. С самого начала Пирр своей храбростью, честностью и другими личными качествами завоевал расположение Птолемея Лага[551]. Более того, как сообщает Плутарх (Plut. Pyrrh., 6), Пирр произвел впечатление не только на Птолемея, но и, что немаловажно, на его супругу — Беренику, результатом чего стала женитьба эпирота на Антигоне, дочери Береники от первого брака (с неким македонянином Филиппом), руки которой безуспешно добивались многие аристократы.
Так Пирр был принят в семью, связи с которой он пытался поддерживать до конца своей жизни. И. Г· Дройзен, не доверяя личностным факторам, указывал, что изменение отношения Птолемея к Пирру в лучшую сторону было связано с нарушением договора со стороны Деметрия «или Деметрий сам объявил таковым нарушением отправление египетского флота в Аттику» (на помощь Афинам, осажденным войсками Полиоркета, выступившего против тирана Лахара. —
Преследовал ли Птолемей какие-то политические мотивы, выдавая замуж свою падчерицу за не имевшего тогда никакой власти и мало кому известного претендента на молосский престол? Думается, что положительный ответ на этот вопрос не может вызывать никаких возражений. Более важно другое: какие цели преследовал египетский монарх, восстанавливая Пирра на престоле с помощью посланных из Египта войск и денежных средств.
По данной проблеме среди исследователей не существует единого мнения. Так, по мнению И. Г. Дройзена, в лице Пирра Птолемей имел оружие против Деметрия[553].
Несколько подробнее в данной связи хотелось бы остановиться на концепции Д. Ненчи. Он полагает, что Пирр, претворяя в жизнь идею создания империи по типу государства Александра Великого, быстро понял, что в мире, раздираемом на части последователями того же Александра, в одиночку ничего не добиться. Ему нужен был покровитель, и Пирру хватило мудрости понять, что именно Птолемей Лаг может сыграть такую роль. Намерения Лагида и Пирра преследовали две различные цели: если первый искал власти экономической, то второй — политической. Они могли оказывать помощь друг другу, не рискуя стать опасными конкурентами. Именно в этот период, по мнению Д. Ненчи, развернулась острая борьба между Птолемеевским Египтом и Карфагеном за господство во всем Средиземноморье. В основе этой борьбы лежали экономические факторы, ибо Египет и Карфаген в данный период были самыми могущественными в экономическом отношении державами Средиземноморья. Вся западная кампания Пирра, согласно итальянскому ученому, проводилась исключительно в интересах Египта, а главным противником эпирского царя был, естественно, Карфаген. Борьба же Пирра с Римом трактуется Д. Ненчи исключительно как отступление от генеральной линии Дагидов[554]. Таким образом, Пирр, по словам одного из рецензентов работы Д. Ненчи, «превращается в марионетку, которую дергали за веревочку Дагиды из Египта»[555]. Можно указать еще на один эпизод, мимо которого почему-то прошел Д. Ненчи и который он мог бы вполне использовать в качестве доказательства своей концепции. Аппий Клавдий, желая обвинить в трусости сенат, уже склонявшийся к заключению мирного договора с эпирским царем, произнес фразу: «…вы дрожите перед Пирром, который всегда, как слуга, следовал за одним из телохранителей Александра» (Plut. Pyrrh., 19). Едва ли можно усомниться, кого из «телохранителей Александра» имел в виду тогда Аппий Клавдий. Правда, здесь не все так гладко, как может показаться на первый взгляд. Едва ли кто-нибудь будет утверждать, что старый римлянин, уже многие годы не занимавшейся государственной деятельностью, был настолько хорошо посвящен в тайны эллинистической дипломатии. Эти слова, вложенные в уста Аппия Клавдия, принадлежат, конечно же, Плутарху, который, читая труды своих предшественников, был в курсе взаимоотношений Птолемея и его молодого протеже[556]. И еще на одно обстоятельство стоит обратить внимание: Μ. И. Ростовцев сумел убедительно доказать существование дружеских отношений между Карфагеном и Лагидами в данное время[557].
Так или иначе, с приведенной точкой зрения Д. Ненчи, на наш взгляд, вряд ли можно согласиться. Как известно, Птолемей Лаг умер в 283 г. до н. э. Из пассажа Юстина, к которому мы вернемся чуть позже, известно, что отправлявшемуся в Италию Пирру оказали помощь эллинистические монархи: Птолемей Керавн предоставил войска и слонов, Антигон Гонат — корабли для перевозки его войск в Италию, Антиох I дал деньги (Just., XVII, 2, 13). На то, что какая-то помощь поступила тогда и из Египта, мы не находим в источниках ни единого намека[558]. Если бы Пирр в самом деле действовал в качестве проводника политики Египта, такая помощь обязательно должна была быть оказана.
Что же касается Птолемея Лага и его супруги Береники, то, без сомнения, Пирр сохранил к своему названному отцу и своей теще самые теплые чувства. Свидетельств тому более чем достаточно. Его первенец от Антигоны (дочери Береники) был назван в честь приемного отца Птолемеем. В память о той же Антигоне, которая умерла очень рано, Пирр назвал один из основанных им городов Антигонией. Еще один город был назван Пирром в честь тещи Береникидой.
Наводит на интересные размышления и такой факт. Находясь на Сицилии, Пирр чеканил золотые монеты с портретом своей тещи Береники в образе богини Артемиды. Похожие монеты чеканил и сын Береники — правитель Кирены Магас. Монеты Пирра и Магаса удивляют своим сходством. На основании этого Г. Леман-Гаупт высказал предположение о политических связях, существовавших между Пирром и его шурином Магасом[559]. Несмотря на то что некоторые ученые, в частности П. Левек, выразили обоснованные сомнения относительно наличия подобных связей[560], сначала Д. Кинаст[561], а затем и Ф. Зандбергер вновь вернулись к данной проблеме. В ее трактовке Ф. Зандбергер, правда, достаточно осторожен. Наличие портрета Береники, по его мнению, объясняется следующим: «Магас был сыном, а Пирр — зятем этой выдающейся женщины; оба ей были многим обязаны»[562].
На наш взгляд, полностью исключить версию о знакомстве Пирра с Магасом не стоит, так как они оба почти одновременно находились при дворе Птолемея Лага. Однако это отнюдь не означает, что впоследствии между ними существовали какие-то политические связи: в источниках мы не находим об этом ни единого упоминания; кроме того, нельзя не учесть и фактора отсутствия у них общих политических интересов из-за удаленности Эпира и Кирены друг от друга.
Каковы же были отношения Пирра с Лагидами после смерти основателя династии в 283 г. до н. э.? Для понимания дальнейших взаимоотношений Пирра и Лагидов имеет важное значение правильная интерпретация пассажа Юстина, где говорится о помощи, которая была оказана отправлявшемуся в Италию Пирру эллинистическими монархами (Just., XVII, 2, 13). В их числе Юстином назван и Птолемей Керавн, помогший Пирру самым действенным образом — войсками.
Данный пассаж Юстина, долгое время не подвергаемый сомнению исследователями, был пересмотрен Н. Хэммондом. В специальной работе по этому вопросу Н. Хэммонд пришел к выводу, что Юстин, сократив рассказ Помпея Трога, допустил путаницу. Это привело к тому, что вместо Птолемея II Филадельфа, который якобы на самом деле и оказал помощь Пирру, в рассказе Юстина появился Птолемей Керавн[563]. Надо признать, что если такая путаница действительно имела место, то тогда это способно в корне изменить наше представление о ситуации в эллинистическом мире, которая сложилась к моменту начала западной кампании Пирра.
Какие же доводы приводит в пользу своей гипотезы Н. Хэммонд? Во-первых, Птолемей Керавн, который после убийства им Селевка и захвата Македонии оказался вовлеченным в борьбу с Антигоном Гонатом (FGH 434 F 8, 4–6), Антиохом и Пирром (Trog. Prol., 17:
Но даже если мы отбросим гипотезу Н. Хэммонда как маловероятную и абсолютно недоказанную, тем не менее в истории с назначением Птолемея Керавна
Так о каком же Птолемее говорит Юстин? Например, У. Тарн нисколько не сомневался, что здесь имелся ввиду именно Птолемей Керавн[566]. Согласно X. Хайнену, противоречие разрешается следующим образом: Птолемей, сын Пирра, был назначен внутренним хранителем царства, тогда как Птолемей Керавн, тесть царя, был определен внешним протектором Эпира[567]. Так или иначе, путаница у Юстина явно налицо.
Более принципиальным для нас является вывод Н. Хэммонда о том, что помощь Пирру войсками была оказана не Птолемеем Кервном, а Птолемеем Филадельфом. Попробуем разобраться в этом вопросе. То, что Птолемей Филадельф обладал огромными военными силами, несравнимыми с армией Керавна, не подлежит сомнению. Так, в знаменитой процессии, которая проходила в Александрии в 270–X гг. до н. э., как следует из заметки Калликсена (FGH 627 F 2), были задействованы 23 тыс. всадников, 57 600 тыс. чел. пехоты и большое количество слонов[568]. Эти данные вполне принимаются современными исследователями[569]. Волее значительные цифры приводит Аппиан (Арр. Proem., 39), который говорит, что у Птолемея Филадельфа было 40 тыс. конных воинов, 200 тыс. пехоты, 300 боевых слонов и т. д. Кроме того, Филадельф имел мощный флот (Арр. Proem., 40), который действовал в Восточном Средиземноморье и Эгеиде, где царь контролировал «лигу островитян» (Ditt. Syll3., № 390), что могло позволить ему перебросить по морю свои войска в Амбракийский залив и на Керкиру, контролируемые Пирром.
Но настолько ли была слаба армия Птолемея Керавна? Под его контролем оказалась часть армии Селевка, которая должны были включать в себя и остатки разбитой ранее при Куропедионе армии Лисимаха. Только располагая значительными военными силами, Керавн мог вести одновременно войны с Антигоном Гонатом, Антиохом I и Пирром. Поэтому тезис о слабости военных сил Керавна мы отвергаем как несостоятельный.
Далее, когда Н. Хэммонд всерьез утверждает об угрозе захвата горного Эпира Птолемеем Керавном, он забывает одно обстоятельство: никто из завоевателей не пытался всерьез и надолго завладеть этой страной. Для них территория Эпира обычно служила объектом грабежа и захвата военной добычи. Иллирийцы, Деметрий Полиоркет, Лисимах или кто-либо другой после опустошения Эпира покидали его. Едва ли Птолемей Керавн мог бы рассчитывать на что-то большее.
Имеются ли в источниках какие-либо свидетельства о взаимоотношениях Пирра с Птолемеем II Филадельфом? Гипотетически можно было бы предположить, что те теплые отношения, которые сложились у Пирра с его названным отцом Птолемеем Лагом, были продолжены и с его наследником Птолемеем Филадельфом. Но источники не дают никакой информации на этот счет. Более того, они говорят об обратном. Достаточно упомянуть два факта. Во-первых, после не совсем удачного исхода битвы при Беневенте Пирр повторно обратился за помощью к эллинистическим монархам — Антигону и Антиоху (Just., XXV, 3, 1; Paus., I, 13, 1; Polyaen., VI, б, 1), но не к Птолемею Филадельфу. Заметим, что призыв о помощи был обращен именно к тем царям, к которым Пирр уже обращался ранее (Птолемей Керавн, как известно, к этому времени уже погиб). Если он не обращался к Птолемею Филадельфу в первый раз, то, видимо, не обратился и во второй. Если бы Птолемей Филадельф действительно являлся протектором царства Пирра и его союзником, такое бы обращение неминуемо последовало.
Во-вторых, в Египте воврек. я уловили начало процесса укрепления могущества Рима и заключили с ним союзный договор в конце 270-х гг. до н. э. (Liv. Per., 14)[570]. Кроме того, некоторые исследователи считают, что Птолемей Филадельф даже отказал Пирру в помощи против Рима и поздравил римлян с победой[571].
Вместе с тем нельзя не учитывать еще два немаловажных обстоятельства: отсутствие взаимных интересов у Птолемея Филадельфа и Пирра и географическую удаленность их царств. Первого едва ли интересовали безопасность далекого Эпира и западные планы своего названного брата; амбиции второго менее всего распространялись на территории в Африке и Азии.
Таким образом, все вышесказанное может говорить только об одном: после смерти основателя династии Лагидов Птолемея I отношения Пирра с его наследником стали прохладными.
Каковы же были отношения Пирра с первым сыном Птолемея Лага Птолемеем Керавном, лишенным отцом трона по настоянию его мачехи Береники? После вероломного убийства своего покровителя Селевка и разгрома Антигона Гоната Птолемей Керавн обосновался на македонском троне. В этот момент Пирр и Керавн были очень заинтересованы в союзе друг
Вопрос о том, действительно ли имел место брак Пирра с дочерью Керавна, является достаточно сложным. Такие авторы, как К. Клоцш[572], К. Ю. Белох[573], П. Виллемье[574], а также Н. Хэммонд[575], считали, что Юстин, переписывая данный пассаж у Помпея Трога, допустил путаницу: речь должна идти о первой женитьбе Пирра на падчерице Птолемея Лага Антигоне.
Как же могло обстоять дело на самом деле? Попробуем рассмотреть аргументы
В качестве первого аргумента против женитьбы Пирра на дочери Птолемея Керавна Н, Хэммонд называл то, что о женитьбе Керавна около двадцати лет до того момента не упоминает ни один из источников[576]. В ответ на это хотелось бы задать единственный вопрос: а что вообще известно о детстве и юности Керавна? Ответ может быть только один — практически ничего. Далее, в качестве второго аргумента Н. Хэммонд указывал на то, что в списке жен Пирра, приведенном Плутархом, отсутствуют сведения о пятой жене эпирского царя (дочери Керавна)[577]. Однако можно с определенной долей вероятности утверждать, что быть исчерпывающе точным в данном случае не являлось главной целью Плутарха. Упоминания о женах Пирра сделаны им как бы вскользь, причем более полны сведения о тех супругах царя, которые родили ему сыновей. Что же касается четвертой жены — дочери царя пеонов Автолеонта, не родившей Пирру потенциального наследника, то Плутарх не упоминает даже ее имени.
Говоря теперь об аргументах «за», хотелось бы в данной связи привести следующие соображения. Во-первых, женитьба Пирра на дочери Птолемея Керавна вполне согласуется со всем последующим ходом исторических событий: заключение мира — женитьба — союз с Керавном с его назначением
Во-вторых, то, что Юстин в своем труде допускал путаницу, не подлежит сомнению. Но в его работе мы не найдем ни одного случая, чтобы одна и та же ошибка повторялась дважды. Вместе с тем о женитьбе Пирра на дочери Керавна Юстин говорит дважды (Just., XVII, 2, 15:
В качестве косвенного подтверждения наличия союза между Пирром и Птолемеем Керавном можно привести еще один факт. Вскоре после битвы при Аускуле Пирр практически одновременно получил два известия: первое — от сицилийских греков с приглашением на остров; второе — о вторжении кельтов в Македонию и Грецию и гибели Керавна (Plut. Pyrrh., 22). Последнее известие встревожило Пирра, так как его государство осталось без защиты, и он уже подумывал вернуться домой, но, видимо, получил известие об отступлении кельтов, что позволило ему приступить к реализации своих сицилийских проектов.
Но почему Пирр отказался от планов борьбы с Керавном за Македонию, выбрав западное направление? Во-первых, Пирру, однажды уже завоевавшему Македонию, пришлось отказаться от нее в пользу Лисимаха. Все это позволяет предположить наличие в Македонии неких враждебных Пирру сил. Во-вторых, определенную роль мог играть сильный дух независимости македонян, известный Пирру. Однако наиболее вероятной может быть версия о том, что Пирр не имел для этого достаточных сил и просто решил не искушать судьбу. Не исключено, что весь комплекс этих причин и заставил эпирота перейти от политики конфронтации к союзу с Птолемеем Керавном[579]. Вплоть до самой смерти Птолемея Керавна в начале 279 г. до н. э. его отношения с Пирром оставались стабильными и дружескими, и последний мог тогда спокойно вести военную кампанию на Западе, не опасаясь за Эпир.
Достаточно сложные и противоречивые отношения сложились у Пирра с Антигонидами. Как сообщает Плутарх, после своего изгнания из Эпира в 302 г. до н. э. молодой Пирр нашел прибежище при дворе Антигона I Одноглазого и Деметрия I Полиоркета (Plut. Pyrrh., 4). Главную роль здесь, по-видимому, сыграло то, что Деметрий был женат на родной сестре Пирра Деидамии. Именно при дворе Антигонидов Пирр постигал азы военной науки. Юношей он лично участвовал в битве при Ипсе (Plut. Pyrrh., 4), где отважно сражался на стороне Антигона и Деметрия и даже, несмотря на общее поражение, обратил на своем участке противника в бегство. После гибели Антигона и бегства Деметрия Пирр остался верен последнему. Сначала Пирру была поручена охрана некоторых греческих городов, находившихся под контролем Полиоркета, а потом эпирот отправился в Египет ко двору Птолемея Лага в качестве заложника (Plut. Pyrrh., 4).
Первые признаки враждебности между Деметрием Полиоркетом и Пирром начали проявляться после того, как Александр, сын Кассандра, в поисках помощи в борьбе со своим братом Антипатром обратился за поддержкой и к Пирру, и к Деметрию. Полиоркет прибыл ко двору Александра позже Пирра. Однако это не помешало ему убить Александра и поделить Македонию с Пирром. Плутарх объясняет вражду Деметрия с Пирром алчностью первого и смертью Деидамии, но тут же указывает на некие «взаимные обвинения», которые у Пирра и Деметрия имелись и раньше (Plut. Pyrrh., 7: Ήν μέν ow καί πρότερον αύτω πρός τόν Πόρρου εγκλήματα…). В чем заключалась суть этих взаимных обвинений, остается неясным. Впрочем, можно предположить, что оба царя остались недовольны итогами борьбы за Македонию. Их конфронтация, продолжавшаяся до середины 280-х гг. до н. э., была отмечена несколькими вторжениями Пирра в Македонию, а Деметрия в Эпир.
Однако Деметрий Полиоркет, который ставил перед собой грандиозные задачи возвращения прежних владений на Востоке и в Эгеиде, утраченных после разгрома при Ипсе, не желал тратить силы и время на пограничные и малозначимые для него стычки с Пирром. По своей инициативе Деметрий заключил с эпиротом мирный договор, чтобы иметь свободу действий на Востоке. Правда, этот мир продлился недолго. Птолемей Лаг, Лисимах и Селевк, опасавшиеся амбиций Полиоркета, стали подстрекать Пирра к нападению на Македонию (Plut. Pyrrh., 10).
Что же побудило Пирра, столь трепетно относившегося к выполнению разного рода соглашений, нарушить мир с Деметрием? Как кажется, здесь могли сыграть свою роль два обстоятельства. Во-первых, одна из просьб исходила от Птолемея Лага, человека, которому Пирр к тому времени был обязан всем и которому ни в чем не мог отказать. Во-вторых, Деметрий фактически сам нарушил мир, женившись на покинувшей Пирра Ланассе и заняв принадлежавшую тому Керкиру (Plut. Pyrrh., 10). Перейдя границы Македонии в 287 г. до н. э., Пирр занял Верою и некоторые другие города страны. Войско Деметрия перешло на сторону Пирра, а сам македонский царь был вынужден тайно бежать. Больше пути Пирра и Деметрия Полиоркета не пересекались.
Гораздо более глубокие отношения связывали Пирра с сыном Деметрия Антигоном II Гонатом. Плутарх в биографии Пирра приводит настоящую драматическую сцену: Антигон Гонат только что одержал победу в Аргосе; его сын Галкионей бросает к ногам царя отрубленную голову Пирра, но Антигон не испытывает по этому поводу никакой радости; более того, он палкой гонет своего сына, называя его нечестивцем и варваром, а затем, не в силах скрыть свои чувства, начинает рыдать над телом недавнего противника (Plut. Pyrrh., 34). Какие мысли в тот момент могли прийти на ум Антигону? Гиероним из Кардии устами Плутарха, передающего данную историю, желая скрыть сентиментальность своего покровителя, говорит о том, что эти слезы были вызваны воспоминаниями Антигона Гоната о деде и отце, а также мыслями о превратностях судьбы. Но, как нам представляется, Гонат не мог не вспомнить и те годы юношеской дружбы, которые, видимо, связывали его с Пирром. Их знакомство должно было произойти, когда Пирр, лишившись своего царства, семнадцатилетним юношей оказался при дворе деда и отца Антигона Гоната. Пирр и Гонат были ровесниками, что облегчало их сближение. Впрочем, с 290-х гг. до н. э. Пирр выступал одним из соперников отца Антигона Гоната.
Новый импульс взаимоотношениям Пирра и Антигона Гоната (уже после краха власти Деметрия Полиоркета в Македонии) должно было придать вторжение в страну в 286 (или 285) г. до н. э. грозного противника — Лисимаха[580]. Оба молодых правителя (Антигон тогда контролировал ряд территорий в Греции), не очень-то полагаясь на свои силы и испытывая друг к другу взаимное доверие, основанное к тому же на личном знакомстве, заключили между собой некий секретный союз[581]. К огромному сожалению, об условиях этого договора ничего неизвестно. Впрочем, то, что он носил оборонительный характер и был направлен против Лисимаха, — это не вызывает никаких сомнений. Вместе с тем можно предположить, что он содержал и некоторые другие условия, в том числе, не исключено, и обязательства Антигона по оказанию помощи Пирру в определенной ситуации, как это было, например, при подготовке его западной кампании[582]. О самом факте заключения договора между Пирром и Гонатом известно лишь из фрагмента «Флейтисток» (Αύλητρίδες) Феникида, где поэт с шуткой упоминает о нем (Hesych., s. ν. Δύνασαι σιωπάν = CAF. III. P. 333. F. 1). Данное соглашение, по всей вероятности, было хорошо известно в те времена, когда ставилась комедия Феникида[583]. Однако оно оказалось малоэффективным: войска Пирра и Антигона не смогли успешно противостоять армии Лисимаха и были разбиты (Paus., I, 10, 2)[584].
То, что Антигон Гонат достаточно хорошо знал Пирра, доказывается тем, что данные им характеристики Пирра поражают своей точностью. В одном случае Антигон сравнил Пирра с игроком в кости, который умеет сделать ловкий бросок, но не знает, как воспользоваться своей удачей (Plut. Pyrrh., 26). В другом эпизоде на вопрос о том, кого он считает лучшим полководцем, Гонат ответил: «Пирра, если он доживет до старости» (Plut. Pyrrh., 8). Так сказать мог дать только тот, кому был хорошо известен характер эпирота. Информация об отношениях Антигона Гоната и Пирра, встречающаяся у Плутарха, безусловно, имеет в основе труд Гиеронима из Кардии.
С Лисимахом отношения Пирра всегда были достаточно сложными и часто зависели от конкретной обстановки. На наш взгляд, античная историческая традиция в данной связи содержит две несколько отличающиеся друг от друга версии.
Первая представлена Плутархом, который здесь, по-видимому, опять зависим от Гиеронима из Кардии: Лисимах рисуется коварным противником, идущим на союз с Пирром только для борьбы с Антигонидами, но готовым при любом удобном моменте нарушить договор. Упоминания о союзе Пирра с Лисимахом сделаны как бы вскользь, зато подробно рассказывается история о подложном письме Лисимаха, написанном им Пирру от имени Птолемея Лага (Plut. Pyrrh., 6).
Вторая версия представлена Павсанием в его пассаже о Лисимахе и его семье (Paus., I, 9–10). Весьма примечателен приводимый Павсанием рассказ Гиеронима из Кардии о вторжении Лисимаха в Эпир, разграблении им страны и осквернении могил молосских царей. Далее следуют критические рассуждения Павсания, обвиняющего Гиеронима в предвзятости, которая, по его словам, проистекала из двух причин: из-за желания угодить Антигонидам, на службе у которых он состоял, и, во-вторых, из-за разрушения Лисимахом его родного города Кардии. Более того, сообщение Гиеронима о том, что Лисимах якобы достал из могил кости молосских царей и раскидал их, Павсаний называет «злостной выдумкой» (Paus., I, 9, 9). Все это наводит нас на мысль о том, что Плутарх, говоря о взаимоотношениях Пирра и Лисимаха, без какого-либо критического анализа использовал труд Гиеронима, механически выкинув из него все то, что посчитал лишним. В свою очередь, Павсаний, имея под рукой не только труд Гиеронима, но и другие источники, переработав их, представил более правдоподобную версию. Хотя Павсаний делает акцент не на вражде, а на союзе Пирра и Лисимаха, тем не менее он вынужден признать, что этот альянс был возможен только до того времени, пока у них имелся общий враг — Деметрий Полиоркет. Его устранение привело к началу военных действий между Лисимахом и Пирром, причем именно первый назван виновным в эскалации конфликта (Paus., I, 10, 2).
Что еще можно добавить к сказанному? Лишь то, что Лисимах никогда бы не примирился с утверждением Пирра в Македонии и при любом удобном случае сделал бы попытку вернуть себе македонский трон, как это уже имело место ранее (Plut. Pyrrh., 12). Все их соглашения рассматривались Лисимахом как временные и при первом же удобном случае им нарушались. С другой стороны, Пирр, не чувствуя в себе сил бороться с таким грозным и искушенным в интригах противником, предпочитал идти с ним на разумный компромисс. Только гибель Лисимаха в битве при Курупедионе в 281 г. до н. э. навсегда устранила с политической арены этого серьезного конкурента Пирра.
Долгое время практически все исследователи давали положительный ответ на вопрос о том, действительно ли Антигон Гонат и Антиох I оказали помощь отправлявшемуся на Запад Пирру. Однако сравнительно недавно Ф. Уол-банк в третьем томе «Истории Македонии» подверг сомнению соответствующее сообщение Юстина. По мнению Ф. Уолбанка, Юстин говорит о том, что требования были приняты царями, но не сообщает, что они были выполнены[585]. Он указывает, что в тексте Юстина (Just., XVII, 2, 13) имеется лакуна, и слово
Впрочем, в высшей степени сомнительно, что в тексте Юстина имеется лакуна, и в этом мы полностью солидарны с П. Левеком[587]. Кроме того, чьи же тогда корабли переправили войско Пирра в Италию и на чьи деньги он там сражался? Вопрос, конечно, риторический, но он также наводит на определенные размышления. К тому же очевидно, что Пирр, получив однажды отказ, едва ли бы стал обращаться к тем же царям повторно перед своим возвращением из Италии. Таким образом, все это убеждает нас в том, что версия, выдвинутая Ф. Уолбанком, не имеет под собой никаких оснований.
При этом можно принять во внимание и следующий аргумент, который привел П. Р. Франке и который также способен свидетельствовать в пользу того, что помощь Пирру со стороны эллинстических монархов была действительно оказана: «правители, без сомнения, были рады видеть, что этот беспокойный и опасный человек нашел применение своей активности где-либо еще»[588]. Проще говоря, помогая в снаряжении экспедиции Пирра в Италию, они избавлялись от опасного конкурента в борьбе за гегемонию в Греции.
Наконец, отметим еще один момент в связи с взаимоотношениями эпигонов в рассматриваемый период. Указание Юстина о повторном посольстве тарентинцев (Just., XVIII, 1, 1:
Таким образом, Пирр, связанный с Птолемеем Керавном узами родства, а с Антигоном Гонатом, вероятно, тайным договором, мог отправляться на Запад, будучи уверенным в безопасности своего царства. На основании того, что на Сицилии и в Южной Италии были найдены монеты Пирра с портретом Береники в образе Артемиды, П. Р. Франке предположил, что деньги для экспедиции были получены также и от Птолемея I из Египта[590]. Предположение довольно заманчивое, но, к сожалению, не подтвержденное другими свидетельствами.
Создав «Великий Эпир» и обезопасив его от потенциальных противников, Пирр мог спокойно сосредоточиться на выполнении своей миссии на Западе.
Вплоть до III в до н. э. развиваясь параллельно, греки, жившие на Балканах, и римляне не вступали между собой ни в какие контакты. Подобное мнение, высказанное в начале XX в. немецким ученым В. Юдейхом, как нам кажется, все же нуждается в некотором обосновании[591].
Что было известно грекам и римлянам друг о друге? Казалось, практически ничего. И в этом нет ничего удивительного. На протяжении V–IV вв. до н. э. Рим был незначительным поселением, которому то и дело приходилось вести локальные войны, в которых зачастую решался вопрос о его собственном существовании. Тогда Рим еще не был государством, определяющим хоть в какой-то мере судьбы античного мира.
Римские историки более позднего времени, чувствуя некоторую неловкость от такого положения вещей, прибегали к испытанному для римской историографии средству — сочинению разного рода небылиц и анекдотов.
Так, один из подобного рода рассказов мы находим в «Анабасисе» Арриана. В числе посольств, побывавших у Александра Великого в Вавилоне в начале 323 г. до н. э., Арриан называет и римлян. Сомнения по поводу реальности данного факта, возникающие сразу же, еще более усиливаются по мере чтения всего пассажа. Оказывается, что Александр, встретившись с римскими послами, тотчас обратил внимание на «их усердие и благородную манеру держать себя, расспросил об их государственном строе и предсказал Риму будущую его мощь» (Агг. Anab., VII, 15, 5; пер. Μ. Е. Сергеенко).
Арриан, кажется, чувствуя некоторую неловкость от включения в свой рассказ столь сомнительного эпизода, пытается найти для себя оправдание: «Я сообщаю об этом, как о событии не безусловно достоверном, но и не вовсе невероятном». Далее отмечается: «Следует, однако, сказать, что никто из римлян об этом посольстве к Александру не упоминает, и о нем не пишут ни Птолемей, сын Лага, ни Аристобул, историки Александра, которым я наиболее доверяю» (Агг. Anab., VII, 15, 6).
Кстати, характерно, что, кроме Арриана, больше никто из античных авторов о римском посольстве к Александру не упоминает. Например, у Диодора говорится о посольствах иллирийцев, фракийцев, галатов, но не римлян (Diod., XVII, ИЗ, 2)[592].
Однако в исторической науке существует и другая точка зрения на греко-римские связи, опирающаяся на краткие и не всегда внятные указания в данной связи в работах поздних римских авторов. Так, Е. Бауманн писал, что «историки (греческие. —
Но на какие свидетельства античных авторов ссылался немецкий ученый? Какова степень надежности их информации? Плутарх в биографии Камилла говорит о том, что вести о разгроме Рима галлами стали известны в Греции благодаря сочинению Гераклида Понтийского «О душе». Впрочем, сам Плутарх выражает обоснованные сомнения по этому поводу, прямо называя Гераклида «выдумщиком». В этом же рассказе Плутарх упоминает и Аристотеля, который якобы имел «более точные сведения о взятии города галлами». Вместе с тем не совсем понятна заключительная фраза Плутарха, стоящая в конце пассажа: «это сказано по догадкам» (Plut. Camill., 22). Можно лишь предположить, что сам античный автор мало верил передаваемым им же сведениям. Что же до Аристотеля, то более определенно на этот счет высказался сам Е. Бауманн: «Аристотель в своей «Политике» определенно упоминает карфагенскую конституцию; о римской он не говорит вообще»[594].
Интересные слова мы находим у Плиния Старшего, который пишет, что первым греком, давшим о Риме достоверную информацию, был Феофраст (Plin. N. H., III, 5, 57).
Тот факт, что подобную информацию мы находим в относительно поздних работах римских историков, а не в трудах самих греков, не может не вызвать вполне обоснованного скепсиса. При этом даже попытка итальянского ученого Б. Форте, другого сторонника данной точки зрения, подтвердить ранние греко-римские контакты данными археологии, относя их к V и даже к VI в. до н. э., не уменьшает нашего скепсиса: уж слишком ненадежны, на наш взгляд, представленные свидетельства[595].
Одним из факторов, обусловливавших оторванность Рима от центров тогдашней цивилизации и культуры, если так можно выразиться, являлся его более низкий материально-технический уровень. Здесь мы имеем в виду прежде всего отсутствие у римлян мощного военного или торгового флота и самих навыков мореплавания. Как известно, начало строительству римского флота дали события I Пунической войны. Правда, и после этого римляне так и не снискали себе в античном мире славы хороших мореплавателей. Использовать флот покоренных народов, как это делали персы, тоже не было возможности, ибо в то время Рим сам вел борьбу за свое существование. Отсутствие флота приводило к изоляции, замедляя процесс знакомства Рима с более развитым греческим миром.
Вторая фальсификация, исходящая от римлян, касается эпизода, связанного с прибытием на помощь Таренту царя Александра I Молосского, родного дяди Александра Великого.
Тит Ливий, один из самых честных и объективных римских историков, свидетельствуя об успехах Александра в борьбе против бруттиев, луканов, апулийцев и мессапиев, очень кратко упоминает о мирном договоре, заключенном Александром с некоторыми италийскими народами, в том числе и римлянами (Liv., VIII, 17, 10). К тому же Ливий с удовлетворением отмечает, что «от войны с Римом судьба его удержала» (Liv., VIII, 24, 18). И это совершенно понятно: территории, за которые Тарент руками Александра Молосского вел борьбу с италийскими племенами, в то время еще не относились к сфере интересов Рима.
В более поздние времена данный сюжет приобрел совершенно иную интерпретацию. Помпей Трог (Юстин) сообщает о том, что Александр Молосский, ведя войну с бруттиями и луканами, «с жителями Метапонта, педикулами и римлянами вступил в дружеские отношения и заключил союз» (Just., XII, 2, 12:
Таким образом, налицо явная попытка римской историографии искусственно «связать» события греческой и римской истории, сделать историю Рима «всемирной», изобразить римлян своего рода наследниками и продолжателями эллинской традиции и тем самым придать больший вес их истории[597].
Первым на известную «разорванность» развития греков и римлян указал Полибий. «Раньше события на земле совершались как бы разрозненно, ибо каждое из них имело свое особое место, особые цели и конец. Начиная же с этого времени (эпохи войн римлян с эллинистическими государствами и Карфагеном. —
По мнению Т. Моммзена, «восточная и западная системы государств существовали одна рядом с другой, не сталкиваясь между собой на политическом поприще; в особенности Рим оставался совершенно в стороне от смут эпохи диадохов»[598].
И все же какими сведениями и когда стали обладать греки о Риме и его обитателях? Выдающиеся греческие авторы V IV вв. до н. э. Геродот, Фукидид и Ксенофонт в своих работах неоднократно упоминают Южную Италию и расположенные тут греческие города (Тарент, Кротон, Регий и др.), но они предстают перед нами как бы отделенными от окружающего их варварского мира. Ни римляне, ни какие-то иные италийские народы этими авторами не упоминаются. Характерен эпизод, описанный Фукидидом: когда афинская эскадра во время сицилийской экспедиции прошла вдоль всего италийского побережья, она не имела никаких контактов с местными племенами (Thue.,VI, 44, 2).
Не имея практически никаких связей с балканскими греками, римляне, однако, были вынуждены контактировать с греками, жившими в Южной Италии. Эти контакты должны были активизироваться в конце IV – начале III в. до н. э. в связи с развитием римской экспансии на южном направлении. Косвенные подтверждения этому мы находим у Аппиана в пассаже, где говорится о начале конфликта между тарентинцами и Римом.
Вкратце напомним его суть. Римский флотоводец Корнелий Долабелла на десяти судах, осматривая Великую Грецию, неожиданно зашел в гавань Тарента, что вызвало взрыв негодования со стороны жителей города, которые напали на римскую эскадру, захватили четыре корабля, а пятый потопили. Причиной негодования греков, по словам Аппиана, было нарушение римлянами старинного договора, который запрещал им плавать дальше Лацинийского мыса (район Кротона) (App. Samn., 7, 1).
Содержание данного отрывка позволяет сделать ряд важных выводов. Во-первых, отношения между италийскими греками и римлянами были уже развиты настолько, что позволяли им заключить между собой договор (или договоры?), ограничивающие сферу влияния римлян. Во-вторых, к началу III в. до н. э., как оказывается, римляне уже обладали — флотом, позволяющим им совершать каботажное плавание вдоль италийских берегов. В-третьих, названная Аппианом цель римской экспедиции — «осмотр Великой Греции» — позволяет заключить, что, с одной стороны, южная часть Италии с находившимися здесь греческими колониями была еще плохо известна римлянам, с другой, что они уже стали проявлять к ней большой интерес.
Вместе с тем Аппиан упоминает и еще об одном, весьма примечательном, на наш взгляд, факте. Рассказывая о сцене оскорбления римских послов в народном собрании тарентинцев, историк указывает, что причиной насмешек были плохой греческий язык римских послов и их необычная одежда с пурпурной каймой (App. Samn., 7, 2).
Для нас скорее удивительно не то, что римляне плохо говорили по-гречески, а то, что в этот период кто-то из них вообще знал греческий язык. Это само по себе уже является косвенным свидетельством того, что греческий и римский микрокосмы начинают медленно, но неуклонно сближаться.
Поистине выдающееся место в процессе сближения Рима с эллинистическим миром сыграла экспедиция Пирра в Италию. Именно 280 г. до н. э. можно в данном смысле назвать поворотным. На это прямо указывает ряд крупнейших исследователей Пирровой войны.
Так, Р. фон Скала отмечал, что война Пирра с римлянами «означала изменение представительства всемирно-исторических отношений», так как «теперь Римская держава вступает на место древнегреческого мира». Отныне, по его словам, Рим начинает воплощать в себе «все достижения семито-арийской цивилизации»[599]. Согласно Г. Бенгтсону, экспедиция Пирра для Запада была поистине эпохальным событием. «Это было… первое вторжение эллинистического мира в римско-италийскую сферу»[600]. И для римлян, с точки зрения ученого, экспедиция Пирра имела гораздо большее значение, нежели для эллинистического мира.
Далее, хотелось бы указать еще на одно весьма примечательное обстоятельство. Известно, что Пирр, всерьез занимаясь вопросами военного искусства, был хорошо знаком с военным делом различных народов. Однако в случае с римлянами дело обстояло иначе. Характерный эпизод мы находим у Плутарха. Перед битвой при Гераклее Пирр решил лично осмотреть систему охраны и расположение римского лагеря. «Увидев царивший повсюду порядок, он с удивлением сказал стоявшему рядом своему приближенному Мегаклу: «Порядок в войсках у этих варваров совсем не варварский. А каковы они в деле — посмотрим»«(Plut. Pyrrh., 16).
Само желание царя лично осмотреть лагерь противника и его удивление по поводу образцового боевого порядка римлян не оставляют у нас сомнений в том, что в военном искусстве римлян Пирр был абсолютно несведущ. Выработавшееся ранее, скорее всего от незнания, пренебрежительное отношение к незнакомому народу сменилось удивлением и даже некоторым уважением.
В этой связи резким диссонансом звучит указание Павсания на то, что якобы Пирр, зная, что «в боевом отношении он не может равняться с римлянами», решил бросить против них слонов (Paus., I, 12, 3). Для Павсания, жившего несколько веков спустя после описываемых событий, в период расцвета Римской империи, трудно было представить, что были времена, когда кто-то не знал о римлянах ничего. Кроме того, здесь мы находим характерный для римской историографии мотив: победить доблестных римлян Пирр мог только за счет неведомых для них диковинных животных — слонов. Все это убеждает нас в том, что упомянутый пассаж Павсания не представляет никакой исторической ценности.
Наше мнение подтверждают и события, связанные с миссией Кинея в Рим. Все источники, повествующие об этом, прямо или косвенно (в большей степени, к сожалению, косвенно) представляют Кинея если не первым греком, который оказался в Риме, то уж наверняка первым, кто удостоился чести лицезреть «собрание царей?» — римский сенат (Plut. Pyrrh., 19; Flor., I, 18; Amm. Marc., XVI, 10). И то, с каким интересом Пирр впоследствии расспрашивал своего посла и советника о Риме и его обитателях, как нельзя лучше говорит о полном отсутствии у эпирота достоверных данных о противнике. И если какие-то сведения о римлянах он не получил также от принявших активное участие в подготовке его экспедиции эллинистических правителей (Птолемея Керавна, Антигона Гоната и Антиоха I), то можно предположить, что и для них Рим являлся
Но все это пока ни приблизило нас к ответу на один из важных вопросов: кто из греков первым написал о Риме? К сожалению, в данном случае мы вынуждены вступить в область догадок и предположений.
Согласно Б. Низе, именно война Пирра с Римом была тем исходным пунктом, когда римская история нашла свое первое отражение в греческих источниках[602]. И если, отбросив все сомнения, принять данный тезис на веру, то это немного упростит нашу задачу: останется выяснить, кто из историков ближе всего стоял к событиям Пирровой войны и первым отразил ее в своих сочинениях. И хотя здесь точного ответа мы также дат1> не в состоянии, все-таки круг вероятных претендентов на подобное первенство не столь уж широк.
В этой связи хотелось бы назвать три наиболее известных имени. Прежде всего, это сам Пирр, которому античная историческая традиция приписывает литературную деятельность (Cic. ad Fam., IX, 25; Dion. Hal. Ant. Rom., XX, 1; Plut. Pyrrh., 17; Aelian. Tact., I). Второе имя, которое следует здесь упомянуть, — эпирский историк Проксен, который, по-видимому, служил при дворе Пирра и был ответственен за создание героической генеалогии молосской династии. Третье имя — известный историк эпохи диадохов Гиероним из Кардии, который в своем произведении отразил не только борьбу Антигона Гоната против Пирра, но и затронул сюжеты, относящиеся к экспедиции эпирского царя в Италию.
Итак, экспедиция Пирра на Запад имела для всего античного мира огромное историческое значение. До этого времени развивавшиеся рядом друг с другом два мира — греческий и римской — не вступали между собой практически ни в какие отношения (во всяком случае, достоверной информации об этом в источниках нет). Они лишь знали или скорее всего догадывались о существовании друг друга. Вмешательство Пирра в италийские дела открыло грекам Рим, а римлянам — греческий мир. И хотя первые контакты были сделаны сначала на военном, а затем уже на дипломатическом уровне, это ни в коей мере не снижает их значимости. Вслед за военным и дипломатическими начались культурные, торговые и другие контакты. Был сделан важный шаг к единству’ античной цивилизации.
В 282 г. до н. э. римская эскадра из десяти кораблей вошла в гавань Тарента, хотя, как уже было указано выше, в соответствии с договором, заключенным ранее, римлянам было запрещено появляться севернее Лацинийского мыса. Тарентинцы, возмущенные этим нарушением, атаковали римлян, частично потопив, частично захватив корабли непрошеных гостей. Таково содержание сведений античных авторов о завязке римско-тарентинского конфликта (Dion Hal. Ant. Rom., XIX, 4; App. Samn., 7; Dio Cass., fr. 39, 4–6: Zon., VIII, 2, 2; Liv. Per., 12; Flor., I, 13; Oros., IV, 1, I·)·
Нападению тарентинцев на римскую эскадру, имевшему огромные последствия, предшествовали события, изучение которых имеет немалый интерес. В. Хоффман, специально занимавшийся исследованием источников по истории римско-тарентинского конфликта, указывал на крайнюю однобокость и субъективность их информации: в центре внимания античных авторов находится «исполненный величия Рим», а окружающий его италийский мир «представляется как бы в приглушенном свете»[603].
Нельзя не согласиться с мнением Р. Тэлберта о том, что недостаток сведений источников по начальному периоду конфликта между Римом и Тарентом связан также с тем, что в данных событиях не участвовали более или менее выдающиеся личности, которые могли бы привлечь внимание древних биографов[604]. Все это вызывает крайнюю осторожность в обращении с источниками.
В начале III в. до н. э. ситуация на Апеннинском полуострове отличалась крайней сложностью. И зарубежные, и отечественные историки выделяют три этапа становления господства Рима в Италии. Покорение греческих городов Южной Италии рассматривается как третья и завершающая фаза этого процесса[605].
Как образно заметил Г. Скаллард, «солнце эллинизма медленно закатывалось на Западе»[606]. Со второй половины IV в. до н. э. греческие города начали испытывать непрерывное давление со стороны италийских племен. Не обладая достаточной силой для отражения набегов бруттиев и луканов, греки все чаще были вынуждены прибегать к приглашению наемников из среды своих балканских соотечественников.
Среди греческих городов Южной Италии особо выделялся Тарент[607]’. Город, основанный в 708 г. до н. э., имел исключительно благоприятное географическое положение (об основании Тарента см.: Plin. N. H., III, 99; Strab., VI, 3, 2–4). Тарент достиг своего расцвета в IV в. до н. э. Важное значение мореплавания и торговли в жизни города нашло отражение в легенде о его основании. Эпоним города Тарас считался сыном Посейдона и изображался сидящим на дельфине. Это изображение являлось гербом города[608]. По подсчетам Ж.-Μ. Давида, в начале III в. до н. э. население Тарента должно было составлять приблизительно 200 тыс. жителей[609]. Экономика города была достаточно развита: тарентинские ремесленники производили ткани, гончарные изделия, ювелирные украшения из золота и серебра, которые распространялись и которым подражали по всей Италии. Более того, жители Тарента оказывали значительное культурное влияние, проистекавшее из высокоразвитого искусства и интеллектуальной деятельности пифагорейской школы, центром которой был этот город[610].
И хотя некоторые исследователи рисуют идеальную картину развития Тарента[611], таковой в начале III в. до н. э. она уже не была. Этой торговой республике все труднее было отражать натиск своих воинственных соседей, все чаще приходилось обращаться к услугам наемников. Более мелкие греческие города, такие как Неаполь, Регий, Фурии и Локры, не полагаясь на помощь Тарента или Сиракуз, все чаще обращали свой взор в сторону Рима. Последний, заключив союз с Неаполем в 327 г. до н. э., стал своего рода опекуном тех, кто в этом нуждался[612].
Одним из первых приглашенных греками Италии командиров наемников был спартанский царь Архидам III, который пал в битве с мессапиями в 338 г. до н. э. Через несколько лет его место занял молосский царь Александр I, добившийся определенных успехов, но затем рассорившийся с тарентинцами и погибший в стычке с луканами в 330 г. до н. э.[613] Во время II Самнитской войны римские войска вступили в Апулию, в которой Тарент имел определенный интерес, и основали там опорный пункт Люцерию. В 303 г. до н. э. луканы вновь возобновили свои атаки против греков, и тарентинцы пригласили на помощь спартанского полководца Клеонима. Он также достиг определенных успехов, заставив противника заключить мир. Однако последовавшая за этим ссора Клеонима с тарентинцами привела к его отстранению от командования и отбытию из Италии.
Первая информация о конфликте между Римом и греками относится к 327–326 гг. до н. э. (в контексте II Самнитской войны), хотя имеются свидетельства контактов Рима с югом Италии и в более ранние времена. Так, город Кумы направил зерно женщинам Рима в VI в. до н. э., а книги Сивиллы и культы Деметры-Цереры и Венеры Эрицинской были заимствованы римлянами именно у западных греков (Zon.. VII, 12; Dion. Hal. Ant. Rom., XII. 1, 9; Liv., VIII, 26, 6)[614].
Договор 327 г. до н. э. таил опасность для Тарента, ибо обеспечивал Риму предлог для прямого вмешательства в дела Южной Италии. По мнению К. Ломас, Тарент не имел четкой политики по отношению к Риму; тогда его больше заботило разъединение, а следовательно, ослабление соседних италийских племен. Именно в этом контексте стоит рассматривать попытку арбитража Тарента в споре между Римом и самнитами в 320 г. до н. э. (Liv., IX, 14, 1–9)[615]. В это время конфликтная зона все более приближалась к таренгинской территории, и Рим уже начал свою экспансию в Апулии (Liv., IX, 26, 3; Dion. Hal. Ant. Rom., XVII, 5, 2). Предложение тарентинцами арбитража было попыткой установить контроль над ситуацией. И несмотря на то что практика арбитража была обычным дипломатическим средством у греков, Рим ответил презрительным отказом на предложения тарентипцев, заявив, что последние не так сильны, чтобы диктовать свои условия.
Между Римом и Тарентом тогда уже было заключено соглашение, по которому римским кораблям запрещалось заплывать за Лацинийский мыс. К сожалению, об этом нам известно только из одного источника — труда Аппиана (App. Samn., 7, 1). Без сомнения, этот договор должен был содержать и другие условия[616]. Вопрос о времени его заключения остается открытым[617]: считается, что он был оформлен либо при участии Александра Молосского, либо в период успехов спартанца Клеонима[618]. Важность данного соглашения заключалась в том, что оно должен было четко разделить сферы влияния Рима и Тарента-двух главных сил Италии в тот период.
Временную передышку греческие города получили после высадки в Италии сиракузского тирана Агафокла, оказавшего помощь тарентинцам в борьбе с луканами. Его присутствие зафиксировано также в Апулии (Strab., VI, 3, 4; Diod., XXI, 3). Не исключено, что Агафокл тогда вошел в контакт с римлянами. Косвенным подтверждением для подобного предположения может служить тот факт, что историограф Агафокла Каллий (Dion. Hal. Ant. Rom., I, 72) в своих трудах касался истории Рима[619]. Подчинив бруттиев, сиракузский тиран расширил свои владения до Кротона. И хотя принято считать, что операции Агафокла в Южной Италии и Адриатике, приходящиеся на последние годы его правления, «были для него только временной точкой приложения сил»[620], смерть сиракузского тирана практически оставила Великую Грецию беззащитной.
В исторической науке существуют две противоположные точки зрения на внешнюю политику Тарента в рассматриваемый период. Согласно первой, Тарент пытался проводить политику экспансии по отношению к местным варварским племенам, в результате чего его столкновение с луканами и стало неизбежным[621]. Сторонники другой точки зрения обвиняют Тарент в излившей пассивности, которая якобы и привела к пагубным для города последствиям: во-первых, тарентинцы слабо поддерживали самнитов в их борьбе с Римом; во-вторых, «они допустили нападение луканов на греческий город Фурии, так что он, не поддерживаемый своими единоплеменниками, отдался под покровительство Рима»[622].
Как нам представляется, обе эти крайние точки зрения не учитывают способностей Тарента, внешняя политика которого в то время могла быть только оборонительной.
С другой стороны, в данный момент наблюдается активизация внешней политики Рима. Пока был жив Агафокл, римляне не могли быстро решить вопрос о порабощении греческих городов. Современные ученые единодушно указывают на те негативные последствия для западных греков, к которым привела смерть Агафокла. «С его смертью был устранен могущественный и влиятельный конкурент», — писал Р. Шуберт[623]. «Его (Агафокла. —
Решающие события развернулись в 282 г. до н. э., когда Фурии в очередной раз обратились к римлянам за помощью в борьбе против луканов. Эта просьба поставила римлян в трудное положение: луканы были союзниками Рима, в случае же отказа Фуриям в помощи Южная Италия могла оказаться вне сферы римского влияния[625]. После нескольких лет колебаний римляне все-таки решили откликнуться на призыв фурийцев. Консул Фабриций Лусцин был направлен в Фурии, и осаждавшие город отряды луканов были полностью разбиты (Vai. Max., I, 8, 6). Чтобы более надежно защитить Фурии и удержать их под контролем римлян, Лусцин оставил здесь римский гарнизон.
Полный и решительный успех римлян произвел огромное впечатление на соседние греческие города[626]. Обратившиеся в том же году за помощью к Риму Локры и Регий были также заняты римскими войсками.
Что же побудило Фурии, Локры и Регий обратиться именно к Риму? Причин, на наш взгляд, было несколько. Во-первых, Тарент, некогда самый сильный из городов Великой Греции, настолько ослаб, что в рассматриваемый период с трудом защищал себя, приглашая наемников. Во-вторых, после смерти Агафокла и распада его державы сицилийские греки были втянуты в длительную борьбу с карфагенянами и на их помощь рассчитывать было нельзя. В-третьих, Рим, покоривший самнитов, мог казаться грекам силой, способной гарантировать им безопасность от набегов италиков. И, наконец, в-четвертых, приход к власти в греческих городах аристократов, как справедливо отметил Р. Шуберт, также способствовал их переориентации на Рим[627].
Вернемся теперь к событиям, которые произошли в гавани Тарента в 282 г. до н. э. Относительно причин захода римской эскадры в Тарент источники не дают исчерпывающего ответа, что породило различия в оценке данного эпизода среди историков. Аппиан, который, по словам В. Хоффмана, является здесь наиболее объективным[628], указывает, что римский флотоводец хотел просто осмотреть Великую Грецию (App. Samn., 7). В сохранившихся фрагментах сочинения Диона Кассия мы находим некоторые противоречия. Так, в одном случае (Dio Cass., fr. 39, 4) Дион вообще не упоминает цели римлян, в другом — такой целью он прямо называет Тарент (Dio Cass., fr. 39, 5). По Орозию, римский флот в Таренте оказался случайно (Oros., IV, 1,1). Тит Ливий и Зонара не сообщают ничего определенного на этот счет.
Противоречия, содержащиеся в источниках, не смогли преодолеть и современные исследователи. Так, Б. Г. Нибур считал, что эта римская эскадра обеспечивала связь с Фуриями, которые в это время находились под защитой Рима и где присутствовал римский гарнизон[629]. К. Ю. Белох, также говоря об оккупации Локр и Регия римлянами, связывал экспедицию в Тарент с операциями римлян в этом регионе, в известном смысле следуя Б. Г. Нибуру[630]. В отличие от них Р. Шуберт отстаивал другую позицию, предположив, что главной целью римского флота был именно Тарент, где римляне хотели поддержать аристократов[631]. Подобный взгляд до Р. Шуберта уже высказывал И. Г. Дройзен[632], а после пытался развить Д. Кросс[633]. По мнению Т. Моммзена, римский флот, направляясь в Сену, колонию, основанную в 283 г. до н. э., зашел в гавань Тарента с визитом дружбы[634]. Т. Моммзену вторил и О. Иегер, добавляя, что римская эскадра укрылась в гавани Тарента от бури[635]. Согласно К. Ломас, римская эскадра прибыла в Тарент с разведывательными целями[636].
Как бы там ни было, попытка римлян установить связь по морю с их новым опорным пунктом на юге вполне понятна. Даже если визит римлян в Тарент и нельзя прямо назвать дружеским, то уж во всяком случае у них отсутствовали какие-то злые намерения: иначе они бы не осмелились так доверчиво войти в гавань или, по крайней мере, не были бы захвачены врасплох. Кроме того, для проведения военной акции против Тарента десяти кораблей было явно мало.
Что же в таком случае могло послужить причиной столь бурной ответной реакции со стороны тарентинцев? Как кажется, на поверхности здесь лежат два возможных варианта ответа, на которых в основном и остановилось большинство исследователей.
Во-первых, размещение римского гарнизона в Фуриях не могло не беспокоить жителей Тарента[637]. Этот гарнизон, по образному выражению Р. Шуберта, «был колючкой в глазу у тарентинцев»[638]. В городе, с которым тарентинцы не всегда находились в дружеских отношениях и который к тому же находился в непосредственной близости от Тарента, оказался гарнизон потенциального противника. Для проявления чувства возмущения имелись объективные основания, что и спровоцировало нападение на римский флот.
Во-вторых, появление римлян было открытым нарушением упомянутого римско-тарентинского договора, по которому римскому флоту запрещалось плавать за Лацинийский мыс[639]. По мнению ряда авторов, этот договор уже потерял свой смысл и свое значение с тех пор, как римляне овладели областью, лежащей на Адриатическом побережье к северу от Лацинийского мыса[640], однако на фоне происходящих в Таренте событий появление римского флота не могло не послужить причиной мощного взрыва возмущения.
Дальнейшее развитие событий представляется в следующем виде. К моменту захода римской эскадры в гавань Тарента жители города праздновали Дионисии (Dio Cass., fr. 39, 5; Zon., VIII, 2). Вид римских кораблей привел их в бешенство. Тарентинцы, подстрекаемые демагогом Филохаридом, напали на римский флот, потопили четыре корабля, а один захватили вместе с экипажем (App. Samn., 7). Нападение тарентинцев на римский флот дало основание сначала К. Ничу[641], а затем К. Ю. Белоху[642] утверждать, что в гавани состоялась настоящая морская битва.
Быстрый и полный успех тарентинцев позволяет сделать некоторые выводы. Во-первых, тарентинцы должны были иметь в гавани военный флот, находящийся в боевой готовности[643]. Во-вторых, определенную роль должен был сыграть элемент внезапности, так как римляне были явно не готовы к сражению. В-третьих, атака на римский флот, описываемая источниками как нападение «толпы безумцев» и «черни» (App. Samn., 7)[644], не была таковой, ибо чернь, как справедливо заметил К. Нич, никогда бы не смогла овладеть десятью военными кораблями[645]. Если это и не была настоящая морская битва, в чем убежден О. Гамбургер[646], то наверняка тогда имела место короткая, но решительная стычка.
Вслед за этим шагом должен был логически последовать и другой. Тарентинцы сразу же выступили в поход против Фурий. И если мы примем во внимание тот факт, что этот город был традиционно враждебен Таренту, то подобная реакция тарентинцев не покажется нам столь неожиданной[647]. Информация об этом походе содержится только у Аппиана (App. Samn., 7) и подавляющим большинством исследователей признается как исторический факт[648]. Фурии были захвачены, сторонники Рима — аристократы — изгнаны из города, а римскому гарнизону была гарантирована неприкосновенность и возможность вернуться домой (что, видимо, свидетельствует о желании тарентинцев избежать эскалации конфликта с Римом). При этом возникает вопрос: принимал ли участие римский гарнизон в защите Фурий во время нападения тарентинцев? Вероятно, для римлян резкий поворот Тарента к открытой конфронтации был неожиданным, а в функции гарнизона входила только защита города от набегов италиков. Не имея на то указаний сената, римляне воздержались от боевых действий против тарентинцев. К тому же мы ничего не знаем о численности римского гарнизона.
Имеющиеся источники представляют в целом все эти события как импульсивную активность тарентинского демоса, действовавшего чуть ли не под влиянием вина (Plut. Pyrrh., 13; App. Samn., 7; Zon., VIII, 2). Подобную версию без достаточно критического анализа принимают и некоторые исследователи. Но так ли это?
Назревание конфликта между Римом и Тарентом, скрытое нашими источниками, произошло довольно быстро. К 282 г. до н. э. большинство греческих городов, находившихся в Южной Италии, оказалось под протекторатом Рима.
Политика «мирной экспансии», успешно осуществлявшаяся Римом, медленно, но неуклонно давала свои плоды. Кольцо римских владений неумолимо затягивалось вокруг Тарента. Жители города сначала с недоверием, а затем и с открытой ненавистью следили за распространением римского влияния, понимая, что рано или поздно наступит и их очередь. Политика аристократов вела город к установлению римского господства мирным путем, политика демократов — к открытому военному противостоянию с Римом, оставляя некоторую возможность отстоять свою независимость. Как справедливо отметил В. Хоффман, оба этих пути в итоге вели к концу политической независимости Тарента[649]. При этом мнение о том, что в основе конфликта лежали экономические интересы (Рим якобы стал «торговым конкурентом Тарента»), не подтверждается никакими источниками[650].
Конфликт с Римом рассматривался тарентинцами как столкновение греков если не с варварами, то с явно чуждым им народом. Показателен в этом отношении упрек, который тарентинцы бросили жителям Фурий по поводу их обращения не к своим соотечественникам, а к римлянам (App. Samn., 7).
Потерпев неудачу в первой попытке подчинить Тарент мирным путем, римляне предприняли вторую. В город было направлено римское посольство во главе с Постумием, которое предъявило следующие требования:
1) выдача пленных;
2) вывод войск из союзных Риму Фурий;
3) возмещение или компенсация разграбленного имущества;
4) выдача виновных (Polyb., I, 6, 5; Dion Hal. Ant. Rom., XIX, 5; Dio Cass., fr. 39, 6–9; App. Samn., 7; Zon., VIII, 2, 3; Liv. Per., 12; Vai. Max., II, 2, 5; Flor., I, 13, 5; Eutrop., II, 11; Oros., IV, 1, 2)[651].
Кажущаяся умеренность римских требований, как представляется, вполне объяснима. За этим скрывается попытка римлян оттянуть войну с Тарентом, что, как считает Р. фон Скала, объясняется трудным положением Рима в этот момент, сложившимся в связи с недавним окончанием войны с галлами и еще не завершившейся борьбой с этрусками[652].
Появившийся в театре Тарента перед народным собранием Постумий не был выслушан и подвергся оскорблениям. Античная историческая традиция передает гордый ответ римских послов своим обидчикам: «Этот позор вы смоете кровью» (Dion. Hal. Ant. Rom., XIX, 5; App. Samn., 7; Zon., VIII, 2). Достоверность подобных сообщений вызывает большие сомнения. К. Ю Белох считал сцену оскорбления римских послов маловероятной[653]. И. Г. Дройзен отдавал предпочтение «смягченной» версии Валерия Максима (Val. Мах., 11, 2, 5), несколько отличающийся от сообщений других авторов[654]. Правдивость и объективность изображения в античной исторической традиции упомянутого события прямо зависит от вопроса о первоисточнике, который имеет явно проримские черты[655].
Все это, однако, отнюдь не исключает возможность отказа тарентинцев от требований римского посольства в оскорбительной форме. Принятие римских требований означало бы окончательное признание господства Рима в Южной Италии. Отказ от выполнения требований не оставлял римлянам иной альтернативы, кроме объявления войны. Обе стороны морально были готовы к ней. И она началась.
В жизни и деятельности Пирра его западная кампания занимает поистине выдающееся место. По словам Дж. Эббота, автора одной из биографий Пирра, именно экспедиция на Запад «принесла ему великую славу»[656]. Еще более четко на этот счет высказался нидерландский историк А. Б. Недерлоф: едва ли бы стоило трудов заниматься жизнью Пирра, если бы в ней отсутствовал его западный поход[657]. Не случайно такие серьезные и авторитетные исследователи истории Пирра, как Г. Герцберг, Р. фон Скала, О. Гамбургер и др., ограничили свои монографии исключительно западной кампанией эпирского царя.
Вместе с тем, как справедливо заметил Д. Ненчи, образ Пирра долгое время рассматривался без какой-либо попытки пролить свет на его проекты, из которых можно было бы определить цели и задачи политики эпирского царя[658]. И действительно, вопрос о планах Пирра накануне его западной кампании имеет принципиальное значение, поскольку позволяет понять и объяснить всю логику последующих действий царя.
Античная историческая традиция (за небольшим исключением) изображает Пирра в качестве ненасытного кровавого завоевателя, одержимого исключительно идеей войн и сражений. Такой стереотип не мог не отразиться на современной историографии. Многие ученые приписывают Пирру стремление захватить Италию и Сицилию и основать «западно-греческую империю», основу которой составили бы Греция, Македония и Эпир. Особенно широкое распространение подобный взгляд получил в работах итальянских историков Г. Де Санктиса и Μ. Жакмо[659].
На чем же основаны подобные утверждения? Для доказательства этого исследователи обычно ссылаются на приведенную у Плутарха беседу Пирра с Кинеем, в которой царь описал свои поистине грандиозные планы относительно завоевания Италии, Сицилии, Северной Африки и Греции (Plut. Pyrrh., 14).
Каково же происхождение и историчность данного пассажа Плутарха? В его основе, как представляется, лежит труд Дионисия Галикарнасского, который был весьма склонен к изобретению подобных риторических построений (которых, кстати, мы встречаем у него множество). Плутарх активно использовал «Римские древности» Дионисия в качестве одного из источников при написании биографии Пирра[660].
Некоторые ученые пытались найти в сообщении о беседе Пирра и Кинея рациональное зерно, относя его происхождение к авторитетному Проксену, придворному историку Пирра[661]. Другие исследователи полностью отрицают достоверность этого сообщения, но и те, и другие сходятся в одном: в таком виде, в каком беседа царя и Кинея изображена у Плутарха, она ни в коей мере не может служить источником для определения планов Пирра. Нарисованный Плутархом план Пирра — завоевать Италию, затем Сицилию, после переправиться в Северную Африку и захватить Карфаген, затем уже вернуться на Балканы и покорить Грецию и Македонию, — как верно отметил А. Б. Недерлоф, больше похож на воздушный замок, который такой достаточно реалистичный полководец и политик, как Пирр, строить никак не мог[662].
Как же обстояло (или могло обстоять) дело в реальности? Несмотря на то что до своей экспедиции в Италию Пирр уже имел некоторые контакты с тарентинцами, их приглашение застало царя врасплох. Источники сообщают, что Пирр не сразу принял приглашение жителей Тарента, которые, однако, проявили исключительную настойчивость, направив к нему второе посольство, о чем недвусмысленно свидетельствует фраза Юстина:
Что побудило эпирского царя сделать подобную паузу? Во-первых, к тому времени еще не завершилась борьба за македонский престол, и Пирр не мог отправляться в далекое и опасное мероприятие, не решив всех региональных проблем и не будучи уверенным за безопасность своего царства. Во-вторых, зная о печальной судьбе своего родственника Александра Молосского, он взвешивал все «за» и «против», не бросаясь очертя голову в столь опасное мероприятие. То, что Пирр понимал всю рискованность данного предприятия, видно из того, что его экспедиции на Запад предшествовала длительная и тщательная подготовка. К тому же Пирру было ясно, что своих сил и средств для этого у него было недостаточно.
Каковы же были планы Пирра относительно Италии? Согласно Д. Ненчи, наши источники умышленно обходят стороной подобный вопрос, приписывая Пирру фантастические планы и проекты[663].
Как представляется, разгадка может скрываться в одной, кажущейся на первый взгляд непонятной, фразе Зонары: μή περαιτέρω της χρείας έν τη ’Ιταλία παρ’ αύτών κατασχετηναι (Zon., VII, 2). Речь, на наш взгляд, здесь идет о том, что Пирр и тарентинцы договорились, что царь не будет оставаться в Италии дольше, чем это будет необходимо, причем это условие было вставлено в договор по настоянию самого Пирра.
Подобная трактовка, естественно, не вписывалась в те построения, которые создали некоторые историки относительно планов Пирра, поэтому предпринимались попытки, подчас достаточно неуклюжие, по-иному объяснить данный пассаж Зонары. И. Г. Дройзен, а вслед за ним и О. Гамбургер полагали, что оговорка была включена в договор с Пирром для успокоения тарентинцев, которые могли опасаться за свою независимость[664]. Б. Г. Низе включил данное сообщение Зонары в свой рассказ, но при этом оговорился, что оно малодостоверно[665]. Р. фон Скала также считал, что инициатором появления данного условия в договоре с тарентинцами был Пирр, однако сделано это было якобы для успокоения эпиротов на случай долгого отсутствия царя[666].
Ближе всех, по нашему мнению, к решению данного вопроса подошел Р. Шуберт, который отметил, что это условие было вставлено в договор по настоянию Пирра и исходил он при этом только из своих собственных планов[667].
По нашему убеждению, захват Италии, а уж тем более полный разгром Рима не входили в планы Пирра. Поэтому он ни в коей мере не хотел связывать себя обязательствами перед тарентинцами, что лишний раз свидетельствует о политической мудрости и дальновидности эпирского царя. Его планы на начальном этапе были достаточно ограничены: помочь италийским грекам, и прежде всего тарентинцам, остановить экспансию Рима на юг и четко очертить сферу его влияния. Это и объясняет весь ход военных и дипломатических действий царя в Италии.
При близком знакомстве с источниками не оставляет мысль, что на поступках Пирра лежит отпечаток какой-то неуверенности. Античная историческая традиция объясняет это страхом, который Пирр якобы испытывал перед римлянами. Думается, что дело было совершенно в ином. Долгая задержка в Италии не входила в планы Пирра. Как покажут дальнейшие события, он все глубже увязал в италийских делах. Разбив врага в двух сражениях, он так и не добился своей первоначальной цели — гарантировать безопасность и автономию греков Южной Италии. Все действия Пирра были направлены на то, чтобы принудить римлян заключить выгодный для греков мир. Едва ли в этом случае можно согласиться с мнением итальянской исследовательницы Μ. Жакмо о том, что мир не отвечал интересам Пирра, а только состояние войны давало ему право верховного командования на территории Италии[668]. Как будет видно в дальнейшем, Пирр предпринимал не только военные, но и дипломатические усилия для завершения кампании в Италии и реализации своих дальнейших планов.
Первым наиболее очевидным свидетельством этого была попытка арбитража, которую предложил царь в споре между Римом и Тарентом. Идея арбитража, достаточно распространенная в эллинистическом мире, почти не была известна в Риме[669]. До этого лишь один раз римлянам довелось столкнуться с ней, когда в 320 г. до н. э. Тарент предложил себя в качестве арбитра в споре между Римом и самнитами (Liv., IX, 14, 1–16)[670]. Но и в первом, и во втором случае Рим безапелляционно отверг эти предложения.
После Гераклеи и после Аускула между Пирром и римлянами проходили переговоры (причем их инициатива попеременно исходила то от одной, то от другой стороны), которые, правда, не привели к заключению мира и устойчивому политическому равновесию сил в Италии. При более внимательном взгляде на отношения Пирра с римлянами создается впечатление, что Италия рассматривалась царем в качестве некой временной остановки, которую он и в первый, и во второй раз спешил покинуть для более важных дел.
Совершенно иначе обстояло дело с Сицилией. В соответствии с эллинистической практикой Пирр имел все законные основания на обладание островом. Во-первых, Пирр являлся хотя и бывшим, но все-таки зятем покойного к тому времени сиракузского тирана Агафокла. Во-вторых (что более важно), его сын от дочери Агафокла Ланассы Александр мог рассматриваться как законный наследник своего деда. Здесь Пирр был очень близок к своей цели, и лишь некоторые ошибки, на которых мы остановимся далее подробно, привели к крушению его планов относительно Сицилии.
В ряде зарубежных и отечественных исследований Пирр изображается человеком, подверженным сиюминутным импульсам и настроениям, от перемены которых резко менялись его планы. Так, по словам Ф. Уолбанка, «широкие планы Пирра могут быть разгаданы, только принимая в расчет его непостоянный и переменчивый характер, не поддающийся разумному анализу ни частично, ни полностью»[671]. В свою очередь Г. Скаллард отмечал, что «его (Пирра. —
В литературе, посвященной жизни и деятельности царя Пирра, можно встретить и другие мотивы, которые ученые называют, чтобы объяснить причины похода эпирского царя на Запад. Например, как пишет Дж. Эббот, «Эпир было дискредитирован поражением его дяди Александра, и Пирр якобы загорелся честолюбивым желанием показать, что добьется побед и триумфа там, где другие потерпели неудачу»[673]. Но все эти называемые учеными мотивы не выдерживают серьезной критики, что мы и попытаемся доказать в ходе нашего исследования. Более обстоятельный анализ действий Пирра позволяет заключить, что он достаточно хорошо представлял ситуацию в эллинистическом мире и кажущаяся «бесплановость» его действий зависела от двух факторов: 1) наличия на данный момент необходимых сил и средств; 2) то и дело изменяющейся обстановки. Отправляясь на Запад под лозунгом панэллинизма (который до того использовал и Александр Великий), Пирр пытался отстоять дело независимости западных греков в борьбе против римлян и карфагенян.
Битва при Гераклее 280 г. до н. э. была не только первым «знакомством» греков и римлян на поле боя: в широком смысле это было столкновение двух военных организаций — эллинистической, где активно использовались наемники, и римской, находившейся еще на стадии становления, в основе которой лежало гражданское ополчение.
Имеющаяся в нашем распоряжении античная традиция позволяет в общем виде представить ход самого сражения (Plut. Pyrrh., 16–17: Zon, VIII, 3, 6–12; Dion. Hal. Ant. Rom., XIX, 12; Liv. Per., 13; Eutrop., II, 11; Just., XVIII, 1, 4; Flor., I, 13, 7–8; Oros, IV, 1, 8).
Известие о прибытии Пирра в Италию на помощь тарентинцам вызвало немалую тревогу в Риме. Консул Публий Валерий Левин со своими легионами форсированным маршем двинулся на юг. Другой консул, Т. Корунканий, находился в это время со своей армией в Этрурии, а в Самнии с частью войск располагался консул прошлого года Эмилий Барбула. В Риме также оставался необходимый резерв (Zon., VIII, 3, 3). Левин, опустошив земли луканов, занял гам все опорные пункты (Ibid.: χωρίον τι Λευκανών είλεν ισχυρόν καί έπίκαιρον) и тем самым воспрепятствовал их переходу на сторону врага. Пирр, получив известия о выдвижении противника и не дожидаясь подхода союзников, двинулся навстречу римлянам.
Весьма запутанным является вопрос о соотношении сил в битве при Гераклее. Источники в данном случае не дают четкого и ясного ответа, но путем некоторых логических рассуждений можно приблизиться к решению этого вопроса.
По мнению Т. Моммзена, римская армия, состоявшая из четырех легионов, вместе с контингентами союзников должна была насчитывать не менее 50 тыс. чел.[677] У Орозия имеется информация о том, что к этому моменту римляне располагали восьмью легионами (Oros., IV, 3, 4). Это указание за основу в своих рассуждениях приняли Б. Г. Нибур и Р. Шуберт[678]. Что касается одного легиона, то он, как свидетельствует Тит Ливий, находился в Регии (Liv. Epit., 15). Если все остальное войско было разделено на равные части, то по логике Левин должен был располагать двумя легионами с контингентами союзников.
Но если принять во внимание упомянутое указание Юстина о том, что силы римлян превосходили численно войско Пирра, то двух легионов будет явно недостаточно. И.Г. Дройзен, пытаясь найти выход из подобного несоответствия, предполагал, что на помощь Левину подошел легион из Регия[679]. Подобное предположение разделял и О. Гамбургер, который, однако, отвергал пассаж Орозия о восьми легионах римлян. По его мнению, в целом римское войско должно было быть гораздо сильнее[680].
На наш взгляд, если римляне и превосходили численно войско Пирра, то это превосходство, конечно же, было не двукратным. Соотношение сил могло быть таковым: 20 25 тыс. эпиротов с тарентинцами против 30–35 тыс. римлян с союзниками. Потери с обеих сторон, о которых речь пойдет ниже, как нельзя лучше согласуются с указанными цифрами.
Каковы же были стратегические планы противников? На основании сведений античной исторической традиции ряд историков сделал вывод о том, что Пирр, укрепившись у Гераклеи, не спешил вступать в бой, ожидая подхода союзников[681]. Он расположился на противоположном от римлян берегу речушки Сирис, пытаясь воспрепятствовать переправе через нее врагов.
Однако с подобной точкой зрения категорически не был согласен Г. Дельбрюк: во-первых, Пирр, как хороший полководец, знал, что маленькая речушка Сирис не способна быть серьезной преградой для противника; во-вторых, если эпирот ожидал союзников, то в равной мере на это должны были рассчитывать и римляне, которые смогли собрать далеко не все свои силы[682].
Стратегический план Пирра нельзя не признать удачным: преградив римлянам путь на Тарент, он занял удобную равнину, подходившую для эллинистической тактики сражения — использования фаланги и, возможно, слонов[683].
Стратегический план Левина, согласно К. Кинкэйду, также стоит назвать здравым: удерживая луканов от восстания против Рима, он, стремительно двигаясь вперед, расположился лагерем на противоположном Пирру берегу Сириса[684].
Не вдаваясь в детали, сообщаемые античной традицией о битве при Гераклее, попытаемся в общих чертах воспроизвести ход самого сражения. Несвойственные Пирру медлительность и осторожность, проявившиеся в его нежелании первым переходить реку, на наш взгляд, объясняются двумя причинами. Во-первых, встретившись впервые с римлянами на поле боя, опытный полководец, которым являлся Пирр, не мог перед вступлением в сражение хотя бы чисто визуально не изучить своего противника. Известная беседа Пирра с его соратником Мегаклом, которую приводит Плутарх, без всякого сомнения, содержит историческое ядро. Сам Пирр верхом отправился к реке на разведку, чтобы осмотреть охрану, расположение и устройство римского лагеря. Осмотр вызвал удивление царя: для него, как для опытного полководца, стало ясно, что перед ним отнюдь не неорганизованная орда варваров, коими для него являлись, например, иллирийцы. «Порядок в войсках у этих варваров совсем не варварский, а каковы они в деле — посмотрим", — заявил Пирр Мегаклу (Plut. Pyrrh., 16). Во-вторых, в схватке с неведомым и хорошо организованным противником, к тому же имевшим численный перевес, гораздо целесообразнее для эпирота было удерживать позицию на своем берегу, имея возможность нанести существенный урон врагу в случае попытки лобового форсирования реки.
Общий ход сражения при Гераклее представляется нам следующим. Стремясь не допустить беспрепятственной переправы римлян через Сирис, Пирр выставил на берегах реки стражу. Левин, который стремился скорее вступить в бой, приказал пехоте начать переход через известные им броды, тогда как конница начала переправляться сразу в нескольких местах. Сторожевые отряды Пирра по причине своей малочисленности оказались не в состоянии помешать плану римлян и, опасаясь окружения, были вынуждены отступить. Получив об этом известие, эпирский царь предпринял попытку с помощью конной атаки сбросить римлян в реку. С отрядом в 3 тыс. всадников он лично устремился к реке, одновременно приказав пехоте встать в боевой порядок, из чего можно заключить, что он не очень-то верил в успех конной атаки. И хотя застать врасплох римлян не удалось — они уже успели переправиться и построиться, — царь, однако, сходу атаковал двигавшуюся вперед римскую конницу. Сам Пирр в этом сражении проявлял чудеса личной храбрости, едва не лишившись жизни, когда он был атакован италийцем-френтаном по имени Оплак, и не подоспей вовремя македонянин Леоннат, поразивший врага копьем, не известно, удалось бы царю сохранить свою жизнь.
Не выдержав римского натиска, конница Пирра начала отступать. Комбинируя по ходу боя действия различных родов войск, Пирр на втором этапе ввел в сражение пехоту. По плану Пирра, именно удар гоплитов, которых повел в бой сам царь, должен был решить исход битвы.
Здесь хотелось бы обратить внимание на один вопрос. Исходя из указания Плутарха о том, что Пирр выстроил свои войска в фалангу (Plut. Pyrrh., 17: την φάλαγγα και παρέταττεν), некоторые историки (например, Г. Герцберг) сделали вывод о том, что битва при Гераклее была сражением между греческой фалангой и римскими манипулами, а в широком смысле — столкновением двух различных военных систем[685]. Так ли это? Как кажется, за основу рассуждений по данному вопросу можно положить то классическое описание тактики македонской фаланги, которое оставил Полибий в связи с рассказом о поражении македонян в битве при Киноскефалах (Polyb., XVIII, 24–26). Тут перед нами возникает образ тяжелой, громоздкой, двигающейся только вперед и только по ровной местности фаланги.
Наблюдаем ли мы подобное в битве при Гераклее? В данной связи приведем мнение, которое в свое время высказал Г. Мэлден. Отталкиваясь от указания Плутарха о том, что две армии отбрасывали друг друга поочередно семь раз, он сделал вполне обоснованный вывод: «то, что легионы могли отбросить целую фалангу, невероятно, то, что разбитая фаланга могла возвратиться, невозможно»[686]. Вполне приемлемым для нас является и дальнейший ход рассуждений Г. Мэлдена. Он считает, что причина военного превосходства армий Филиппа 11 и Александра Великого заключалась в комбинировании действий разных родов войск, особенно пельтастов, хорошо вооруженных и обученных сражаться вместе с фалангой. Армии диадохов и эпигонов сочетали все известные в то время рода войск — пехоту, кавалерию, метательные орудия, слонов и т. д.
Что же касается римского войска, то часть легионеров в нем была вооружена тяжелыми копьями по образцу греческих, хотя и не такими длинными, как сариссы македонян (Polyb., VI, 23). Боевые традиции римлян и их союзников-италийцев, основанные на сражении мечами, были хорошо известны грекам[687].
Кроме того, выскажем предположение, которое нам представляется очень важным. Плутарх, повествуя в упомянутом пассаже о построении греков в фалангу, скорее всего имел в виду боевой порядок пехоты, но никак не фалангу македонского типа. По мнению же ряда ученых, римская и греческая военные организации к рассматриваемому периоду вообще имели много общего: основу составляла тяжеловооруженная пехота, усиленная контингентами союзников[688]. Следовательно, представленные аргументы ни в коей мере не подтверждают соображений Г. Герцберга и следующих за ним авторов.
Теперь хотелось бы остановиться на одном событии, имевшем место на поле боя и вызвавшем неоднозначные суждения среди историков. Речь идет об известном эпизоде, когда Пирр, не желая привлекать к себе излишнего внимания врагов, поменялся одеждой и доспехами со своим другом и соратником Мегаклом, что в конечном итоге привело к тому, что на мнимого Пирра была устроена целая охота, завершившаяся гибелью Мегакла от руки некого римлянина по имени Дексий (Plut. Pyrrh., 17).
Уже в XVI в. французский философ Μ. Монтень порицал Пирра за этот поступок, во-первых, потому, что он, спасая свою жизнь, обрек на гибель своего друга, а во-вторых, потому, что известие о мнимой гибели Пирра привело его войско к упадку боевого духа, тогда как солдаты в бою должны обязательно видеть своего полководца[689].
По мнению Р. Шуберта, в основе эпизода с переодеванием лежит рассказ историка Дурида[690]. Главным аргументом в пользу этого суждения является то, что из 83 сохранившихся фрагментов сочинения Дурида 10 посвящены переодеванию какой-то личности. Следует, впрочем, отметить, что это не более чем предположение. Следов труда Дурида в сохранившихся сочинениях по истории Пирра мы не находим. Согласно О. Гамбургеру, в основе истории с Мегаклом лежит римский источник, подтверждением чему служит сохранившееся имя его убийцы — некий Дексий[691].
Как кажется, Пирр, обмениваясь одеждой и доспехами с Мегаклом (если этот эпизод вообще не выдумка анналистов), не думал о спасении своей жизни. Его личная храбрость в бою не подлежит никакому сомнению. Просто гораздо легче было руководить ходом боя, не привлекая к себе излишнего внимания со стороны противника.
Сражение пехоты так и не смогло решить исход битвы при Гераклее, и Пирр принял решение ввести в дело свое «секретное оружие» — невиданных доселе на италийской земле слонов.
Г. Дельбрюк подверг критике описанную в источниках тактику Пирра в битве при Гераклее, указав в данном случае на два момента: во-первых, никаких причин для того, чтобы Пирр стал обрекать свою пехоту на тяжелые потери, введя в бой слонов только на последней фазе боя, не видется; во-вторых, «совершенно невозможно, чтобы слоны были двинуты лишь после пехоты, развертывание которой в боевой порядок всегда требует гораздо больше времени»[692]. Так что, полагает Г. Дельбрюк, битва должна была проходить в традиционном стиле, с кавалерией и слонами на флангах.
Впрочем, сомнения, которые высказал Г. Дельбрюк, не кажутся нам убедительными. Во-первых, у Пирра в наличии было не 450, как однажды у Селевка, не 100 и даже не 50, а всего 20 слонов, а потому понятно его стремление использовать их как можно эффективнее[693]. Во-вторых, каким бы опытным и талантливым полководцем не был Пирр, нужно обязательно учитывать, что слонов он использовал в битве в первый раз. Одно дело наблюдать за их использованием, как это было в битве при И псе, когда эпирот был еще юношей, и другое дело самому использовать их в качестве полководца. И, наконец, на наш взгляд, самое важное: Зонара сообщает о том, что слоны были брошены Пирром против конницы, которую Левин спрятал в засаде, а затем ввел в бой (Zon., VIII, 3). Таким образом, первоначально слоны были использованы против вражеской конницы, которая была обращена в бегство. Вводить же слонов в бой против пехоты было сложно и опасно. И причина этого не в том, что, по словам О. Гамбургера, «их использование против хорошо организованных боевых порядков было делом сомнительным»[694], а в том, что они могли случайно в смешавшихся рядах противников нанести урон и воинам Пирра.
Что же было потом? По нашему убеждению, исход сражения при Гераклее решился именно в пешем сражении греческих гоплитов с римскими легионерами. Пехотинцы Пирра, неся огромные потери, все-таки заставили римлян дрогнуть и обратиться в бегство. А уж после этого разгром бегущих и еще сопротивляющихся римлян довершили слоны и фессалийская конница. Следовательно, вклад слонов в разгром противника был очень важным, но не решающим. И в этом смысле вполне понятным становится стремление римской анналистики объяснить поражение римлян при Гераклее как раз использованием Пирром доселе неведомых доблестным римлянам страшных «луканских быков».
Победа Пирра при Гераклее была полной. В панике римляне бросили свой лагерь. Дальнейшее преследование бегущего противника стало невозможным по причине наступившей ночи.
Информация источников о потерях Пирра и римлян значительно разнится. По данным Гиеронима, в основе которых лежат так называемые «царские списки», римляне потеряли 7 тыс. чел., а Пирр — ок. 4 тыс. Дионисий же сообщает о 15 тыс. павших римлян и 13 тыс. эпиротов. При всей осторожности подхода к этим цифрам, с нашей точки зрения, более достоверным все-таки должно считаться свидетельство Гиеронима, которого некоторые современные авторы называют также ответственным за все имеющееся у Плутарха описание битвы при Гераклее[695].
После поражения Левин был вынужден отступить в Апулию, где, видимо, лишь у Венузии ему удалось собрать остатки своих войск[696].
Историческое значение победы Пирра при Гераклее было велико. Вся Южная Италия была теперь потеряна для римлян (Plut. Pyrrh., 17; Just., XVIII, 1, 9; Zon., VIII, 3; Dio Cass., fr. 40, 21). Выжидавшие исхода битвы италики открыто присоединились к Пирру. В честь своей победы он посвятил часть захваченной добычи в храм Зевса Додонского со следующей надписью: «Царь Пирр, эпироты и тарентинцы от римлян и (их) союзников Зевсу Корабельному»[697] (Ditt. Syll3., Λ»392: |Βασιλεύ]ς Πύρρο|ς και Άπειρώ]ται καί Ταραν|τΐνοι| από ’Ρωμαίων και |τών| συμμάχων Διι Ναίωι). Но самое важное, думается, заключалось в том, что победа Пирра над римлянами еще раз продемонстрировала высокий уровень греческого военного искусства и доказала, что эпирский царь является выдающимся полководцем.
Потерпев поражение на поле боя, римляне попытались позднее с помощью различных выдумок и анекдотов скрасить горечь поражения. Так, например, родилась легенда, согласно которой убитые римляне были поражены исключительно в грудь и никто из них не имел ран на спинах.
Все это, впрочем, ни в коей мере не может умалить значение той великой победы, которую одержали греки, первый раз встретившись на поле боя с грозным и доселе неведомым противником.
В истории республиканского Рима трудно припомнить достаточное количество эпизодов, когда враг оказывался в непосредственной близости от Города. Доподлинно известно о двух из них: походе Пирра в 280 г. до н. э. и походе Ганнибала во время 11 Пунической войны. Лишь дважды в эпоху Республики судьба «Вечного города» оказывалась буквально висящей на волоске. Вместе с тем приходится констатировать, что обстоятельства и причины похода на Рим Пирра практически не нашли своего научного освещения в трудах историков.
Античная литературная традиция, повествующая об этих событиях, с одной стороны, достаточно обширна (Plut. Pyrrh., 17; App. Samn., 10, 3; Dion. Hal. Ant. Rom., XIX, 13; Liv. Epit., 13; Flor., 1, 13, 24; Eutrop., 11, 12; Ampel., 28, 3; Zon., Vll, 4, 1–3; Dio Cass., fr. 40, 27–28), с другой-весьма запутана и тенденциозна. Даже беглый взгляд на сохранившиеся источники позволяет различить здесь две четкие линии: одну, идущую от Аппиана, которая относит поход Пирра на Рим к периоду, наступившему сразу после миссии Кинея и срыва мирных переговоров; и вторую, веду 1цую свое начало от римских анналистов и представленную Титом Ливием и эпитоматорами его труда (Флором, Евтропием, Дионом Кассием и Зонарой)[698]. Незначительно расходясь только в определении конечного пункта похода Пирра, Ливий и его последователи единодушны в том, что поход был предпринят эпирским царем тотчас после битвы при Гераклее, еще до начала переговоров с римлянами.
Большинство современных ученых рассматривает два события, т. е. поход Пирра на Рим и мирные переговоры с римлянами, в непосредственной связи[699]. Б. Г. Нибур, одним из первых исследовавший эти события, отдал в данном случае предпочтение версии Аппиана. По его мнению, Пирр, вступив в Кампанию, выдвинул определенные политические требования, отказ от которых и стал причиной его похода на Рим. Но после заключения мира между римлянами и этрусками царь Эпира отвел свои войска на зимние квартиры[700]. И. Г. Дройзен, напротив, принимал версию римской анналистики, считая, что Пирр предпринял свой поход сразу же после Гераклеи, подойдя к самим стенам Рима, однако затем, получив известие о том, что консул Корунканий успешно завершил войну в Этрурии, начал мирные переговоры из опасения потерпеть поражение в битве[701]. Согласно Т. Моммзену, мирные переговоры предшествовали походу эпирота на Рим, причем инициатором их был сам Пирр. «Во время переговоров Пирр вступил в Кампанию, но лишь узнал, что они прерваны, двинулся на Рим с целью протянуть руку этрускам, поколебать преданность римских союзников и угрожать самому городу»[702]. В. Ине же полагал, что Пирр начал свое наступление одновременно с миссией Кинея в Риме[703].
Р. фон Скала также связал поход эпирского царя на Рим с началом мирных переговоров, инициатором которых, как он думал, выступили римляне. За миссией Фабриция к Пирру последовало посольство Кинея в Рим, что свидетельствовало о том, что Пирр не без колебаний принял политику мира. Но, с одной стороны, выступление слепого Аппия Клавдия, а с другой, известия об успешном окончании войны с этрусками побудили сенат отвергнуть требования Пирра. Изменившаяся во время переговоров военно-политическая ситуация (форсированный марш Корункания на помощь Риму и угроза Пирру от Левина с тыла) сделала продолжение кампании для эпирского царя невозможным[704].
Вместе с тем более правдоподобным может считаться мнение Р. Шуберта, который, приняв за основу сведения Аппиана, утверждал, что Пирр вторгся в Кампанию только после того, как переговоры по вине римлян завершились безрезультатно[705]. Некоторые исследователи существенно дополнили подобную версию. Так, Г. Герцберг, а затем О. Гамбургер высказали вполне обоснованную мысль о том, что те достаточно жесткие условия, которые ставил Пирр на переговорах с римлянами, едва ли были бы уместны в случае его неудачного похода на Рим[706].
Но и по сей день в научной литературе можно встретить обе точки зрения. У. фон Хассель, вообще отрицая факт каких-либо переговоров после битвы при Гераклее, помещал поход Пирра против Рима непосредственно вслед за этим сражением[707]. К. Кинкэйд поход Пирра против Рима связывал с неудачным завершением переговоров, а Г. Бенгтсон, наоборот, считал их начало итогом неудачного похода эпирота на Рим, полагая, что инициатором в данном случае являлся Пирр[708].
Итак, как видно, имеющаяся в нашем распоряжении источниковая база не позволяет однозначно решить рассматриваемый вопрос. Последовательность упомянутых событий, однако, представляется нам в следующем виде.
После поражения при Гераклее и вторжения Пирра в Кампанию римляне оказались в тяжелейшей ситуации.
Еще не был до конца решен исход войны с этрусками, где боевые действия вела армия во главе с консулом Т. Корунканием. При этом войско эпирского царя угрожало Риму. В таких условиях римляне были вынуждены начать первые контакты с Пирром, следствием чего стала миссия Фабриция, формальной целью которой являлся возврат пленных. В действительности же, как показали дальнейшие события, это был просто тонкий дипломатический ход с целью выигрыша времени и успешного завершения войны в Этрурии.
Что же касается Пирра, то он со всей серьезностью отнесся к предложениям римлян и отправил Кинея в Рим для заключения мирного договора. Но последнего в Риме ждало горькое разочарование: теперь уже римляне, успешно завершившие войну в Этрурии и высвободившие оттуда свои войска, ставили жесткие условия. Именно успешное окончание войны с этрусками, а не речь Аппия Клавдия[709], по нашему убеждению, побудили римлян изменить свою позицию. Таким образом, на данном этапе, выражаясь современным языком, римляне дипломатически переиграли эпирского царя.
Между тем то, что сегодня признается большой дипломатией, в древности вполне могло считаться признаком вероломства и обмана. Поэтому вполне объяснимо, что римская анналистика, которая на первое место всегда неизменно выставляла доблесть и честь римлян, неизменно апеллируя к традициям предков, тщательно затушевывала этот неприглядный для Рима эпизод. В силу этого не только умалчивалась римская инициатива в проведении переговоров (в лучшем случае ее отдавали Пирру), но порой тщательно скрывался и сам факт их проведения.
Менее спорным является вопрос о мотивах похода Пирра на Рим. Свидетельство Зонары о том, что Пирр хотел захватить Рим (Zon., VIII, 4, 1), отвергается подавляющим большинством исследователей. Наиболее категоричны в этом вопросе Дж. Эббот, О. Гамбургер и Μ. Жакмо[710]. Сомнения в возможностях Пирра взять Рим ввиду малочисленности его армии и неплохой защищенности города высказывал П. Р. Франке[711].
Все исследователи, ведущие речь о мотивах похода Пирра на Рим, имеют в своих рассуждениях один существенный недостаток: они всегда стремятся в данной связи выдвинуть в качестве основного какой-то один единственный мотив. Так, Т. Моммзен отмечал, что главной целью Пирра было «протянуть руку этрускам, поколебать преданность римских союзников и угрожать самому городу»[712]. По словам Μ. Жакмо, таким мотивом было стремление Пирра соединиться с этрусками, что в конечном счете помогло бы ему окружить и блокировать Рим[713]. О. Гамбургер, в отличие от Μ. Жакмо, выдвигал на первое место совершенно иные мотивы. Поход Пирра на Рим, полагал он, был «…военной демонстрацией, чтобы показать римлянам, что будет с ними в случае отклонения мирных предложений. Может быть, но во вторую очередь, ему пришла и мысль соединиться с силами этрусков»[714]. О. Гамбургеру вторил Г. Бенгтсон, для которого поход Пирра был также всего лишь демонстрацией силы[715]. Г. Скаллард в качестве основного мотива похода Пирра на Рим называл намерение его тем самым привлечь на свою сторону римских союзников, а уже затем — желание оказать помощь этрускам[716]. И. Г. Дройзен в качестве основных причин похода на Рим называл стремление Пирра «своим появлением побудить отпасть… союзников и подданных Рима, вместе с тем сократить его боевые средства и в той же мере увеличить свои; частью с тем, чтобы вступить в непосредственную связь с Этрурией»[717].
Принимая во внимание все вышеназванные мотивы, которыми мог руководствоваться Пирр, направляясь в поход на Рим, не станем игнорировать ни один из них: вполне вероятно, что он хотеть присоединить к себе еще колеблющихся римских союзников и таким образом ограничить сферу господства римлян; желать соединиться с еще сражающимися против Рима этрусками; в некоторой степени его поход был и демонстрацией военной мощи, своего рода средством давления на римлян с целью побудить их принять его условия мира; кроме того, это было своего рода разведывательное предприятие с целью выявления истинной мощи Рима и ознакомления на месте с реальным положением дел — данный поход должен был показать Пирру перспективы ведения войны с Римом и скоординировать его дальнейшие планы.
Противоречивость свидетельств, содержащихся в исторической традиции, вызывает сложности с реконструкцией маршрута похода Пирра на Рим.
Потерпев неудачу на переговорах, Пирр вторгся в Кампанию и принялся опустошать все на своем пути. Поход сразу же начал развиваться по неудачному для царя сценарию. Подойдя к Капуе, важному в стратегическом отношении пункту в Центральной Италии, он обнаружил, что город занят остатками войск разбитого ранее Левина. Не вступая в сражение, Пирр двинулся на Неаполь, но и здесь его ждано разочарование: жители города заперли ворота и не впустили его в город. После этих неудач эпирский царь, однако, не прекратил своего движения вперед.
В Рим вели две удобные дороги:
В «Периохах» труда Тита Ливия содержится краткая информация о том, что Пирр просто не дошел до Рима (Liv. Per., 13). Более подробны эпитоматоры труда Ливия Флор и Евтропий. Флор сообщает о том, что Пирр опустошил берега Лириса и Фрегеллы и занял Пренесте, оказавшись на расстоянии 20 миль от Рима (Flor., I, 13, 24). Флору вторит Евтропий, сообщающий, что Пирр занял Пренесте, находившийся в 18 милях от Рима (Eutrop., II, 12, 1). С данными Флора и Евтропия созвучны сведения автора III в. н. э. Ампелия, который тоже пишет о том, что Пирр достиг двадцатого милевого столба (Ampel., 28, 3). Плутарх, упоминая о походе Пирра на Рим, непонятным образом краток в описании этого события. Его указание на то, что Пирр продвинулся вперед настолько, что его отделяло от Рима лишь 300 стадиев (Plut. Pyrrh., 17), мало что прибавляет к нашим сведениям о маршруте эпирота[719].
Несколько по-иному о маршруте Пирра говорит Аппиан. Суть его соответствующего рассказа сводится к тому, что после миссии Кинея в Рим и срыва переговоров Пирр двинулся на Рим, но успел дойти только до Анагнии, после чего вследствие отягощенности добычей и большим числом пленников царь должен был повернуть назад (App. Samn., 9, 3).
Так где же находится истина? В этом случае мы должны обратиться к исследованию В. Ине, на авторитет которого ссылаются все те ученые, которые пытались разобраться в данном вопросе.
Продвигаясь по Латинской дороге, Пирр вступил в область герников и занял город Анагнию. То, что жители Анагнии добровольно впустили его в город, является невероятным, ибо Анагния была жестоко наказана римлянами за измену в III Самнитской войне и, по предположению В. Ине, лишилась своих стен, как и некогда соседний городок Велитры (Liv., VIII, 14). Кроме того, после ухода отсюда Пирра ни о повторном завоевании города, ни о наказании его мы не находим никаких упоминаний[720]. Следовательно, если Анагния и была какое-то время во власти Пирра, то захват ее был осуществлен исключительно силой оружия.
Эпитоматоры труда Ливия Флор и Евтропий, как уже было сказано, упоминают о дальнейшем продвижении Пирра и занятии им города Пренесте. В. Ине, а вслед за ним и подавляющее число других историков отвергают это сообщение как в высшей степени недостоверное[721].
Какие же аргументы в этом случае принимаются в расчет? Во-первых, Пренесте из-за своего удобного местоположения считался неприступной крепостью (Zon., VIII, 3) и из-за своего особого положения, — город запирал путь на Рим по Латинской дороге, — непременно должен был быть занят римским гарнизоном[722]. Кроме того, овладев Пренесте, который находился от Рима на расстоянии всего лишь 23 миль[723], Пирру трудно было бы отказаться от соблазна овладеть и самим Римом, даже если это и не входило в планы эпирского царя.
Какие же цели преследовали римские анналисты, давая заведомо ложные сведения? Приукрашивание событий, намеренное сгущение красок, нагнетание драматизма, которые были столь характерны для римской анналистики, ясно обнаруживается и на этот раз. Едва ли римские анналисты, описывавшие поход Пирра на Рим несколько столетий спустя, знали об истинной ситуации. Но представить дело так, что Пирр уже якобы видел стены Рима, а затем с позором отступил, было выгодно: подобные рассказы могли служить прославлению римской доблести славной эпохи Республики.
Дойдя до Анагнии, опустошив и разорив римские владения, Пирр был вынужден начать обратное движение на юг. То, что царь не был готов к длительной осаде Рима, можно заключить из того, что он не располагал осадными орудиями, которые он, кстати, потом широко использовал на Сицилии.
В это время общая стратегическая обстановка стала складываться явно не в пользу Пирра. Этруски, на союз с которыми он рассчитывал, уже заключили мир с римлянами, и высвободившаяся армия консула Т. Корункания стремительным маршем двинулась из Этрурии на помощь Риму. Не менее горькое разочарование постигло Пирра в Кампании и Лации. В отличие от своих соседей (самнитов, бруттиев и луканов), племена латинов, близкие к римлянам по языку и культуре, предпочли господство Рима владычеству чуждого им царя. Все латинские города заперли перед Пирром свои ворота, а брать каждый из них штурмом у Пирра не было ни сил, ни времени, да это и не входило в его планы. Расчет Пирра на то, что при его появлении вся Италия сразу же объединится под его властью в борьбе против Рима, не оправдался.
Между тем положение Пирра начало заметно ухудшаться. После дополнительного набора в римскую армию ему противостояли значительные силы противника. Навстречу царю двигалось войско Корункания, в тылу прочные позиции занимало пополнившееся людьми войско недавно разбитого Левина, а в самом Риме находился сильный гарнизон, способный выдержать длительную осаду. Как опытный стратег, Пирр прекрасно отдавал себе отчет в том, что неудачный исход сражения вдали от основных баз, в стране, населенной исключительно враждебными народами, мог обернуться полной катастрофой[724]. В этих условиях царь принял единственно верное решение: не вступая в сражение с римлянами, вывести свои войска из грозившего ему окружения на контролируемые союзниками территории. К этому же Пирра побуждали и два других фактора: войско было перегружено захваченной добычей и пленными, что значительно снижало его маневренность и боеспособность (App. Samn. 9. 3), а наступившее время года вынуждало Пирра отвести своих воинов на зимние квартиры[725].
Об отступлении Пирра сохранился относительно подробный рассказ Зонары. На обратном пути, в Кампании, войско Пирра встретилось с войском Левина. Царь, пытаясь запугать противника, отдал приказ своим солдатам громко кричать и ударять в щиты. В свою очередь, римляне стали кричать еще сильнее, чем если не испугали, то достаточно сильно смутили врага (Zon., VIII, 4, 3). Но на данный момент ни в планы Пирра, ни в планы римлян сражение не входило, поэтому обе стороны от него благополучно уклонились.
В итоге каждый остался при своем: римляне отстояли собственные территории, а царь с захваченной добычей беспрепятственно возвратился на подконтрольные ему земли. Пирр разместил свои войска на зимние квартиры (Арр. Samn., 9, 3), а сам вернулся в Тарент (Zon., VIII, 4, 3). Так завершился поход Пирра на Рим, а вместе с этим и вся кампания 280 г. до н. э.
Итак, реконструкция такого малоизученного события, как поход Пирра на Рим, представляется нам следующей. Разбив римлян при Гераклее, Пирр вторгся в Кампанию. В этот момент римляне оказались в тяжелейшей ситуации. Грозный враг с юга двигался на Рим. На севере с переменным успехом шла война с этрусками, отвлекавшая силы римлян. Возникла реальная угроза объединения двух противников, противостоять которым Риму было едва ли под силу. К тому же было неизвестно, как поведут себя римские союзники при крайне неудачном для Рима стечении обстоятельств. Оказавшись в безвыходной ситуации, римляне начали переговоры с Пирром о мире. То. что инициатива исходила от них, не вызывает никаких сомнений. Пирр откликнулся на призыв римлян, что свидетельствует о том, что его планы в Италии носили ограниченный характер. Вслед за миссией Фабриция, которая была замаскирована
Ж. Каркопино объяснял причины ухода Пирра и его армии исключительно ухудшением погоды (
Что же предопределило подобный исход миссии Кинея? Во-первых, успешное для римлян окончание войны с этрусками и, соответственно, высвобождение целой консульской армии; во-вторых, укрепление римского войска за счет дополнительного набора. При этом ведение тогда переговоров со стороны римлян представляется нам дипломатической уловкой, обыкновенной хитростью с целью выиграть время. Именно в силу этого римская анналистика, воспевавшая доблесть, бескорыстие и честность римлян, выдвинула на первый план совершенно иные мотивы для переговоров[726]. Вместе с тем срыв последних привел к возобновлению похода Пирра на Рим.
Едва ли можно принять мнение, которое выдвинул О. Гамбургер и которое поддержал Ж. Каркопино[727], что миссия Кинея случилась одновременно с походом Пирра на Рим: действительно, не приходит на ум ни один пример из античной истории, когда бы переговоры о мире происходили параллельно с ведением боевых действий.
Поход Пирра на Рим имел несколько целей: соединиться с этрусками и тем самым зажать Рим в клещи, побудить римлян к заключению мира и по возможности поспособствовать отпадению от них их союзников; кроме того, не исключено, что эпирот думал и о захвате самого Рима. В итоге Пирр не достиг ни одной из этих целей. Перелом в войне так и не наступил. Одним из последствий неудачного похода на Рим было падение авторитета Пирра и одновременно повышение авторитета римлян среди их союзников[728]. Позиции римлян упрочились настолько, что они были готовы к дальнейшему продолжению военных действий, которые были возобновлены ранней весной 279 г. до н. э.
В истории Пирра нет события, столь явно и беззастенчиво сфальсифицированного римской исторической традицией, как битва при Аускуле. И этому можно найти достаточно простое объяснение: римляне, поставленные вторым поражением на грань катастрофы, были вынуждены искать реванш на страницах ими же создаваемых сочинений.
Какова общая картина битвы при Аускуле? Каковы ее реальные итоги и последствия? Вот те вопросы, на которые мы хотели бы обратить особое внимание.
Относительно сражения при Аускуле мы располагаем тремя довольно подробными рассказами: Дионисия Галикарнасского (Dion. Hal. Ant. Rom., XX, 13), Плутарха (Plut. Pyrrh., 21) и Зонары (Zon., VIII, 5, 1–3). Кроме того, имеется еще несколько коротких пассажей в сочинениях других авторов, которые в той или иной мере позволяют дополнить общую картину битвы (Liv. Per., 13; App. Samn., 12, 1; Just., XVIII, 1, 1; Flor., I, 13, 9; Eutrop., II, 13; Front., II, 3, 21; Oros., IV, 1, 19–22). Но важнейшим для нас является описание Плутарха, которое содержит в себе все самые важные детали и является единственно точным описанием хода сражения при Ауксуле. Остальные же сообщения могут быть использованы в качестве дополнения к информации Плутарха, в основе рассказа которого лежит описание «мастера батальных сцен» Гиеронима из Кардии[729].
После провала мирных переговоров и зимовки Пирр, пополнив свои войска контингентами союзников, двинулся против римлян и вторгся в Апулию. Ввиду угрозы своей колонии Венузии[730] (по предположению Б. Г. Нибура, царь даже осадил ее[731]) навстречу Пирру двинулось римское войско под командованием обоих консулов — Публия Сульпиция и Публия Деция Муса.
О месте, где произошла битва, известно лишь то, что рядом протекала река с лесистыми берегами. Название города, около которого произошла битва (
Относительно численности армий Пирра и римлян Плутарх ничего не говорит. Дионисий же сообщает, что у Пирра было 70 тыс. пехотинцев (из них 16 тыс. греков), 8 тыс. всадников и 19 слонов. По его же словам, и римляне располагали войском в 70 тыс. пехотинцев и 8 тыс. всадников. В то же время имеются данные Фронтина, основывающиеся на информации Тита Ливия, согласно которым с обеих сторон в битве участвовало по 40 тыс. человек (Front. Strat., II, 3, 21).
Каково же мнение исследователей на сей счет? Г. Герцберг, Р. фон Скала и К. Кинкэйд принимали цифры Дионисия[734]. Также поступал и Г. Дельбрюк, но при этом он высказывал обоснованные сомнения в их полной достоверности[735]. К. Ю. Белох, О. Гамбургер, В. Юдейх и Д. Кинаст склонялись к другой цифре–40 тыс. чел. с каждой стороны[736].
Относительно построения войск Пирра мы располагаем указанием Полибия (Polyb., XVIII, 28, 10), которое примерно соответствует той расстановке, о которой рассказывает Дионисий (Dion. Hal. Ant. Rom., XX, 1). P. Шуберт отвергал данные Дионисия, но, видимо, без всяких на то причин, ибо они в целом совпадают и со сведениями Фронтина (Front. Strat., II, 3, 21)[737].
Против четырех римских легионов с союзниками, конницей, легковооруженными и повозками, снабженными приспособлениями против слонов, должны были сражаться: 1) конница самнитов, бруттиев, фессалийцев и тарентинцев; 2) македонская фаланга; 3) тарентинские гоплиты; 4) амбракиоты; 5) тарентинские левкаспиды; 6) бруттии и луканы; 7) феспроты и хаоны; 8) этолийцы, акарнаны, афаманы; 9) самниты; 10) конница амбракиотов, луканов: 11) слоны и легковооруженные; 12) Пирр с конной гвардией.
На правом фланге македонской фаланге, италийцам и амбракиотам противостояли воины I легиона; находившейся в центре фаланге тарентинских щитоносцев, бруттиям и луканам противостояли воины III легиона; эпиротская фаланга, состоящая из молоссов, хаонов и феспротов, стояла против IV легиона. На противоположном фланге этолийцы, афаманы, акарнанцы и самниты противостояли II легиону. Конницу и слонов Пирр расположил на флангах. Сам царь находился во главе отряда в 2 тыс. всадников, чтобы по своему обычаю прийти на помощь туда, где возникнет необходимость[738].
Римляне, потерпевшие первое поражение при Гераклее в немалой степени из-за использования неведомых им слонов, теперь усиленно готовились к отражению этой опасности. Довольно подробное описание этих приготовлений мы находим у Дионисия и Зонары. Зонара указывает, что римляне среди средств против слонов использовали окованные железом балки, размещенные на повозках и вытянутые по всем направлениям. Против слонов предполагалось использовать также огонь и различные метательные снаряды (Zon., VII, б). Согласно Дионисию, римляне подготовили для борьбы со слонами 3 тыс. повозок, на которых были размещены вращающиеся в разные стороны багры и балки, на концах которых были закреплены трезубцы и железные косы. К тому же было приготовлено большое количество факелов, обмазанных смолой, которыми предполагалось бить по морде и туловищам слонов (Dion. Hal. Ant. Rom., XX, 7).
Непосредственно перед битвой, как повествует римская историческая традиция (Dio Cass., fr. 40, 43; Zon., VIII, 5, 2–3), воины Пирра узнали о жертвоприношении, совершенном консулом Публием Децием Мусом. Сверхъестественные и мистические способности, которыми якобы обладал консул, должны были внушать грекам суеверный страх[739]. Для того чтобы поднять дух в своих войсках, Пирр отправил послов в римский лагерь с известием, что все попытки консула прибегнуть к черной магии будут напрасны, а царским воинам было приказано захватить Деция в плен, чтобы после публично судить и казнить, как колдуна и мошенника. Деций дал царским послам гордый ответ, что царю не стоит опасаться магии, а римляне будут искать успех только на поле боя.
Как кажется, здесь мы снова сталкиваемся со стремлением римской литературной традиции представить своих соотечественников в лучшем свете, наделив их честностью, храбростью и гордостью. Следовательно, данный пассаж едва ли может иметь историческую ценность; скорее всего он является очередным изобретением римской анналистики.
В основу нашего описания хода битвы положен рассказ Гиеронима, переданный Плутархом. Из него мы узнаем, что битва продолжалась два дня. События первого дня были крайне неблагоприятны для Пирра: он был оттеснен римлянами в труднодоступную местность к быстрой реке с лесистыми берегами, где использовать слонов было крайне затруднительно, и бой, который длился до самой ночи, вела только фаланга, понесшая при этом большие потери.
О втором дне Гиероним сообщает, что Пирр, решив перенести битву на равнину и использовать, таким образом, слонов, укрепил наиболее уязвимые позиции караульными отрядами и, расставив между слонами легковооруженных воинов, стремительно двинулся на врага сомкнутым строем (Plut. Pyrrh., 21). Так начался второй день битвы при Аускуле, который стал много более удачным для Пирра.
На левом фланге римские легионеры потеснили самнитов и вынудили их к отступлению. Поскольку левый фланг было не удержать, Пирр перебросил туда часть своих войск из центра, значительно ослабив его. Это привело к тому, что и в центре римляне начали теснить противника. Вовремя заметив это, Пирр бросил туда конников из своей личной гвардии (Dion. Hal. Ant. Rom., XX, 1, 4: βασιλικόν άγημα). Однако на правом фланге македонская фаланга потеснила римлян и вынудила их к отступлению. Находившиеся до решающего момента в резерве слоны были брошены поочередно сначала против римской конницы, а затем и против пехоты. Неся огромные потери, римляне были вынуждены отойти в свой лагерь.
Вместе с тем Плутарх упоминает о некой «хитрости» Пирра, благодаря которой ему и удалось вырваться на равнину. В чем же заключалась эта «хитрость»?
К. Ю. Белох объясняет ее тем, что Пирр смог отвлечь внимание римлян и переправить ниже по течению реки часть своего войска, которая затем напала на римлян[740]. Но о подобном маневре Плутарх ничего не говорит, следовательно, это не более чем предположение. Только фраза προέλαβε τάς δυσχωρίας φυλακή (Plut. Pyrrh., 21) свидетельствует о том, что Пирру удалось захватить позиции, на которых римляне находились за день до этого, так что теперь они были вынуждены сражаться на равнине. Предварительный захват берега реки Пирром возможен при том условии, что римляне покинули его и не вернулись. Видимо, Плутарх, намекающий на некую «хитрость» Пирра, мог бы это объяснить, но о чем конкретно идет речь, остается неясным.
Дальнейшая трудность в реконструкции картины сражения при Аускуле заключается в том, что если у Плутарха (Гиеронима) сражение длилось два дня, то Дионисий говорит лишь об одном дне. Как можно разрешить данное противоречие?
С точки зрения В. Юдейха, которую разделяют и некоторые другие ученые, никаких противоречий между Гиеронимом и Дионисием не существует: если первый дает весь ход битвы, то у второго якобы говорится только о первом дне сражения при Аускуле. По В. Юдейху, рассказ Дионисия со всеми его подробностями можно автоматически вставить в рассказ Гиеронима о первом дне битвы[741].
То, что сообщение Гиеронима у Плутарха содержится в сокращенном варианте, едва ли способно вызвать сомнение: херонейского писателя мало интересовали подробности и тонкости сражений[742]. Но можно ли механически совместить рассказ Дионисия с рассказом Гиеронима, как это пытался сделать В. Юдейх? Попробуем в этом разобраться.
Между сообщениями Гиеронима и Дионисия имеется ряд серьезных противоречий, на которые необходимо указать. Прежде всего это уже упоминавшееся свидетельство Дионисия о том, что битва длилась всего один день. Из исследователей Б. Г. Нибур первым принял версию об одном дне битвы, но он не привел для этого достаточной аргументации[743]. Второе противоречие между Г меронимом и Дионисием заключается в том, что Дионисий (и следующий ему Зонара) утверждает, что не Пирр, а римляне переходили реку. В упомянутом пассаже рассказывается, что с наступлением ночи римляне, переправившись через реку, возвратились обратно в свой лагерь (Dion. Hal. Ant. Rom., XX, 3: διαβιβάσαντες τόν ποταμόν άπηγον είς τόν χάρακα). Далее, говоря о сражении отдельных подразделений, Дионисий упускает то, что римляне получили преимущество (Dion. Hal. Ant. Rom., XX, 2). Несмотря на то что I легион был опрокинут македонской фалангой, II ле!’ион на правом фланге и IV легион в центре остались победителями. Преимущество римлян по ходу битвы отмечает и Зонара (Zon., VIII, 5, 5: χρόνο μέν οί ’Ρωμαίοι τούς Έλληνας, έώσαντο…). Кроме того, едва ли можно объединить события второго дня с событиями первого дня еще и потому, что римляне заняли чисто оборонительную позицию[744].
Важную роль в описаниях битвы при Аускуле Дионисием и Зонарой играют технические приспособления, которые римляне будто бы хотели применить против слонов (о них упоминает и Орозий — IV, 1, 21). Свидетельства об эффективности их использования сильно разнятся.
Определенно не к труду Гиеронима относится эпизод с захватом царского лагеря подошедшим позже союзным римлянам отрядом даунеев из города Арпы (4 тыс. чел. пехоты и 400 всадников). Когда почти все войско Пирра было задействовано в битве и лагерь оказался практически беззащитным, даунеи решили напасть на него, надеясь, с одной стороны, отвлечь часть армии Пирра от битвы, с другой, поживиться богатой добычей. Овладев лагерем, они полностью разграбили его, а затем подожгли. Одному из защитников лагеря удалось на коне добраться до царя и сообщить ему о случившемся. Пирр, оставив в сражении пехоту, бросил на лагерь конницу и слонов. Даунеи, не ожидавшие нападения, отступили, заняв труднопроходимые для слонов и всадников высоты.
Данное указание И. Г. Дройзен, без всяких оснований, признавал малодостоверным[745]. По мнению Р. Шуберта, этот пассаж по сравнению со всеми остальными сообщениями Дионисия, однако, производит впечатление правдивости и «меньше всего должен быть связан с римской традицией». Поскольку прибытие вспомогательных войск в самый нужный момент может объясняться вмешательством божественных сил, то, согласно ученому, в основе этого пассажа можно увидеть труд «святоши» Тимея[746].
Впрочем, аргументы Р. Шуберта нас не убеждают: во-первых, Тимей, писавший для греков, должен был обязательно дать греческое название города — Аргриппы, а не латинское — Арпы; во-вторых, происхождение уж слишком многих пассажей из источников Р. Шуберт относил, причем чисто произвольно, к сочинениям Тимея и Дурида.
По всей вероятности, подобный рассказ все-таки римского происхождения. Его цель — показать затруднения Пирра и обосновать нерешенность исхода битвы. У Зонары этот пассаж уже является обоснованием римской победы.
Путаница присутствует в версии Дионисия и в истории со слонами. Мы находим их повсюду: слоны участвуют в изгнании арпийцев из лагеря Пирра, ранее они сталкиваются с римскими приспособлениями, специально против них приготовленными, слоны участвуют в разгроме III и IV римских легионов, наконец, они заставляют отступить римскую конницу. Это отнюдь не исключает того, что страх римлян перед слонами со времени битвы при Гераклее стал меньше. Флор рассказывает о том, что гастат IV легиона Гай Нумиций, желая доказать, что эти звери смертны, отрубил хобот одному из слонов (Flor., I, 13, 9). Г. Скаллард, доказывая историчность данного эпизода, указывал на то, что Нумиций — это старинное римское имя, которое не было распространено в более поздние времена. Следовательно, в основе данного рассказа лежат остатки старинной семейной римской традиции[747].
Все это приводит нас к выводу, что сообщения Дионисия и Ливневой традиции (Зонара, Орозий) восходят к одному источнику и его надо искать в римской анналистике. Если еще Валерий Анциат считал битву при Аускуле поражением римлян (Gell. N. А., 111, 8, 1), то у Ливия и Дионисия ее исход уже остается нерешенным. По словам О. Гамбургера, таким общим источником мог быть римский анналист Лициний Макр[748], но это лишь предположение.
Что же касается итогов битвы, то их оценка Гиеронимом заметно отличается от соответствующих свидетельств как Дионисия, так и Ливневой традиции. Если первый ясно говорит о поражении римлян (и такой позиции еще придерживается ранняя римская анналистика (Валерий Анциат)), то уже Ливий и Дионисий говорят о нерешенном исходе сражения. Мы ясно видим, как с течением времени римская историческая традиция поражение римлян постепенно превратила в победу. Достаточно посмотреть на динамику изменения оценок:
Флор:
Евтропий:
Орозий:
Подобную «лестницу» можно наблюдать и в изменении данных о потерях.
Реальные цифры приводит Гиероним со ссылкой на «царские воспоминания»: со стороны Пирра погибли 3 тыс. 505 чел., со стороны римлян — б тыс. чел. У Дионисия мы находим павшими уже по 15 тыс. воинов с обеих сторон. У Ливия из-за утраты соответствующих книг его труда этих данных нет, хотя, возможно, он приводил те же цифры. Однако уже Фронтин, Евтропий и Орозий говорят о 5 тыс. погибших римлян и 20 тыс. воинов Пирра! Так римляне, потерпевшие поражение на поле боя, взяли убедительный реванш на страницах исторических сочинений.
Сказанное убеждает нас в том, что предпринятая некоторыми авторами попытка совместить две версии — Гиеронима и Дионисия (об одном дне битвы) малоубедительна. Мы имеем перед собой два сообщения абсолютно разной ценности: надежный и беспристрастный рассказ Гиеронима, дошедший до нас в явно сокращенном изложении Плутарха, и рассказ Дионисия, переполненный разного рода приукрашиваниями и анекдотами и от того имеющий очень мало исторической ценности[749].
Что же дало повод некоторым римским авторам поражение римлян при Аускуле превратить в их победу? В этом случае стоит согласиться с суждением Р. фон Скалы: то обстоятельство, что Пирр не смог использовать победу, позволило следующим поколениям римлян рассматривать эту битву как собственный триумф и придать Децию Мусу ореол славы[750]. И, думается, еще одно обстоятельство создало почву для оптимистических оценок исхода сражнения для римлян: в отличие от битвы при Гераклее, при Аускуле лагерь, в который римские войска организованно отступили, не был взят Пирром.
Но если с римской исторической традицией все понятно, то отнюдь непонятно, как подобную фальсификацию могли не заметить некоторые современные исследователи. Например, согласно Дж. Эбботу, в битве при Аускуле «никакая из сторон не смогла добиться перевеса»[751]. По сути дела, недалека от этого и точка зрения Г. Мэлдена, который полагал, что «сомнительная победа у Аускула лишила Пирра позиции лидера или арбитра в Италии»[752].
И все же победа Пирра в битве при Аускуле сомнений у подавляющего большинства ученых не вызывает. Интересный аргумент на этот счет привел А. Пассерини: последовавшее после Аускула предложение карфагенской помощи Риму само собой говорит в пользу поражения римлян при Аускуле, ибо в ином случае у римских историков не было бы необходимости придумывать карфагенские посольства[753].
Как нам представляется, наиболее верную оценку сражения при Аускуле представил Т. Моммзен: «Пирр, бесспорно, одержал победу, но лавры ее были бесплодны; она делала честь царю как полководцу и как солдату, но достижению его политических целей она не способствовала»[754].
Победа, которую одержал Пирр при Аускуле (а в этом у нас нет никаких сомнений), далась ему гораздо тяжелее, чем при Гераклее. Но от этого ее значение и слава Пирра, как одного из величайших полководцев древности, не стали меньше.
Период, последовавший за битвой при Аускуле, отмечен снижением активности как со стороны Пирра, так и со стороны римлян. Что касается Рима, то причина подобного его поведения ясна: он, потерпев второе поражение, был вынужден «зализывать раны». Но чем объяснить пассивность Пирра?
В исторической литературе на этот счет существуют различные версии. Так, Р. фон Скала находил объяснение в последствиях тяжелого ранения Пирра, полученного царем в битве при Аускуле[755]. Однако более правдоподобной кажется точка зрения Р. Шуберта, который указал на усиление напряженности в отношениях между царем и его италийскими союзниками вследствие ограничения Пирром их прав, военных поборов и повинностей, а также отсутствия зримых результатов кампании[756]. Почти через сто лет эту мысль Р. Шуберта повторила К. Ломас, по мнению которой отбытие Пирра на Сицилию было своего рода разрешением конфликтной ситуации, возникшей между царем и его италийскими союзниками[757].
Конечно, и первая, и вторая версия имеет право на существование, но, как кажется, истинные мотивы тогдашнего поведения Пирра следует искать в той военно-политической обстановке, которая сложилась в Греции в 279 г. до и. э. Именно в этот год орды кельтов, хлынувшие на Балканский полуостров, ввергли Элладу в хаос. Пирр, который зорко следил за ситуацией у себя на родине, должен был своевременно получить известие о том, что попытка его тестя Птолемея Керавна остановить и отбросить кельтов стоила ему жизни. Это создавало для Пирра ряд дополнительных проблем. Во-первых, Птолемей Керавн был оставлен Пирром на время его отсутствия «хранителем царства» и теперь отвечать за безопасность Эпира было некому. Во-вторых, смерть Керавна привела к обострению борьбы за македонский трон между различными претендентами. В этой ситуации у Пирра появилась на первый взгляд блестящая перспектива: переправившись в Грецию и разбив врагов, представить себя в качестве освободителя Греции и овладеть Македонией[758].
Но в этот момент Пирр принял совсем иное решение, круто изменившее его судьбу. Он отправляется не в Грецию, а на Сицилию, куда его уже долго и настойчиво призывали проживавшие на острове греки. Что же заставило царя принять подобное решение? Какое место занимала Сицилия в планах Пирра?
Различие мнений на данный счет столь велико, что может показаться, что прийти к какому-то определенному решению здесь нельзя. Идея Э. Вилля о том, что Пирр решил сражаться на два фронта, едва ли способна нас удовлетворить[759]. Тот факт, что в Таренте Пирром был оставлен гарнизон под командованием Милона, не должен нас обманывать: это был скорее долг царя перед своими союзниками, некая гарантия безопасности, нежели план продолжения борьбы с Римом. Обоснование сицилийской экспедиции Пирра его «нетерпеливым характером» также можно оставить без внимания[760]. Кроме того, есть мнение, согласно которому экспедиция эпирота на Сицилию была временным отступлением от его генеральной линии — борьбы с Римом, своего рода «передышкой», которая к тому же должна была дать царю новые силы для продолжения этой борьбы. Таким образом, в данном случае война за Сицилию отходит на второй план перед войной против Рима. Подобный взгляд отстаивали Б. Низе[761] и А. Б. Недерлоф[762].
Иную точку зрения предложил Д. Ненчи, на аргументации которого позволим себе остановиться несколько подробнее. Как он считает, в Западном Средиземноморье в начале III в. до н. э. развернулась ожесточенная борьба между Птолемеевским Египтом и Карфагеном за экономическое господство в регионе. Рим в рассматриваемый период не был для Египта серьезным торговым конкурентом и не мог препятствовать экономической экспансии Лагидов на Западе. Экспедиция, предпринятая Пирром, была якобы инспирирована Лагидами. Главной ее целью была Сицилия, захват которой нанес бы сильный удар по экономическим интересам Карфагена в регионе. Конфликт же с Римом объясняется простым недоразумением, а точнее — незнанием греками римлян, а римлянами — греков[763]. Таким образом, борьба Пирра за Сицилию доведена Д. Ненчи до степени
Подобная концепция Д. Ненчи подверглась резкой критике[764]. Можно согласиться с тем, что едва ли Пирр подходил на роль «марионетки, которую дергали Птолемеи из Египта». Да и имени Птолемея в числе эллинистических монархов, участвовавших в снаряжении экспедиции Пирра на Запад, мы почему-то не находим.
Вместе с тем, как нам представляется, критики не увидели главного — того, какое важное место Сицилия занимала в планах эпирского царя. По словам Дж. Эббота, Пирру должно было казаться, что в Сицилии его ждал больший успех, чем в Италии. Кроме того, Сицилия находилась близко от Африки, и если бы действия эпирского царя на острове были успешны, то перед ним открывалась бы возможность присоединить к своим владениям и побережье Северной Африки[765]. Согласно К. Кинкэйду, временно отвергая Македонию и приступая к реализации сицилийского плана, Пирр мог руководствоваться и чисто эмоциональными мотивами: он уже однажды владел Македонией, после чего македоняне просто отвернулись от него. Кроме того, «будучи царем Эпира, хозяином Сицилии и правителем Южной Италии, Пирр мог ожидать, пока Македония, подобно спелому фрукту, не упадет к нему в руки»[766].
О сложности решения данной проблемы говорит то, что такие авторитетные историки, как О. Гамбургер и Д. Кинаст, перечисляя возможные варианты действий Пирра после Аускула, не дают четких объяснений его выбора в пользу Сицилии[767]. Попробуем разобраться в данном вопросе.
Предыдущие события показали, что Пирр, несмотря на то что античная традиция с легкой руки Плутарха рисует его человеком, подверженным сиюминутным импульсам, на самом деле был осторожным и дальновидным политиком. Лучшее тому подтверждение — осторожность, с которой он, не с первого раза (Just., XVIII, 1, 1), принял приглашение тарентинцев и отправился с экспедицией в Италию.
Промедление и кажущиеся колебания Пирра после битвы при Аускуле были связаны с развитием ситуации на Сицилии. Как это ни парадоксально звучит, но здесь действовал принцип — «чем хуже, тем лучше». Чем туже затягивалась карфагенская петля на шее Сиракуз, тем отчаяннее становились призывы и мольбы о помощи сицилийцев. Пирр выжидал и лишь после миссии Кинея на Сицилию, который посетил ряд городов на острове и предоставил царю необходимую информацию, принял решение[768].
Что было бы, если бы эпирский царь поторопился и прибыл сюда без приглашения? На этот вопрос убедительно ответил Э. Билль: в данном случае против него бы объединились обе враждующие стороны — и греки, и карфагеняне[769].
В близкой связи с этим, по нашему убеждению, находится и объяснение того, почему Пирр выбрал не Македонию, а Сицилию. Своей экспедиции на Запад Пирр всеми силами старался придать ярко выраженный панэллинский характер. Это нашло отражение как в пропаганде, так и в действиях царя. На Западе Пирр мог сражаться только с помощью греков и ради греков, отстаивая интересы эллинизма. Так что преждевременный уход Пирра в Македонию означал бы крушение всей его идеологической доктрины. Пирр старался быть гегемоном всех эллинов, вступив же в борьбу за Македонию, он вольно или невольно встал бы на сторону одних греков против других[770].
Благоприятная для Пирра ситуация на Сицилии сложилась тогда, когда карфагеняне, напав на Сиракузы, настроили и объединили против себя все греческое население острова. Однако, как отмечает А. Пассерини, «Пирр выжидал еще некоторое время, чтобы явиться на Сицилию не в обличии воинствующего кондотьера, не союзника какой-то партии, а в образе освободителя и союзника всех греков острова»[771]. Поэтому его план переправы на Сицилию не мог созреть окончательно до весны 278 г. до н. э. Пирр ожидал вестей от Кинея, посетившего во время своего визита на остров Сиракузы, Акрагант, Леонтины.
Казалось, Сицилия сулила Пирру блестящие перспективы. Она была способна дать гораздо больше, чем истощенная войнами Македония. Несмотря на наступление карфагенян, ресурсы острова представлялись неистощимыми. Здесь можно было найти все, что было нужно для успешного ведения войны: деньги, сильный флот (которого у эпирота никогда не было), людские ресурсы. Но главное — Пирра на острове ждали и были готовы вручить ему неограниченную власть. Он получал тут все то, чего его лишили в Италии или, точнее, чего там уже было нельзя получить. Кроме того, эпирский царь имел основания к тому, чтобы претендовать на наследство Агафокла, внук которого Александр, будучи сыном Пирра от его брака с дочерью тирана Ланассой, мог считаться законным правителем Сицилии (Арр. Samn., 11; Diod., XXII, 8, 2; Just., XXII, 3, З)[772].
Все это убеждает нас в том, что экспедиция Пирра на Сицилию не была причиной сиюминутного изменения его настроения или внезапного приступа глубокой обиды на италийских союзников. И едва ли стоит согласиться с мнением В. Ине, что якобы «мудрость римских сенаторов» увела Пирра из Италии на Сицилию[773].
План захвата острова имелся у Пирра уже давно. Кроме известной беседы Пирра с Кинеем, в достоверности которой можно усомниться, но которая все же в завуалированной форме передает планы царя (Plut. Pyrrh., 14), существует прямое указание Зонары, недвусмысленно сообщающего о стремлении Пирра захватить Сицилию (Zon., VIII, 5). Другое дело, что предпосылки для осуществления этого плана эпиротом созрели только после Аускула.
Сравнивая при этом возможности царя в Македонии, Италии и Сицилии, необходимо указать на еще одно немаловажное обстоятельство: Сицилия являлась островом, который был в некоторой степени изолирован от внешнего влияния. Поэтому в случае полного изгнания карфагенян с острова Пирр получал удобный плацдарм уже для созидательной деятельности — создания государственности в виде территориальной монархии эллинистического типа.
Вопрос о том, намеревался ли Пирр создать на Западе империю по типу державы своего кумира Александра Великого, спорен и трудноразрешим, свидетельством чему является разнообразие точек зрения на данный счет среди исследователей[774]. По нашему мнению, планы Пирра менялись в зависимости от изменения конкретной обстановки. Если первоначально цели его западной экспедиции были ограничены оказанием помощи тарентинцам и их союзникам в борьбе против Рима, то затем в планах Пирра прочное место заняла Сицилия.
Нельзя сказать, насколько широко афишировал свои планы эпирский царь. Так или иначе, о них стало известно карфагенянам. Прямым следствием озабоченности карфагенян намерениями Пирра стало появление в Остии Магона со 120 кораблями, который предложил Риму помощь против Пирра (Just., XVIII, 2, 1–5; Val. Max., III, 7, 10).
После переговоров с римлянами Магон отплыл к Пирру с целью разведать его планы относительно Сицилии (Just., XVIII, 2, 4). Как справедливо заметил Μ. Ш. Садыков, «сведения, которые при этом пуниец смог приобрести… оказали существенное влияние на последующие решения карфагенян осадить Сиракузы. Встреча Пирра с Магоном была неудачной карфагенской попыткой избежать вооруженного столкновения»[775].
Ничто уже не могло изменить планы Пирра в отношении Сицилии: он никогда не принимал скорых решений, однако если решение было им принято, то его воплощение в жизнь осуществлялось эпирским царем весьма настойчиво.
Тот восторженный прием, который устроили Пирру греки на острове, те стремительные успехи, которые знаменовали начало его борьбы с врагами, неопровержимо свидетельствовали, что планы царя относительно Сицилии имели под собой прочные основания. К сожалению, планам этим в конечном итоге не суждено было сбыться. Впрочем, это уже тема другого разговора.
Наш рассказ о первой кампании Пирра в Италии не будет полным, если мы не сделаем попытку раскрыть сущность понятия «Пиррова победа», которое стало общеупотребительным и приобрело не только исторический, но и определенный философский смысл.
В свое время один отечественный писатель высказал, казалось бы, парадоксальную мысль: «Много побед одержал великий Пирр… но в историю вошла только одна “Пиррова победа”»[776]. Действительно, Пирр, выдающийся полководец и государственный деятель античной эпохи, известен широкому кругу современных читателей лишь благодаря пресловутой «Пирровой победе». Когда зародилось данное понятие, какой смысл в него вкладывали древние и вкладываем сейчас мы, — вот те вопросы, на которых хотелось бы остановиться.
Некоторые современные историки попытались дать определение и выявить глубинный смысл выражения «Пиррова победа». Так, для В. Д. Жигунина «Пиррова победа» является «синонимом разлада между грандиозностью замыслов и нерасчетливой расточительностью средств их достижения»[777]. Л. Р. Вершинин, автор статьи «Пиррова победа», определяет ее как «ненужный успех»[778]. Оба эти определения, как мы постараемся показать, не совсем точны.
Начнем с анализа самой фразы Пирра, которая и послужила основой для понятия «Пиррова победа». Бытующее на сей счет мнение гласит, что после одной из своих побед над римлянами (о какой конкретно, речь пойдет ниже) Пирр в ответ на поздравления ответил: «Еще одна такая победа, и я останусь без войска».
Между тем подобный перевод известной фразы Пирра представляется не совсем точным. К тому же у каждого из античных авторов, упоминающих об этом событии, мы встречаем ее различные версии (Plut. Pyrrh., 21; Diod., XXII, 6, 2; Dio Cass., fr. 40, 19; Zon „VIII, 2; Oros., IV, 1, 15).
В греческих версиях (Плутарх, Диодор, Дион Кассий, Зонара) определяющим является глагол άπόλλυμι, что означает «погибать». И лишь в единственной латинской версии (у Орозия) речь идет о том, что если будет одержана еще одна такая победа, то у Пирра не останется воинов, с которыми бы он мог возвратиться в Эпир. Версия Орозия, происходящая, по-видимому, от какого-то римского источника, едва ли может претендовать на точность воспроизведения, а смысл фразы должен быть передан в следующем виде: «Если мы одержим еще одну такую победу, то погибнем».
Какое же конкретное событие ассоциируется с понятием «Пиррова победа»? По этому вопросу у исследователей не существует единой точки зрения. Одна группа ученых (И. Г. Дройзен, Р. фон Скала, Р. Шуберт, В. Юдейх, О. Гамбургер, У. фон Хассель, К. Кинкэйд и др.) связывала «Пиррову победу» с битвой при Гераклее[779]. Другая группа (В. Ине, Б. Низе, Дж. Эббота, Μ. Жакмо, Ж. Каркопино, Μ. Левковиц и др.) ассоциировала «Пиррову победу» с битвой при Аускуле[780].
Само собой разумеется, что решение может быть одно из двух: либо здесь имеется в виду битва при Гераклее, либо речь идет о битве при Аускуле, поскольку битва при Беневенте единодушно признается поражением Пирра.
Трудность заключается в том, что два древних автора, упоминающие об этом событии, придерживались разных мнений: если для Диодора данная фраза была сказана Пирром после битвы при Гераклее, то Плутарх недвусмысленно связывает ее с битвой при Аускуле.
Вместе с тем, на наш взгляд, решение этого вопроса возможно, если принять во внимание следующие соображения. Результаты битвы при Аускуле гораздо более соответствуют тому смыслу, который обычно вкладывают в понятие «Пиррова победа», нежели результаты битвы при Гераклее: именно при Аускуле и Пирр, и римляне понесли самые тяжелые потери-с обеих сторон пало до 15 тыс. чел. В битве при Гераклее Пирр лишился ок. 4 тыс. воинов, но сохранил основной костяк своих сил (при войске в 25 тыс. воинов без союзников-италийцев). После же Аускула Пирр практически потерял тех воинов, которые прибыли вместе с ним из Греции. Несмотря на то что римляне отступили в свой лагерь, оставив поле боя за противником, царь был ослаблен настолько, что не смог воспользоваться результатами своей победы. Таким образом, скорее всего в связи с «Пирровой победой» речь должна идти о битве при Аускуле, хотя однозначного ответа быть, конечно, не может.
Интересен вопрос об историчности приписываемого Пирру высказывания о цене победы. По мнению Р. Шуберта, это выражение нужно отнести к серии анекдотов, которыми так богата история Пирра. Немецкий ученый полагает, что эта фраза была выдумана кем-то из римских историков
Для того чтобы дать более точное определение понятию «Пиррова победа», необходимо выяснить, существовало ли оно в древнюю эпоху. Л. Р. Вершинин писал, что античная традиция не знала выражения «Пиррова победа», а глубинный смысл обобщения, скрытого в этом выражении, был «непонятен античным моралистам»[782].
Однако образ мышления человека античного мира не был столь примитивен, как это пытался доказать Л. Р. Вершинин. Смысл данного понятия был хорошо известен античным авторам. Его генезис уходит в глубокую древность. В V в. до н. э. среди выдающихся греческих трагиков большой популярностью пользовался так называемый Фиванский цикл. Эсхил посвятил ему драму «Семеро против Фив», а Софокл — драмы «Антигона» и «Эдип в Колоне». Одной из наиболее сильных, производящих глубокое впечатление на зрителя сюжетных линий этого цикла была борьба между сыновьями Эдипа Этеоклом и Полиником за власть над Фивами. Полиник, обманом лишенный братом престола, с помощью своего тестя, аргивского царя Адраста, совершил поход на Фивы для восстановления справедливости. Сражение, завершившееся победой фиванцев, приводит не только к огромным потерям среди победителей, но и к гибели обоих братьев. Таким образом, налицо победа, добытая неизмеримо высокой ценой и из-за огромных потерь победителей граничащая с поражением.
Для обозначения подобной победы у греков имелось понятие «Кадмейская победа» (Καδμεία νίκη). Первое его упоминание мы встречаем в «Законах» Платона: «Воспитание никогда не оказывалось Кадмейским, победы же часто для людей бывают и будут таковыми» (Plat. Leg., 641 с).
Более развернутую трактовку данного выражения мы находим у Павсания. Повествуя о походе аргивян против Фив и победе фиванцев, он сообщает: «Но и для самих фиванцев это дело не обошлось без больших потерь, и поэтому победу, оказавшуюся гибельной и для победителей, называют Кадмейской» (Paus., IX, 9, 3). Итак, Павсаний дает точное определение «Кадмейской победы»: это победа, оказавшаяся бесполезной и гибельной для победителей.
Но в какой связи находятся «Кадмейская победа» и «Пиррова победа»? Соотносили ли древние эти понятия друг с другом? И если да, то когда это произошло и кому принадлежит в этом приоритет? Ответ на подобные вопросы можно найти у Диодора. Во фрагментах его XXII книги мы находим подробное объяснение, которое звучит так: «Кадмейская победа — это поговорка. Она означает, что победители потерпели неудачу, тогда как побежденные не подверглись опасности из-за значительности своей силы. Царь Пирр потерял многих из эпиротов, которые прибыли вместе с ним, и когда один из его друзей спросил, как он оценивает битву, тот ответил: “Если я одержу еще одну такую победу над римлянами, у меня не останется ни одного воина из тех, что прибыли вместе со мной”». И далее Диодор дает оценку всем сражениям Пирра: «Действительно, все его победы, как в поговорке, Кадмейские: хотя его враги и были разбиты, но не были окончательно покорены, ибо их сила была еще велика, тогда как победитель понес такие потери, которые более соответствуют поражению» (Diod., XXII, 6, 1–2).
Таким образом, Диодор был первым автором (во всяком случае, из известных нам), для которого «Кадмейская победа» стала синонимом «Пирровой победы».
В Новое время понятие «Пиррова победа» несколько изменило свой смысл. Не будучи связанным с какими-то конкретными военными сражениями, оно приобрело полностью обобщенный смысл и было распространено не столько на военные кампании Пирра, сколько на обличение его «непомерных амбиций» и «мнимого героизма», приведших к «позорной смерти» царя (Μ. Монтень, Ж.-Ж. Руссо, Μ. Робеспьер)[783].
Некоторые современные ученые пытались найти аналогии «Пирровой победе» в более поздней истории. Например, У. фон Хассель сравнил ее с битвой при Кунерсдорфе (1759 г.), в которой фельдмаршал П. С. Салтыков, разгромив Фридриха Великого, понес столь тяжелые потери, что русская армия на время потеряла способность к активным наступательным действиям[784].
Итак, понятие «Пиррова победа» с течением времени приобрело обобщенный смысл, став и крылатой фразой, и своего рода историко-философской дефиницией. «Пиррова победа» как в древности, так и сегодня означает победу, доставшуюся неизмеримо высокой ценой, ставящую победителя практически на один уровень с побежденным, вследствие чего ее итоги для победителя носят скорее моральный характер, нежели могут дать ему какую-то реальную выгоду. Впрочем, как бы там ни было, любая победа, доставшаяся даже тяжелой ценой, все равно в истории останется победой, а не поражением. Именно так это понимали древние. И известная фраза Эсхила из трагедии «Семеро против Фив»: «Как ни далась победа, все почет она», — служит тому убедительным подтверждением.
Из всей западной кампании Пирра его сицилийская экспедиция представляет для нас наибольший интерес. Именно Сицилия, хотел того эпирский царь или нет, стала особенно удобным объектом для его экспериментов по созданию на Западе территориальной монархии эллинистического типа.
Какой же была обстановка на Сицилии к моменту прибытия туда эпирского царя? Смерть Агафокла в 289 г. до н. э. имела для сицилийских греков поистине роковые последствия. И этот факт, на наш взгляд, наилучшим образом свидетельствует о том, какую роль могла играть наделенная властными полномочиями личность в античную эпоху. Бесспорно, деятельность Агафокла имела консолидирующее значение для греков Сицилии, позволяя им сохранять единство и успешно противостоять карфагенской экспансии. Но после смерти Агафокла Сицилия стала напоминать кипящий котел. Отсутствие стабильной и авторитетной власти в Сиракузах привело к тому, что на острове начались междоусобицы, сопровождавшиеся вмешательством извне.
К моменту прибытия Пирра на Сицилию здесь имелись три основные силы, враждовавшие между собой: греки, карфагеняне и мамертинцы.
Единство, которое сохранялось среди сицилийских греков при Агафокле, к тому времени исчезло. Некоторые греческие города управлялись тиранами. После смерти Агафокла правителем Сиракуз стал Пикет, однако в 279 г. до н. э. он был свергнут Фойноном. Против Фойнона выступил правитель Акраганта Сосистрат, которому удалось вытеснить Фойнона в так называемый «старый город» — остров Ортигию.
Северо-восточная часть Сицилии оказалась под контролем мамертинцев — бывших кампанских наемников Агафокла. После его смерти они отправились домой и по пути в Италию были радушно приняты жителями Мессаны. Соблазнившись богатством горожан, а также благоприятным расположением самого города, наемники ночью вероломно им овладели (Polyb., I, 7, 2–4). Мужское население Мессаны было частью перебито, частью изгнано, а женщины и имущество горожан достались захватчикам.
Прочно овладев Мессаной, мамертинцы, пытавшиеся распространить свое влияние и на близлежащие области, дестабилизировали ситуацию на Сицилии. Их грабительские и опустошительные набеги являлись настоящим бедствием для сицилийцев. Первоначально действия мамертинцев были направлены против сиракузян и карфагенян, но затем они заняли и разграбили большую часть острова (Polyb., I, 8; Plut. Pyrrh., 23). Мамертинцы владели значительным числом укрепленных пунктов, в числе которых оказались даже Камарина и Гела (Diod., XXIII, 1–2). Таким образом, мамертинцы превратились в серьезную силу на острове, с которой были вынуждены считаться как карфагеняне и греки, так и прибывший сюда Пирр[785]. И все же, думается, мамертинцы едва ли всерьез угрожали греческому господству на острове, поэтому не стоит преувеличивать опасность с их стороны, как это делают некоторые современные историки[786].
Гораздо более серьезную опасность представляли собой карфагеняне (это и понятно, ибо ресурсы мамертинцев не могли идти ни в какое сравнение с карфагенскими), которые с давних пор имели на острове свою собственную зону влияния (так называемая эпикратия). При любой удобной возможности карфагеняне переходили в наступление и пытались расширить границы подвластной им территории. И на этот раз, воспользовавшись междоусобной борьбой между Фойноном и Сосистратом, карфагеняне выступили против Сиракуз с большим флотом и сухопутной армией (Diod., XXII, 7, 2–3). Будучи не в состоянии своими силами противостоять врагу, оба правителя обратились за помощью к Пирру (Diod., XXII, 7, 3; Zon., VIII, 5, 9; Just., XVIII, 2, 11; Oros., IV, 1, 23). Призывы о помощи стали еще настойчивее, когда карфагеняне со 100 кораблями и 50 тыс. воинов ранней весной 278 г. до н. э. осадили Сиракузы (Diod., XXII, 8, 1).
Момент для экспедиции на Сицилию был выбран Пирром как нельзя лучше. Д. Ненчи, анализируя ошибки эпирского царя, отмечал, что главная из них заключалась в том, что Пирр прибыл на остров в 278, а не в 280 г. до н. э., еще до столкновения с Римом, когда он имел отборные войска[787]. Однако с подобным суждением едва ли можно согласиться. В данной ситуации главным было не торопить события и дождаться момента, когда сами греки будут просить царя прибыть на остров; и тогда он будет способен явиться в образе освободителя всех сицилийских эллинов. Как справедливо заметил Э. Билль, прибудь Пирр на Сицилию раньше того, как для этого созрели необходимые предпосылки, т. е. до карфагенских наступательных операций, против него объединились бы и греки, и карфагеняне[788].
Сама переправа на Сицилию представляла для Пирра определенные сложности. Наиболее короткий путь из Италии на остров проходил через Мессинский пролив, но этот маршрут был недоступен для царя, ибо Регий и Мессана, два стратегически важных города на обеих сторонах пролива, находились в руках врагов. Кроме того, карфагенские корабли зорко стерегли сам пролив (Diod., XXII, 7, 4–5). Именно поэтому переправа заняла достаточно длительное время. Из Тарента царь со своими силами двинулся морским путем в Локры, куда прибыл лишь через десять дней. По мнению А. Б. Недерлофа, такое могло произойти только в том случае, если бы плавание шло в дневное время, а ночи войска проводили на суше[789]. Вероятно, по пути Пирр занял некоторые прибрежные города, такие как Гераклея, Фурии и Кротон. Пирр пересек пролив у Тавромения, тиран которого Тиндарей открыл ему ворота (Diod., XXII, 7,4).
Здесь уместно обратить внимание на один вопрос, в свое время поставленный рядом исследователей, но на который до сих пор вразумительного ответа не получено: почему карфагенская эскадра, находившаяся в проливе, не предприняла ничего, чтобы помешать переправе Пирра на остров[790]? Версии на этот счет различны. Во-первых, возможно, что Пирр просто проскользнул незамеченным, выбрав тот маршрут, где враг его не ждал. Во-вторых, карфагеняне могли не решиться на сражение, более того, не исключено, что это даже не входило в их планы.
Каковым же был флот, с которым Пирр отбыл на Сицилию? Во время сицилийской кампании его флот насчитывал 200 кораблей, из которых 140 были сиракузскими. У нас нет информации о том, что кто-то из сицилийских тиранов предоставил царю, кроме сухопутных сил, еще и суда. Следовательно, собственный флот Пирра должен был состоять, видимо, из 60 кораблей. Но мы не имеем точных данных о том, были ли это военные или транспортные суда (либо и те, п другие вместе). Впрочем, если принять во внимание довольно низкую вместимость военных кораблей в то время, то едва ли 60 судов было достаточно для транспортировки 8800 воинов, 800 лошадей, более 10 слонов, вооружения и различных припасов. Стало быть, стоит согласиться с мыслью Р. Шуберта и А. Б. Недерлофа, что упомянутые 60 кораблей были военными, конвоирующими транспортный флот, число которого могло превышать 100 судов[791]. При этом нельзя забывать, что, переправляя ранее из Эпира в Тарент армию в 25 тыс. чел., Пирр должен был обладать большим количеством транспортных судов.
Войско, с которыми Пирр выступил на Сицилию, по всей видимости, насчитывало 8 тыс. пехотинцев, а также некоторое число всадников и слонов (App. Sanin., 11, 6) — именно эти цифры первым принял Б. Г. Нибур[792].
Относительно времени отбытия Пирра на Сицилию сообщает Диодор: он пишет, что Пирр отправился на остров после того, как провел в Италии 2 года и 4 месяца (Diod., XX, 8, 1). Если прибытие царя в Италию подает на апрель 28Q.г. до н. э., то его отъезд отсюда, по расчетам О. Гамбургера, должен датироваться концом августа 278 г. до н. э.[793]
Появление Пирра на Сицилии вызвало небывалый энтузиазм среди греков. Все спешили выразить ему свою лояльность и встать «под знамена» царя. Наступил момент, которого так ждал эпирский царь. Его силы увеличивались день ото дня. Р. фон Скала, опираясь на информацию Плутарха, допускал, что армия Пирра к моменту его наступления на карфагенскую эпикратию, включала 30 тыс. чел. пехоты и 2500 всадников, большую часть которых составляли сицилийцы[794]. О ее составе можно судить по следующим данным: сам Пирр к моменту прибытия на остров имел ок. 8 тыс. чел. пехоты и некоторое число всадников (App. Samn., И, 6); Гераклид из Леонтин направил ему в помощь 4 тыс. пехотинцев и 500 всадников (Diod., XXII, 8, 5); Сосистрат предоставил царю 8 тыс. пехотинцев и 800 конных воинов (Diod., XXII, 10,1); какое количество воинов направили Пирру другие сицилийские города, неизвестно, но то, что такая помощь была океана, не вызывает сомнений (Diod., XXII, 8, 5). Таким образом, общая цифра, на которую указывал Р. фон Скала, может считаться вполне приемлемой.
Из Тавромсния, в котором Пирр получил поддержку от местного тирана Тиндарея, он двинулся в Катаны, где царь был не только встречен с огромной радостью, но и удостоен золотого венка (Diod., XXII, 8, З)[795]. В этом месте он высадил на сушу свои войска, которые вдоль побережья двинулись, сопровождаемые флотом, по направлению к Сиракузам.
Блокировавший город с моря карфагенский флот, насчитывавший к тому времени 70 кораблей, отступил (Diod., XXII, 8, 5; Piut. Pyrrh., 22). Почему сухопутная армия карфагенян, которая состояла из 50 тыс. чел. и значительно превышала силы Пирра, не сделала ничего, чтобы воспрепятствовать царю войти в Сиракузы, неясно. Может быть, им не было доподлинно известно о военном потенциале царя? Действительно ли карфагенская армия насчитывала 50 тыс. чел.? Опасались ли карфагеняне риска быть заблокированными с двух сторон, между сиракузянами и Пирром? А может, они просто испытывали страх перед полководцем, наголову разбившим римлян в двух сражениях? На все эти вопросы, к сожалению, мы не находим ответа.
Можно лишь констатировать то, что карфагеняне отступили и Пирр беспрепятственно вошел в Сиракузы. Фойнон передал эпирскому царю находившуюся под его властью часть города — Ортигию, а Сосистрат — свою часть. Пирру удалось добиться примирения двух враждующих соперников, которые, в свою очередь, предоставили царю все, что составляло военный и экономический потенциал Сиракуз: флот, военное снаряжение, армию, казну и т. д.[796]
Энтузиазм, охвативший жителей Сиракуз в связи с прибытием Пирра, постепенно передался остальным грекам острова. На Сицилии появился новый вождь, второй Агафокл, способный объединить и сплотить греков. Сразу же по прибытии царя в Сиракузы к нему пришли послы от властителя Леонтин Гераклида и передали ему от имени города 4000 пехотинцев и 500 конников. Они заявили, что будут следовать за царем и содействовать освобождению острова. Примеру Гераклида последовали и другие правители, обещая Пирру свое полное содействие (Diod., XXII, 8, 5).
Можно представить, что творилось в душе Пирра! Его великая панэллинская идея полностью овладела сицилийскими греками, и воплощением этой идеи являлся именно он, родственник и продолжатель на Западе дела Александра Великого. По словам А. Б. Недерлофа, в этот момент «Пирр получил все то, о чем он так мечтал в своих безумных снах»[797].
Полный надежд, Пирр начал активно претворять в жизнь все то, ради чего прибыл на Сицилию. Осень и зима 278 г. до н. э. прошли в активной подготовке к военным операциям. Весной 277 г. до н. э. царь повел свои войска на районы, традиционно находящиеся под властью карфагенян (так называемая эпикратия).
Первой целью Пирра стал Акрагант. По пути эпироту встретились послы из горной крепости Энны с сообщением, что они уже освободились от карфагенского гарнизона и желают присоединиться к царю (Diod., XXII, 10, 1). При появлении Пирра Акрагант был сдан ему Сосистратом. После этого в распоряжение эпирского царя были предоставлены 8 тыс. пехотинцев и 800 всадников (Ibid.). Кроме того, Сосистрат передал под его контроль все подвластные ему области с 30 населенными пунктами.
То, что, находясь в Сиракузах, Сосистрат владел одновременно не только Акрагантом, но и столькими поселениями, вызывало у ряда исследователей сомнения[798]. С их точки зрения, прежде чем Пирр покинул Сиракузы, Сосистрат отправился в подвластные ему области и склонил их жителей на сторону царя. Вместе с тем указание Диодора не оставляет сомнений в факте господства Сосистрата над Акрагантом (Diod., XXII, 8, 4). Что же до остальных поселений, то если контроль над ними и был временно утрачен Сосистратом, его легко можно было восстановить по прибытии туда последнего.
Получив из Сиракуз осадные орудия и метательные снаряды и доведя свое войско до 30 тыс. чел. пехоты и значительного числа всадников (по Диодору — 1500 (XXII, 10, 2), по Плутарху ~2500 (Pyrrh., 22))[799], Пирр повел решительное наступление на карфагенские владения (в армии эпирота были и слоны: Diod., XXII, 10, 2). Карфагеняне, в свою очередь, решили не вступать с противником в открытую битву, а концентрировать силы в укрепленных пунктах.
Первым шагом Пирра было занятие Гераклеи Минойской, откуда были изгнаны карфагеняне. После этого царь захватил город, который Диодор именует Азоны (Diod., XXII, 10, 2). Город с таким названием неизвестен из других источников, поэтому некоторыми учеными он был «переименован» в Мазарон[800]. Однако подобное исправление едва ли может быть принято: согласно Диодору, город Азоны, захваченный Пирром, находился между Гераклеей и Селинунтом, тогда как Мазарон был расположен западнее Селинунта. Трудно допустить, чтобы Пирр прибыл в Селинунт, оттуда двинулся на Мазарон, занял его, а затем вновь вернулся в Селинунт. Скорее всего мы должны согласиться с суждением А. Хольма, что Азоны — это маленький городок между Селинунтом и Гераклееей[801]. После этого Пирру открывалась прямая дорога на Лилибей, но царь предпочел направиться вглубь острова. Причина тому заключалась, несомненно, в том, что Лилибей представлял собой неприступную крепость, взятие которой требовало особой подготовки.
Захватив Азон, Пирр двинулся на Селинунт и занял его, после чего он установил контроль над Сегестой, Галикией и множеством других поселений. Начался массовый переход сицилийских общин на сторону эпирского царя. Вплоть до Эрикса, самой отдаленной западной точки Сицилии, Пирр не встречал какого-то серьезного сопротивления. Однако Эрике был не только хорошо укреплен природой, но и имел сильный карфагенский гарнизон, поддерживаемый с моря.
Интересно отметить, что если о завоевании остальных карфагенских владений античные авторы едва упоминают, то рассказ о штурме Эрикса предстает перед нами во всех подробностях. В основе этого рассказа лежит сообщение придворного историка Пирра Проксена, главной целью которого было показать Пирра в лучшем свете[802].
Древний миф гласил, что в данном месте Геракл победил горного бога Эрикса. Теперь Пирр получил возможность предстать не только в образе потомка Ахилла, но и в образе потомка Геракла[803]. Для Пирра это было также благоприятней возможностью связать штурм города с религиозной пропагандой, представив его освобождением города Геракла от варваров. Перед нападением на Эрике на глазах
Когда из Сиракуз были привезены осадные орудия и метательные снаряды, Пирр повел свои войска на штурм Эрикса. Как сообщают источники, Пирр, проявив чудеса храбрости, первым, подобно Гераклу, взобрался на крепостную стену. Город был взят, после чего царь устроил в честь Геракла роскошные игры (Diod., XXII, 10, 3).
Затем Пирр двинулся против Иатии, которая добровольно перешла на его сторону. Потом наступила очередь Панорма, который был взят штурмом. Отсюда царь выступил против крепости Гейркте и, овладев ею, стал полновластным хозяином всей Сицилии, за исключением Лилибея и территории, находившейся под контролем мамертинцев (Diod., XXII, 10, 4; Dion. Hal. Ant. Rom., XX, 8; Just., XXIII, 3, 4).
Ликвидировав карфагенскую угрозу, Пирр обратил свое внимание на мамертинцев. Разбив последних в открытом сражении, он уничтожил их сборщиков налогов и разрушил ряд их опорных пунктов. Мамертинцы были заперты в Мессане и помышляли только о том, как бы удержать город.
Почему Пирр не предпринял попытки полностью завершить кампанию против мамертинцев и взять Мессану? Как представляется, прав К. Кинкэйд, по мнению которого после своего разгрома мамертинцы не представляли для царя опасности, а «Мессану он мог захватить без спешки на досуге»[804]. Рассматриваемые события, как считает К. Ю. Белох, произошли в то время, когда Пирр вел с карфагенянами переговоры о мире, т. е. летом 277 г. до н. э.[805] Подобная точка зрения не вызывает возражений у других исследователей[806].
Кампания 277 г. до н. э. превратилась в триумфальное шествие Пирра по Сицилии. Благодаря эпироту и культивируемой им панэллинской идее за один год обстановка на острове изменилась коренным образом. Успехи царя в Сицилии достигли своего апогея. Карфагеняне, потеряв практически все владения на острове, удерживали здесь лишь один опорный пункт — Лилибей.
В этой ситуации карфагеняне начали переговоры с Пирром о мире, выдвинув, казалось бы, выгодные для него условия. Они обязывались возместить царю материальный ущерб (видимо, карфагенянам были хорошо известны постоянные финансовые проблемы Пирра), предоставить корабли в случае возвращения царя с острова, признавали за Пирром все завоеванные им территории. Взамен карфагеняне просили одного: сохранить за собой Лилибей.
Надо сказать, что предложенные карфагенянами условия были прямым нарушением римско-карфагенского договора, но это едва ли заботило пунийских дипломатов. Заключая несколько ранее договор с Римом, карфагеняне преследовали одну важную цель: задержать Пирра в Италии. Поскольку, однако, данная цель не была достигнута, — и в этом, с точки зрения карфагенян, были виноваты римляне, — союз с ними более не имел смысла.
Карфагенские предложения застали Пирра врасплох. Первоначально он склонялся к тому, чтобы принять их[807], но затем, под давлением ряда советников, он их отверг, отказавшись гарантировать карфагенянам обладание Лилибием, и заявил, что море должно стать естественной границей между владениями Карфагена и Сицилией (Diod., XXII, 10, 5).
Как оценить данный поступок Пирра? Суждения исследователей по этому вопросу существенно расходятся. Так, Р. Шуберт, порицая Пирра за отказ от выгодных предложений карфагенян, писал: «Если бы Пирр был понятным и сильным политиком, он бы заключил мир. На Сицилии он достиг всего, чего можно было достичь… То, что он попытался овладеть Лилибеем, было для него губительной ошибкой»[808]. Согласно немецкому ученому, Проксен, озабоченный оправданием этой роковой ошибки Пирра, попытался всю вину свалить на «плохих советников», которые якобы вышли на первый план после смерти Кинея. «Если плохие советники и существовали вообще, то ими могли быть только льстецы, которые очень хорошо знали сокровенные мечты Пирра»[809]. Такое суждение Р. Шуберта целиком разделял и Р. фон Скала, который порицал Пирра за то, что он следовал советам плохих советников и не принял выгодные предложения карфагенян[810]. Почти через столетие данное мнение поддержал также А. В. Недерлоф[811], а Э. Билль отказ Пирра от карфагенских предложений назвал «неразумным»[812]. В то же время Ж. Каркопино считал, что перемирие дало бы Пирру возможность получить хорошую контрибуцию, а также позволило бы использовать время для создания военного флота[813].
Впрочем, подобные взгляды разделяют далеко не все исследователи[814]. По словам О. Гамбургера, если и существовали «такие советники», то они дали Пирру единственно правильный совет: «Если только позволить карфагенянам оставить «трамплин» на Сицилии, то они бы снова вторглись на остров. Лилибей под властью карфагенян был бы гнойной раной во владениях Пирра»[815]. Этого же взгляда придерживался и П. Франке, который писал, что «единственная карфагенская база на острове была потенциальной основой для будущих новых конфликтов»[816].
Думается, данный вопрос необходимо рассматривать только через призму планов Пирра относительно Сицилии. Если бы в его планы входило исключительно оказание помощи сицилийским грекам в борьбе с варварами (карфагенянами и мамертинцами), то тогда планы Пирра были бы практически выполнены и эпирот по согласованию с союзниками мог бы спокойно заключать мир. Но если Пирр собирался стать царем Сицилии, то, как точно подметил К. Кинкэйд, он должен был стать царем всей Сицилии; пока карфагеняне будут оставаться в Лилибее, он не мог бы говорить о своем полном суверенитете над островом[817]. Как ни парадоксально, интересы Пирра совпадали с интересами его союзников — сицилийских греков, которые требовали продолжения войны.
Все это и предопределило дальнейшее развитие событий. Весной 276 г. до н. э. со всей своей армией Пирр предпринял решительное наступление на Лилибей (Diod., XXII, 10, 6–7). Последний был основан карфагенянами во времена Дионисия I. Город был удачно расположен и превращен пунийцами в неприступную крепость. От материка его отделял узкий перешеек, на котором дополнительно были построены башни и вырыты глубокие рвы. На башнях были установлены катапульты и другие военные приспособления. Для усиления гарнизона карфагеняне привлекли италийских наемников, о чем недвусмысленно сообщает Зонара (Zon., VIII, 5, 10: τους Καρχηδονίους… μισθοφόρους έκ της ’Ιταλίας προσλαβεϊν).
По поводу данных наемников среди ученых разгорелся спор. По И. Г. Дройзену, эти войска могли состоять только из наемников, набранных в верной Риму части Италии[818]. Так же считал и Г. Герцберг[819]. Напротив, А. Хольм указывал, что «люди, которые хотят заработать деньги, не спрашивают об основах высокой политики»[820]. А. Хольму вторил О. Мельцер, согласно которому «люди, продающие себя в качестве солдат, вообще не имеют политических обязательств»[821].
Лилибей был неприступен и со стороны моря, ибо карфагенский флот на нем господствовал. Все это сводило шансы на конечный военный успех операции Пирра к минимуму. Уже при первой попытке штурма карфагеняне обрушили на атакующих со стен тучи стрел и снарядов, обратив в бегство первыми сицилийцев. Мужественно сражавшиеся эпироты, неся значительные потери, тоже отступили. Пирр был вынужден остановить штурм и послать за осадными орудиями в Сиракузы. Правда, и их появление мало что изменило.
Тогда Пирр попробовал новое средство: была предпринята попытка сделать подкоп под городскими стенами. Однако пространство было так узко, что карфагеняне всегда успевали предпринять контрмеры; к тому же почва здесь была настолько каменистая, что требовала особых усилий и много времени. После двухмесячной осады Пирр прекратил осаду Лилибея и отступил (Diod., XXII, 10, 7: δύο μήνας πολιορκήσας κοι άπογνούς την έκ της βίας αλωσιν ελυσε την πολιορκίαν).
Вместе с тем у Пирра уже зрел новый план. Он решил последовать примеру Агафокла и атаковать карфагенян на их же земле, в Африке. Разбей он пунийцев у стен Карфагена, им бы волей-неволей пришлось отозвать свои силы из Лилибея и перебросить их на защиту столицы. Кроме того, надо учитывать, что положение Пирра было значительно лучше, чем у Агафокла. Эпирот правил почти всей Сицилией и обладал неизмеримо большими людскими и материальными ресурсами[822]. В случае успеха он даже думал закрепиться в Северной Африке (Diod., XXII, 10, 6–7). С этой целью царь развернул широкую программу строительства флота (Plut. Pyrrh., 23)[823]. Но вскоре дела стали приобретать не тот оборот, на который расчитывал эпирский царь.
Экспедиция Пирра на Сицилию прежде всего интересна тем, что здесь, как уже отмечалось, была предпринята первая попытка создания на Западе территориальной монархии эллинистического типа. Несмотря на то что самому сицилийскому походу посвящена довольно многочисленная литература, должное внимание государственно-правовому положению Пирра на острове уделено лишь в статьях Г. Верве и Г. Бенгтсона[824].
Пирр пробыл на Сицилии два года и четыре месяца. Это время было потрачено им не только для разгрома врагов сицилийских греков, но и для создания на острове собственного государства. Надо отметить, что до Пирра Сицилия уже знала достаточно крупные государственные образования. Сначала это была держава Дионисия, затем держава Агафокла, которые включали в себя подавляющее большинство сицилийских греческих полисов.
Что же представляло собой государство Пирра на Сицилии? Сохранившиеся в наших источниках отдельные свидетельства на данный счет лишь в общих чертах позволяют воссоздать его контуры. Как известно, в период эллинизма продолжали существовать две формы царской власти: традиционная басилейя, как у спартанцев и молоссов, которая носила ограниченный характер, и личная царская власть — эллинистическая монархия, связанная с Александром Великим, диадохами и эпигонами, которая не была привязана к какому-либо племени, к определенной стране и, самое важное, не знала никаких государственно-правовых ограничений. Именно к этой второй форме относилась существовавшая на Сицилии держава Агафокла, дочь которого Ланасса была ранее женой Пирра[825]. Попытался ли Пирр на Сицилии создать то же самое, что и его тесть?
Как сообщает Полибий, Пирр, прибывший на остров, был титулован местными жителями как «гегемон и царь» (Polyb., VII, 4, 5: ήγεμών καί βασιλεύς). В свою очередь, Юстин сообщает о том, что Пирр был признан тогда «царем Сицилии и Эпира» (Just., XXIII, 3, 2:
На Пирра как гегемона греков Сицилии, но никак не царя или тирана указывает Дионисий (Dion. Hal. Ant. Rom., XX, 8); одновременно с этим Диодор и Юстин называют его союзников-сицилийцев (Diod., XXII, 10, 1: σύμμαχοι; Just., XXIII, 3, 10:
Как справедливо заметил Г. Берве, решающим моментом в определении государственно-правового положения Пирра на Сицилии может являться то, как Пирр был принят сицилийцами и как он вел себя по отношению к ним[826].
Известно, что призыв к Пирру о помощи был направлен из Леонтин, Сиракуз и Акраганта. В Леонтинах правил тиран Гераклид, в Акраганте — Сосистрат, также владевший в Сиракузах материковой частью города, тогда как остров Ортигия контролировался тираном Фойноном. Кроме того, необходимо помнить, что и тиран Тавромения Тиндарей дружелюбно встретил Пирра и помог ему высадиться на острове. Таким образом, мы наблюдаем довольно необычную картину, когда правители отдельных городов не только не составили какую-то оппозицию Пирру, но, наоборот, всячески приветствовали его появление, оказывая ему всевозможную помощь. Поэтому мнение Г. Берве о том, что призыв к Пирру якобы был направлен не от властителей городов, а от их внутренних политических противников и содержал просьбу изгнать и карфагенян, и их соперников, полностью противоречит имеющимся в нашем распоряжении фактам[827].
Объяснение подобной лояльности со стороны тиранов мы можем найти в следующем. Приглашая Пирра на остров возглавить их борьбу против карфагенян и мамертинцев, они отводили ему исключительно роль гегемона, главнокомандующего всеми вооруженными силами греческих городов. Это вполне устраивало сицилийских тиранов. Такое положение Пирр уже занимал в симмахии эпиротов.
Однако с точки зрения реальной власти пост гегемона мало что давал. Гегемон был всего лишь верховным главнокомандующим союзными силами исключительно на время войны. Можно предположить, что с утратой внешнего врага Пирр оказался бы в роли «сделавшего свое дело мавра» и должен был сойти с политической арены Сицилии. Надо думать, что, как опытный стратег, Пирр это прекрасно понимал. Возможным решением проблемы было на волне шумных военных успехов, используя всеобщую поддержку населения греческих полисов, преобразовать полномочия гегемона во власть эллинистического монарха. Как точно подметил Д. Кросс, «выбирая его (Пирра. —
Стоит отметить, что Пирр на острове занимал несколько иное положение, чем в Италии, и это сразу бросается в глаза. В Италии союзные тарентинцы и италики хотя и передали ему военную власть, но никогда не вели речи о признании его своим царем. Диодор прямо указывает, что Пирр рассматривал Сицилию как свое владение (Diod., XXII, 10, 6: έπαρχία). В период наивысших успехов Пирр был титулован здесь также как «царь» (βασιλεύς). В том, что это было сделано чисто титулярно, можно усомниться, ибо Пирр уже носил титул царя. И это дало Пирру формальное основание начать практическую работу по созданию государственных органов на острове.
Существует вполне обоснованная идея, что при Пирре действовал совет (συνέδριον), в который входили представители отдельных сицилийских городов[830]. Прибыв на остров и не владея полностью ситуацией, Пирр на первых порах, конечно, должен был иметь подобный консультативный орган, и сравнение отношений Пирра и его сицилийских союзников с теми, которые были присущи Коринфской лиге, кажется нам вполне корректным. Однако трансформация Пирром полномочий гегемона в монархическую власть трактуется нашими источниками как «изменение отношения Пирра к сицилийцам». Думается, прав Г. Берве и следующие за ним Г. Бенгтсон и А. Б. Недерлоф, указывающие на то. что Пирр рассматривал полисы Сицилии как полностью подчиненные ему и соответственно этому строил свою политику[831].
Как указывают наши источники, Пирр назначал в го рода наместников-управляющих из числа своих командиров, которые по своему усмотрению, вопреки существующим нормам, зачастую неправедно, вершили суд, что не могло ни вызывать недовольство жителей (Dion Hal. Ant. Rom., XX, 8). Людьми Пирра были также заняты все высшие административные должности. Назначенные Пирром наместники злоупотребляли своей властью, использовали ее для личного обогащения (App. Samn., 12). В результате многие из них, прибыв на остров ни с чем, возвратились на родину настоящими богачами. Многие сицилийские полисы были заняты гарнизонами Пирра, содержание которых тяжелым бременем легло на горожан. Кроме того, по примеру своих современников, эллинистических монархов, Пирр наложил на полисы острова дань (εισφορά), которая была для них достаточно обременительна.
Таким образом, налицо было не только ущемление Пирром автономии сицилийских полисов, но и попытка ее полной ликвидации. В Италии эпирот подобного не допускал.
История знает примеры удачного сосуществования полисов и монархической власти в составе эллинистических государств. Наглядным тому примером является Пергамское царство, где Атталиды, удерживая за собой реальную власть, тем не менее сохраняли полисные институты в городах[832].
Совсем иначе себя повел Пирр на Сицилии. Как справедливо отметили Т. Моммзен и У. фон Хассель, Пирр, невидимому, брал пример с Птолемея, чьи автократические методы управления были возможны в Египте, но никак не в демократических городах-государствах сицилийских греков[833].
Опираясь на известный пассаж Дионисия Галикарнасского (Dion. Hal. Ant. Rom., XX, 8, 1: καί τάς μεγίσ-τας έν τάϊς πόλεσιν άρχάς τοίς ίδίοις ΰπάσπισταάς καί λοχαγοίς προσένειμεν, ού κατά τους έπιχωρίους έκαστης πόλεως νόμους, οϋδ’ εις τόν εϊωύότα χρόνον, άλλ’ αϋτω φίλον ήν), Ρ. фон Скала писал, что «Пирр вел себя на Сицилии, как на вражеской территории»[834].
Внезапно возникшая оппозиция Пирру со стороны сицилийских тиранов, ранее горячо поддерживавших эпирота, на наш взгляд, вполне объяснима. Дело в том, что в структуре создаваемого Пирром на Сицилии государства им просто не находилось места. Заняв подчиненное положение, тираны должны были постепенно сойти с политической сцены[835]. Но сами они, вероятно, так не считали, превратившись однажды из друзей и союзников Пирра в его непримиримых врагов. Прямым результатом этого стали казнь Пирром Фойнона и бегство Сосистрата (Plut. Pyrrh., 23). Затем последовали казни влиятельных граждан городов, заподозренных в измене. При этом казни сопровождались конфискацией имущества у богатых горожан. Все это, разумеется, не могло прибавить популярности Пирру.
Еще одним доказательством функционирования государства Пирра на Сицилии (пусть и кратковременного) была чеканка царем собственной монеты. Монеты имели изображения Афины или Артемиды, Зевса Додонского или Ахилла и легенду ΒΑΣΙΛΕΩΣ ПТРРОТ. Большинство этих золотых, серябряных и бронзовых монет относят к монетному двору в Сиракузах. Можно утверждать, что они чеканились как символ объединения Сицилии под властью Пирра[836].
Итак, характеризуя модель создаваемого Пирром государства на Сицилии, мы должны видеть в нем пример типичной эллинистической монархии того времени[837].
Как показывает исторический опыт, эллинистическая монархия базировалась на преданной царю, закаленной в сражениях и хорошо организованной наемной армии. Такой армии у Пирра на Сицилии не было, и он все время был вынужден опираться на контингенты различных городов[838]. Являясь фактически полководцем без армии, Пирр был полностью зависим от сицилийских городов и эту зависимость он до конца так и не смог преодолеть. Главным условием его успехов на острове была единодушная поддержка греков. Лишившись этой поддержки, Пирр стал напоминать полководца без войска.
Ученые называют различные причины крушения планов Пирра на Сицилии. Так, согласно самой распространенной точке зрения, главной причиной было недовольство сицилийцев жесткими мерами царя по набору морских экипажей для экспедиции в Африку, перспективы которой не вызывали у греков энтузиазма[839]. Другая группа историков причиной утраты Пирром авторитета среди греков Сицилии называет неудачу царя при осаде Лилибея[840]. Подавляющее же число антиковедов указывает в данном случае на автократические методы, которые практиковал Пирр по отношению к сицилийцам[841].
И первая, и вторая из названных причин могли, по нашему мнению, быть просто поводом для проявления недовольства, своего рода верхушкой айсберга. По своей сути они не столь серьезны, чтобы привести к полному разрыву отношений между бывшими союзниками.
Как представляется, дело обстояло гораздо сложнее. Создавая на Сицилии свое государство, Пирр не учитывал те полисные традиции, которые задолго до него существовали на острове. Здесь не было достигнуто того разумного сочетания полисных традиций и монархической власти, примеры которого можно найти в других государствах. Кроме того, стоит указать еще на одно обстоятельство; нестабильные государственные структуры, которые успел создать Пирр на Сицилии, не смогли обеспечить ему полного суверенитета над островом.
Дальнейший ход событий был вполне предсказуем. Как образно выразился О. Гамбургер, «почва стала уходить из-под ног Пирра»[842]. На Сицилии вспыхнуло восстание (Plut. Pyrrh., 23), и надо думать, что в подстрекательстве к нему далеко не последнюю роль сыграли именно те люди, которые ранее были причастны к приглашению Пирра на остров — местные тираны. Некоторые города призвали на помощь мамертинцев, другие — карфагенян. Воспользовшись этим, Карфаген направил на остров новую армию. Э. Билль с прискорбием отмечал, что «желание греков, видеть карфагенян на Сицилии, нежели умереть у стен Карфагена, было самым худшим их решением»[843]. Утратив поддержку сицилийских греков, Пирр был вынужден покинуть остров. Его пребывание здесь потеряло всякий смысл.
Античная традиция свидетельствует о том, что Пирр покинул Сицилию, так и не потерпев поражения от внешнего врага. Более того, Юстин сообщает, что, оставляя остров, царь еще раз разгромил карфагенян (Just., XXIII
Юстин пишет, что Пирр потерял власть над Сицилией так же быстро, как быстро ее захватил (Just., XXI 10). В этих условиях решение покинуть Сицилию далось Пирру достаточно легко, тем более что римляне усилили натиск на его италийских союзников, заставив после этого вновь обратиться за помощью к царю. Все это позволило Пирру сохранить хорошую мину при плохой игре.
Дж. Эббот, оценивая сицилийскую экспедицию Пирра, отмечал: «Главный итог ее заключался в том, что она провалилась. Действительно, подобно всем предприятиям Пирра, несмотря на блестящий триумфальный успех начале, в ее конце царя ожидали только несчастия и разочарования»[845].
Но, вопреки мнению А. Хольма, надо признать, что экспедиция на Сицилию не была «очередной авантюрой Пирра», а имела все шансы на успех[846]. Заметим, что Пирр должен разделить ответственность за крах своей экспедиции вместе с сицилийскими греками.
Как сообщает Плутарх, покидая ставший теперь для него столь негостеприимным остров, Пирр, стоя на борту корабля и вглядываясь в медленно удалявшиеся берега Сицилии, воскликнул: «Какое поле для соперничества, друзья, мы оставляем для римлян и карфагенян!» (Plut. Pyrrh., 23: οιαν άπολείπομεν, ώ φίλοι, Καρχηοονίοις χαί ’Ρω-μαίοις παλαίστραν).
Исторична ли данная фраза царя? Г. Герцберг связывал ее с «острым политическим взглядом» и «пророческим даром» Пирра[847]. Согласно Р. Шуберту, все сбывшиеся пророчества царя оказывались выдуманными
Как представляется, однако, отвергать сообщение Плутарха не стоит. Более того, по нашему мнению, оно весьма показательно и говорит не столько о «пророческом даре» Пирра, сколько о глубоком знании им современной ему политической обстановки и возможных перспектив ее развития.
Собирался ли эпирский царь вернуться на Сицилию? Пирр был реалистом, а реальное положение дел свидетельствовало о том. что восстановить добрые отношения с бывшими союзниками, сицилийскими греками, в обозримом будущем не представится возможным.
Cj>ih Пирра и Лянассы Александр, несостоявшийся наследник Сицилийского царства, должен был отбыть
Крушение Сицилийской державы Пирра имело не только важное значение для его западной кампании, но и далеко идущие последствия для всей системы эллинизма в целом. Именно здесь, на Сицилии, у Пирра были все шансы построить эллинистическое государство, которое было бы способно эффективно противостоять экспансии Рима и Карфагена. Однако панэллинская идея, до того успешно эксплуатируемая Пирром, придя в острое противоречие с полисными идеалами, потерпела жестокое поражение.
Т. Моммзен писал по поводу краха сицилийской экспедиции эпирота так: «Таким образом, предприятие Пирра рухнуло, и ему пришлось проститься с тем, что было целью его жизни; с той минуты он превращается в искателя приключений, который сознает, что когда-то был велик, а теперь стал ничто, и который ведет войну не для достижения определенной цели, а для того, чтобы забыться в азартной игре и найти в разгаре сражения достойную солдата смерть»[852].
Соглашаясь в целом с высказыванием великого немецкого историка, все же рискнем возразить ему в одном: цель у Пирра — защита греков Запада от варваров — еще была. Именно поэтому с Сицилии он вновь направился на италийскую землю.
Пережив крушение своих планов на Сицилии, Пирр в очередной раз был поставлен перед сложной дилеммой: либо, вернувшись на Балканы, принять участие в борьбе за македонский престол, либо, вняв новым призывам своих италийских союзников, продолжить борьбу против Рима. Как известно, победило «западное направление»: после недолгих колебаний Пирр с 20 тыс. пехотинцев и 3 тыс. конных воинов вновь оказался в Италии.
Какими планами он руководствовался на сей раз? К сожалению, античная историческая традиция (Дионисий Галикарнасский, Плутарх, Юстин, Зонара) не дает нам вразумительного ответа на этот вопрос. Немногим лучше обстоит дело в данной связи и с суждениями современных исследователей.
Едва ли стоит всерьез относиться к мысли Дж. Эббота и Ж. Каркопино, объяснявших отъезд Пирра из Сицилии в Италию импульсивностью царя, непомерным честолюбием и отсутствием у него четко продуманного плана[853]. Согласно А. Санти, Пирр, уже готовившийся перенести войну из Сицилии в Африку, был вынужден отказаться от своих планов, «идя навстречу пожеланиям сломленных, доведенных до крайнего состояния союзников, особенно тарентинцев, которые пострадали больше других, и возвратился в Италию»[854]. В качестве основного мотива отъезда Пирра с Сицилии Р. Шуберт и Б. Низе также называли желание царя оказать помощь его италийским союзникам[855].
Вместе с тем нельзя согласиться с утверждением Л. Р. Вершинина, что в 275 г. до н. э. Пирр, «никем не ожидаемый, возвратился в Италию»[856]. Это полностью противоречит данным античной традиции, в частности сообщению Плутарха (Plut. Pyrrh., 24).
По мнению Р. фон Скалы, призыв со стороны союзников в Италии был для Пирра удобным выходом из неудачного сицилийского похода, однако царь должен был осознавать, какой опасности он подвергает себя, следуя за ними. «Его душа колебалась, и эти колебания в его воспоминаниях должны быть отмечены так: здесь карфагеняне, там — угроза со стороны римлян, но… оставаться на Сицилии было еще хуже»[857].
Возвращение Пирра в Италию весьма своеобразно объяснял Д. Кинаст: одновременный переход большей части Сицилии под контроль карфагенян и успехи римлян на юге Италии создавали для Пирра опасность оказаться отрезанным от пути в Тарент и Эпир[858].
У. фон Хассель полагал, что отсутствие сильного флота побудило Пирра, отказавшись на время от борьбы с карфагенянами, прибыть в Италию и уже там продолжить работу по его строительству”[859].
Э. Билль, осторожно высказывая сомнения относительно призывов самнитов и тарентинцев, указывал на безнадежность положения Пирра на Сицилии[860].
Таким образом, суммируя приведенные выше мнения исследователей, можно утверждать, что если каждое из них, взятое в отдельности, едва ли исчерпывает суть проблемы, то взятые все в совокупности они приближают нас к ее решению. При этом хотелось бы отметить главное: продолжая оставаться носителем панэллинской идеи и прибыв на Запад для защиты италийских, а затем и сицилийских греков, Пирр не мог проигнорировать просьбы своих союзников и, не урегулировав окончательно отношения с Римом, возвратиться в Грецию.
Во время переправы Пирра в Италию произошел эпизод, который, на наш взгляд, требует обстоятельного анализа. Как сообщают источники, у Регия флот Пирра столкнулся с карфагенской эскадрой и понес тяжелые потери: около 70 кораблей было потоплено, многие повреждены, флагманский корабль царя был захвачен противником, а сам Пирр спасся, сохранив лишь 12 кораблей (Plut. Pyrrh., 24; Paus., 1, 12, 5; App. Samn., 12; Just., XXV, 3, 1).
Целый ряд историков (Дж. Эббот, А. Санти, У. фон Хассель, К. Кинкэйд, Д. Кросс) принимал подобное сообщение античной традиции без каких-либо возражений[861]. Р. фон Скала при этом заметил, что огромное количество захваченных трофеев и военной добычи на Сицилии сильно затрудняли движение греческого флота; к тому же эпироты были неопытны в морском деле, а завербованные сицилийские моряки не проявили должной отваги[862].
Р. Шуберт, однако, число потерянных Пирром кораблей назвал «сильно завышенным», почему-то, правда, обвинив в фальсификации Тимея, трудом которого якобы пользовался Аппиан[863].
Другая группа исследователей (П. Р. Франке, Д. Кинаст, О. Гамбургер), говоря о разгроме военного флота эпирского царя, считает, что его транспортным судам все же удалось благополучно добраться до места назначения[864].
Полному пересмотру вышеприведенное свидетельство традиции подверг К. Ю. Белох, которого в этом поддержал его ученик Г. Де Санктис[865]. К. Ю. Белох задал, на наш взгляд, вполне резонный вопрос; как же мог быть захвачен флагманский корабль Пирра, если он сам остался цел и невредим?
В данной связи можно привести и другие возражения. Нельзя не обратить внимание на то, что известие о победе карфагенского флота мы встречаем только у тех авторов, которые писали спустя 400–500 лет после западной экспедиции Пирра (Плутарх, Аппиан, Павсаний, Юстин). В источнике, ближе всего хронологически стоящем к рассматриваемым событиям — «Всеобщей истории» Полибия, нет никакой информации о поражении Пирра от карфагенян на море. Не говорят о проигранной Пирром морской битве ни Дионисий Галикарнасский, ни Диодор, которые писали в I в. до н. э. И хотя от сообщений этих авторов дошли лишь фрагменты, их молчание по поводу данного события, кажется, весьма показательно.
Интересное наблюдение сделал И. И. Вейцковский. По его словам, еще более важным является молчание об этом событии Зонары (Диона Кассия). Несмотря на то что Зонара сокращал содержание используемых им источников, основную канву событий он сохранял. А если так, то Дион Кассий, вероятно, ничего не знал о поражении Пирра на море. При этом очевидно, что у него не было повода, будучи осведомленным об этом событии, умышленно его замалчивать. Рассуждая же дальше в подобном ключе, мы неизбежно придем к выводу, что если молчит Дион Кассий, то и традиция до Ливия, за которой он следовал, тоже об этом ничего не сообщала. Стало быть, полагает И. И. Вейцковский, рассказы Аппиана, Плутарха и Павсания о поражении флота Пирра являются более чем сомнительными[866].
Вместе с тем стоит обратить внимание еще на одно обстоятельство: в биографии Пирра, написанной Плузархом, сообщение о поражении царя на море от карфагенян звучит как-то глухо и невыразительно (Plut. Pyrrh., 24). Так же лаконичен аналогичный пассаж Павсания (Paus., I, 12, 5). И лишь у Аппиана мы находим достаточно развернутый рассказ об упомянутом событии (App. Samn., 12).
Нельзя, однако, забывать, что самнитская книга Аппиана дошла до нас лишь в извлечениях, в основе которых лежит информация, зачастую не подтверждаемая никакими другими источниками.
Еще дальше в критике Аппиана пошел И. И. Вейцковский: ссылаясь на исследование немецкого ученого Л. Келлера, который пришел к заключению, что в основе рассказа Аппиана о I Пунической войне лежит карфагенская историческая традиция[867], он распространил это положение и на рассматриваемое сообщение Аппиана[868].
Действительно, достоверность данного пассажа Аппиана не может не вызывать сомнений. Только у него мы находим указание на то, что Пирр «был изгнан из Сицилии карфагенянами» (App. Sainn., 12). Подобное свидетельство, которое не соответствует исторической истине, в извлечениях стоит рядом с рассказом о разгроме Пирра на море карфагенянами, и этот факт еще более усиливает наши подозрения.
Весьма противоречиво и сообщение Юстина. Мельком упоминая о поражении Пирра на море, он в другом месте опровергает сам себя, указывая, что «в войнах с сицилийцами, римлянами и карфагенянами он никогда не был побежден, но часто был победителем» (Just., XXV, 5, 5).
Таким образом, все приведенные выше доказательства дают основание полагать, что рассказ античной традиции о разгроме Пирра на море карфагенянами имеет весьма сомнительную историческую ценность. Кроме того, свидетельство о поражении Пирра в морском сражении никак не согласуется с последующими событиями, на которых мы бы хотели остановиться.
Высадившись в Локрах, Пирр сразу направился в Регий, стремясь овладеть этим важным опорным пунктом. Правда, из-за вмешательства карфагенян и мамертинцев Пирру пришлось снять осаду с Регия и возвратиться в Локры. Во время отхода он подвергся внезапному нападению мамертинцев, однако не только отбил атаку противника,
но и наголову разгромил его. Как справедливо заметил И. И. Вейцковский, если бы у Пирра не было боеспособного войска, он не смог бы тотчас после высадки на италийский берег предпринять поход против кампанцев, которые удерживали в своих руках такую мощную крепость, как Регий, и уж тем более не смог бы нанести поражение мамертинцам во время своего возвращения в Локры[869]. Кроме того, римляне не только не предприняли попытки окончательно «добить» якобы потрепанную карфагенянами армию Пирра, но вообще убрались восвояси из Южной Италии. Все это наводит на мысль о том, что эпирский царь высадил на берег не какие-то чудом спасшиеся остатки своей армии, а боеспособное и достаточно значительное войско.
Для окончательного подтверждения данной точки зрения стоит произвести некоторые несложные расчеты. Согласно Аппиану, из НО военных и значительного количества транспортных кораблей Пирра спаслись только 12, 70 были потоплены, остальные повреждены настолько, что потеряли всякую способность двигаться. Если считать, что сообщение Аппиана правдиво, то Пирр должен был высадиться в Италии лишь с незначительной частью из того войска, с которым он отправился из Сицилии и которое находилось на этих 12 кораблях. Однако это полностью противоречит дальнейшим событиям.
Как уже было показано, после высадки на берег войско Пирра начало борьбу с кампанцами, которые контролировали Регий, а затем и с мамертинцами. В ходе этих операций войска Пирра несли немалые потери. То, что армия Пирра по возвращении в Италию понесла потери, дает основание говорить, что в первые дни после своей высадки эпирский царь имел больше войска, нежели тогда, когда он прибыл обратно в Тарент. По самым скромным подсчетам его потери должны были составить ок. 1000 воинов[870]. Отсюда можно сделать вывод, что после высадки на Бруттийском полуострове у Пирра, было на 1000 воинов больше, чем по возвращении в Тарент, т. е. ок. 24 тыс. чел. К тому же из Сицилии Пирр привез ок. 15 слонов. Подобное войско, без сомнения, никак не могло бы разместиться на 12 кораблях, о которых упоминает Аппиан. Некоторые ученые, такие как Г’. Де Санктис и П. Виллемье, выдвинули предположение, что после высадки в Италии потрепанные карфагенским флотом войска Пирра сразу же были пополнены контингентами союзников, впрочем, это не подтверждается никакими источниками[871].
Все сказанное приводит нас к следующим выводам. Если нападение карфагенян на флот Пирра действительно имело место, то оно было совершено небольшой эскадрой. Такая акция могла быть своего рода дружеским жестом в сторону Рима, чтобы хотя бы формально подтвердить действенность римско-карфагенского договора, заключенного против Пирра. Нападение карфагенян на флот Пирра было незначительным эпизодом и имело скорее символическое значение. Карфагеняне, скомпрометировавшие себя в глазах римлян сепаратными переговорами с Пирром на Сицилии, пытались теперь предстать перед Римом в лучшем свете. К тому же, надо думать, существовал еще один «тайный мотив» карфагенской дипломатии: Карфаген, не желая быстрого усиления Рима, был заинтересован в длительном продолжении войны римлян с Пирром, что в конечном итоге привело бы к ослаблению Рима, поэтому полный разгром флота эпирского царя мог даже и не входить в планы карфагенян. Во всяком случае, как мы постарались продемонстрировать, это нападение не нанесло Пирру серьезного ущерба.
От Регия Пирр вернулся в Локры, где, по-видимому, и провел зиму[872]. Отправляясь на Сицилию, эпирский царь оставил в Локрах гарнизон. Несмотря на это, при первом же приближении римской армии жители Локр восстали и изгнали его воинов. Теперь же, при новом появлении Пирра, стремясь заслужить прощение, граждане Локр изгнали римлян и открыли ворота перед царем. Сторонники Рима были наказаны за измену: некоторые из них были казнены, а их имущество конфисковано (Zou., VIII, 6; App. Samn., 12).
Во время своего пребывания в Локрах Пирр испытывал острую нужду в деньгах. Отражением этого факта является широко известная в древности история о похищении Пирром (по совету его соратников) сокровищ из храма Персефоны в Локрах (Dion. Hal. Ant. Rom., XX, 9–10; Liv., XXIX, 18; App. Samn., 12). Впоследствии неудачи Пирра в Италии связывались именно с местью Персефоны царю за данное святотатство (Dion. Hal. Ant. Rom., XX, 10). Согласно бытовавшей легенде, Пирр погрузил богатства, взятые из храма Персефоны, на корабли и отплыл из Локр (хотя вопрос, куда и зачем он плыл, остается без вразумительного ответа). Но вскоре после отплытия флот был застигнут ужасным штормом и полностью затонул. Те корабли, на которых находились сокровища богини, были прибиты к побережью Локр и там затонули. Люди на данных кораблях погибли, а богатства Персефоны чудесным образом выбросило на берег. Пирр, увидев в этом знак свыше, вернул все остававшиеся еще у него сокровища богини в храм и принес ей богатые жертвы (Dion. Hal. Ant. Rom., XX, 9–10; App. Samn., 12).
Любопытную деталь по данному поводу подметил Р. Шуберт. Точно в таком же положении, в каком оказался Пирр, ранее уже побывал Агафокл. Взяв из храма сокровища бога Эола, он в наказание за это кощунство попал в сильный шторм. «Идентичность этих историй полностью очевидна и ясно, что одна служит прототипом другой. Оригиналом, конечно, является история Агафокла, так как здесь явление шторма на море естественно связывается с богом ветра», — писал немецкий ученый[873].
У пас нет оснований отрицать факт изъятия Пирром средств из храма Персефоны, и ссылка Дионисия в данной связи на авторитет Пирра и Проксона– лучшее тому доказательство. Но то, что эта история со временем обросла разного рода небылицами и дошла до нас в искаженном виде, не вызывает сомнений.
Интересные наблюдения относительно финансовой политики Пирра в Локрах были сделаны П. Р. Франке. Зимой 1958–1959 гг. итальянские археологи обнаружили так называемый «храмовый архив» святилища Зевса Олимпийского из Локр, состоящий из 38 бронзовых табличек[874]. Семь надписей, датируемых 281–275 гг. до н. э., свидетельствуют о том, что за эти годы «царю» (βασιλεΐ), которым, несомненно, был Пирр, из храмовой казны были выданы в форме различных займов и платежей 11 240 серебряных талантов. Использованное в надписях слово συντέλεια переводится как «вклад в общее дело» или «плата на общественные нужды». Доходы храма складывались из налогов, денежных сборов, различных специальных пошлин, пожертвований, денег от торговли пшеницей, ячменем, вином и оливковым маслом с храмовых земель, от торговли гончарными изделиями и кирпичом собственного производства и даже от храмовой проституции, которая в Локрах была обычным явлением особенно в трудные годы[875]. Выданная Пирру сумма равнялась примерно 295 тоннам серебра, количественно соответствуя примерно 45, 3 млн тарентинских серебряных монет. Этой баснословной суммы хватило бы на оплату 20–24 тыс. наемников (которым по обычной норме ежедневно выплачивалось по 1 драхме) в течение шести лет![876] На основании анализа табличек из «храмового архива» Локр, неопровержимо свидетельствующих о постоянном увеличении казны храма, Π. Р. Франке пришел к выводу, что «Локры, вопреки заявлениям некоторых античных авторов, никогда не попадали под власть Рима во время его войны с Пирром и, конечно, никогда не присоединялись к Риму добровольно»[877].
Впрочем, это не исключает того, что римский гарнизон, приглашенный частью жителей Локр (видимо, местными аристократами), мог вести себя «вполне пристойно» и не посягать на средства храмовой казны. Ведь не случайно древние писатели подчеркивали неиспорченность римских нравов во времена Пирровой войны. Можно предположить, что значительные суммы Пирр получал и с других союзных городов, в том числе и с Тарента, который был ему непосредственно подчинен.
Вероятно, в конце зимы 275 г. до н. э., оставив Локры, Пирр с войском в 20 тыс. пехотинцев и 3 тыс. всадников двинулся в Тарент. Известие о прибытии Пирра повергло римлян в настоящий ужас. Их пугали не только перспективы новой войны с грозным противником и неблагоприятные предсказания, но и некоторые события, произошедшие незадолго до того. Ужасная чума, которая свирепствовала в городе и на прилегающих территориях в период консульства Кв. Фабия Гурга и Г. Генуция Клепсина, привела к многочисленным жертвам (August. De civ. Dei, III, 17; Oros., IV, 2). Страшная буря, разыгравшаяся в Риме, низвергла с высоты Капитолия статую Юпитера и из-за того, что римляне не могли долго отыскать отколовшуюся голову бога, появились предсказания о близкой гибели города (Liv. Per., 14; Cic. De div., I, 10). Кроме того, как показала последняя перепись населения 275 г. до н. э., вследствие длительных войн численность граждан Рима значительно сократилась по сравнению с 279 г. до н. э. — на 15978 чел. (Liv. Per., 13). Поэтому неудивительно, что консулы, проводя набор граждан в войско, столкнулись со скрытым неповиновением и полным отсутствием патриотизма.
Консул Маний Курий Дентат был вынужден обратиться к крайним средствам. Видя, что римская молодежь упорно отказывается записываться в войско, он велел бросить в урны записки с именами граждан всех триб. Первой выпала триба Поллия, и консул стал поименно вызывать каждого из ее членов, а когда те, упорствуя, отказались явиться, приказал продать с торгов их имущество (Liv. Per., 14; Val. Max., IV, 4). Это возымело действие: другие горожане, охваченные страхом, бросились записываться в армию.
Собрав войско, оба консула — Маний Курий Дентат и Луций Корнелий Лентул — двинулись в Самний. Первоначально их главной целью было воспрепятствовать измене италиков[878]. Вскоре римская армия разделилась: тогда как Курий остался в Самими, перекрывая противнику путь на Рим, Лентул двинулся на юг Италии и вступил в Луканию.
В свою очередь, Пирр, присоединив к своему войску контингенты союзников, выступил навстречу римлянам. О численности его армии, включавшей 80 тыс. человек пехоты и 6 тыс. всадников, упоминает только Орозий (Oros., IV, 2, б). Однако большинство исследователей, за исключением разве что Г. Герцберга, называют эту цифру, не заслуживающей доверия[879]. Расчеты с целью установления истинной численности войска Пирра до битвы при Беневенте произвел Р. фон Скала[880], правда, из-за того, что мы точно не знаем численность союзных контингентов, они мало что дают.
По примеру римлян Пирр также разделил свою армию: одну часть, состоящую преимущественно из самнитских подразделений, он отправил в Луканию против Лентула, другую, которую возглавил лично, двинул против Мания Курия Дентата. Стратегический план Пирра заключался в том, чтобы разбить римские войска, не дав им соединиться.
Долгое время в исторической науке дискутировался вопрос о месте решающего сражения между римлянами и Пирром. Если Плутарх прямо указывает на Беневент (Plut. Pyrrh., 25), то Флор и Орозий говорят, что битва произошла на Арузинских полях в Лукании (Flor., 1, 13, 46; Oros., IV, 2, 3). Фронтин вообще указывает на Арузинские поля близ города Статуент или Фатуент (Front. Strat., IV, 1, 14). Что до Фронтина, то здесь, по-видимому, мы имеем дело с испорченным текстом: Статуент или Фатуент должен быть исправлен на Малевент — раннее название Беневента[881]. Б. Г. Нибур, И. Г. Дройзен и Р. Шуберт отдавали предпочтение данным Плутарха и полагали, что битва произошла при Беневенте[882], Р. фон Скала называл Арузинские поля[883].
В том, что битва произошла не в Лукании, а в Самнии убеждают нас триумфальные фасты и указания Зонары. Последний прямо пишет, что Пирр был разбит после того, как вступил в земли самнитов, которые призвали его на помощь (Zon., VIII, 6). В свою очередь, триумфальные фасты сообщают о двух триумфах — одного был удостоен консул Курий за победу над самнитами и царем Пирром
Кроме того, некоторые ученые считают спорным то, что Арузинские поля находились именно в Лукании, как говорят Флор и Орозий[884]. Во-первых, отнюдь не исключено, что Тит Ливий, трудом которого пользовались Флор и Орозий, мог просто написать, что битва происходила на Арузинских полях, потому что в его время их местонахождение еще было известно. Напротив, в эпоху Флора и Орозия об этом уже не знали, и они, желая более точно указать местоположение битвы и тем самым продемонстрировать свою осведомленность, написали, что эти поля якобы располагались в Лукании. Во-вторых, то, что Беневент к моменту битвы еще не имел такого названия, не является доказательством того, что там не могло произойти сражение. Плутарх в своем источнике, по-видимому, нашел прежнее название города (Малевент) и, особо не задумываясь, дал ему привычное имя (Беневент). Таким образом, вывод таков: сражение произошло на Арузинских полях близ Беневента в Самнии.
Источники, повествующие о самой битве, можно условно разделить на две группы. С одной стороны, это римская историческая традиция — пассажи из сочинений Тита Ливия, Евтропия, Зонары, Орозия и Флора, к которым примыкает описание Дионисия Галикарнасского (Dion. Hal. Ant. Rom., XX, 12). Из-за своей тенденциозности, а зачастую и прямой фальсификации она не имеет особой ценности. С другой стороны, это добротная информация, которую мы находим у Плутарха, позволяющая составить относительно ясную картину хода битвы. По мнению Р. Шуберта, которое он, однако, не подкрепил аргументами, в основе сообщения Плутарха лежит рассказ Тимея, в своем описании якобы опиравшегося на сочинение Проксена[885]. К. Ю. Белох же полагал, что Плутарх следовал Дионисию[886].
И правда, рассказы Дионисия и Плутарха о ночном походе Пирра перед сражением в общих чертах совпадают. Однако они содержат и серьезные расхождения. Так, Дионисий приводит эпизод со слоненком, который, по его представлению, послужил главной причиной поражения Пирра при Беневенте, тогда как у Плутарха подобный эпизод отсутствует. Различия в сообщениях Плутарха и Дионисия кажутся настолько значительными, что скорее всего речь может идти лишь об использовании единого источника.
Ход битвы представляется в следующем виде. Курий, заняв укрепленные природой позиции, где фаланга Пирр не могла бы маневрировать, решил не вступать в бой до прихода подкреплений из Лукании (Front. Strat., II, 2. 1). В этих условиях Пирр принял план, который Р. фон Скала назвал «гениальным»: до прихода Лентула из Лукании царь приказал атаковать врага с двух сторон и уничтожить его. Удивительно, что именно эта битва, которая более всего показала полководческий талант Пирра, оказалась для него неудачной: все погубило незнание местности[887]. Разделив свои войска на две части, с одной из них, куда вошли его лучшие силы, эпирский царь предпринял обходной маневр, имевший целью ударить по врагу с тыла. Это маневр должен был быть осуществлен скрытно от римлян и завершиться до рассвета. Но непроходимая местность, узкие козьи тропы, густой лес и нехватка факелов — все это значительно замедлило движение войска Пирра.
Плутарх сообщает, что в этом переходе приняли участие и слоны (Plut. Pyrrh., 25). Так ли это? Свои сомнения относительно использования слонов в условиях сложного рельефа местности высказал А. Санти. «Трудно представить, чтобы эти малоподвижные и перегруженные башнями животные могли быть эффективно использованы в труднодоступной местности»[888] — писал он. Подобную точку зрения разделял и П. Левек: «Дионисий уточняет, что гоплиты поднимались по козьим тропам: можете ли вы представить там слонов?»[889]
Эти сомнения попытался развеять Г. Скаллард, автор капитальной монографии об использовании слонов в античную эпоху, который ссылался на то, что в 1944 г. партия из 45 слонов была успешно переправлена по крутой горной дороге из Ассама в Бирму[890]. На наш взгляд, при том «нестандартном» использовании слонов, которое практиковал Пирр по сравнению с другими эллинистическими монархами, упомянутый эпизод вполне мог иметь место. С другой стороны, как верно заметил Р. Шуберт, если слоны достигли римского лагеря, то едва ли этот лагерь располагался высоко в горах[891].
Когда отряд Пирра, посланный в обход римлян, достиг высот над римским лагерем, он спустился с гор и атаковал врага. Вероятнее всего, римляне были застигнуты врасплох, и их лагерь превратился в центр сражения[892]. Яростно защищая свой лагерь, римские воины отбросили нападавших. Курий был настолько ободрен успехом, что решил, не дожидаясь Лентула, дать сражение. Он вывел свои войска на равнину, расположенную неподалеку от лагеря, и занял удобную для битвы позицию. Пирр принял вызов и двинул свои отряды на противника.
Ожесточенные схватки развернулись на двух противоположных флангах. На правом крыле римляне потеснили врага, однако на другом, где сражался сам Пирр, они (очевидно, с большими потерями) были оттеснены до самого лагеря. Довершая разгром отступающего противника, Пирр бросил в бой свою ударную силу — слонов. Но на этот раз именно слоны помешали ему одержать победу.
Спасая свой лагерь, Курий ввел в дело свежие резервы, располагавшиеся неподалеку. С помощью стрел и факелов они отогнали слонов и вынудили их повернуть назад. К этому моменту и относится эпизод, который, по словам Дионисия, сыграл решающую роль в битве (Dion. Hal. Ant. Rom., XX, 12, 14). Маленький слоненок, сопровождавший свою мать во время атаки, был ранен копьем в голову и, визжа от боли, повернул назад. Слониха, услышав визг детеныша, сметая все на своем пути, бросилась к нему на помощь. Это произвело переполох в боевых порядках эпиротов, в результате чего слоны стали неуправляемы. Вскоре большая часть армии Пирра была рассеяна, и он вынужден был уступить противнику поле битвы.
Каковыми же были итоги сражения? Можно ли считать битву при Беневенте поражением Пирра и победой римлян? Данные о потерях эпирского царя, которые приводит Орозий (33 тыс. убитых и 1300 пленных), отвергаются большинством историков[893]. Г. Дельбрюк одним из первых подверг сомнению версию римской анналистики о полной победе римлян. С его точки зрения, на основе сохранившейся традиции едва ли можно составить представление о том, кто одержал победу в битве: «Мы даже не можем сказать, действительно ли Пирр потерпел поражение или же только не смог провести атаку, и бой остался нерешенным»[894].
Более аргументировано миф о римской победе попытался развенчать К. Ю. Белох. Эту битву он рассматривал как «ничейную»: тогда как нападение Пирра на римский лагерь было неудачным, римляне тоже не смогли добиться решающего успеха. В качестве доказательства ученый ссылался на два пассажа в трудах Полибия и Юстина (Polyb., XVIII, 28, И; Just., XXV, 5, 5). Полибий говорит о том, что в сражениях с римлянами исход боя для Пирра почти всегда оставался нерешенным, т. е. получается, что он не терпел от римлян поражений. В свою очередь, Юстин сообщает, что Пирр никогда не был побежден ни римлянами, ни карфагенянами[895]. Вместе с тем для определения исхода последней битвы Пирра с римлянами оба этих пассажа не имеют особой значения: они носят слишком обобщенный характер и двусмысленны.
Из тех исследователей, кто не считал битву при Беневенте победой римлян, можно назвать У. фон Хасселя, Б. Низе, П. Левека и И. И. Вейцковского[896], причем первый прямо заявлял, что битва закончилась для римлян в лучшем случае ничьей.
Более осторожную позицию занимал Г. Мэлден, указывавший на то, что эта битва не нанесла решительного удара греческому влиянию в Италии, а Пирр, оставаясь здесь, имел все шансы еще долго сохранять независимость Тарента[897]. «Формальной победой» римлян назвал битву при Беневенте А. Б. Недерлоф[898].
Г. Бенгтсон, Ж. Каркопино, Д. Кинаст, А. Санти, Ф. Зандбергер, Р. фон Скала, Р. Шуберт и Дж. Эббот, полностью следуя римской исторической традиции, однозначно оценивали битву при Беневенте как победу римлян[899]. Более сдержанны в своих оценках К. Кинкэйд, который предпочитал говорить о тяжелых потерях Пирра[900], и Э. Билль, отметивший, что Пирр отступил с поля боя[901].
Нам же представляется наиболее обоснованным мнение О. Гамбургера: «Никому не придет в голову отрицать победу Пирра при Аускуле, хотя он и не смог ее использовать стратегически. На мой взгляд, подобный случай, но в пользу римлян имеет место и тут (при Беневенте. —
Беневент был не военной, а скорее политической победой римлян. Не желая полного разгрома своего войска, Пирр оставил поле боя. И каким бы организованным не было его отступление, это было все-таки отступление, которое существенно пошатнуло его авторитет в глазах союзников. То, что у Пирра еще оставался костяк его армии, можно заключить из того факта, что вместе с ним в Грецию переправились 8 тыс. пехотинцев (Plut. Pyrrh., 26), которые, бесспорно, не были его италийскими союзниками.
Окончательной попыткой спасти ситуацию был прием, уже однажды использованный Пирром во время его первой экспедиции в Италию, а именно обращение за помощью к эллинистическим монархам. Он отправил послания к Антигону Гонату, утвердившемуся в Македонии, и Антиоху I (Just., XXV, 3, 1; Paus., I, 13, 1; Polyaen., VI, 6, 1). Однако ситуация в эллинистическом мире к этому времени существенно изменилась. Панэллинская идея, носителем которой в этот период еще являлся Пирр, уже себя исчерпала. Бурные коллизии, сопровождавшие становление мира эллинизма, близились к своему завершению. Эпигоны почувствовали себя уже достаточно уверенно, и поэтому Пирр оказывался ненужным ни в Италии и Сицилии, ни тем более на Балканах.
Некоторые исследователи сетуют на то, что угроза со стороны набирающего силу Рима не была увидена эллинистическими государствами. Мнению В. Юдейха о том, что с точки зрения исторической перспективы последняя кампания Пирра в Италии была заранее обречена на неудачу[903], в резкой форме возразила Μ. Жакмо, заметившая, что планы Пирра на юге Италии могли полностью осуществиться в случае прибытия подкреплений из Греции[904].
Рассчитывал ли Пирр когда-либо вернуться в Италию? Несмотря на то что подавляющее число современных историков положительно отвечает на данный вопрос[905], у нас нет такой уверенности. Будучи прекрасным стратегом и хорошо чувствуя и зная ситуацию в эллинистическом мире, Пирр не мог не осознавать крах своих планов на Западе. Примечательно, однако, то, что своего сына Гелена вместе с лучшим стратегом Милоном эпирский царь оставил в Таренте для защиты города от римлян (Plut. Pyrrh., 26; Just., XXV, 3, 3; Zon., VIII, 6, 7; Oros., IV, 2, 7).
Получив отказ в помощи и не имея ни сил, ни средств для продолжения борьбы на Западе, Пирр был вынужден возвратиться в Эпир. За время его отсутствия ситуация на Балканах сильно изменилась. Еще после пленения Селевком Деметрия Полиоркета Антигон Гонат унаследовал от отца хороший флот, значительные финансовые ресурсы и гарнизоны в некоторых греческих городах. Наиболее важным опорным пунктом Антигонидов была расположенная в Магнесии Деметриада: здесь находилась одна из баз флота Гоната, сюда же стекались собираемые им налоги с транзитной торговли[906]. Гарнизоны Антигона стояли в Пирее, что давало ему возможность контролировать импорт и экспорт из Афин, а также в Коринфе, где он контролировал торговлю и стратегически важный путь через Истм. Ок. 276 г. до н. э. Антигон Гонат смог захватить Македонию.
Отказав в помощи Пирру, Гонат, видимо, рассчитывал на то, что теперь он был уже достаточно сильным, чтобы справиться с эпиротом. Кроме того, после неудач на Западе Пирр мог казаться ему гораздо менее опасным, чем в 281 г. до н. э.[907] С точки зрения здравого смысла просчет Антигона был налицо: как справедливо отметил В. Фелльман, «щедрая поддержка Пирра Гонатом была целиком в его интересах, так как иначе жажда деятельности гениального эпирского царя делала Македонию непосредственным полем его активности, оказанная же поддержка, вероятно, придала бы развитию событий совершено иное направление»[908]. Подобной точки зрения придерживался и К. Кинкэйд[909].
Пирр, который никогда не отрекался от своих притязаний на македонский трон, прибыл из Италии в Эпир с 8 тыс. чел. пехоты и 500 всадниками. Нельзя не согласиться с А. Б. Недерлофом в том, что Македония, родина Филиппа II и Александра Великого, непреодолимо влекла к себе диадохов и эпигонов. Деметрий Полиоркет, Селевк I, Лисимах, Птолемей Керавн всеми силами старались приобрести македонский престол. «Понятно, что царствование над Македонией для диадохов, как для преемников Александра Великого, было связано с дополнительным престижем»[910].
Согласно Павсанию, Пирр решил якобы наказать Антигона за его отказ в помощи (Paus., I, 13, 2). Мотив, конечно, достаточно наивный и несерьезный. Объяснение в данном случае, кажется, может быть одно: потерпев неудачу на Западе, Пирр решил продолжить прерванную на время деятельность по собиранию соседних земель вокруг Эпира. Перезимовав после возвращения из Италии в Эпире и, по-видимому, испытывая недостаток в ресурсах в стране[911]“7, Пирр пополнил войско кельтскими наемниками и в начале весны 274 г. до н. э. вступил в Македонию[912].
Историки по-разному оценивали балканскую кампанию Пирра. Так, для Д. Ненчи, остававшегося в плену построенной им концепции, это было единственное предприятие Пирра, «которое не было согласовано с Египтом и не отвечало египетским планам»[913]. На наш взгляд, однако, стоит поддержать тех ученых, которые были склонны думать, что из всех военных компаний Пирра последняя явно несет на себе печать авантюры[914]. И правда, как представляется, здесь эпирский царь действовал только под влиянием сиюминутных импульсов, так до конца не решив ни одной из поставленных задач.
По сравнению с западной македонскую и пелопоннесскую кампании Пирра нельзя признать судьбоносными. Не случайно такие известные исследователи истории Пирра, как Г. Герцберг, Р. фон Скала, О. Гамбургер, Μ. Жакмо и др., ограничили свои штудии исключительно его походом на Запад. И все же кампании Пирра в Македонии и на Пелопоннесе тоже имели свою логику и мотивы, которые мы и попытаемся раскрыть.
До того Пирр уже завоевывал Македонию, но удержать ее у него не получилось. Тем не менее после возвращения из Италии он предпринял новую попытку захвата Македонии. В свое время У. Тарн высказал мысль о существовании тогда союза между Пирром и Птолемемем II Филадельфом, подчеркнув, что в борьбе с Антигоном Гонатом эпирот действовал как союзник Лагидов[915]. В более или менее осторожной форме такого же мнения придерживались Д. Кросс[916] и Д. Кинаст[917].
Против подобного взгляда вполне справедливо выступил В. Д. Жигунин, хотя с той аргументацией, которую он приводит в данной связи, трудно согласиться[918]. Наиболее категоричен в этом вопросе Ф. Уолбанк: «Нет никаких свидетельств того, что Птолемей (Филадельф. —
По нашему мнению, отношения между Пирром и Птолемеем II Филадельфом не были ни союзническими (иначе как объяснить тот факт, что Пирр не обратился за помощью к Филадельфу на последнем этапе западной кампании), ни враждебными (союз Египта с Римом был заключен, видимо, накануне или даже после смерти Пирра). Таким образом, говорить о какой-то вовлеченности Птолемея II Филадельфа в балканскую кампанию Пирра мы не имеем никаких оснований.
Как же развивались события? Прибыв в Эпир, Пирр столкнулся с проблемой содержания и снабжения своего войска. Источники, а вслед за ними и современные авторы указывают на то, что первоначально вторжение Пирра в Македонию носило исключительно грабительский характер (Plut. Pyrrh., 2б)[922].
Однако та легкость, с которой Пирр добился первоначального успеха, надо думать, привела его к мысли о возможности захвата всей страны. Как образно сказал Дж, Эббот, «Пирр неожиданно для себя обнаружил, что его экспедиция, задуманная как чисто грабительский рейд через границу, приобрела характер планомерного завоевания»[923]. При первом же натиске Пирру удалось овладеть рядом городов, а 2 тыс. македонских воинов сдались ему. Антигон Гонат спешно набрал отряды кельтских наемников и попытался оказать сопротивление Пирру. Действуя быстро и решительно, Пирр напал, по-видимому, на арьергард Антигона в узком ущелье[924]. Македоняне начал отступать, и лишь отряд кельтов продолжал отчаянно сражаться. Большинство их было перебито, а слоны Гоната вместе с вожаками были окружены и захвачены (Plut.. Pyrrh., 26). Фаланга македонян, не принимавшая участие в схватке, уклонилась от боя, и тогда Пирр совершил удивительный поступок: простерши руку, он поименно стал окликать македонских командиров, и старших, и младших, чем побудил воинов перейти на его сторону.
Откуда Пирр знал поименно македонских командиров? Часть их могла сражаться в его войске во время западной кампании, с другими он мог быть знаком еще со времени своего пребывания в стане Деметрия Полиоркета. Как бы там ни было, примечательно одно: авторитет Пирра был настолько высок, что македоняне покинули Антигона Гоната ради царя немакедонского происхождения.
Отмечая свой успех, эпирский царь посвятил захваченное оружие павших кельтов в храм Афины Итонии, находившийся в Фессалии между Ферами и Лариссой. Здесь была сделана следующая посвятительная надпись:
Захваченные щиты македонян Пирр посвятил в святилище Зевса в Додоне, где также имелась посвятительная надпись:
Обе эпиграммы, вероятно, были написаны Леонидом Тарентским, который определенное время жил при дворе эпирского царя (Anth. Pal., VI, 130)[926]. Кроме того, по мнению Μ. Лони, пожертвование Пирра в храм Афины в Линде на Родосе, зафиксированное в Линдской храмовой хронике (FgrHist 552 F 1 С 40), было тоже сделано из части военной добычи, захваченной в данной битве[927].
Между тем спартанец Клеоним, находившейся в армии Пирра, захватил город Эдессу (Polyaen., II, 29, 2). Антигон, сам оставаясь в Фессалонике, смог удержать за собой лишь некоторые прибрежные македонские города (Just., XXV, 3, 7). Вскоре вся Верхняя Македония и Фессалия оказались во власти Пирра (Paus., I, 13, 2).
Но, как и прежде, Пирр не смог удержать за собой Македонию. Что же послужило тому причиной? Неужели пресловутое «немакедонское происхождение» царя? Думается, что нет. Причина заключалась в том отношении, которое Пирр продемонстрировал к населению страны. В ряде македонских городов были размещены его гарнизоны, деятельность которых он не успевал или даже не хотел контролировать. Это приводило к разного рода злоупотреблениям, венцом которых стало то, что находившиеся на службе Пирра кельтские наемники разграбили гробницы македонских царей в древней столице Македонии — Эгах (Diod., XXI, 1, 2; Plut. Pyrrh., 26)[928]. Пирр никак не наказал наемников за это злодеяние, возможно, не желая портить с ними отношения, а возможно, помня о том, что немного раньше македонские войска под командованием Лисимаха разграбили гробницы эпирских царей[929]. Конечно, подобное бездействие Пирра нельзя назвать дальновидным: если он всерьез рассчитывал обосноваться в Македонии, то должен был обязательно наказать виновных за кощунство. Не сделав этого, он серьезно подорван свой авторитет среди македонян. Кроме того, Плутарх сообщает, что Пирр и сам «притеснял местных жителей» (Plut. Pyrrh., 26).
Был ли Пирр официально провозглашен в Македонии царем? Эта кажущаяся второстепенной проблема была в свое время предметом принципиального спора между авторитетными немецкими историками. И. Г. Дройзен на основании того, что имя Пирра отсутствует в списке монархов Македонии в «Хронике» Синкелла, считал, что он не был здесь провозглашен царем[930]. Не соглашаясь с этим, Р. Шуберт видел в отсутствии имени Пирра в списке царей лишь то, что источники Синкелла имели промакедонскую направленность[931]. Попытка в качестве доказательства формального провозглашения Пирра царем македонян привлечь македонские монеты того периода тоже не увенчалась успехом[932]. По нашему мнению, в тот короткий промежуток времени, когда Пирр находился в Македонии, едва ли ему было до того, чтобы официально провозглашать себя царем македонян, ибо борьба с Антигоном Гонатом была еще далека от завершения. Мы разделяем суждение Ю. Н. Кузьмина о том, что для Пирра Македония была тогда не чем иным, как «страной, завоеванной копьем» (χώρα δορίκτητος)[933]. Этим можно объяснить его позицию по отношению к этой всегда «негостеприимной» для него стране.
Вместе с тем Антигон Гонат продолжал сопротивление. После своего поражения он, не желая оставлять Пирру Македонию, собрал в Фессалонике большое количество кельтских наемников и попытался отвоевать страну. Пирр направил против него своего сына Птолемея. В сражении Антигон был полностью разбит и бежал с семью спутниками (Just., XXV, 3).
Зимой 274–273 гг. до н. э. Пирр. вызвал другого своего сына Гелена^с частью войск из Тарента, но Милон был им попрежнему оставлен в этом городе. Данный факт может свидетельствовать о том, что предстояла решающая схватка за гегемонию на Балканах и Пирр полностью отдавал себе в этом отчет. Между тем очевидно и то, что, оставляя Милона в Италии, он, верный своей панэллинской идее, все еще пытался защитить западных греков от порабощения их «варварами».
Каково же было положение Пирра в Македонии? Следует допустить, что как во время прежней оккупации страны, так и сейчас он имел тут своих сторонников. С другой стороны, нельзя не признать, что в глазах части македонян Пирр по-прежнему оставался захватчиком-чужеземцем. Своих приверженцев имел в стране и Антигон Гонат, через которых он, вероятно, возбуждал в народе неприязнь к Пирру[934]. И еще одно обстоятельство значительно ослабляло позиции эпирота: в отличие от Гоната, у него не было флота, без которого одержать окончательную победу над Антигоном было чрезвычайно трудно[935]. Таким образом, несмотря на практически полное покорение Македонии, положение Пирра в захваченной стране все же не отличалось прочностью.
Вскоре, однако, перед Пирром открылись новые перспективы. В войске царя находился спартанец Клеоним, принадлежавший к царскому роду. Правда, он не пользовался доверием у своих сограждан и поэтому не был допущен на царствование. По словам Плутарха, именно Клеоним в своих личных интересах убедил Пирра совершить поход на Пелопоннес, надеясь отомстить спартанцам (Plut. Pyrrh., 26). Эпирский царь принял это предложение.
В научной литературе поход Пирра на Пелопоннес, как и его предыдущую кампанию в Македонии, принято считать авантюрой. Например, согласно Ф. Уолбанку, пелопоннесский поход был проявлением импульсивного и непредсказуемого характера эпирота[936]. Для Дж. Эббота данное предприятие было всего лишь удачным выходом из той затруднительной ситуации, в которой Пирр оказался после покорения Македонии[937]. Примерно в том же ключе рассуждают и некоторые другие исследователи[938].
Только небольшая группа историков попыталась дать походу Пирра на Пелопоннес другое объяснение[939]. Так, Дж. Габберт писала, что «это было гораздо больше, чем авантюра», ибо на Пелопоннесе Антигон располагал значительными силами[940]. Как отмечал Г. Бенгтсон, «во времена диадохов Пелопоннес, за исключением Спарты, обладал огромной притягательностью»[941]. Понятно, что было бы невозможно говорить об установлении гегемонии Пирра в Элладе, пока Антигон сохранял свое влияние в Южной Греции. С другой стороны, утверждение на спартанском троне Клеонима распространило бы влияние Пирра также на Спарту и ее ближайших союзников[942]. Иными словами, поход эпирского царя на Пелопоннес планировался, без сомнения, не только для того, чтобы окончательно разгромить Антигона Гоната, но и чтобы распространить власть Пирра на Южную Грецию. Следовательно, данное мероприятие ни в коей мере не может считаться проявлением авантюризма или взбалмошности характера Пирра: это был хорошо продуманный и в некоторой мере вынужденный шаг на пути к четко поставленной цели — завоеванию гегемонии на Балканах. В этом смысле прав Р. Шуберт, утверждавший, что «власть Пирра в Македонии не могла быть прочной до тех пор, пока Антигон находился на Пелопоннесе и получал постоянную поддержку от пелопоннесских городов»[943].
Та тщательность, с которой Пирр готовился к этой кампании, показывает, что он не рассматривал поход на Пелопоннес как легкую прогулку. Уже отмечалось, что из Тарента с частью войск был отозван его сын Гелен. «Под знаменами» Пирра собрались значительные силы, примерно равные тем, с которыми он в свое время отправился на Запад–25 тыс. пехоты, 2 тыс. всадников и 24 слона (Plut. Pyrrh., 26).
Мог ли Пирр рассчитывать на помощь каких-то союзников в этом походе? По мнению К. Ю. Белоха и У. Тарна, Этолия стала союзницей Пирра и пропустила его войска через свою территорию[944]. Однако подобное мнение разделяют не все исследователи[945]. Как отметил Ф. Уолбанк, нумизматические и эпиграфические свидетельства показывают, что Пирр был в хороших отношениях с Этолийским союзом[946], но ничто не говорит о том, что этолийцы оказали ему помощь в борьбе с Антигоном[947]. Если какие-то греческие государства и поддерживали Пирра в данное время, то эта поддержка скорее носила моральный характер.
Как сообщает Юстин, Пирр предпринял поход на Пелопоннес, находясь на вершине славы (Just., XXV, 4, 1). Он стал хозяином обширной территории, простиравшейся от Лисса до Акарнании и от Керкиры до реки Нест[948]. Популярность и авторитет Пирра в Греции, которые и без того были достаточно высоки, выросли теперь до невероятных размеров. Используемый им лозунг — освобождение Эллады от власти Антигона — мог быть достаточно привлекателен, хотя, по сути дела, не содержал ничего конкретного. Впрочем, нельзя не учитывать того обстоятельства, что в тех условиях, когда в Греции вновь возобладали принципы полисного партикуляризма и когда видимая внешняя опасность отсутствовала, иные лозунги были просто невозможны.
Некоторая информация, дошедшая до нас, явственно говорит о том, что и на этот раз пропаганда Пирра достигла своей цели. Как отмечает Юстин, вся Греция ожидала его прихода. Афиняне, ахейцы и мессенцы отправили посольства к эпирогу, чтобы засвидетельствовать ему свое почтение (Just., XXV, 4, 5).
На чем основывается рассказ Плутарха о походе Пирра на Пелопоннес? Первоначально в исторической литературе доминировала идея, что главным источником Плутарха при описании этого похода был труд Филарха[949]. Однако ссылки Плутарха не только на Филарха, но и на Гиеронима, позволяют обнаружить здесь и влияние последнего. Более того, кажется, что при освещении пелопоннесской кампании Пирра Плутарх комбинировал информацию из работ Филарха, Гиеронима и, не исключено, даже Проксена[950].
Обратимся к ходу событий. Переправившись на Пелопоннес, Пирр в Мегалополе встретился со спартанскими послами. На вопрос о целях его похода царь ответил, что пришел освободить покоренные Антигоном города. На наш взгляд, это вполне могло быть правдой: обвинения Плутархом Пирра во лжи не что иное, как отголоски рассказа Гиеронима (Plut. Pyrrh., 26). Успокоив спартанских послов, эпирский монарх вторгся в Лаконику и начал грабить ее территорию. Думается, этот грабеж был вынужденным шагом со стороны Пирра для содержания армии. В ответ на обвинения нового спартанского посольства в развязывании войны без ее объявления Пирр сказал, что он-де не слышал, чтобы спартанцы когда-либо раскрывали кому-нибудь свои намерения (Plut. Pyrrh., 26). Этим он ясно обнаружил свою цель — захват Спарты.
Положение Спарты осложнялось тем, что царь Арей с частью войска отбыл на Крит для оказания помощи гортинцам. К тому же город не был готов к внезапному нападению. Как представляется, Пирр был хорошо осведомлен о положении в городе и был уверен в его скором взятии. Кроме того, Клеоним имел в городе своих сторонников, на помощь которых можно было рассчитывать. Когда Клеоним сразу же по прибытии предложил Пирру идти на штурм Спарты, царь, опасаясь, как бы воины после взятия города ночью, не разграбили его, решил отложить штурм (Plut. Pyrrh., 27). Данный факт лишний раз демонстрирует намерения Пирра: не достойно человеку, претендующему на роль гегемона Греции, опускаться до уровня царя-разбойника. Желая спасти город от грабежа, он не стремился к полному разрыву со Спартой: в будущем царь надеялся сохранить с ней добрые отношения.
Тем не менее было понятно, что штурма города не избежать. Согласно И. Г. Дройзену, Филарх умышленно (или неумышленно) умалчивает о том, что одной из причин начала штурма города было то, что спартанцы отвергли требование Пирра принять Клеонима и передать ему право на царствование[951]. Такое предположение, по нашему мнению, вполне вероятно: окажись у власти в Спарте союзные Пирру силы, не было бы никакой необходимости брать город.
По словам античных авторов, штурму Спарты предшествовало сражение, в котором спартанцы были разбиты Пирром, после чего царь, разграбив ряд территорий, приостановил военные действия (Paus., 1, 13, 6). Стоит предположить, что он еще надеялся урегулировать отношения со спартанцами мирным путем. Впрочем, надеждам его не суждено было сбыться.
Между тем население Спарты готовилось к отражению нападения. Город был укреплен глубокими рвами и частоколом (Plut. Pyrrh., 27), на помощь спартанцам прибыли подкрепления из Мессении и Аргоса (Paus., I, 13, б). У Плутарха сохранился пассаж из труда Филарха, в котором в красочном виде показан тот энтузиазм, с которым жители Спарты, в особенности женщины, взялись за спасение своего города. Якобы они вселили уверенность в оставшихся в Спарте мужчин, активно участвуя в фортификационных работах и подавая оружие воинам, когда враг пошел на штурм (Plut. Pyrrh., 27). Для защиты города спартанцы применили техническое новшество: в землю у рва были врыты повозки, которые должны были мешать продвигаться наступающим, прежде всего слонам.
Утром Пирр повел в бой своих гоплитов, пытаясь преодолеть ров, края которого постоянно осыпались, мешая атакующим. Тогда 2 тыс. кельтов и отборные воины-хаоны во главе с сыном Пирра Птолемеем, продвигаясь вдоль рва, вырвали колеса повозок из земли и стащили их в реку, тем самым расчистив путь для наступавших войск. Неожиданно, однако, в тыл отряду Птолемея ударил спартанский отряд в 300 воинов во главе с юношей Акротатом, который привел атакующих в замешательство и в конечном итоге заставил их отступить. Битва, завершившаяся лишь ночью, не принесла Пирру никаких результатов.
В эту ночь Пирру приснился сон, что он якобы мечет молнии в Лакедемон и вся страна охвачена огнем (это, по-видимому, заимствование из рассказа Проксена). Эпирот, обрадованный таким сном, рассказал о нем своим приближенным и приказал готовиться к новому штурму Спарты. Из всех соратников Пирра лишь одному, Лисимаху, сон царя не понравился: он высказал опасение, что раз нельзя ступать на места, пораженные молнией, значит, и город, как предвещает божество, останется для Пирра недоступным (Plut. Pyrrh., 29). Тем не менее Пирр не поверил этому и повел войска на новый штурм. Спартанцы оборонялись отчаянно. Пытаясь завалить ров, воины царя бросали в него не только хворост, но и тела погибших и даже оружие. Под Пирром, стремившемся ворваться в город, был смертельно ранен конь, который сбросил седока на скользкий склон. Атака вновь была отбита, и эпирский монарх, все еще надеясь на то, что обороняющиеся примут решение о капитуляции города, прекратил штурм.
Но события тем временем приняли для Пирра совсем неблагоприятный оборот. На помощь уже теряющим надежду спартанцам из Коринфа прибыл полководец Антигона Гоната фокеец Аминий с отрядом наемников, а затем подоспел вернувшийся с Крита царь Арей с 2 тыс. воинов (Plut. Pyrrh., 29). Пирр, не желая признавать неудачу, предпринял новый штурм Спарты, однако опять был вынужден отступить.
Плутарх сообщает, что после этого эпирский царь стал опустошать страну и начал готовиться к зимовке (Plut. Pyrrh., 30). Вместе с тем, как справедливо отметил Р. Шуберт, такие намерения явно противоречат друг другу: тот, кто собирается зимовать в какой-то местности, никогда не станет подвергать ее разорению[952]. Очевидно, более точна первая часть сообщения Плутарха о разграблении Пирром Лаконики, хотя севернее Спарты много лет спустя существовал так называемый «Лагерь Пирра» (Liv., XXXV, 27, 14:
Итак, захватить Спарту эпирскому царю не удалось. Теперь ему нужно было попытаться найти выход из того тупикового положения, в котором он оказался. Более того, после ухода Пирра из Македонии Антигон восстановил в ней свою власть, после чего двинулся вслед за эпиротом на Пелопоннес (Paus., I, 13, 7)[953]. Стало ясно, что решающая схватка за гегемонию на Балканах произойдет именно здесь — на юге Греции.
В это время в Аргосе разгорелась борьба между двумя враждующими группировками. Одну из них возглавлял Аристипп, слывший другом Антигона, вторую– Аристей, который решил обратиться за помощью к Пирру. По всей видимости, борьба между ними носила поначалу чисто внутренний характер, но постепенно переросла в конфликт с привлечением внешних сил.
Пирр, перед которым возникла перспектива в виду продвижения Антигона оказаться отрезанным на Пелопоннесе, принял предложение Аристея и пошел на северо-восток к Аргосу. Продвижение Пирра было замедлено тем, что спартанцы под командованием Арея постоянно тревожили отступавших эпиротов, устраивая засады. Во время одной из таких стычек отряд кельтов и молоссов, шедший в хвосте колонны, оказался отрезанным от основных сил Пирра. Узнав об этом, Пирр приказал своему старшему сыну Птолемею с частью войск идти на выручку попавшим в засаду, а сам двинулся вперед. В ожесточенной схватке Птолемей был поражен копьем критянином Орессом и скончался на месте[954]. Пирр, обезумев от горя, во главе молосской конницы обрушился на вышедшего на равнину противника. Отборный отряд спартанцев под командованием Эвалка был полностью уничтожен, а самого Эвалка Пирр лично поразил копьем (Plut. Pyrrh., 30). По погибшему сыну царь устроил пышные поминальные игры, после чего пошел дальше к Аргосу.
Однако Антигон опередил Пирра. Прибыв к Аргосу, эпирский царь обнаружил, что все господствующие высоты уже заняты врагом. Он расположился лагерем у Навплии и направил послов к Антигону, приглашая того сразиться на равнине. Антигон благоразумно уклонился от боя, заявив Пирру, что если тому не терпится умереть, то для него открыто множество путей к смерти.
Между тем аргивяне, понимая, чем грозит городу противостояние двух на тот момент самых могущественных властителей Греции, направили послов и к Антигону, и к Пирру. Обещая дружбу им обоим, они предложили и одному, и другому отойти от города. В рассказе Плутарха (в основе которого явно обнаруживается промакедонский источник — труд Гиеронима) сообщается, что Антигон согласился и в знак этого отдал им в заложники своего сына; Пирр согласился тоже, но ничем не подтвердил своих обещаний (Plut. Pyrrh., 30).
Несмотря на дурные предзнаменования, Пирр решил войти в город (Plut. Pyrrh., 31). Первоначально все шло по плану. К ночи ворота оказались открыты сторонниками эпирота. Отряд кельтов незаметно вошел в Аргос и занял площадь, но когда Пирр попытался ввести в город слонов, они из-за имевшихся на спинах башен не смогли пройти в ворота. Башни пришлось снимать, а затем в темноте вновь водружать на спины животных. Все это существенно задержало движение, а поднятый шум был услышан аргивянами, которые спешно заняли Аспиду и другие укрепленные места города, после чего отправили гонцов к Антигону I онату. Антигон не повторил ошибки Пирра и, приблизившись к Аргосу, не стал в него входить, ограничившись лишь посылкой туда части войска во главе со своим сыном Галкионеем. Одновременно к городу подошел и отряд Арея с тысячей критян и легковооруженных спартанцев. Кельты Пирра, не выдержав их натиска, начали отступать.
В тот момент Пирр со своим отрядом с шумом входил в Аргос возле Киларабиса. Продвижение по городу, однако, затрудняли многочисленные каналы, которыми был изрезан Аргос. Ночной бой превратился в отдельные схватки между группами воинов. Лишь утром Пирр увидел, что Аспида занята многочисленным отрядом противника. Его настроение еще более ухудшилось после того, как среди ряда украшений на площади он заметил статую быка, сражающегося с волком. Он вспомнил давнее предсказание, что ему суждено погибнуть там, где он увидит волка, сражающегося с быком. Пирр дал приказ отступать. Роковую роль при этом сыграл случай. Пирр направил гонца к Гелену, стоявшему с большим отрядом за городскими стенами, с приказом помочь отступающим, разрушив часть стен города. Однако в суматохе боя гонец неясно передал приказ, и Гелен, наоборот, поспешил на помощь отцу. Это привело к настоящей катастрофе: отступающие из Аргоса войска Пирра в воротах столкнулись со спешащим им на помощь отрядом. Зажатые в клещи воины не могли не только сражаться с врагами, но и просто вырваться из создавшейся давки. К тому же убитый слон загораживал своим туловищем выход из города, еще более затрудняя отступление.
В этих условиях Пирру стало ясно, что обратного пути нет, а есть только путь вперед. Сняв диадему и передав ее одному их телохранителей, царь на коне бросился в гущу врагов. Получив рану копьем от одного из аргивян, Пирр устремился на последнего. В то время аргивские женщины, расположившись на крышах домов, наблюдали за ходом сражения. Одна из них, видя, что Пирр бросился на ее сына, и опасаясь за его жизнь, кинула с крыши кусок черепицы, который угодил в шею царя, повредив ему шейные позвонки. Затем Пирра добили воины Антигона (Plut. Pyrrh., 34).
Другие версии о смерти Пирра, сохранившиеся в античной традиции, отличаются от той, которую приводит Плутарх. Так, у Страбона мы находим указание, что Пирр погиб не внутри города, а за его стенами от куска черепицы, брошенного какой-то старухой (Strab., VIII, 4, 18). Юстин рассказывает, что Пирр, пытаясь захватить запершегося в Аргосе Антигона, погиб от кинутого со стены камня (при этом он не сообщает, кем был брошен камень) (Just., XXXV, 5, 1).
Столь же сильно разнятся сведения и о месте последнего упокоения Пирра. По версии Павсания, который ссылается на рассказы аргивян и поэму аргивского поэта Ликея, на месте, где погиб Пирр, жителями города был воздвигнут храм богини Деметры, которая, приняв образ простой женщины, убила эпирского царя. В этом храме и был якобы похоронен Пирр (Paus., I, 13, 8). Без всякого сомнения, победе над Пирром аргивяне придавали большое значение и гордились ей. По-видимому, именно этому событию и была посвящена упомянутая поэма Ликея, выдумавшего смерть Пирра от рук Деметры: ведь двое Эакидов уже нашли свою гибель от рук богов — Ахилл и мифической Пирр, сын Ахилла; третьим стал исторический Пирр (Paus., I, 13, 8).
Противоречащими данной версии Павсания, который следовал так называемой «аргивской хронике», являются версии ряда других древних авторов. Плутарх, в основе сообщения которого лежит рассказ Гиеронима, указывает, что Антигон со всеми почестями кремировал тело и голову своего недавнего врага, но не пишет о погребении останков Пирра: дальше у Плутарха идет рассказ о встрече Антигона с сыном Пирра Геленом и отправке последнего со всеми почестями в Эпир (Plut. Pyrrh., 34). У внимательного читателя создаются впечатление о том, что у Плутарха явно пропущен отрывок, где должно было говориться о судьбе останков Пирра после их кремации. Отрывок, логически следующий далее и пропущенный у Плутарха, мы находим у Юстина, который прямо говорит, что Антигон передал Гелену кости его отца, чтобы тот увез их в Эпир для погребения (Just., XXV, 5, 2). С этим сообщением полностью согласуется свидетельство Полибия о том, что Гелен увез останки Пирра в Амбракию, где они, надо думать, были захоронены в так называемом Пиррейоне (Polyb., XXI, 27, 2). Впоследствии могила Пирра, видимо, была вскрыта и осквернена (Ovid. Ib., 303–305).
Пирр погиб, вероятно, осенью 272 г. до н. э. В этом случае можно опираться на указание Орозия:
В 1965 г. греческими археологами была сделана интересная находка. В Арголиде на расстоянии 1 км севернее акрополя Микен было раскопано святилище (видимо, Ареса). Среди прочего здесь был обнаружен фрагмент эпирского бронзового щита, посвященного аргивянами по случаю победы над Пирром, о чем говорится в надписи: «Аргивяне… богам от царя Пирра» (Tol Άργεΐο[ι…] ϋεοΐς από β[ασιλέως] Πύρρο[υ])[957].
Таков был конец Пирра. Его борьба за гегемонию в Греции и Македонии завершилась катастрофой. Как образно отметил Э. Манни: «Орел решился на последний полет, но сломал крылья. Сила, которую он хотел применить, чтобы заставить Антигона склониться перед ним, была, увы, недостаточной для этой цели»[958].
Ограничимся пока одним выводом: с утратой панэллинской идеи Пирр превратился в одинокого, никем не поддерживаемого захватчика-авантюриста. Причина всего этого видится в одном — в новом торжестве принципов полисного партикуляризма, вновь возобладавшего в Греции после распада державы Александра Великого.
После гибели Пирра[959] царем стал его сын от Ланассы Александр II (судьба другого сына, Гелена, отправленного в Эпир Антигоном Гонатом, остается неизвестной[960]). Александр воевал в Иллирии, разделил вместе с этолийцами Акарнанию, а во второй половине Хремонидовой войны (ок. 267–262 гг. до н. э.) совершил нападение на Македонию. Первоначально ему здесь сопутствовал успех, ибо посланные против Александра македонские войска перешли на его сторону. Но вскоре произошла катастрофа: сын македонского царя Антигона Гоната Деметрий (будущий Деметрий II) разбил Александра и сам вторгся в Эпир. Александр был вынужден бежать в Акарнанию и только некоторое время спустя ему удалось вернуть трон (Just., XVII, 2, 9 12). После смерти Александра II[961] монархия Эакидов вступила в полосу кризиса. В итоге в конце 230-х гг. до н. э. династия Эакидов была уничтожена восставшими эпиротами. С этих пор Эпир стал государством, игравшим второстепенную роль в истории Балкан.
В течение длительного времени среди ученых, занимающихся исследованием властных полномочий Пирра, царило относительное единодушие: почти все они были склонны считать, что по своей сущности его власть имела все черты эллинистической монархии, близкой к власти диадохов. Так, согласно П. Р. Франке, Пирр, «подобно другим диадохам, был почти абсолютным монархом»[962]. О том, что власть Пирра постепенно приобрела все черты эллинистической монархии, также указывали, хотя и без приведения развернутой аргументации, некоторые другие историки, в частности, Д. Кросс[963], Д. Кинаст[964], Г. Берве[965], Г. Бенгтсон[966].
Однако в 60-е гг. XX в. данная точка зрения была подвергнута сомнению в одной из работ Н. Хэммонда. По его мнению, как сам Пирр, так и все предшествующие ему молосские цари находились под жестким контролем народа, а те из них, которые, как, например, Эакид, Неоптолем II или Алкета II, действовали «деспотически или в недемократической манере», были изгнаны или убиты[967]. Свою аргументацию Н. Хэммонд построил на анализе титулатур Пирра и других молосских царей. Им был процитирован ряд надписей и пассажей из работ античных авторов, в которых Пирр фигурирует как гегемон Эпиротского союза, что давало ему только право бесконтрольного использования союзного войска на период войны. Те же свидетельства из источников, которые говорили об обратном, английский ученый отверг как недостоверные.
Между тем бросается в глаза тот факт, что Пирр использовал в своих интересах право применения союзных войск, ведя длительные войны, весьма далекие от интересов обороны собственного государства. Правда, и здесь у Н. Хэммонда находится ответ: «Пирр, конечно, злоупотреблял ресурсами молоссов и Эпиротского союза, но нет свидетельств, что он злоупотреблял положением, которое имел, будучи конституционным монархом в Молоссии и гегемоном Эпиротского союза». Главный вывод, который делает исследователь, таков: Пирр не был абсолютным монархом и нет оснований считать, что он усилил свои позиции монарха внутри Молосского государства[968].
Так ли это на самом деле? Произошла ли трансформация власти Пирра из племенной басилейи в эллинистическую монархию или же он по-прежнему остался вождем-басилевсом, положение которого было «втиснуто» в жесткие рамки молосской «конституции»? Попробуем разобраться в данном вопросе.
С давних пор у племени молоссов существовала царская власть (басилейя), которая носила ограниченный характер.
Согласно классификации Аристотеля, данной им в третьей книги «Политики», царская власть делится на два вида: 1) царская власть, ограниченная в больших или меньших пределах законом; 2) неограниченная царская власть, так называемая «памбасилейя», когда монарх «все вершит по своей воле» (Arist. Pol., III, 11, 1–2, 1287 а)[969]. Сразу же сделаем оговорку: нас будет интересовать именно первый вид, который, как мы покажем, наиболее соответствует характеру царской власти у молоссов. Однако простое отождествление царской власти у молоссов с первым видом классификации Аристотеля не может снять всех проблем. Дело заключается в том, что первый вариант, т. е. «законную царскую власть», Аристотель, в свою очередь, подразделяет на четыре вида: 1) спартанскую; 2) царскую власть у некоторых варварских племен, также основанную на законе и праве наследования (Arist. Pol., III, 9, 3, 1285 а: κατά νόμον και πάτριαι), но носящую деспотический характер; 3) древнюю эсимнетию — выборную тиранию деспотического характера, которую роднит с басилейей лишь добровольность избрания; 4) царскую власть героических времен, добровольно принимаемую на основе законного наследования.
К какой же из представленных разновидностей можно отнести молосскую басилейю? Из источников известно, что молосские цари носили титул «царь молоссов» (βασιλεύς των Μολοσσών). Как и большинство видов басилейи, молосская носила ярко выраженный наследственный характер. На всем протяжении эпирской истории, вплоть до замены монархии на Эпиротский союз (κοινόν των Ήπειρωτών), царями были только представители царского рода Эакидов. Если когда-либо и возникали конфликты из-за царского престола, то они имели место исключительно внутри династии Эакидов, между ее отдельными ветвями. Представители же другого рода ни при каких обстоятельствах не могли претендовать на власть. Фукидид, давая нам самые первые сведения о «конституционном» устройстве эпиротов, указывал, что из наиболее крупных народов только молоссы имели царя (Thue., II, 80). Тогда как у большинства племен Эпира монархия была ликвидирована уже к V в. до н. э., у молоссов она сохранялась до конца 230-х гг. до н. э.
Встает вопрос: какие же факторы обусловили столь длительное существование монархии у молоссов? Различными историками данная проблема решалась по-разному. Так, Μ. Нильссон одной из причин сохранения монархии у молоссов считал отсутствие влияния со стороны греков; вступившие ранее в контакт с эллинами хаоны и феспроты ликвидировали царскую власть довольно рано[970]. Д. Кросс главную причину сохранения монархии в Молоссии видел в изменении отношения греческого мира к монархии, в реакции на демократические идеалы в IV в. до н. э.[971]
Однако подобные объяснения едва ли могут нас удовлетворить, ибо они касаются лишь внешней стороны проблемы, полностью игнорируя ее внутреннее содержание. Аристотель в «Политике», давая описание древней басилейи, пишет, что цари утратили многие свои функции, оставив за собой лишь военные, жреческие и судебные (Arist. Pol., III, 9, 7, 1285 b: κύριοι δ’ ήσαν της τε κατά πόλεμον ηγεμονίας και των Όυσιών, δσαι μή ίερατικαί, καί προς τούτοις τάς δίκας έκρινον). Таким образом, власть басилевса, вырастающая из власти племенного вождя, постепенно замыкается на определенном круге вопросов, дальше которых его компетенция не распространяется. Касаясь же власти молосских царей, Аристотель прямо указывает, что она имеет ограниченный характер (Arist. Pol., III, 9, 7)[972].
Вступая на престол, Эакиды заключали своего рода договор со своим народом. Плутарх описывает процедуру традиционной присяги в древней столице молоссов Пассароне, где цари при восшествии на трон приносили жертвы богу войны Аресу и Зевсу и давали торжественную клятву царствовать в соответствии с законами, тогда как их подданные обязывались им подчиняться, опять же в соответствии с законами (Plut. Pyrrh., 5). Данная процедура очень напоминает описанную Ксенофонтом приносившуюся ежемесячно присягу спартанских царей эфорам (Xen. Resp. Lac., 15, 7).
Другим свидетельством ограниченного характера царской власти у молоссов является то, что они, по-видимому, ссылаясь на древние законы, имели право смещать неугодных им монархов, изгонять и даже убивать их. Но, как было сказано, на открывавшуюся «вакансию» могли претендовать только представители царского рода Эакидов; Молоссы намного чаще, чем другие народы, изгоняли своих царей (в их числе были Алкета I, Арибба, Эакид, Алкета II, даже сам Пирр), и это право, без сомнения, должно было основываться на обычаях предков. Во всяком случае, вопрос об изгнании того или иного царя должен был решаться в результате некого народного «референдума».
Во время войны молосские цари исполняли, подобно спартанским царям, функции полководцев. Именно в военное время жесткий контроль за деятельностью царя ослабевал, и монарх приобретал относительную самостоятельность. Геродот, описывая власть спартанских царей, указывал, что, когда шла война, царь имел право проклясть того, кто выступал против нее (Hdt., VI, 56). Не исключено, что сходный обычай существовал и у молоссов. Царь являлся представителем своего народа во внешнеполитических делах, например при заключении союзов (Ditt. Syll3; № 147).
Важно отметить, что у молоссов должности царя и стратега, как и у македонян, были тесно связанными[973]. Поход Александра I Молосского в Италию, в котором участвовали большие силы молоссов, и походы Пирра при участии симмахии эпиротов в Македонию, Италию, на Сицилию и Пелопоннес могут служить свидетельством того, что в военной области молосские цари пользовались большей свободой действий[974]. Соблазненные захватом новых земель и военной добычи, молоссы безропотно следовали за своим царем.
В мирное время власть молосских царей была ограничена. В ряде дошедших до нас надписей наряду с именем царя упоминается имя чиновника — простата. Обычно это выглядит так: βασιλεύοντος (имя) έπΐ προστάτα Μολοσσών (имя), что, вероятно, означает, что простат, как представитель народа, обладал функциями контроля и наблюдения за деятельностью царя (SGDI, № 1334, 1335, 1337, 1346). У хаонов и феспротов цари были заменены на двух ежегодно сменяемых чиновников; в Молоссии же в данном случае наблюдается своего рода компромисс.
Одновременно из надписей следует, что не царь, а народное собрание молоссов (в котором мы должны видеть собрание мужчин, способных носить оружие) предоставляло гражданские права, проксению и другие привилегии (SGDI, № 1334, 1335, 1337)[975].
Монетное дело также находилось в руках не монарха, а самих молоссов, на что указывает надпись ΜΟΛΟΣΣΩΝ на монетах[976]. Об ограниченном характере власти молосских царей говорит и тот факт, что они, как и спартанские цари, в противоположность эллинистическим монархам, не носили диадему[977]. Сам Пирр, как явствует из изображений на монетах, ее тоже не носил.
Если царь был еще молод и не мог выполнять в силу этого свои обязанности, народ назначал над ним опекунов. Подобная практика имела место и в Македонии[978].
Молосская басилейя сохраняла и некоторые другие патриархальные черты. Так, Плутарх сообщает о распространенном среди молоссов мнении о том, что большой палец на одной из ног Пирра обладал целебной силой (Plut. Pyrrh., 3). Царские пастухи считались относящимися к семье монарха и, видимо, пользовались в народе большим уважением. Последнее обстоятельство было обусловлено главным образом тем, что племена молоссов жили в основном в сельских областях, занимаясь животноводством.
Таким образом, племенная монархия молоссов не была монархией по божественному праву — это была, по сути дела, служба, наследственная обязанность, которую даровало царю племя, способное ее в любой момент отобрать[979].
С другой стороны, Аристотель, который характеризует молосскую монархию как героическую басилейю, указывает, что зачинателями династий являлись благодетели народа, имевшие особые заслуги. В благодарность за эти заслуги их потомки получили право наследовать царскую власть (Arist. Pol., III, 10, 7). Титул βασιλεύς, которым обладали молосские цари, был знаком похвалы, а также справедливого и «конституционного» правления.
В труде Тита Ливия содержится интересное сообщение, из которого становится ясно, что у молосского племени существовал обычай отдавать детей из знатных семей на воспитание к царскому двору: римский историк упоминает юношу Сотима из свиты Александра Молосского (Liv., VIII, 24,12:
Наше представление о царской власти у молоссов будет неполным, если не упомянуть о таком уникальном феномене политической организации молоссов, как двоецарствие, которое впервые возникло в IV в. до н. э. Суть его заключалось в том, что в результате политического компромисса царство делилось между двумя враждующими представителями царского рода Эакидов.
Сам по себе факт наличия двоецарствия едва ли может считаться уникальным: сходную практику мы видим в Спарте, где испокон веку правили два царя, представлявших два различных царских рода. Однако если в Спарте подобное явление приобрело постоянный характер и было закреплено законодательно, то в Эпире двоецарствие возникало в определенных конкретно-исторических условиях. Поэтому при обращении к феномену эпирского двоевластия нужно не только рассмотреть каждый такой случай отдельно, но и исследовать общие условия, делавшие возможным появление данного феномена.
Греческие историки не смогли до конца разобраться в сути явления двоевластия. Так, Павсаний, сообщая о неурядицах между сыновьями Алкеты I, сводит дело к обычной ссоре (Paus., I, 11, 3) и тем самым упускает из вида более сложные и глубокие причины. Между тем, как указывал Μ. Нильссон, выяснение сути двоецарствия должно содействовать пониманию основополагающих принципов эпирской истории[982]. Работ историков, в которых так или иначе затрагивалась проблема молосского двоецарствия, немного. Оно было главным предметом исследования в специальной статье С. Аккаме[983]; также проблемы молосского двоецарствия изучались в трудах Μ. Нильссона, К. Ю. Белоха, К. Клоцша и П. Р. Франке[984].
Как известно, в списке членов II Афинского морского союза в 375 г. до н. э. рядом с именем царя Алкеты добавлено имя его сына Неопотолема (IG2., II, № 43). Исходя из этого факта, некоторые историки делают вывод о том, что уже при жизни Алкета должен был признать сына соправителем и предоставить ему какие-то властные полномочия[985]. Впрочем, как представляется, упоминание в декрете имен царя и его сына-наследника едва ли способно служить основанием для подобного заключения. Случаи, когда царь-отец уступал часть управления своему сыну-наследнику, мы можем наблюдать разве что во времена диадохов и в эллинистических монархиях. Но тогда это происходило добровольно, без какого-либо принуждения извне и должно было обеспечить законность последующего перехода власти из рук отца в руки сына. Вероятнее всего, добавление имени Неоптолема, наследника молосского трона, было призвано обеспечить преемственность участия династии во II Афинском морском союзе.
После смерти Алкеты I, дата которой неизвестна, Неоптолем I был вынужден признать соправителем своего младшего брата Ариббу. Как справедливо отметил С. Аккаме, «Неоптолем и Арибба могут оставить за собой приоритет основоположников молосской диархии»[986]. Судя по словам Павсания (Paus., I, 11, 13), возникновение двоецарствия произошло не без конфликта. Вместе с тем это создало прецедент для возникновения последующих диархий. Через некоторое время после изгнания царя Эакида и его гибели эпироты добровольно признали царем младшего брата Ариббы Алкету II. Диодор, единственный автор, свидетельствующий об этих событиях, сообщает, что Алкета был признан Кассандром как соправитель Неоптолема II (Diod., XIX, 88). Но через некоторое время эпироты, добровольно признавшие Алкету II царем, подняли восстание и убили его вместе с сыном. К сожалению, сообщение Диодора очень краткое и оставляет без ответа многие важные вопросы.
После нескольких лет монархического правления Неоптолема II у него появился очередной соправитель — Пирр, сын убитого Эакида и внук Ариббы. В начале совместного правления с Неоптолемом Пирру должно было быть не более 12 лет. В результате бурных событий он, однако, оказался изгнанным (301 г. до н. э.). Когда же после очередных коллизий Пирр при помощи Птолемея вернулся в Эпир, Неоптолем вновь был вынужден признать его своим «коллегой». Убийство Неоптолема в 296 г. до н. э. сделало Пирра единственным правителем государства. При этом с гибелью Неоптолема II линия, идущая от Неоптолема I, лишилась какого-то представительства на царствование. Такова в общих чертах фактическая сторона истории молосского двоецарствия, требующая, впрочем, определенных пояснений.
Говоря о причинах возникновения двоецарствия, нельзя не отметить, что здесь мы сталкиваемся с двумя противоположными точками зрения. Концецпия Μ. Нильссона, первым изучавшего эту проблему, заключается в следующем. Молосская монархия, будучи по своей сущности ограниченной, не являлась монархией по божественному праву. Царство не было наследственным «сеньоратом», и каждый представитель царского рода имел право на власть[987]. По этому поводу еще К.Ю. Белох указывал, что в отличие от княжеского права, по которому власть передавалась старшему сыну, было частное право, которое делило власть между теми, кто имел на нее право[988]. Сущность двоецарствия состоит в том, что два царя с одинаковыми правами правят неделимой страной. Проводя параллель с империями диадохов, где власть делилась между отцом и сыном или братьями, Μ. Нильссон указывал, что в Эпире соправителями были представители двух линий царского рода[989]. Рассуждая таким образом, шведский ученый приходил к выводу, что все родственники эпирского правящего дома имели права на царствование, поэтому права наследования в полном смысле слова там не существовало. В другой своей статье Μ. Нильссон, на этот раз проводя параллель с диархией у спартанцев, доказывал, что двоецарствие у молоссов носило закономерный и постоянный характер[990].
Однако попытка представить молосскую диархию как закономерное явление, основанное на общем праве наследования, сразу же вызвало негативную реакцию со стороны К.Клоцша. По его мнению, двоецарствие у молоссов всегда возникало «незаконным путем»; кроме того, мы видим только двух претендентов на престол, тогда как по общему праву наследования их в конечном счете должно было быть гораздо больше[991]. Таким образом, для К. Клоцша возникновение двоецарствия являлось результатом борьбы за власть, которую вели самозванцы с законными монархами.
Полностью противоположной взгляду Μ. Нильссона является точка зрения С. Аккаме, который считал, что выяснить сущность и причины двоецарствия у молоссов можно только через рассмотрение тех конкретных обстоятельств, в которых оно возникало[992]. Согласно исследователю, впервые двоецарствие возникает тогда, когда Арибба добился признания права быть соправителем своего брата Неоптолема. Основная же причина возникновения двоецарствия состоит в том, что народ к этому времени осознал собственную силу и почувствовал, что достиг своего превосходства над царем. Это якобы и доказывает чередование монархии и диархии в последующей истории Эпира[993]. Стало быть, по мнению С. Аккаме, народ являлся той силой, которая вела непрерывную борьбу за ограничение и ослабление царской власти, смещая одних и передавая трон другим представителем царского рода посредством «народного референдума» (Diod., XIX, 36, 4: κοινω δόγματι). Поэтому двоецарствие не может считаться постоянным и закономерным явлением, оно возникало в конкретной исторической ситуации на более поздней стадии развития племенной монархии молоссов, когда народ добился успехов в борьбе за ограничение царской власти.
Дальнейшие исследования не внесли ничего нового в разрешение этой проблемы: если некоторые современные историки ее вообще проигнорировали, то другие ограничились в данной связи повторением устаревших формулировок[994].
Действительно ли двоецарствие в Эпире было регулярным явлением, как это пытался доказать Μ. Нильссон? Выступал ли народ той реальной силой, которая стремилась ограничить власть царей, как то полагал С. Аккаме? На наш взгляд, подобные вопросы нуждаются в новом осмыслении и разрешении.
Серьезной силой, которая была способна повлиять на ослабление и ограничение царской власти в Эпире, можно считать укрепившую свой политический вес молосскую аристократию. Правда, не только влияние молосской аристократии на политическую систему, но и вообще сам факт ее существования вольно или невольно скрыт нашими источниками. Поэтому не случайно то, что практически все ученые при рассмотрении политической системы Эпира не отводили аристократии никакого места. Несмотря на молчание источников, мы, однако, незримо ощущаем ее могущество и воздействие на ход происходивших в Эпире политических событий. Уже У. Виламовиц-Меллендорф, обращаясь к государственному строю Македонии и Эпира, указывал на зависимость царской власти в них от влияния отдельных представителей землевладельческой знати[995]. Показательную, но довольно противоречивую картину расстановки сил в Эпире (по сравнению с Македонией) нарисовал П. Тревес в своей рецензии на работу Д. Кросса. П. Тревес отмечал, что молосские Эакиды и македонские Аргеады с помощью оружия разрушили «цельность пут традиционного феодализма»[996]. Понимая под «феодализмом» существовавшую в Эпире и Македонии систему земельных отношений, П. Тревес первым подчеркнул зависимость политического строя от социально-экономического развития обеих стран. Непоследовательность взглядов этого историка заключается в том, что он, с одной стороны, указывал на то, что патриархальная монархия у молоссов существовала вместе со сплоченной кликой олигархии, с другой — называл отличительной чертой Эпира от Македонии постоянную борьбу между царями и аристократией, которая имела место в Македонии, но которую мы якобы не находим в Эпире.
Вопрос о влиянии молосской аристократии на политическую систему Эпира так и оставался бы лишенным ясности, если бы не одно, на наш взгляд, очень важное свидетельство Плутарха. Сообщая об убийстве Неоптолема Пирром, он пишет, что данное убийство одобрили «самые могущественные эпироты», которые еще раньше призывали Пирра устранить соправителя и не довольствоваться принадлежащей ему частичкой власти (Plut. Pyrrh., 5). К сожалению, мимо этого важного указания Плутарха прошли все исследователи политической истории Эпира. Кто же такие «могущественные эпироты» (Plut. Pyrrh., 5: Ήπειρωτών τους κρατίστους)? Едва ли мы ошибемся, если увидим в них представителей эпирской (а точнее, молосской) аристократии. Пользуясь своим могуществом, они открыто вмешивались в государственные дела.
Еще одним подтверждением возникновения аристократической прослойки у эпирских племен является сообщение Фукидида о том, что во главе хаонов, которые к тому времени уже отменили царскую власть, находились избираемые на год два предводителя, оба из древнего рода (Thue., II, 80, 5: έπετησίω προστατεΐα έκ τοϋ άρχικοΰ γένους Φώτιος και Νικάνωρ). Э. Лепоре и Τ. В. Блаватская вполне справедливо отождествили этих «представителей из древнего рода» с узурпировавшими власть представителями хаонской племенной аристократии. Так, Э. Лепоре указывал на то, что слова Фукидида об упразднении царской власти у хаонов свидетельствует не о создании демократических институтов под влиянием южных греков, а скорее о возникновении олигархии и аристократии. Правда, возникшую аристократию ученый относил к «феодальному типу»
Итак, как нам представляется, одним из факторов, способствующих ослаблению царской власти у молоссов, было растущее влияние со стороны молосской аристократии. При всем том нельзя не отметить, что молосская басилейя сохранялась до тех пор, пока был жив хотя бы один представитель рода Эакидов (т. е. до ее крушения в конце 230-х гг. до н. э.).
Вместе с тем молосские цари находились не только под влиянием местной аристократии: они были, если так можно выразиться, «законно ограничены» и некоторыми должностными лицами. Так, многочисленные надписи, обнаруженные на территории Эпира, упоминают наряду с царями простатов. Выражали ли, однако, молосские простаты политическую волю аристократии или, как думают некоторые историки[999], являлись, наоборот, «представителями народа»? К сожалению, определить статус простатов молоссов не представляется возможным.
В свою очередь, подтверждением ограниченности молосской басилейи стоит считать и слова Юстина о том, что царь Тарип создал сенат (Just., XVII, 3, 13). Более того, есть все основания для предположения, что именно через этот «сенат» аристократия молоссов осуществляла контроль за деятельностью царей. Ю. Б. Циркин, разбирая несколько случаев употребления Юстином слова «сенат», пришел к выводу о том, что в «любом случае оно (слово «сенат». —
К внутренним факторам, способствовавшим возникновению двоецарствия и ослаблению царской власти у молоссов, позже прибавился и внешний фактор. Речь идет о все возраставшем, начиная с 350-х гг. до н. э., вмешательстве соседней Македонии в дела Эпира. Как отмечал Д. Кросс, «сильный Эпир и особенно сильная монархия в Эпире были несовместимы с сильной Македонией, поэтому ослабление соседнего государства было важным направлением внешней политики как правителей Македонии, так и правителей Эпира»[1001]. Действительно, македоняне, устанавливая на престоле того или иного правителя и натравливая одного царя на другого, способствовали ослаблению Молосского царства, препятствуя активизации его внешней политики.
Все это убеждает нас в том, что возникновение двоецарствия на определенной ступени исторического развития молосской монархии было результатом ослабления царской власти под воздействием как внутренних, так и внешних факторов. Совместное правление двух царей не могло не быть источником постоянных ссор и конфликтов[1002]. Обычным явлением было и то, что один царь стремился любыми средствами — вплоть до убийства — вытеснить своего соправителя-конкурента. Яркий пример этого — целая череда интриг в период совместного правления Неоптолема и Пирра, завершившаяся убийством первого.
Разумеется, конкуренция соправителей не благоприятствовала стабилизации внутреннего положения в Эпире, повышению его роли в общегреческих делах. Абсолютно прав Μ. Нильссон, который писал, что постоянная смена царей должна была парализовать мощь Эпирского государства[1003].
Но нельзя не отметить и того, что в условиях нестабильности царской власти у молоссов определенную роль должна была играть личность того или иного царя. Такие личности, как Александр I и Пирр, сумевшие добиться в первую очередь авторитета у своих подданных и таким образом обеспечившие себе прочный тыл, способствовали усилению роли Эпира на международной арене.
Важным шагом на пути перехода к монархии эллинистического типа в Эпире стал перенос Пирром своей резиденции из древней столицы Пассарона в Амбракию. По мнению ряда исследователей, этим шагом Пирр значительно ослабил влияние старых племенных связей (а по нашему мнению, и родовой аристократии) на собственную власть[1004].
Страбон, сообщая о расположении Амбракии, писал: «На левой стороне (Амбракийского залива. —
Отличие Амбракии от других городов царства Пирра заключалось в том, что она с давних пор причислялась к греческим землям (Dikaiarch., 24). Когда Пирр сделал Амбракию своей столицей, он построил новое укрепленное предместье, которое было названо Пиррей (Polyb., XXI, 27, 1–2; Liv., XXXVIII, 5, 1; 5, 7; 6, 1). К сожалению, стены этого комплекса не сохранились. При посещении данного места англичанин У. Лик зафиксировал «лишь некоторые незначительные остатки» Пиррея[1006]. Постройка Пиррея интересна, во-первых, тем, что стены Амбракии окружали уже довольно большой город; во-вторых, тем, что в период правления Пирра имело место значительное увеличение городского населения. Именно период царствования Пирра может считаться высшей точкой процветания Амбракии. Вероятно, тогда в городе был построен второй каменный театр, гораздо больший, чем тот, который имелся там ранее. Этот театр по своему стилю очень напоминает театр в Додоне, сооружение которого тоже относят ко времени правления Пирра[1007].
Действуя по примеру своих современников — эллинистических монархов — Пирр украсил свою резиденцию самыми различными памятниками искусства. По всей видимости, из завоеванных и разграбленных эпиротами городов и поселений лучшие памятники искусства отбирались и отправлялись в Амбракию. Полибий сообщает, что после взятия Амбракии Марком Фульвием последний вывез оттуда «все статуи богов и людей, а также картины; все эти предметы были в большом количестве в Амбракии как бывшем местожительстве Пирра» (Polyb., XXI, 30, 9). Полибию вторит Тит Ливий, который пишет, что из города были вывезены все изваяния из мрамора и бронзы, а также картины, которых здесь было больше, чем в «любом другом городе этой области, так как здесь когда-то был дворец Пирра» (Liv., XXXVIII, 9, 13).
По мнению Д. Кросса, перенос столицы из Пассарона в Амбракию имел один существенный минус: «Это было не царское учреждение, а старый греческий город, гордившийся своим прошлым и больно обиженный потерей своих свобод. Пирр и его двор никогда здесь не были популярны и в удобный момент амбракиоты обнаружили свободолюбивый дух, более реально угрожавший царской власти, чем отчаянные толпы Александрии или Антиохии»[1008]. Однако это всего лишь гипотеза английского ученого. Наши источники не содержат и намека на какие-то волнения или выступления среди амбракиотов в период правления Пирра. Более того, мы находим амбракиотов среди отдельных контингентов в армии Пирра во время его экспедиции на Запад. Это свидетельствует о том, что между Пирром и его подданными-амбрикиотами существовали вполне нормальные отношения.
С вопросом о переносе столицы Эпира из Пассарона в Амбракию тесно связан другой вопрос — о градостроительной деятельности Пирра. Как известно, во время и после походов Александра Великого на Восток основание новых городов получило широкое распространение. После смерти Александра его дело продолжили сподвижники царя (Лисимах, Селевк, Антигон и Птолемей), результатом чего стало основание ряда городов (Лисимахии, Антиохий, Селевкий, Птолемаиды и многих др.). Основание городов в эпоху эллинизма исследователи связывают со стратегическими, экономическими и административными факторами[1009].
Определенный вклад в этот процесс внес и эпирский царь Пирр. Данных о его градостроительной деятельности сохранилось довольно мало. Это главным образом упоминания Плутарха и Стефана Византийского, подкрепленные результатами археологических исследований. Плутарх сообщает, что Пирр основал город Береникида на «полуострове Эпира» (έν τη χερρονήσω της ’Ηπείρου), названный в честь его тещи Береники (Plut. Pyrrh., 6). Под «полуостровом Эпира», по мысли ряда исследователей, подразумевается полуостров Превеза, на котором, видимо, высадились египетские войска, посланные сюда Птолемеем на помощь Пирру, что и могло послужить причиной основания города[1010]. Наиболее вероятным местоположением Береникиды является современная Кастрозикия на южном побережье Превеза. Здесь были обнаружены остатки хорошо укрепленного акрополя и храма эллинистического периода[1011].
На территории Хаонии, одной из важнейших областей Эпира, примерно в то же время (290-е гг. до н. э.) Пирром был основан еще один город — Антигонея, названый в честь его первой жены — царевны Антигоны из дома Птолемеев[1012]. Упоминания об Антигонее в Эпире можно найти у Полибия, Тита Ливия, Стефана Византийского и ряда других авторов. При строительстве этого города Пирр, несомненно, исходил из стратегических соображений: Полибий и Тит Ливий сообщают, что близ Антигонеи находилось ущелье (Polyb., II, 5, 6; Liv., XXXII, 5, 9). Проблема идентификации Антигонеи на сегодняшний день может считаться решенной: город лежал в районе кряжа Йерма на юге Албании[1013]. Обнаруженные руины не оставляют сомнений в том, что Антигонея была хорошо укрепленным опорным пунктом.
Собственно говоря, этими фактами и ограничиваются наши сведения о градостроительной деятельности Пирра. Мы можем выделить следующие характерные черты градостроительной политики Пирра: во-первых, Пирр ограничил свою строительную программу исключительно рамками Эпира (во всяком случае, о его градостроительной деятельности вне Эпира никаких данных не сохранилось); во-вторых, основывая новые города, эпирский царь исходил прежде всего из стратегических соображений, причем основание данных городов происходило в тот момент, когда в стране шла борьба за власть и будущее Пирра еще не было определенным.
Личность Пирра была настолько яркой и блистательной, что на ее фоне окружавшие его люди вольно или невольно оказывались как бы на втором плане. Поэтому не случайно то, что полководцы и советники Пирра были мало удостоены внимания таких писателей, как Плутарх, Аппиан или Юстин. Подобное положение вещей нашло отражение и в современной историографии: если Пирру посвящена довольно обширная литература, то его соратникам уделено место лишь в специальном просопографическом исследовании Ф. Зандбергера[1014]. Впрочем, сохранившаяся античная историческая традиция позволяет составить общее представление об окружении Пирра.
Еще со времен Александра Великого при дворах эллинистических монархов формировался круг доверенных лиц — так называемых «друзей» (φίλοι). Не был исключением в этом отношении и двор Пирра.
В кругу друзей и соратников Пирра самым выдающимся и блестящим деятелем был, без сомнения, Киней. Античная историческая традиция указывает на его фессалийское происхождение (Plut. Pyrrh., 14; App. Samn., 10, 1). Кинея называли доверенным лицом, послом, «министром» и даже «канцлером» Пирра[1015]. О его деятельности до 280 г. до н. э. нам практически ничего не известно. Образ Кинея обретает реальные очертания благодаря поздней римской традиции[1016]. Он, ученик Демосфена, выступает как выдающийся оратор (Plut. Pyrrh., 14; App. Samn., 10, 1; Dio Cass., IX, 40, 5). По сообщению Элиана, именно фессалиец Киней переработал сочинение Энея из Стимфала о военном деле (Aelian. Tact., I, 2). Вполне вероятно, что такая работа Кинея была вызвана утратой сочинения Энея[1017], что подтверждает Цицерон в одном из своих писем (Cic. Ad fam., IX, 25, 1). Решающим аргументом в пользу идентификации соратника эпирского царя с редактором сочинения Энея является то, что в обеих работах упоминается Пирр[1018]. Очевидно, писательские способности Киней применил и при переработке воспоминаний Пирра. Подобное предположение основывается на указаниях Дионисия Галикарнасского и Павсания о том, что не один Пирр был автором «воспоминаний» (Dion. Hal. Ant. Rom., XX, 10, 2; Paus., I, 12, 2), что подтверждал И. Г. Дройзен[1019], а также Μ. Сегре, который называл Кинея άρχιγραμματεύς[1020].
Таким образом, проблема идентификации оратора Кинея с вышеназванным военным тактиком может считаться решенной. Однако неясным остается ответ на вопрос: являлся ли этот Киней автором не дошедшей до нас «Истории Фессалии»? Утвердительно на данный вопрос отвечал И. Г. Дройзен[1021], а У. Виламовиц-Меллендорф даже считал, что при этом Кинея можно назвать военным историком[1022]. В свою очередь, Ф. Якоби указывал, что название этого произведения «Фессалика», которое мы находим у К. Мюллера и И. Г. Дройзена, весьма предположительно. По его мнению, труд Кинея мог находиться в рамках описания истории Пирра, содержа сведения о мифических связях между Фессалией и Эпиром[1023]. Впрочем, надо сказать, что другие ученые крайне осторожно относятся к подобной идентификации[1024].
К сожалению, античная историческая традиция не дает нам ответа на вопрос: когда и при каких обстоятельствах состоялось знакомство Пирра с Кинеем? Вполне вероятно, что оно произошло в 291 г. до н. э. во время похода эпирского царя в Фессалию[1025].
Весьма противоречивым источником, позволяющим в некоторой степени судить как о планах Пирра, так и о взглядах Кинея, является передача Плутархом знаменитой беседы царя и Кинея (Plut. Pyrrh., 14). Об этой же беседе сообщают и некоторые другие авторы (Dio Cass., IX, 40, 5; Zon., VIII, 2, 7). Оставив в стороне вопрос об аутентичности содержания данной беседы, отметим главное: выдумкой способна быть лишь та ее часть, в которой говорится о грандиозных планах Пирра. Это могло быть сделано для изображения неуемных аппетитов и честолюбивых амбиций царя. Киней же тут предстает перед нами эпикурейцем, желающим свободы и увеселений без войн и кровопролития[1026]. Тем не менее, как нам становится известно, он оказался не способен переубедить Пирра.
В конце 281 г. до н. э. Пирр отправил Кинея во главе дипломатической миссии в сопровождении небольшого отряда воинов в Тарент (Plut. Pyrrh., 15; Zon., VIII, 2, 8). Прибытие Кинея в Тарент коренным образом изменило ситуацию в городе. Те горожане, которые ранее склонялись к мирным переговорам с римлянами, теперь в своем большинстве заняли противоположную позицию. На наш взгляд, решающую роль в этом должны были сыграть выдающиеся дипломатические и ораторские способности Кинея. Политика Тарента по отношению к Риму резко изменила свой характер: мирный и спокойный настрой сменился на воинственный и решительный. Результатом этого было смещение проримски настроенного стратега-автократора Агиса[1027]. Вслед за Кинеем в Тарент прибыла еще одна часть войска эпиротов во главе с Милоном, а затем появился и сам Пирр с основными силами. С частью воинов Киней торжественно встретил его за стенами города. С этого момента деятельность Пирра как полководца неразрывно дополнялась дипломатической деятельностью, на которую, без сомнения, большое влияние оказывал Киней. Именно он представлял царя на переговорах с римлянами.
Источники, достаточно подробно излагающие эти события, своим тенденциозным освещением делают реконструкцию фактических событий практически невозможной[1028]. После поражения римлян при Гераклее состоялся первый обмен посольствами между Пирром и римлянами. В Рим отправилась миссия во главе с Кинеем. Вероятнее всего, главной его целью было разведать настроение римлян, ознакомиться с их военной и политической организацией. Это и понятно, ведь происходили первые политические и дипломатические контакты между балканскими греками и римлянами. Более того, как представляется, Киней был первым греком, удостоившимся чести посетить Рим с официальным визитом и даже выступить в сенате.
Заключение мира с последующим военным союзом должно было, по-видимому, стать очередным шагом Пирра. Действительно, вся деятельность Кинея в Риме была направлена на установление дружеских контактов с ведущими римскими государственными деятелями. При этом он проявил большую активность. Его многочисленные визиты привели к знакомству со многими влиятельными сенаторами и знатными людьми Рима (Cic. Tuse., I, 59; Plin. N. H., VII, 88; Solin. Collect, гег. mem., I, 109). Но дары, щедро раздаваемые Кинеем не только сенаторам, но и их женам и детям, были расценены римлянами как попытка подкупа и отвергнуты. Впоследствии не один раз этот эпизод служил примером доблести и благочестия римлян эпохи ранней республики (Liv., XXXIV, 4, 6; App. Samn., 11, 1; Diod., XXI, 6, 3; Plut. Pyrrh., 18; Dio Cass., IX, 40, 28; Val. Max., IV, 3, 14; Zon., VII, 4, 9). Во время своего пребывания в Риме Киней имел случай изучить образ жизни и государственное устройство римлян. Результаты своих наблюдений он должен был сообщить Пирру. Когда общественное мнение было должным образом подготовлено Кинеем в пользу заключения мира и союза с Пирром, фессалийский оратор получил возможность выступить в сенате. Такой возможности, очевидно, никто из греков ранее не удостаивался. Киней сообщил об освобождении пленных без выкупа, взамен требуя дружбы с Римом и безопасности для греков Южной Италии.
Политическая обстановка в Италии — поражение при Гераклее, переход части италийцев на сторону Пирра, туманные перспективы борьбы с грозным противником — уже почти склонили римлян к заключению перемирия. Однако планы Кинея внезапно рухнули. Римляне отказались от заключения договора, выдвинув одно непременное условие: Пирр должен покинуть землю Италии, иначе война с ним будет продолжена (Plut. Pyrrh., 19; App. Samn., 10, 1; Eutrop., II, 13).
Что послужило причиной столь резкой перемены настроения римлян, тема особого разговора, но факт остается фактом — отказ римлян от предложений Пирра означал неудачу дипломатической миссии Кинея. Не имея полномочий на принятие римских условий, ему пришлось вернуться в Тарент для обсуждения их с Пирром.
После миссии в Рим Киней убедился в необходимости заключения мира с римлянами. Описывая свои впечатления от поездки, он сравнивал римский сенат с «собранием царей» (Liv., IX, 17, 14; Flor., I, 13, 20; Plut. Pyrrh., 19; App. Samn., 10, 9; Just., XVIII, 2, 10; Eutrop., Il, 13), a Рим — с Лернейской гидрой (Plut. Pyrrh., 19; Flor., I, 13, 19; Dio Cass., IX, 40, 28).
Для того чтобы убедить Пирра нормализовать отношения с римлянами, Киней мог немного сгустить краски, однако его предложения должны были базироваться на трезвом анализе соотношения сил как Пирра и его союзников, так и набирающего мощь Рима, который к тому же находился тогда на грани заключения союза с Карфагеном. Являясь мудрым политиком, Киней должен был понимать, что даже такому прекрасному полководцу, как Пирр, вести одновременно борьбу против Рима и Карфагена было явно не под силу.
Киней принимал активное участие в приеме римского посольства во главе с Фабрицием. Он рассказывал римлянину о Греции, о ее философах, в том числе об Эпикуре. Это свидетельство, вероятно, исходящее из римского источника, содержится у Плутарха и Валерия Максима (Plut. Pyrrh., 20; Val. Max., IV, 3, 6).
Относительно вопроса о возвращении пленных Пирр также должен был советоваться со своим соратником[1029]. При этом Киней ратовал за освобождение пленных без выкупа и заключение договора с Римом (Dio Cass., IX, 40; Zon., VII, 4, 4). Но, как нам уже известно, Пирр не всегда принимал его советы.
После битвы при Аускуле в 279 г. до н. э. состоялись новые переговоры между Пирром и римлянами, а позднее, летом 278 г. до н. э., Киней должен был повторно вести переговоры в Риме[1030]. Несмотря на новое поражение, римляне вновь проявили неуступчивость. Подписанное ранее перемирие не было ратифицировано по одной причине: карфагеняне опередили Пирра, заключив союзный договор с Римом (Polyb., III, 25, 1; Diod., XXII, 7, 5; Just., XXVIII, 2, 6). Подробности второй миссии Кинея в Рим неизвестны, но, видимо, она, как и первая, окончились неудачей. Мир Пирра с Римом при посредничестве Кинея так и не был заключен.
К 278 г. до н. э. Пирр уже принял решение переправиться на Сицилию. Для предварительных переговоров с сицилийскими городами было направлено посольство, которое вновь возглавил Киней. Это противоречит словам Ж. Кар-копино, который писал, что «неудача переговоров с Римом привела к падению Кинея»[1031]. По мнению Э. Ольсхаузена, Киней посетил Сиракузы, Акрагант и Тавромений. Хотя о ходе переговоров и их результатах мы ничего не знаем, однако, судя по тому, что их условия устроили Пирра, можно предположить, что Киней выполнил его поручение. Также следует согласиться с идеей Э. Ольсхаузена, что успешная переправа на Сицилию была подготовлена именно миссией Кинея[1032]. Это последняя достоверная информация о Кинее. Как считал Б. Г. Нибур, он умер во время сицилийской экспедиции Пирра[1033]; данную точку зрения поддержали и многие другие ученые[1034]. Если вспомнить, что Киней был еще учеником Демосфена, то он должен был дожить до очень преклонного возраста.
Дальнейшие действия Пирра на почве дипломатии были столь неудачны, что это позволило некоторым исследователям думать, что после смерти Кинея Пирр слушал «недостойных советников»[1035]. По сообщениям Плутарха и Диона Кассия (Plut. Pyrrh., 14; Dio Cass., IX, 40, 5), Пирр высоко ценил Кинея. Он говорил, что тот взял больше городов с помощью слова, нежели он сам с помощью оружия (Plut. Pyrrh., 14). Оценивая данные античной исторической традиции, можно сказать, что хотя Пирр и не всегда считался с мнением Кинея, несомненно, этот многосторонне развитый человек занимал выдающееся место среди соратников царя, оказав значительное влияние на его политику.
К числу лучших стратегов Пирра следует отнести Милона. Этот верный соратник Пирра, по словам У. фон Хасселя, «выполнял самые неблагодарные задачи»[1036]. Перед прибытием со своими главными силами в Италию Пирр направил сюда трехтысячный отряд, во главе которого рядом с Кинеем находился Милон. Если первому предстояло решать чисто дипломатические задачи, то на долю последнего отводилось военные вопросы.
Прибыв в Тарент, Милон предпринял решительные шаги. Он первым увидел, что войска, обещанные Пирру тарентинцами, существуют только в их воображении, и информировал об этом царя. Кроме того, прибытие Милона положило конец колебаниям тарентинцев, не оставив им выбора. Милон лично занялся организацией охраны городских стен (Zon., VIII, 2, 8). Между ним и тарентинцами установились хорошие отношения, и его воины были снабжены необходимым продовольствием.
Совместно с прибывшими войсками Милона тарентинцы активизировали свои действия против римлян. Милон изгнал консула Луция Эмилия Барбулу из соседних с Тарентом областей Апулии, причем союзный эпиротам флот постоянно беспокоил отступавших по побережью римлян. Об участии Милона в битве при Гераклее, к сожалению, ничего неизвестно, но вполне вероятно, что он был в числе победителей.
Свидетельством высокого положения Милона при дворе Пирра может служить его участие на военном совете после битвы при Гераклее, где обсуждался вопрос о возвращении пленных и о перспективах продолжения войны. Мнения соратников Пирра тогда разделились: если Киней предложил отпустить пленных римлян без выкупа и заключить перемирие, то Милон настаивал на полном разгроме побежденного врага, выступая, таким образом, сторонником решительных и жестких мер. Однако на этот раз Пирр принял сторону Кинея.
Когда в 278 г. до н. э. Пирр переправился на Сицилию, он поручил Милону охрану Тарента и прилегавших к нему областей. Тот должен был взаимодействовать с войсками, расположенными в Локрах: здесь во главе гарнизона стоял сын Пирра Гелен, которого позднее царь отозвал на Сицилию.
Воспользовавшись отсутствием Пирра в Италии, римляне повели наступление на города Великой Греции. Они осадили Кротон, но прибывший сюда из Тарента Милон отбросил их от города. Тогда римляне пошли на хитрость: они сделали вид, что предприняли марш против соседних Локр, и когда греческий гарнизон покинул Кротон, чтобы прийти на помощь Локрам, вступили в незащищенный город (Front. Strat., III, 6, 4).
Тяжелой неудачей Милона стала последующая потеря Локр. Внезапно восставшие горожане перебили эпирский гарнизон и открыли ворота римлянам. Впрочем, несмотря на потерю двух городов, Милон четко контролировал ситуацию в Таренте, прочно удерживая город до прибытия Пирра.
Покинув Италию в 275 г. до н. э. во второй раз и, как оказалось, уже навсегда, Пирр вновь доверил Милону защиту Тарента, оставив с ним своего сына Гелена. Милон и на этот раз удержал ситуацию под контролем, успешно отбив предпринятую против него атаку части горожан во главе с неким Никоном (Zon., VIII, 6, 10–12).
В 273 г. до н. э. Пирр, готовясь к решающей схватке с Антигоном Гонатом, отозвал своего сына Гелена с частью войск в Эпир. По мнению В. Низе, сохранение эпирского гарнизона в Таренте во главе с Милоном свидетельствовало о том, что Пирр не смирился с поражением в Италии и имел серьезные намерения продолжить войну (также см.: Paus., I, 10, I)[1037].
После гибели Пирра Милон оказался в безнадежном положении. Борьба за город потеряла для него всякий смысл, и ему теперь предстояло с честью выйти из создавшейся ситуации. Как сообщает Фронтин (Front., Ш, 3, 1), римский консул Папирий Курсор, подошедший к Таренту, пообещал Милону и его воинам полную безопасность в случае содействия в сдаче города. Отправившись лично послом к консулу с согласия тарентинцев, Милон затем передал гражданам условия римлян, которые были приняты при его активном содействии. Важно то, что Тарент не был захвачен силой оружия. По всей вероятности, Милон теперь был отозван в Эпир Александром II, сыном и наследником Пирра. Можно было бы сказать, что о дальнейшей судьбе Милона ничего неизвестно, однако вполне допустимо, что после возвращения из Италии Милон оказался на службе у сына Пирра Александра II.
Плутарх называет имя еще одного друга и соратника Пирра — Мегакла (Plut. Pyrrh., 16–17). В первом эпизоде, приведенном Плутархом, Мегакл сопровождал Пирра, совершавшего осмотр позиций римского войска. Именно к нему была обращена известная фраза царя о том, что «порядок в войсках у этих варваров совсем не варварский, а каковы они в деле — посмотрим». Как представляется, едва ли царь стал бы делиться подобными впечатлениями с простым воином. Скорее всего Мегакл был человеком из ближайшего окружения царя, причем сведущим в военном деле. Во втором эпизоде, который мы находим у Плутарха, Пирр обменялся с Мегаклом одеждой и оружием, что в конечном счете спасло жизнь эпирскому монарху: приняв Мегакла за Пирра, на него устремилось множество врагов, и один из них, Дексий, сразил его, думая, что убил царя.
Совершить подобный поступок — рискнуть своей жизнью ради спасения жизни царя и друга — мог только очень близкий ему человек. Не случайно царь был в великой печали из-за гибели Мегакла (по крайней мере, сомневаться в достоверности этого факта у нас нет оснований).
Среди приближенных Пирра был и македонянин Леоннат, сын Леофанта. В битве при Гераклее, находясь рядом с царем, он предупредил его об опасности и спас Пирра от грозного италийца Оплака (Plut. Pyrrh., 16; Dion. Hal. Ant. Rom., XIX, 12. 1; Zon., VII, 8, 3).
Подобно другим эллинистическим монархам, Пирр старался привлекать к своему двору представителей греческой интеллектуальной элиты. Несмотря на то что большую часть своей жизни Пирр провел в войнах и походах, мы видим в его окружении не только полководцев и воинов, но и тех, чьим оружием было перо. В их числе оказался и известный поэт, автор многочисленных эпиграмм, Леонид Тарентский. О жизни и деятельности этого талантливого поэта сохранилось очень мало достоверной информации, хотя некоторые факты все-таки известны.
Покинув Тарент, Леонид отправился в Эпир сначала к царю Неоптолему, а затем, после смерти последнего, оставался при дворе Пирра[1038]. Поскольку сам он был из Тарента, можно предположить, что он не только сопровождал Пирра в свой родной город, но и был источником необходимой при этом информации для царя. Эпиграмма, посвященная пожертвованию Пирра, свидетельствует о том, что он мог также находиться рядом с царем во время его западной кампании. Вероятно, лишь после смерти Пирра он начал жизнь странствующего поэта, завершив ее в Египте[1039].
Также рядом с Пирром во время войн и походов должен был находиться его придворный историк Проксен, который составил героическую родословную царя и запечатлел все его победы на полях сражений[1040].
Итак, в ближайшем окружении Пирра находились не только отважные полководцы и воины, но и образованнейшие люди того времени: оратор и дипломат Киней, поэт Леонид из Тарента, историк Поксен. И это обстоятельство, в свою очередь, добавляет новые штрихи к портрету самого Пирра.
Одним из атрибутов эллинистической монархии было наличие профессиональной, хорошо организованной армии. Как справедливо отметил П. Левек, «…в те периоды, когда потребность в солдатах становилась особенно острой, связанный с полисной системой гражданский набор уже не мог удовлетворить нужды государства. Поэтому эллинистические монархи были вынуждены прибегать к услугам наемников, следуя практике, восходящей к IV в. до н. э.»[1041].
Видимо, изначально армия Эпира состояла из ополчений отдельных племен[1042], собиравшихся в целях обороны от внешней опасности. Если мы вспомним раннюю историю Эпира, то говорить об этом можно с большой долей вероятности по той причине, что эпироты практически не вели завоевательных войн. Для обороны же было достаточно и гражданского ополчения.
При Пирре положение должно было измениться решительным образом. Многочисленные войны вдали от Эпира потребовали перехода от гражданского ополчения к боеспособной «профессиональной» армии.
Приступая к исследованию армии и военного искусства Пирра, мы столкнулись с парадоксальной ситуацией: все ученые, отмечая выдающийся полководческий талант Пирра, практически ни единым словом не обмолвились о его армии. В качестве исключения можно назвать разве что статью Ю. Н. Белкина, которая, однако, носит научно-популярный характер[1043].
Пирр придавал большое значение обучению солдат владению оружием и тактике боя. По всей видимости, этим делом он не гнушался заниматься лично. Обращение Пирра к некому лицу, набиравшему для него солдат: «Ты выбирай рослых, а я их сделаю храбрыми» (Front. Strat., IV, 1, 3), — говорит о многом. Даже своих детей он воспитывал прежде всего как храбрых воинов, готовя их к будущим сражениям. Когда один из сыновей Пирра спросил его, кому из них он оставит царство, царь ответил: «Тому из вас, у кого будет самый острый меч» (Plut. Pyrrh., 9).
Та армия (особенно 20 тыс. человек пехоты), которую Пирр повел за собой в Италию, несомненно, должна было включать и наемников. Наиболее показательным в этом отношении является перечисление различных воинских подразделений армии Пирра, которое дается рядом античных авторов в связи с битвой при Аускуле (Polyb., XVIII, 28, 10; Dion. Hal. Ant. Rom., XX, 1; Front., Il, 3, 21).
Трудно определить, кто из них именно сражался в качестве ополченцев, а кто как наемники. К первым, очевидно, следует отнести отряды молоссов, феспротов, хаонов и амбракиотов. В войске Пирра находилась наемная пехота из Этолии, Акарнании и Афамании[1044]. Каков был статус македонской тяжелой пехоты и фессалийской конницы, предоставленных Пирру на два года Птолемеем Керавном, не совсем понятно. Кажется более вероятным, что они служили за деньги. Судя по всему, после прибытия на италийскую землю армия Пирра полностью приобрела наемный «профессиональный» характер и оставалась таковой вплоть до гибели царя.
Набирал ли Пирр наемников после своей высадки в Италии, мы не знаем, но известно, что он был поддержан тарентинскими гражданами, наемниками и союзниками[1045]. Между тем косвенным свидетельством наличия наемников в армии Пирра может служить тот факт, что он постоянно нуждался в деньгах для выплат своим воинам. Катастрофическая нехватка средств, необходимых для оплаты наемников, сопровождавшая все военные кампании эпирота, толкала его на экстренные и порой очень непопулярные меры (похищение сокровищ из храма Прозерпины в Локрах, разграбление македонских городов, обременительные подати, наложенные на города Сицилии, и т. д.).
Переходя к характеристике тех видов войск, которые имелись в армии Пирра, начнем с конницы. Можно согласиться с мнением Ю. Н. Белкина, что «роль конницы в эпирской армии была столь же велика, как и в македонской»[1046]. Кавалерия эпиротов походила на кавалерию македонян, она действовала как атакующая сила, а также охраняла царя, когда он сражался верхом[1047]. Известно, что Пирр, отправляясь на Запад, имел в своей армии 3 тыс. всадников, что в пропорциональном соотношении с количеством пехоты составляет вполне достаточную цифру. При этом не совсем понятны слова Ю. Н. Белкина, заявляющего, что «неизвестно, где Пирр набирал контингенты для своей кавалерии»[1048]. На этот счет источники дают вполне конкретные ответы.
Во-первых, в войске Пирра находилась известная своими боевыми качествами фессалийская конница. По-видимому, она в числе других подразделений была предоставлена Пирру Птолемеем Керавном.
Во-вторых, у Плутарха мы находим упоминание о «молосской коннице» (Plut. Pyrrh., 30: Ιππείς των Μολοσσών). Именно с ней Пирр обрушился на спартанский отряд Эвалка и разгромил его, узнав о смерти своего сына Птолемея. По всей вероятности, этот отряд служил в качестве личной гвардии царя. В кавалерии сражались и друзья царя, которые всегда находились рядом с ним[1049]. Во время италийской кампании в составе конницы Пирра зафиксирована агема — отборный кавалерийский отряд (Dion. Hal. Ant. Rom., XX, 1, 4).
Определяющая роль кавалерии в эпирской армии, по словам Ю. Н. Белкина, подчеркивается тем, что «сам Пирр во всех сражениях предстает в качестве кавалерийского командира, лично возглавляющего атаки конницы на решающих участках боя»[1050].
Также весьма большое значение в войске Пирра имела пехота. Ее подразделения отличались разнообразием, и, видимо, каждое из них использовалось для решения конкретных оперативных задач. Например, в армии Пирра находились так называемые «хаонские логады» (Plut. Pyrrh., 28: Χαύνων λογάδας) — отборный отряд из отличавшегося своей воинственностью племени хаонов. Во время штурма Спарты этот отряд во главе с сыном Пирра Птолемеем был (наряду с наемниками-кельтами) брошен для прорыва через спартанские повозки, вкопанные в землю (Plut. Pyrrh., 28).
Еще одним подразделением пехоты являлись щитоносцы-гипасписты (ΰπασπισταί), о которых упоминает Плутарх (Plut. Pyrrh., 24). По предположению Н. Хэммонда, гипасписты находились под командой самого царя, когда он сражался пешим[1051].
Вместе с тем самую важную роль в пехоте Пирра, по нашему мнению, играла македонская фаланга. Часть македонян попала в войско Пирра от Птолемея Керавна, но не исключено, что другая часть служила Пирру в качестве наемников. Думается, что в македонском обществе в период войн диадохов и эпигонов сложился слой «солдат удачи», постоянный заработок которым приносили многочисленные войны. В большинстве своем это были одни и те же люди, многие из которых были лично известны Пирру. Характерный эпизод мы находим у Плутарха: после того как македонская фаланга Антигона Гоната уклонилась от боя с Пирром, эпирский царь, «простерши к ним руку, стал поименно окликать всех подряд начальников, и старших, и младших, чем побудил пехоту Антигона перейти на его сторону» (Plut. Pyrrh., 26)[1052].
Фаланга в армии Пирра, в отличие от македонской фаланги в армиях последних Антигонидов, отличалась подвижностью и мобильностью (как фаланга Александра Великого). Единственным недостатком фаланги было то, что результативность ее действий зависела от рельефа местности. Зажатая в неблагоприятной местности у Аускула фаланга эпирского царя понесла тяжелые потери, и лишь полководческое искусство Пирра помогло тогда всему войску вырваться на равнину, что привело к победе.
Именно тяжелая пехота, построенная в фалангу, решила исход сражений при Гераклее и Аускуле, причем в обоих случаях во главе ее находился Пирр, который лично вел своих воинов в бой. Тяжелый урон римским легионерам нанесли македонские сариссы, которыми по традиции были вооружены фалангиты и против которых безуспешно сражались римляне, о чем пишет Плутарх (Plut. Pyrrh., 21).
В армии Пирра присутствовала и легковооруженной пехота. Известно, что в войске, отправившемся на Запад, находились 2 тыс. лучников и 500 пращников (Plut. Pyrrh., 15). К сожалению, мы не имеем точной информации, как легковооруженные войска использовались Пирром, но можно предположить, что их роль была ограничена и не выходила за рамки традиционной в данном случае тактики эллинистической эпохи. Так, при Аускуле, атакуя противника, Пирр расставил метателей дротиков и лучников между слонами.
В период эллинизма все большее значение в боевых действиях начинают играть слоны. В древности наиболее ценились индийские слоны. На этот счет сохранилось интересное указание Квинта Курция Руфа: «Индийские слоны сильнее тех, которых приручают в Африке; их силе соответствует и величина» (Curt., VIII, 9, 17).
Еще в юности, находясь при дворе Антигона Одноглазого и его сына Деметрия, Пирр мог наблюдать эффективность использования слонов. В битве при Ипсе в 301 г. до н. э. он, должно быть, видел, как Селевк с помощью вовремя брошенных в бой слонов смог отсечь оторвавшуюся от основных сил конницу Деметрия, а затем и разгромить ее[1053].
Юстин сообщает о том, что Пирр, отправляясь в Италию, кроме разнообразной помощи от эллинистических монархов, получил и 20 слонов от Птолемея Керавна (Just., XVII, 2, 13). Согласно же Павсанию, слоны попали к Пирру после битвы с Деметрием (Paus., I, 12, 4). Но, по-видимому, здесь есть какая-то путаница. Естественно, что своих слонов до экспедиции в Италию у Пирра еще не было, а Птолемею Керавну они достались, судя по всему, после убийства им Селевка.
Переправа слонов длинным морским путем представляла определенные сложности, однако их уже умели преодолевать: незадолго до описываемых событий подобную проблему успешно решил Птолемей, переправив слонов по Красному морю[1054]. Пирру удалось успешно переправить всех слонов в Италию. Появление слонов произвело на тарентинцев глубокое впечатление. Была даже отчеканена серия монет с изображением маленького индийского слона, что символизировало прибытие Пирра, а чуть ниже был изображен наездник на дельфине[1055]. Поскольку эпоним города Тарас считался сыном Посейдона и изображался на гербе города сидящим на дельфине, то намек на подобную легенду на монете мог символизировать союз тарентинцев и Пирра[1056].
Первое знакомство римлян с доселе неизвестными им животными произошло в битве при Гераклее, когда в решающий момент сражения Пирр бросил в бой слонов, что навело ужас на вражескую конницу и привело к ее паническому бегству.
Многие современные историки обратили внимание на то, что при Гераклее слоны, вопреки обычной практике эллинистического времени, не были расположены в первой линии как ударная сила. Объяснение этому факту В. Юдейх пытался найти в неблагоприятных условиях местности, которые якобы не позволили Пирру использовать слонов в первый день битвы[1057].
Свои недоумения и сомнения по поводу описанного использования слонов в битве высказывал и Г. Дельбрюк. «Нельзя подыскать никакого основания к оставлению слонов в тылу. Ведь в противном случае Пирр добровольно обрекал бы свою пехоту на тяжелые потери: вместо того, чтобы сначала смести римскую конницу своими слонами и затем ударить с флангов на римскую пехоту, он предоставил фаланге семь раз чередоваться с римскими легионами в бегстве и преследовании»[1058]. Кроме того, Г. Дельбрюком высказывалась мысль о невозможности выдвижения слонов против пехоты.
Между тем с подобными утверждениями едва ли стоит согласиться. Пирр, первый раз встретившись на поле боя с доселе неизвестным противником, был не в состоянии реально представлять его силу. Поэтому напрашиваются три возможных объяснения его поведения.
Во-первых, Пирр мог рассчитывать справиться с римлянами с помощью одной фаланги, а в случае неудачного развития сражения ошеломить противника слонами.
Во-вторых, эпирский царь, будучи прекрасно знаком с различными вариантами использования слонов в эллинистическом мире, мог сознательно подготовить римлянам своеобразный сюрприз. Внезапное появление слонов в самый разгар битвы, когда, казалось, враг уже торжествовал победу, должно было привести (и привело!) к перелому в ходе сражения. При этом нужно согласиться с мнением О. Гамбургера о том, что использование слонов для завершающего удара было своеобразием тактики Пирра в сражениях с римлянами[1059]. К тому же применение неизвестных римлянам животных было способно произвести и определенный психологический эффект. Как справедливо заметил У. фон Хассель, решение Пирра использовать слонов сопоставимо с тем эффектом, который произвело появление танков на немецких солдат в ходе I Мировой войны[1060].
В-третьих, в юности Пирр наблюдал сражения, в которых с разных сторон участвовало до сотни слонов (достаточно вспомнить, что одно время в армии Селевка I насчитывалось до 450 этих животных!). Поэтому, имея столь незначительное количество слонов (20 животных к моменту переправы в Италию), эпирский царь мог и не рассматривать их в качестве решающей силы на поле боя.
Как бы там ни было, но применение слонов в первой битве с римлянами имело грандиозный успех, причем, как отметил Г. Скаллард, «ни один слон не был ранен и не нарушил боевого порядка»[1061]. Вместе с тем Зонара приводит любопытную деталь: у слонов на спинах размещались башни, в которых сидели воины. Часть римлян была поражена стрелами и копьями находящихся в этих башнях воинов Пирра, другая же часть была просто растоптана слонами или была ранена их бивнями (Zon., VIII, 3).
В битве при Аускуле Пирр тоже не сразу ввел слонов в бой. По утвердившемуся в историографии суждению, эта битва продолжалась два дня[1062], и лишь на второй день царь применил слонов. Римляне, наученные горьким опытом сражения при Гераклее, предприняли ряд мер с целью нейтрализации этих грозных животных. Довольно подробное описание этих приготовлений мы находим в сочинениях Дионисия Галикарнасского и Зонары. Так, Зонара пишет о том, что римляне в качестве средства против слонов использовали окованные железом багры, размещенные на повозках и вытянутые по всем направлениям. Кроме того, против слонов предполагалось использовать огонь и различные метательные снаряды (Zon., VII, б). Согласно Дионисию, для борьбы со слонами римляне подготовили 3 тыс. повозок, на которых были размещены вращающиеся в разные стороны багры и балки, на концах которых находились трезубцы и железные косы. Было приготовлено также большое количество факелов, обмазанных смолой, которые при приближении слонов намечалось зажечь и далее осыпать ими животных ударами по мордам и туловищам (Dion. Hal. Ant. Rom., XX, 7).
Насколько эффективными оказались эти приготовления? К сожалению, имеющиеся в нашем распоряжении свидетельства античной исторической традиции из-за своей тенденциозности не позволяют в полной мере ответить на данный вопрос. И все-таки ясно одно: несмотря на то что римляне теперь нанесли слонам определенный урон, противостоять животным они оказались не в силах и на этот раз.
Каковой же была дальнейшая судьба слонов Пирра? Переправившись на Сицилию, Пирр взял их с собой. Использование слонов на Сицилии, — а об этом недвусмысленно сообщает Диодор (XXII, 10, 2), — видимо, диктовалось той тактикой, которую предложили карфагеняне эпирскому царю: они укрывались в своих укрепленных пунктах и не вступали с эпиротом в открытые сражения. Следовательно, слоны могли применяться в атаках на эти крепости. И все же надо признать, что каких-либо достоверных известий об использовании Пирром слонов на Сицилии мы не имеем.
Как уже говорилось, в битве при Беневенте слонам было суждено сыграть роковую роль теперь в отношении Пирра. Согласно Плутарху, чтобы овладеть высотами вокруг Беневента, Пирр предпринял обходной марш, в котором участвовали и самые свирепые из его слонов (Plut. Pyrrh., 25). А. Санти, однако, полагал, что из-за сложного рельефа местности и ограниченности во времени участие слонов в данном переходе было маловероятным[1063]. С подобной точкой зрения был согласен и П. Левек, по мнению которого трудно представить, чтобы по тем козьим тропкам, по которым с трудом шли гоплиты, могли бы двигаться и слоны[1064]. Эти сомнения, впрочем, попытался развеять Г. Скаллард. При этом он ссылался на то, что в 1944 г. партия из 45 слонов была переправлена по крутой горной дороге из Бирмы в Ассам[1065]. На наш взгляд, при том с нестандартном» использовании слонов, которое практиковал Пирр, попытка провести их в обход перед битвой при Беневенте вполне могла иметь место.
Античная традиция сохранила рассказ о том, что во время сражения маленький слоненок, находившейся рядом с самкой, был ранен копьем в голову и, пронзительно визжа от боли, бросился назад. Услышав этот визг, слониха поспешила на помощь своему детенышу, произведя переполох в боевых порядках эпиротов (Dion. Hal. Ant. Rom., XX, 12, 14; Flor., I, 13, 12; Zon., VIII, 6).
С рассказом о слоненке некоторые исследователи связывают изображение на блюде из Капены, хранящемся ныне в музее Виллы Джулия[1066]. На блюде изображен индийский слон с башней на спине и бегущий сзади слоненок. У слона длинные бивни, которые характерны для индийских слонов, но здесь художник мог изобразить самца, не зная, что такие бивни самка не имеет.
По сообщениям источников, после битвы при Беневенте римляне захватили 8 слонов (еще 2 были убиты). В 275 г. до н. э. Курий во время своего триумфа продемонстрировал этих слонов римлянам, большинство которых тогда их впервые и увидело (Plin. N. H., VIII, 16). Согласно Евтропию, в триумфе участвовали 4 слона (Eutrop., II, 14, 3), что позволяет предположить, что остальные 4 умерли от ран.
Вместе с тем некоторые ученые, в частности К. Ю. Белох, на основании фразы Плиния, что «Метелл… который первым во время первой Пунической войны провел в триумфе слонов» (Plin. N. H., VII, 139:
В более позднюю эпоху появился еще ряд анекдотов о слонах, в том числе и о слонах Пирра. К примеру, Элиан, рассказывая о том, что слон труслив, как безрогий баран, и визжит, как свинья, сообщает, что римляне обратили в бегство слонов Пирра и одержали славную победу (Ael. De nat. animal., I, 38). Постепенно родилось суждение, что слоны могут быть обращены в бегство маленькими животными (Plut. De sollert. animal., 32; Quest, conviv., Il, 7, 3; Plin. N. H., VIII, 27), которое было резюмировано Сенекой: «Свиной визг наводит страх на слонов» (Sen. De ira, II, 11, 5).
Потеряв своих слонов в Италии, Пирр, впрочем, отнюдь не отказался от использования этих животных в дальнейшем. По возвращении на Балканы в одном из столкновений с войском Антигона Гоната эпирот захватил ок. 20 слонов. К началу же похода Пирра на Пелопоннес в армии царя их было 24 (Plut. Pyrrh., 26).
Последние упоминания о слонах Пирра мы находим при описании штурма эпирским царем Аргоса в 272 г. до н. э. Животные тогда были не просто брошены на штурм городских укреплений, но была предпринята попытка их использования на городских улицах. При проведении эпиротами слонов через ворота выяснилось, что они в них не проходят, и воины Пирра были вынуждены сначала снимать, а затем снова надевать башни на спины животных, что отняло очень много времени.
В темноте, на узких улочках города применение слонов не дало того эффекта, который достигался при их использовании в полевых условиях. В самый разгар сражения на улицах Аргоса самый большой слон был смертельно ранен и, упав у ворот, преградил путь к отступлению. Другой слон, которого звали Никон, в поисках своего упавшего раненого погонщика побежал, опрокидывая как эпиротов, так и их противников. Найдя труп погонщика, Никон поднял его с помощью хобота и бивней и, взбесившись, повернул назад, валя наземь и убивая без разбора всех, кто попадался ему на пути (Plut. Pyrrh., 33).
Эти события надолго сохранились в памяти жителей Аргоса. Когда примерно спустя 400 лет город посетил Павсаний, он увидел на рыночной площади не только святилище Деметры, в котором якобы были захоронены останки Пирра (над дверью храма висел щит царя), но и изображение слонов на памятнике, установленном на том месте, где было сожжено тело великого полководца (Paus., II, 21, 4).
Едва ли стоит порицать Пирра (как это делает Г. Скаллард[1067]) за то, что он решился на рискованный эксперимент — использовать слонов в битве на улицах города. Именно так, методом проб и ошибок, развивалось военное искусство в античную эпоху, и вклад в него Пирра нельзя не признать выдающимся. Как теоретик, Пирр оставил после себя труды по военному делу, в которых вопросы применения слонов в бою, без сомнения, должны были занимать особое место.
Ю. Н. Белкин выделяет четыре главные отличительные черты армии Пирра:
• она была регулярной, чем выгодно отличалась от полисных милиционно-наемных войск;
• уровень боеспособности эпирских фалангитов был значительно выше условного среднегреческого уровня;
• вооружение, организация и тактика эпирской пехоты в целом соответствовали македонскому образцу;
• тяжелая конница имела такое же большое значение, как и в македонской армии[1068].
Из вышеперечисленных черт безоговорочно можно принять лишь первую. Действительно, созданная и хорошо обученная армия Пирра носила регулярный характер и превосходила по своему качеству гражданские ополчения греческих государств. Вместе с тем говорить об эпиротских фалангитах едва ли корректно, ибо, как свидетельствуют источники, в армии Пирра находилась именно фаланга македонян, предоставленная ему Птолемеем Керавном. Конечно, у Пирра были подразделения эпиротской тяжелой пехоты, но это были не фалангиты. По этой же причине мы не можем принять и третью из указанных черт, поскольку своей фаланги у Пирра не было. Что же касается последней черты, то источники точно не сообщают, какая конница, тяжелая или легкая, преобладала в армии эпирота. Однако фессалийская конница, имевшаяся у Пирра, определенно была тяжелой в силу военных традиций фессалийцев.
Говоря о военном искусстве эпирского царя, надо отметить, что каждое сражение тщательно планировалось царем. До нас дошла любопытная информация о том, что для моделирования боевых ситуаций Пирр использовал камешки на столе (Donat, ad Terent. Eunuch. Act., 4, sc. 7)[1069].
Римляне всегда гордились своими военными лагерями. Но мало кому известно, что метод сооружения лагерей они переняли у Пирра. После битвы при Беневенте, когда римляне захватили лагерь царя, они ознакомились с его расположением и затем полностью переняли методику возведения подобного рода строений. Суть ее заключалась в том, что все войско охватывалось одним общим укрепленным валом; между тем до того римляне устраивали лагеря по когортам в виде как бы отдельных сооружений (Front. Strat., IV, 1, 14).
Армия Пирра была немногочисленной, но хорошо обученной и подготовленной. Поэтому при общей численности в 20 тыс. чел. потеря 3–4 тыс. воинов считалась чуть ли не катастрофой. Ярким свидетельством этого и является известная фраза Пирра: «Еще одна такая победа и мы полностью погибнем», — которую он бросил после победы, обернувшейся тяжелыми потерями. Дело в том, что, непрерывно находясь в походах и ведя постоянные войны, восполнить подобные потери было неимоверно тяжело. Ведь для обучения и тренировки солдат требовалось немалое время, которого у Пирра часто не было. Чтобы хоть как-то восполнить эти потери, приходилось набирать рекрутов в чужих землях и спешно их обучать, вооружая незнакомым оружием и располагая своих опытных ветеранов в боевом строю вместе с малообученными новичками (Polyb., XVIII, 28, 10). Все это побуждало Пирра к бережному отношению к каждому солдату. Как справедливо указал Э. Бикерман, в эпоху эллинизма, когда сражения велись наемными армиями, цена каждого воина была достаточно высока[1070]. Поэтому не раз можно было наблюдать, как, опасаясь больших человеческих жертв при штурме различных укреплений, Пирр, рискуя пошатнуть свой высокий авторитет полководца, вынужден был отводить войска.
Что до правовых аспектов взаимоотношений Пирра с его армией, то весьма показательной в этой связи является надпись, где говорится о пожертвовании царем после победы при Гераклее части добычи Зевсу Додонскому (SGDI, К· 1368 = Ditt. Syll3., № 392; текст надписи и ее перевод см. выше). Характерно, что в данном посвящении Пирр, эпироты и тарентинцы обозначены как три отдельные и равноправные силы (при этом разделение четко фиксируется союзом κοά. Интересную параллель при этом проводил В. Отто в своей рецензии на книгу по эпирской истории, написанную К. Клоцшем. Упомянутую надпись из Додоны В. Отто сравнивал с посвятительной надписью, сделанной на Делосе царем Антигоном III Досоном в честь победы в битве при Селассии в 222 г. до н. э., в котором упоминаются «царь Антигон… македоняне и (их) союзники» (IG, XI, 4, № 1097 = Ditt. Syll3., № 518: βασιλεύς ’Αντίγονος… καί Μακεδόνες καί οΐ σύμμαχοι)[1071]. И здесь мы наблюдаем дважды повторяющийся союз καί, который как бы связывает три относительно самостоятельные силы. В случае посвящения Пирра после битвы при Гераклее это — царь, эпироты и тарентинцы.
Военное дело было предметом особого интереса Пирра. Он был настолько увлечен им, что с течением времени эпирского царя начали рассматривать как великого кондотьера, не способного жить без войны, которая даже якобы стала его главной целью в жизни (Enn. Ann., VII, 180; Plut. Pyrrh., 13). В подтверждение подобной мысли Плутарх упоминает случай, когда, отвечая на заданный на пиру кем-то из присутствующих вопрос, какой из флейтистов ему нравится, Пирр ответил: «Полководец Полиперхонт, ибо царю пристойно знать и рассуждать только о ратном искусстве» (Plut. Pyrrh., 8).
Полководческий авторитет Пирра в древности был непререкаем, причем слава выдающегося стратега тянулась за ним через века. Хорошо знавший Пирра Антигон Гонат, который впоследствии стал его противником в борьбе за Македонию, на вопрос о том, кого он считает величайшим полководцем, ответил: «Пирра, если он доживет до старости» (Plut. Pyrrh., 8).
В свою очередь, Аппиан и Плутарх рассказывают об известной беседе Ганнибала со Сципионом Африканским, в которой карфагенянин на вопрос Сципиона, кого он считает величайшим полководцем, ответил, что на первое место он ставит Александра Великого, потому что тот разгромил полчища варваров и дошел до самых далеких стран; на второе — Пирра, потому что тот первым начал сооружать военные лагеря; себя же Ганнибал поставил лишь на третье место (App. Syr., 35–36; Plut. Pyrrh., 8). Несколько иначе этот рассказ звучит у Тита Ливия, который ставит в заслугу Пирру приоритет не только в сооружении лагерей, но и в использовании в военных целях местности, размещении караулов и (самое важное) искусстве располагать к себе людей, приобретая таким образом необходимых союзников (Liv., XXXV, 14, 8–9). Понятно, что подобная похвала в устах самого Ганнибала дорогого стоит.
Не только греческие, но и римские историки отдавали должное полководческому таланту Пирра. Так, Кв. Энний привел достаточно своеобразную характеристику Пирра: «Безрассуден род Эакидов: они могучи больше в бою, чем своей мудростью» (Enn. Ann., VI, 197–198:
Все это убеждает нас в мысли о том, что в лице Пирра военная наука и искусство эллинистической эпохи нашли своего поистине выдающегося представителя.
Суммируя основные выводы, сделанные в данной главе, а также имея ввиду некоторые другие аспекты деятельности эпирского царя, которые станут предметом отдельного рассмотрения в следующем разделе книги (идеология и династические браки), мы приходим к заключению, что в период правления Пирра царская власть в Эпире претерпела решительные изменения: на смену существенно ограниченной в правах племенной басилейи пришла монархия эллинистического типа, носившая неограниченный характер.
Будучи не только прекрасным полководцем и смелым воином, но и мудрым государственным деятелем, Пирр хорошо понимал значение идеологии. Во-первых, четкая государственная идеология была необходима царю для решения внутриполитических задач. Переход от так называемой «героической басилейи» к монархии эллинистического типа нуждался во внятном обосновании этой трансформации в глазах эпиротов. Во-вторых, осуществление грандиозного похода на Запад требовало как серьезных военных ресурсов, так и панэллинской идеи, которая была бы объединяющим началом для всего греческого мира в его борьбе с западными варварами.
Эллинистические монархии, возникшие на руинах державы Александра Великого, и их цари остро нуждались в соответствующей легитимации и сакрализации. Все это было актуально и для Пирра, который ставил перед собой грандиозные политические задачи. Считая себя вторым Александром, Пирр мечтал о создании великой империи, аналогичной, а возможно, и даже более обширной, чем та, которая была создана его знаменитым предшественником. Такой программе было необходимо соответствующее идеологическое обоснование.
В биографии Пирра Плутарх, рассмотрев царскую генеалогию и указав на знаки расположения судьбы, вознесшей его не без помощи богов на престол, едва он вышел из отроческого возраста, отметил те сверхъестественные и неординарные способности, которыми Пирр был наделен от природы. Это, во-первых, челюсть царя, состоявшая из единой кости с зубами, которые у него якобы не отделялись один от другого; во-вторых, филантропическая деятельность Пирра, проявлявшаяся в способности излечивать больных; в-третьих, чудодейственные качества большого пальца одной из ног, с помощью которого он лечил болезни селезенки и который, как оказалось впоследствии, остался целым после кремации тела Пирра (Plut. Pyrrh., 3). Подавляющее большинство исследователей, так или иначе занимавшихся историей Пирра, относят эту информацию Плутарха к сочинению Проксена, придворного историка эпирота, ответственного за создание героической генеалогии царей Эпира[1072].
Истории о тавматургических (чудотворных) способностях Пирра, по всей вероятности, были инспирированы самим царем с единственной целью — подтвердить божественное происхождение и придать святость своей власти, в чем нуждался каждый правитель[1073].
Устройство верхней челюсти Пирра интересно не только в плане анатомии, но и как признак священной царственности. Речь идет об идее, которую Μ. Блок и Д. Ненчи представляли как одно из суеверий, получивших наибольшее распространение в Средние века[1074]: правители рассматривались как сверхъестественные существа, непременно несущие на своем теле особые магические знаки (так называемые
Таким образом, мы стоим у истоков традиции, основы которой заложил сам Пирр, желая утвердить святость своей особы. Впоследствии по примеру Пирра поступил и царь Вифинии Прусий II, о чем пишет Валерий Максим (Val. Max., I, 8, 12). Нечто сходное можно найти в XVII в. в легенде об иберийском царе Александре, который, подобно Пирру, имел царственные знаки — сросшиеся ребра.
Причина, побудившая Пирра обожествить себя и свою династию, вполне понятна. В этом случае он следовал примеру преемников Александра Великого. Например, основатель дома Селевкидов Селевк I, который вел свой род якобы от Аполлона, имел на бедре изображение якоря, являвшееся своеобразным божественным символом.
Все это, по мнению Пирра, позволяло ему сравнивать себя с выдающимися царями своей эпохи и таким образом поднять на должный уровень собственную династию, поставив ее вровень с другими эллинистическими домами.
Важное значение Проксен отводил тавматургическим способностям Пирра. По его представлению, они были получены от богов и служили обоснованием божественного происхождения царя.
Для установления идентичности божества и царя последний наделялся двумя сверхъестественными прерогативами: способностью прорицать и творить чудеса. Тавматургический выбор Пирра между способностью прорицания (мантикой) и искусством врачевания (ятрикой) объясняется прогрессивным распространением культа Асклепия[1075]. Именно ятрика гораздо больше, чем мантика, отвечала в эпоху эллинизма фигуре царя-филантропа. Идея филантропии, носившая в философских школах и учениях скорее умозрительный характер, приобрела важное значение в разрешении человеческих проблем, особенно в лечении болезней. Так, для Пиндара первым филантропом был Хирон, а первым медиком — Асклепий, которого он именует φιλάνθρωπος (Pind. Pyth., III, 5). Связь Пирра с Асклепием, врачевателем и филантропом, должна была стать явной и очевидной для всех эпиротов и современников царя. Сообщение о белом петухе, которого Пирр во время лечения больных приносил в жертву Асклепию, говорит о связи ятрических способностей царя с ятрикой других Асклепиадов. В упомянутом пассаже Плутарха мы находим аккуратное описание техники лечения, подобное тому, которое можно найти в текстах из Эпидавра. К тому же указание на чудодейственные свойства правого пальца царя не кажутся случайными, ибо по традиции чудодейственные и целительные свойства ятрики приписывались именно правой стороне тела. Способность излечивать больных разными чудодейственными средствами в то время могла рассматриваться исключительно как божественная прерогатива.
Таким образом, перед нами один из первых случаев (если не первый) легитимации и сакрализации царской власти в Греции не только путем обращения к традициям предков, восходящих к богам, но и путем конкретной демонстрации тавматургических свойств царя, полученных от богов и указывающих на прямую связь с ними.
Сказанное дает нам право утверждать, что пассаж Плутарха о тавматургических способностях Пирра — не простая череда анекдотов, как это пытаются представить некоторые ученые[1076]. Здесь присутствует синтез фактов, демонстрирующих то, что Пирр пытался обосновать божественное происхождение своей власти. Несомненно, на это же была направлена и деятельность его историографов, всячески подчеркивавших тавматургические способности Пирра.
Сакрализация власти была непосредственно связана с теми грандиозными политическими задачами, которые ставил перед собой эпирский царь. Выступая в качестве лидера всего эллинистического мира, отстаивая интересы греков на Западе и одновременно пытаясь создать там свою империю, он нуждался в соответствующей идеологии.
Эпир и населяющие его племена появляются в греческой эпической традиции задолго до Пирра и предшествовавших ему царей. Уже в «Илиаде» упоминается ήπειρος — лежащая напротив Итаки территория Акарнании (Hom. IL, II, 635)[1077], хотя для Гомера ήπειρος — имя нарицательное, а не собственное и, следовательно, не имевшее политического содержания[1078]. В «Одиссее» мы находим рассказ о посещении царем И гаки эпирского племени феспротов и их царя Федона; тут же Одиссей посещает святилище в Додоне, где вопрошает оракул о том, тайно или открыто ему нужно вернуться на родину (Hom. Od., XIV, 313–330).
Вне всякой зависимости с данными территориями говорится о сыне Ахилла и Деидамии, дочери Ликомеда, царя Скироса, Неоптолеме, который появился под Троей после гибели своего отца и мстил троянцам за его смерть. Эго позволяет нам сделать вывод о том, что во времена создания гомеровского эпоса Неоптолем еще не стал рассматриваться прародителем молосского царского рода.
Еще до Пирра молосские цари хорошо осознавали необходимость создания героической генеалогии. В период пребывания в Афинах наследника престола — будущего царя Тарипа знаменитый Эврипид поставил «Андромаху» — пьесу, которая должна была подтвердить героическую родословную молосских царей, источник их гордости[1079]. Исходным моментом этой пьесы является прибытие Андромахи, супруги Гелена, со своим сыном Неоптолемом в Эпир. У Эврипида нет речи о мифической Ланассе — только Андромаха является супругой Неоптолема и прародительницей молосских царей (Eurip. Andromach., 1246–1249).
Как же выглядит легендарная генеалогия молосских царей в античной исторической традиции? Для эпирской правящей династии исходным моментом является появление Неоптолема в стране молоссов[1080]. Согласно Пиндару, сын Ахилла Неоптолем прибыл в Эпир из Фессалии по морю и в скором времени стал царем у молоссов (Pind. Nem., VII, 37). Пиндару известно только то, что в Эпире жили молоссы. Кроме того, он путает местонахождение различных областей, а в Эпир ему известен только один путь — по морю[1081].
По версии Павсания, Пирр, сын Ахилла, родом фессалиец и участник осады и взятия Трои, первым браком был женат на Гермионе, от которой у него не было детей. От второго брака — с Андромахой — у него было три сына: Молосс, Пиел и Пергам. После смерти Пирра на Андромахе женился троянский прорицатель Гелен, от которого у Андромахи родился еще один сын — Кестрин. Средний сын Пирра Пиел и стал родоначальником молосского правящего рода (Paus., I, 11, 1–2).
Плутарх приводит две версии происхождения молосской династии (Plut. Pyrrh., 1). Согласно первой, короткой и, по всей вероятности, им же самим мало принимаемой в расчет, первым царем молоссов был Фаэтонт, который прибыл в Эпир вместе с Пеласгом. Согласно второй, основателем династии Пирридов был сын Ахилла Неоптолем (он же Пирр), который был женат на Ланассе, дочери Клеодема и внучке легендарного героя Гилла.
По версии Юстина, Пирр, сын Ахилла, поселившись в Эпире, похитил в Додоне внучку Геракла Ланассу и женился на ней. От брака с Ланассой у Пирра было восемь детей, один из которых, Пиал, стал родоначальником молосской династии. Сам же Пирр был коварно убит Орестом, сыном Агамемнона, в Дельфах (Just., XVII, 3, 3–8).
Близкую версию, но в значительно сокращенном варианте мы находим у Страбона, который сообщает, что молоссами правил Пирр, сын Неоптолема и внук Ахилла (Strab., VII, 7, 8).
Любопытно, что практически все члены молосской царской династии позднее получили имена, заимствованные из троянского эпоса[1082]. Так, сына царя Алкеты звали Неоптолемом, отец Пирра был назван Эакидом, а сестры Пирра получили имена Троя и Деидамия. Это должно было подтвердить притязания молосской династии на героическое прошлое, на ближайшее родство с самыми знаменитыми греческими родами.
Все поздние версии героической генеалогии производят молосский царский род от Ахилла. Как мы увидим в дальнейшем, образ Ахилла играл важнейшую роль в пропагандистской деятельности Пирра. Сын Ахилла Неоптолем постепенно идентифицируется, а затем и заменяется Пирром (Старшим), от которого ведут свой род все молосские цари, в том числе и наш Пирр. В генеалогическом древе мелосских царей впервые в качестве жены Пирра-Неоптолема появляется Ланасса (а не Андромаха), от брака с которой якобы и пошел весь царский род вплоть до Пирра.
С чем было связано такое изменение генеалогического древа? Этот процесс исследователи связывают с деятельностью придворного историка Пирра Проксена, который был ответственен не столько за создание, сколько за внесение дополнений в генеалогию молосских царей[1083].
Из девяти дошедших до нас фрагментов сочинений Проксена шесть посвящены легендарной истории Эпира (FHG, II, Р. 461–463). Последний и самый важный из них приведен в схолиях к «Андромахе» Эврипида (Schol. Andromach., 24 = FHG, Ш, Р. 338). В нем речь идет о том, что легендарный царь Неоптолем, отождествляемый с легендарным Пирром, женился на Ланассе и от их брака родились девять детей.
Однако относительно времени введения Ланассы в генеалогическое древо Пирридов существуют определенные сложности. Интересное наблюдение на этот счет сделал Р. Шуберт: нельзя оставлять без внимания тот факт, что когда Проксен должен был создавать новую генеалогию молосских царей, реальная Ланасса (дочь Агафокла) уже покинула Пирра и даже успела выйти замуж за Деметрия Полиоркета. Следовательно, по мнению Р. Шуберта, литературное творчество Проксена относилось к периоду после смерти Пирра и было направлено на прославление его сына и наследника Александра II, рожденного Ланассой[1084]. Принимая в расчет данную идею Р. Шуберта, Ф. Зандбергср, писавший свою работу без малого через столетие после своего предшественника, указывал, что введение Проксеном Ланассы в генеалогическое древо Пирридов было данью не только Пирру, но и его сыну Александру[1085].
Это наблюдение — очень важное и логически достаточно обоснованное. Действительно, какой смысл был вносить решительные изменения в генеалогию Пирридов, если та женщина (т. е. дочь Агафокла Ланасса), из-за которой это делалось, уже не имела к царской семье никакого отношения? Впрочем, это не исключает того, что новая генеалогия могла быть составлена Проксеном еще до ухода Ланассы от Пирра, после чего ее повторное изменение едва ли имело какой-либо смысл.
Источники, упоминающие прародительницу молосского царского дома, можно разделить на две группы: согласно первой (Эврипид и Павсаний), ею была Андромаха; согласно второй (схолии к «Андромахе» Эврипида, Плутарх и Юстин) — Ланасса. Первая версия, должно быть, более древняя, поскольку уже в «Илиаде» Андромаха появляется рядом с Неоптолемом; при этом ту же самую картину мы видим позднее и у Эврипида.
Что касается второй версии, то схолии к «Андромахе» Эврипида — источник неполный и испорченный, а сообщения Плутарха и Юстина — сильно сокращены. Павсаний дает те имена детей, которые имели широкую известность; у Проксена их гораздо больше: в числе детей Андромахи, кроме Пирра и Молосса, упомянуты Эакид и Троя. Эакидом, как известно, звали отца Пирра; имя Троя также связано с реальными представителями молосской династии. Не так ясно звучат имена детей Ланассы: один из сыновей назван Аргос, второй — Дорей, имена других — Эврилох и Пандар.
Таким образом, решительное изменение генеалогии молосского царского дома, которое заключалось во введении в него внучки Геракла Ланассы и ее детей, было связано с творчеством Проксена и имело своей целью прославление второй супруги Пирра — дочери сицилийского тирана Агафокла Ланассы[1086]. Предположение У. Хюттнера о том, что Ланасса стала мифической прародительницей молосского царского рода не при Пирре, а гораздо раньше, не имеет никаких оснований[1087]. Как точно отметил Μ. Нильссон, впервые в генеалогию было внесено имя, которое ранее не существовало в мифологии[1088]. И это сразу же обнаруживает цели автора подобного изменения: прославить новую царицу, одновременно связав Пирридов с Гераклидами. Поэтому Ланасса и ее потомство были поставлены впереди легендарной Андромахи.
Итак, очевидно, что переработка легендарной истории Эпира и молосской царской династии была непосредственно связана с деятельностью Пирра, который стремился вывести от знаменитых героев не только собственное происхождение, но и происхождение своей супруги.
Внесение Ланассы в генеалогическое древо молосской династии преследовало еще одну цель: установить по этой линии родство с Гераклом. Автор труда «О замечательных мужах», сжато формулируя двойное героическое происхождение молосских царей, указывал: «Пирр, царь эпиротов, по материнской линии происходил от Ахилла, по отцовской — от Геракла» (De vir. illustr., 35, 1). Здесь, как нам представляется, налицо явная ошибка — материнская и отцовская линия перепутаны, что видно из представленной ранее генеалогии молосских царей, где Ланасса является дочерью Гилла и внучкой Геракла.
Вместе с тем образ Геракла играл для Пирра значительную роль. Особенно ярко это проявилось во время похода эпирота на Запад. Наиболее характерным эпизодом в данной связи является история штурма Пирром карфагенской крепости Эрике в 277 г. до н. э. Старинная легенда гласила, что в древние времена в этой местности Геракл в поединке одолел Эрикса, сына Посейдона, эпонима этой области (Diod., IV, 23, 1–3). Перед штурмом крепости Пирр устроил торжественное угощение и, выставляя себя потомком Геракла, обратил к нему свои мольбы, прося поддержки.
Вдохновленный таким родством и желая не посрамить своего имени перед знаменитым предком, Пирр, героически сражаясь, первым взобрался на городскую стену, лично перебив множество карфагенян (Diod., XXII, 10, 3; Plut. Pyrrh., 22).
Значимость образа Геракла в идеологической пропаганде Пирра подтверждается еще несколькими свидетельствами античной традиции. Пирр, воевавший с римлянами, которые после ряда тяжелых поражений смогли восстановить свои силы, сравнивается в ряде источников с Гераклом, который сражается с Лернейской гидрой (под ней, естественно, подразумевается Рим), у которой снова вырастают отрубленные героем головы. Подобное сравнение древние авторы приписывают либо Кипою (App. Samn., 10, 3; Plut. Pyrrh., 19), либо самому Пирру (Flor., I, 13, 19; Dio Cass., fr. 4, 28; De vir. illust., 35, 7).
На наш взгляд, это высказывание историческое и должно принадлежать Кинею. Возможно, что высокообразованный Киней, принадлежавший к узкому кругу советников царя, решил польстить своему господину: Пирр был подобен Гераклу, борьба которого с гидрой хотя и была продолжительной, но в конечном итоге окончилась его победой[1089].
В некоторой связи с этим может находиться и находка в храме в Додоне. Выше мы пытались показать, что в период правления Пирра во всем Эпире развернулось широкое строительство, и это дает основание для предположения, что храм в Додоне мог быть сооружен именно тогда. При раскопках храма был обнаружен остаток метопа, на котором четко видна сцена сражения Геракла с Лернейской гидрой[1090]. Мы не имеем свидетельств того, что данный храм был посвящен Гераклу. Более того, из единственной дошедшей до нас сцены, конечно, нельзя сделать вывод о распространенности этого культа в Эпире. К тому же изображения на метопах греческих храмов не всегда имеют отношение к почитаемому божеству. И все же, учитывая вышесказанное, полностью исключить подобную связь мы не можем. Так или иначе, родство с Гераклом, несомненно, должно было быть предметом гордости молосских царей.
Впрочем, ведущую роль как в героической генеалогии молосских царей, так и в идеологической пропаганде Пирра играл образ Ахилла. Согласно Р. Шуберту, молосская правящая династия приняла происхождение от Ахилла после 400 г. до н. э., когда сын царя Алкеты получил имя Неоптолем[1091]. На протяжении всего рассказа Плутарха о жизни Пирра Ахилл покровительствует и оберегает его. Так, люди, увозившие маленького Пирра в Иллирию после мятежа эпиротов, оказались на берегу бурной реки, потеряв надежду на спасение, но в этот момент на другом берегу появился человек по имени Ахилл, который чудесным образом спас Пирра (Plut. Pyrrh., 2). Думается, что перед нами очередное измышление Проксена, стремившегося передать связь своего господина с мифическим героем.
Прекрасную возможность извлечь пользу из своего «родства» с Ахиллом Пирр получил тогда, когда был приглашен греками Италии. По этому поводу мы располагаем очень ценным указанием Павсания: «…при этих словах (речь идет о приглашении эпирота тарентинцами. —
Одним из первых отечественных исследователей, кто обратил внимание на важность этого указания Павсания, был Ф. Ф. Соколов[1093]. Впоследствии, правда, появились ученые, которые пытались объяснить западную кампанию Пирра исключительно его желанием продолжить войну с потомками троянцев в новых исторических условиях[1094].
Таким образом, Пирр нашел ту формулу, которая поставила его поход в масштабную историко-мифологическую взаимосвязь и, без сомнения, оказала стимулирующее влияние на его греческих союзников в Южной Италии[1095].
В свое время Ж. Перрэ выдвинул тезис о том, что легенда о троянском происхождении римлян была им в эпоху Пирра якобы незнакома[1096]. Однако большинство историков второй половины XX в., основываясь на археологических материалах, приходят к выводу, что данные о Трое и Энее имелись уже у этрусков, а затем достигли Рима благодаря Пирру[1097]. Эпирский царь должен был быть первым, кто применил троянскую легенду как политический аргумент в борьбе против римлян[1098], хотя при этом весьма спорным остается вопрос, воздействовал ли он этой пропагандой на своих римских противников.
Еще на один идеологический аспект западной кампании Пирра указал Ж. Гаже. По мнению ученого, экспедиция Пирра на Запад была инспирирована Додонским оракулом с целью распространения влияния последнего не только на италийских греков, но и на местные народы. Крупные греческие города Италии (например, Тарент) в свое время испытывали влияние Додоны, однако в начале III в. до н. э. это влияние значительно ослабло, а затем эстафету Додоны здесь перехватили Дельфы[1099]. Додона руками Пирра предприняла второе проникновение в Италию. Она «возлагала теперь свои надежды на молоссов и акарнанов, учитывая их приверженность греческой цивилизации»[1100].
Неудача экспедиции Пирра привела к окончательной утрате влияния Додоны на народы Италии. По мнению Ж. Гаже, несмотря, однако, на провал политики Додонского оракула, Рим в конечном итоге позаимствовал некоторые ритуалы и религиозные обычаи от греков, прежде всего от тарентинцев. «Неоспоримо то, что влияние ритуалов Тарента должно было сказаться и на жителях Мессапии», — делает вывод Ж. Гаже[1101].
Но в чем конкретно сказалось это влияние, исследователь умалчивает и умалчивает потому, что в его распоряжении не имеется ни единого факта. В связи с этим хотелось бы задать вопрос: а испытывал ли сам Пирр какое-то влияние со стороны Додоны, если, как гласит поздняя традиция, накануне своей западной кампании он советовался не с Додонским, а с Дельфийским оракулом? Как бы там ни было, к концепции Ж. Гаже едва ли стоит относиться всерьез: она целиком построена на умозрительных рассуждениях.
Говоря о деятельности Пирра в идеологической сфере, стоит также обратить внимание на тот факт, что не только перед каждым сражением, но и перед принятием какого-либо ответственного решения Пирр устраивал богатые жертвоприношения. Мы солидарны с мнением Г. Бенгтсона, что сам Пирр вряд ли верил в результаты жертв[1102], однако на окружающих они должны были производить надлежащее впечатление.
Немаловажное место в идеологической пропаганде Пирра занимал и образ Александра Великого. Как античные писатели (Plut. Pyrrh., 8; Just., XVIII, 1, 2), так и современные исследователи подметили очевидную схожесть этих двух поистине выдающихся персонажей древней истории. Можно с уверенностью предположить, что если бы один из них по своему происхождению был римлянином, то Плутарх наверняка бы расположил их биографии рядом друг с другом.
Александр служил вдохновляющим примером для диадохов и эпигонов. Ему старались подражать буквально во всем, но лишь немногим грезились походы в неведомые страны и грандиозные сражения. В числе этих подражателей мы находим и Пирра, состоявшего к тому же в родстве со своим знаменитым предшественником: мать Александра Олимпиада, происходившая из молосского царского рода, была двоюродной теткой Пирра, следовательно, Александру Пирр приходился троюродным братом. Ко времени юности Пирра его прославленного родственника уже не было в живых, однако еще были живы те, кто окружал Александра и делил с ним радость побед и все тяготы походной жизни. Среди них особенно выделялся Птолемей Лаг, чьими рассказами мог заслушиваться молодой эпирот, находясь при его дворе в качестве почетного заложника.
Пирр не пытался скрывать своего подражания Александру: это ясно демонстрируют как литературные, так и нумизматические источники. Плутарх, описывая поединок Пирра со стратегом Деметрия Полиоркета Пантавхом, пишет: «О нем (Пирре. —
Плутарх также сообщает о том, что Александр являлся Пирру во снах. Так, в одну из ночей Пирру приснился Александр, обратившийся к нему с ласковой и дружелюбной речью, в которой обещал эпироту немедленную помощь. Приблизившись, Пирр увидел, что тот лежит и не имеет сил, чтобы подняться. Когда Пирр осмелился у него спросить: «Как ты, царь, сможешь мне помочь? Ведь ты болен!» — Александр ему ответил: «Одним своим именем» — и, сев на коня, поехал впереди Пирра. Пирр, ободренный этим сновидением, не теряя времени, двинулся на македонский город Верою и занял его, а вскоре его стратегами были взяты и другие города Македонии (Plut. Pyrrh., 11).
Было ли это на самом деле или данные рассказы являются очередной выдумкой Проксена, как представляется, не столь важно. Главное, что Александр здесь выступает не только своего рода символом, призывая Пирра к активным действиям, но и примером, идеалом, к которому необходимо стремиться. О подражании Пирра Александру свидетельствуют и некоторые нумизматические материалы, которое будут рассмотрены ниже. Связь Пирра с Александром была обозначена также посредством их общего «родства с Гераклом[1103].
С созданием героической родословной, выводившей род Пирридов от легендарных Ахилла и Геракла, были неразрывно связаны разработка и осуществление Пирром так называемой панэллинской идеи, которая, как оказалось, еще продолжала жить и после смерти своих первых творцов. Проблема, связанная с присутствием панэллинской идеи в политике Пирра, в достаточно обширной литературе, посвященной эпирскому царю, не получила практически никакого освещения. В лучшем случае историки ограничиваются констатацией факта, что, получив поддержку от эллинистических монархов накануне западной кампании, Пирр «придал ей панэллинскую направленность[1104]. Причина игнорирования этой проблемы вполне понятна: почти полное отсутствие на данный счет убедительных фактов. Оговоримся сразу: мы далеки от того, чтобы представлять Пирра идеалистом, бескорыстно стремившимся защитить западных греков от натиска «варваров». Панэллинская идея, без сомнения, успешно использовалась им для прикрытия своих захватнических планов.
По определению Э. Д. Фролова, доктрина панэллинизма представляла собой «убеждение и необходимость покончить с межполисными раздорами, добиться общего мира, объединить Элладу в политическое целое и общими силами эллинов осуществить завоевательный поход против варваров»[1105]. Подобная доктрина, оформившаяся в период кризиса полисной системы (IV в. до н. э.), в несколько измененном виде, как мы постараемся показать, продолжала жить и в период раннего эллинизма. Отмеченный Э. Д. Фроловым «внешний фактор», т. е. вмешательство в греческие дела соседних государств, присутствовал и в начале III в. до н. э. с той лишь существенной разницей, что место некогда могущественной Персидской державы начал занимать набирающий силу Рим. Вместе с тем экспансия Карфагена на Сицилии, которая в свое время была остановлена Дионисием Старшим, после его смерти и начавшихся усобиц вновь начала развиваться, оказывая существенное давление на западных греков[1106]. Не случайно то, что важный импульс к развитию панэллинской идеи был дан именно сицилийцами. Оратор Горгий, уроженец Леонтин, в 392 г. до н. э. призвал греков объединиться в борьбе против варваров.
Таким образом, характерной чертой панэллинской доктрины в начале III в. до н. э. было то, что она изменила свой вектор — теперь угроза эллинизму исходила исключительно с Запада, а потому в новых условиях данная доктрина была направлена именно против «западных варваров» — италиков и карфагенян.
При этом следует указать также на то обстоятельство, что после смерти Александра Великого геополитическая ситуация претерпела существенные изменения. Распад его державы и начавшаяся борьба между диадохами привели к заметному ослаблению позиций эллинизма, что, конечно, не могло не встревожить тех, кого волновали судьбы греческого мира.
Естественно, что в новой исторической ситуации принять на себя роль защитника греков на Западе в виду имеющихся возможностей — сил, средств, в конце концов, авторитета — был в состоянии только один из последователей Александра. Если ранее миссия защиты греков от варваров была взята па себя македонскими царями, то теперь — опять-таки в силу исторических, а возможно, и географических условий — за ее осуществление взялись правители Эпира.
По всей вероятности, панэллинской идеей молосские цари впервые прониклись благодаря влиянию Филиппа II. Брат его жены Олимпиады царь Александр I Молосский, воспитывавшийся при македонском дворе, предпринял первую попытку защиты западных греков от варваров-италиков в 334–331 гг. до н. э.
То, что поход Александра Молосского был предпринят практически одновременно с походом его родственника и тезки Александра Великого на Восток, навело некоторых исследователей на мысль о том, что оба эти предприятия были спланированы заранее[1107]. Интересно, что первым мысль о какой-то взаимосвязи между этими двумя предприятиями высказал Тит Ливий (Liv., VIII, 3, 7).
Со стороны Песта Александр вторгся в Луканию и в решающем сражении разбил самнитов (Liv., VIII, 17, 9). Он одержал также ряд значительных побед над бруттиями и луканами, отбил тарентинский город Гераклею и еще ряд других поселений и занял возвышенности около Пандосии, намереваясь совершать оттуда набеги на вражеские земли. Однако из-за беспрестанных дождей его войско разделилось на три отряда, два из которых были разбиты внезапным нападением врага. При переходе через реку Ахеронт Александр был убит луканским перебежчиком. В связи с этим античные авторы рассказывают легенду о том, что якобы царю Додонским оракулом было дано предсказание опасаться и держаться подальше города Пандосии и реки Ахеронта. Город и река с подобными названиями находилась не только в Эпире, но и в Италии, чего, конечно, Александр не знал (Liv., VIII, 24, 1–4; Strab., VL 5). Данное предание, по-видимому, являясь изобретением поздних античных авторов, не имеет никакой исторической ценности. Останки Александра были кремированы, а прах отправлен вдове царя Клеопатре в Эпир (Liv., XVIII, 24, 16–17). Малочисленность отряда Александра свидетельствует прежде всего о том, что его экспедиция была предпринята исключительно силами молоссов[1108] при слабой поддержке италийских греков. Как бы там ни было, но угроза городам Великой Греции со стороны италиков на время была устранена.
Центральным фактом, который позволяет всерьез рассуждать о рассматриваемой проблеме, т. е. панэллинской политике Пирра, является уже ранее цитированное указание Юстина об обращении Пирра к эллинистическим монархам и оказании ему помощи со стороны Антигона Гоната, Антиоха I и Птолемея Керавна соответственно флотом, деньгами и войсками (Just., XVII, 2, 13).
В связи с этим возникает очень важный вопрос: какие аргументы мог использовать Пирр, дабы убедить царей оказать ему столь необходимую помощь?
Сразу же отбросим вариант некого «силового давления»: заставить всех их помочь Пирр не имел ни сил, ни средств. Остается один вариант: эпирот сумел воздействовать на «патриотические чувства» царей, напомнив им о той исторической миссии, которую ранее успешно выполнил Александр Великий — защите греков от варваров по всему миру. При этом мы допускаем, что, отправляя Пирра па Запад, Антигон Гонат и Птолемей Керавн намеревались избавиться в ближайшей перспективе от серьезного конкурента в борьбе за македонский трон, а в отдаленной перспективе рассчитывали, что он уже никогда обратно не вернется[1109]. Так или иначе, они не посмели отказать Пирру, что ясно свидетельствует о том, что панэллинская идея продолжала жить и ее осуществление отныне было связано с деятельностью родственника Александра Великого — эпирского царя Пирра.
Не менее показателен эпизод с повторным обращением Пирра к «царям Азии» после поражения при Беневенте, о котором сообщает только Павсаний (Paus., I, 13, 1). П. Левек в недоумении спрашивал: «Кто же эти цари?»[1110] Действительно, к кому был обращен повторный призыв эпирского правителя? Птолемея Керавна, тестя Пирра, к тому времени уже не было в живых: он пал в борьбе с кельтами. Достоверно можно указать в данной связи лишь на Антигона Гоната, которого дальше упоминает и сам Павсаний (Paus., I, 13, 2).
Довольно спорную версию на этот счет выдвинул Н. Хэммонд. С его точки зрения, обращение Пирра было направлено не только к Птолемею Филадельфу в Египет, но также к Филетеру в Пергам и Никомеду I в Вифинию[1111]. О. Ю. Климов, исследовавший внешнюю политику Филетера, справедливо отмечал, что последний уже в первые годы своего правления был «фактически суверенным правителем, самостоятельно заключал договоры, оказывал военную помощь, выделял деньги, освобождал от налогов»[1112].
Но, как следует из представленного О. Ю. Климовым материала, вся внешнеполитическая деятельность первого правителя Пергама была ограничена исключительно соседними с ним регионами. Таким образом, версия Н. Хэммонда сомнительна и не подтверждается никакими аргументами.
Как бы там ни было, на этот раз Пирра ждал отказ и последовавшее за ним горькое разочарование. Что же произошло, что изменилось за то время, пока Пирр находился на Западе? Наш главный вывод в данной связи таков: когда Пирр отправлялся в свой западный поход, эллинистические монархии еще находились на стадии становления, самоутверждения и легитимации, поэтому их помощь Пирру зависела от стабильности их взаимоотношений. Когда же власть в этих монархиях окончательно стабилизировалась, как и стабилизировались отношения между ними, ни Пирр, ни панэллинская идея уже более никого не интересовали. С уходом Пирра как сицилийские, так и италийские греки были предоставлены сами себе, т. е. фактически отданы на заклание римлянам и карфагенянам.
Наконец, говоря о панэллинизме в политике Пирра, хотелось бы отметить один интересный факт — посещение эпирским царем Афин, рассказ о чем сохранился у Плутарха (Plut. Pyrrh., 12)[1113]. Пирр прибыл в Аттику с целью помочь афинянам в борьбе против Деметрия Полиоркета. Плутарх указывает, что эпирот явился в Афины, «дабы оказать помощь грекам» (Plut. Pyrrh., 12: έβοήύει τοις Έλλησι). Пирр осмотрел акрополь, принес жертву богине Афине (достаточно символичный жест), после чего, сойдя вниз, объявил народу, что доволен его расположением и верностью. Выражение «объявил народу» (Plut. Pyrrh., 12: έφησε του δήμου) скорее всего указывает на то, что Пирр был удостоен чести выступить в афинском народном собрании, и это должно свидетельствовать о том, что между Пирром и Афинами были установлены дружественные отношения. К сожалению, проверить их на практике не довелось, ибо в дальнейшем пути Пирра и афинян не пересекались.
Таким образом, посещение Пирром Афин имело символическое значение. Царь должен был завоевать авторитет, заручиться своего рода моральной поддержкой великого культурного центра Эллады. Это не могло не придать панэллинской политике Пирра особый характер. В глазах всех греков он должен был представляться не царьком захудалого Эпира, а продолжателем дела Александра Великого, поддержанным всем цивилизованным миром греков.
При изучении истории Пирра мы встречаемся с таким средством идеологической пропаганды, как монеты. Монеты, использованные нами в качестве объекта исследования, были отчеканены эпирским царем во время его пребывания в Южной Италии и Сицилии в 70-е гг. III в. до н. э.
На аверсе одного из типов дидрахм изображена, согласно широко распространенному мнению, голова Ахилла, на реверсе же показана его мать Фетида[1114]. Эта трактовка вполне соответствует свидетельствам Проксена, Плутарха и Павсания: при помощи монетной чеканки Пирр пропагандировал в Италии идею продолжения войны ахейцев против троянцев. Впрочем, несмотря на заманчивость подобной трактовки, признать ее безоговорочной нельзя.
Действительно ли на данной дидрахме изображен Ахилл? На одной ее стороне показана повернутая влево голова молодого человека в шлеме, на котором изображена птица, предположительно гриф; на краю монеты имеется буква А. На обратной стороне монеты присутствует изображение женщины в длинной одежде с покрывалом, которая сидит на гиппокампе. В правой руке женщина держит щит, на котором можно различить изображение лица. Сверху и снизу (над и под изображением) имеется легенда — ΒΑΣΙΛΕΊΣ ПТРРОТ, что не оставляет сомнений относительно принадлежности монеты к эмиссиям Пирра.
Предположение, что на аверсе монеты изображен Ахилл, основано на интерпретации сюжета реверса. Сидящая на гиппокампе женщина — Фетида, мать Ахилла, а щит, который она держит, был, согласно мифологии, изготовлен для Ахилла Гефестом. Таким образом, если на реверсе изображена Фетида, то логично думать, что на аверсе показан ее сын Ахилл.
Подобная точка зрения имеет, однако, два уязвимых места. Во-первых, то, что на реверсе изображена Фетида, всего лишь допущение (хотя, на наш взгляд, достаточно убедительное). Во-вторых, идентификация молодого человека на аверсе с Ахиллом базируется на столь же недоказуемом предположении о том, что аверс и реверс монеты должны быть взаимосвязаны.
Довольно остроумную трактовку изображения головы молодого человека на данной монете предложил С. Люке[1115]. По его мнению, лицо этого молодого человека имеет сходство с изображением Геракла-Ахилла на монетах Александра Великого[1116]. В самом деле, при внимательном рассмотрении оба изображения поражают удивительным сходством.
При этом заметим, что попытка сравнения «Ахилла» на монете Пирра с изображениями ахейского героя на других монетах ничего не дает. И даже две монеты, относящиеся ко времени императора Адриана и точно идентифицируемые с помощью легенды, обнаруживают, что изображенный на них Ахилл хотя и имеет шлем, но никоим образом не походит на «Ахилла» с монет Пирра.
Представленная С. Люке тетрадрахма, которая относится ко времени Александра Великого и которая была отчеканена, по-видимому, в Александрии, прямо указывает на соответствие присутствующего здесь изображения с «Ахиллом» на монетах Пирра (по форме носа, рта и глаз)[1117].
Можно ли на основании этого считать, что на монетах Пирра находился портрет Александра? Утверждать это с полным правом мы опять-таки не можем, хотя для подобного предположения имеются все основания.
Как уже говорилось, для Пирра Александр был идеалом полководца и государственного деятеля, которому следует подражать. Для него образ Александра — образ великого предшественника, зовущего вперед, подающего пример и служащего своего рода знаменем в борьбе за свободу греков. Эти доводы, конечно, не могут служить стопроцентным доказательством того, что на монетах Пирра находился портрет Александра. Однако приведенные аргументы позволяют допустить, что изображение Александра, как и изображение Ахилла, на монетах вполне могло соответствовать тем пропагандистским идеям, которые ставил перед собой Пирр, отправляясь сражаться с неизвестным ему доселе варварским народом.
Но если на монетах Пирра изображен не Ахилл, а Александр, то можно ли тогда Нереиду, представленную на другой стороне монеты, считать именно Фетидой, матерью Ахилла? Ответ, как кажется, должен быть утвердительным. Ахилл, изображенный с лицом Александра (получающим щит Гефеста от своей матери Фетиды), или сам Пирр в образе Александра, связанный с морским божеством, — это могут быть «две стороны одной медали». Не исключено, что монеты Пирра отражают два аспекта царской пропаганды: первый — привязка к Александру как к борцу с враждебным варварским миром под знаменем панэллинизма и создателю великой греческой империи; второй — привязка к Ахиллу, продолжателем дела которого (борьбы с троянцами уже на италийской земле) являлся эпирский царь.
Подводя итоги рассмотрению идеологической политики Пирра, необходимо указать на ту продуманность и четкую направленность, которая была ей свойственна. Царь доселе мало кому известного за пределами Греции Эпира стал и новым Ахиллом, продолжившим в новых условиях борьбу с потомками троянцев, и носителем, опять же в новых условиях, панэллинской идеи, которую до него успешно осуществлял Александр Великий. При этом Пирр, если так можно выразиться, успешно применял идеологическую пропаганду и для «внутреннего пользования»: он наделил себя божественными символами и сверхъестественными способностями, что поставило его в один ряд с героями мифов. Даже прозвище «Орел», которое получил Пирр от своих соотечественников, весьма символично: орел — птица, которая была связана с верховным богом эллинов Зевсом. Все это, несомненно, создавало Пирру достойный имидж как внутри Эпира, так и за его пределами.
В античной традиции, посвященной царю Пирра, нет более сложной и запутанной проблемы, нежели вопрос о его переговорах с римлянами. Не случайно Р. фон Скала назвал эти переговоры «темной главой Пирровой истории»[1118].
Многие годы почти все антиковеды, которые так или иначе занимались изучением деятельности Пирра, пытались реконструировать последовательность его переговоров с римлянами[1119]. Вместе тем то, что они пришли в данной связи к различным, а зачастую и просто противоположным выводам, заставляет нас еще раз вернуться к этой проблеме.
Главная трудность в реконструкции данных событий заключается в противоречивости и скудости античной исторической традиции. Зачастую мы сталкиваемся с тем, что о каком-то важном событии упоминает лишь один автор, тогда как все остальные хранят о нем полное молчание. Источники, сообщающие о переговорах Пирра с римлянами, представляют собой своего рода мозаичную картину. В этих условиях многое зависит именно от выбора того источника, той версии, которой мы намерены следовать. Таким образом, все это предполагает определенный элемент субъективизма в изучении интересующего нас вопроса.
Как бы там ни было, первым шагом в данной связи должна стать классификация и систематизация имеющихся в нашем распоряжении источников. В научной литературе существуют различные виды подобной классификации и систематизации. Так, О. Гамбургер классифицировал источники, исходя из последовательности представленных в них событий[1120]. Опираясь на его построения, мы получаем такую картину:
Из приведенной классификации О. Гамбургера видно, что, во-первых, некоторые важные события, упоминаемые одной группой античных авторов, иногда полностью отсутствуют у других и, во-вторых, что представленная здесь последовательность событий сильно запутанна, результатом чего являются трудности с их реконструкцией.
По другой классификации, предложенной Д. Кинастом, вся историческая традиция разделяется на три четко отличающихся друг от друга группы.
Первая представлена Титом Ливием и его эпитоматорами — Евтропием и Флором (Liv. Per., 13; Eutrop., Il, 12–13; Flor., I, 13, 14–21), к которым примыкают Дион Кассий и Зонара (Dio Cass., fr. 40, 29–41, 44; Zon., VIII, 4, 4–12; 5, 8–9). Согласно их описанию событий, после битвы при Гераклее и похода Пирра на Рим римские послы во главе с Г. Фабрицием появились у царя с просьбой об освобождении пленных. Пирр освободил всех пленных без выкупа и направил Кинея в Рим для заключения мира. Вмешательство Аппия Клавдия привело к краху переговорного процесса. Далее, в 278 г. до н. э. имело место второе консульство Фабриция, с которым связана история с изменой врача Пирра.
Другая группа источников представлена Дионисием Галикарнасским, Плутархом и Аппианом (Dion. Hal. Ant. Rom., XIX, 13–18; XX, 6; Plut. Pyrrh., 16–18; App. Samn., 10–11). По их сообщениям, Киней сразу же после битвы при Гераклее должен был отправиться в Рим для заключения мира. Так как мирные переговоры были расстроены Аппием Клавдием, Пирр предпринял поход в Лаций. К концу года к нему должен был прибыть Фабриций с просьбой об освобождении пленных. Пирр отпустил пленных на празднование Сатурналий при условии, что они вернуться обратно, если мир не будет заключен (безоговорочное их освобождение мы находим только у Дионисия). При этом сенат якобы приговорил к смерти тех из пленных, которые после назначенного срока все еще будут оставаться в Риме. Ко второму консульству Фабриция относится история с изменой врача Пирра, когда царь, тронутый благородным жестом римлян, предупредивших его об опасности, освободил пленных и повторно направил Кинея в Рим для заключения мира. Эта ветвь традиции, которая, очевидно, основывается на информации Клавдия Квадригария, по словам Д. Кинаста, содержит ряд несуразиц: во-первых, навряд ли Пирр после битвы при Гераклее первым начал переговоры о мире; а во-вторых, маловероятно то, что римляне сами после длительного периода, последовавшего за срывом мирных переговоров, внезапно вспомнили о своих пленных. Стоит отметить, что Д. Кинаст допускал возможность возврата римских пленных Пирром без выкупа[1121].
Третья группа, с точки зрения Д. Кинаста, представлена Юстином и Цицероном (Cic. De sen., 16). Юстин упоминает битву при Гераклее, а вслед за ней отпадение Локр от Рима и освобождение города от римского гарнизона (Just., XVIII, 1, 4–10). Затем при помощи фразы
Пассажи Юстина содержат массу неточностей и не могут быть привлечены для установления очередности и датировки происходивших тогда событий. К примеру, весьма сомнительно то, что Магон отправился к Пирру, когда Киней еще вел переговоры в Риме[1122].
Определенное соответствие между информацией, имеющейся в источниках, пытался установить П. Виллемье. В общем виде результаты подобной работы последнего выглядят так.
Согласно Юстину, Пирр в 280–279 гг. до н. э. освободил римских пленных без выкупа. Фабриций, направленный к Пирру, заключил с ним перемирие, которое, однако, не было ратифицировано сенатом Рима.
Тит Ливий, Флор и Евтропий сообщают, что в 280–279 гг. до н. э. римляне направили к царю Фабриция, дабы договориться о выкупе римских пленных; Пирр же освободил их без выкупа и послал Кинея в Рим для заключения мира. Римляне отказались от предложенного царем мира.
Плутарх, Аппиан, Дион Кассий и Зонара совмещают в своих рассказах две традиции. Они отмечают, что целью миссии Фабриция были только пленные, а Кинея — мирные переговоры. Между тем свидетельства названных авторов расходится: а) в последовательности этих событий — Плутарх, Дион Кассий и Зонара относят их к концу кампании; Аппиан ставит миссию Кинея до похода на Рим; б) Дион Кассий и Зонара упоминают о миссии Фабриция до миссии Кинея; Плутарх и Аппиан придерживаются обратной очередности; в) римляне, согласно Зонаре, отклонили условия Пирра, но пленных оставили у себя, в дальнейшем не используя их в боевых действиях против царя; по Плутарху и Аппиану, их освободили после Сатурналий.
Вместе с тем о переговорах Пирра с римлянами также есть свидетельства в следующих источниках: у Дионисия Галикарнасского сообщается о посольстве Фабриция, причем одновременно с рассказом о походе Пирра на Рим; в коротком фрагменте из труда Диодора упоминается миссия Кинея; в
Таким образом, в источниках мы находим несколько разнообразных версий переговоров Пирра с римлянами. По мнению некоторых ученых, из-за того, что имеющаяся в нашем распоряжении античная традиция сильно отягощена различными выдумками и анекдотами, целью которых было показать терпящий поражение Рим в наилучшем свете[1124], точная реконструкция подобных событий не представляется возможной[1125]. Несмотря на это, мы все же попытаемся представить свою версию переговоров Пирра с римлянами.
Как кажется, прежде всего необходимо рассмотреть проблемы, связанные с очевидными противоречиями в источниках. Начнем с так называемой проблемы «дублирования» переговоров.
Одним из первых в вопросе о переговорах Пирра с римлянами попытался разобраться Р. Шуберт. По его мнению, воюющие стороны вначале провели переговоры вскоре после битвы при Гераклее. Примечательно, что инициатором мирных переговоров Р. Шуберт считал не Пирра, а римлян. Эти переговоры, согласно исследователю, были сорваны по вине эпирского царя, выдвинувшего здесь, как и позднее на Сицилии, слишком неразумные требования. При этом немецкий ученый предлагал критически относиться к информации источников: «Наша традиция, правда, находится в прямом противоречии с моей точкой зрения, но в данном случае это не имеет большого значения, так как римляне, когда они имеют дело с постыдными для себя фактами, всегда последовательны в отступлении от истины»[1126]. Руководствуясь именно этим, римские историки скрывали тот факт, что Фабриций прибыл не столько с целью освобождения пленных, сколько для обсуждения условий мира. Маскируя подобное намерение Фабриция, источники старательно изображают Пирра стремящимся всеми силами к заключению мира, в котором римляне ему постоянно отказывали.
Вместе с тем Р. Шуберт признавал тот факт (тем самым признавая и «двойные переговоры»), что Киней дважды побывал в Риме: сначала после первого года войны, а затем тогда, когда пробовал поднести подарки в Риме, благодарил римлян за спасение Пирра, привел с собой их пленных и в очередной раз пытался заключить мир с римским государством[1127]. Как представляется, единственный серьезный недостаток построений Р. Шуберта заключается в том, что в его схеме почему-то не нашлось места такому важному событию, как миссия карфагенянина Магона, которая тогда во многом повлияла на позицию Рима.
Взгляды Р. фон Скалы по этому вопросу не слишком сильно отличаются от тех, которых в данной связи придерживался Р. Шуберт. По мнению Р. фон Скалы, после битвы при Гереклее к Пирру прибыла миссия Фабриция с целью разведать условия возможного мира. И в этом, полагает Р. фон Скала, нет ничего удивительного: на севере продолжалась война с этрусками, на юге подняли голову враждебные римлянам народы, а возле Рима находился сам Пирр[1128]. После обсуждения условий мира с Фабрицием Киней направился в Рим для ратификации договора. Однако к тому времени ситуация несколько изменилась: с этрусками был заключен мир, а пламенная речь Аппия Клавдия окончательно убедила сенаторов в том, чтобы отвергнуть условия Пирра.
В отличие от Р. Шуберта, Р. фон Скала ничего не говорит о переговорах после сражения при Аускуле. Но из общего хода его рассуждений следует, что такого рода попытки были окончательно разрушены заключением союза между Римом и Карфагеном. Интересно, что Р. фон Скала не рассматривал всерьез историю о попытке отравления Пирра его врачом, относя ее к серии мифов о благородстве Фабриция[1129].
Вопросом о переговорах Пирра с римлянами занимался и Б. Низе. Его концепция нашла как горячих сторонников, так и ярых противников. В чем же ее суть? Б. Низе считал, что в основу рассуждений по данной проблеме необходимо положить «надежную древнюю традицию», к которой он относил рассказ Юстина (Помпея Трога), фрагменты Диодора и речь Аппия Клавдия, приводимую Цицероном. Согласно этой традиции, утверждал исследователь, переговоры происходили только один раз и имели место не после битвы при Гереклее, а после поражения римлян при Аускуле[1130]. К Пирру было направлено посольство Фабриция, затем для ратификации договора в Рим отправилась миссия Кинея. Однако мир был расстроен, причем не столько пламенной речью Аппия Клавдия, сколько прибытием карфагенского флотоводца Магона, пообещавшего римлянам помощь[1131]. «Удвоение» в античной исторической традиции переговоров Б. Низе объяснял желанием римлян, несмотря на серьезные поражения, показать себя в лучшем свете. Таким образом, простым росчерком пера этого ученого из истории вычеркивался один из важных раундов переговоров между римлянами и Пирром.
Если позиция Б. Низе была поддержана К. Ю. Белохом и Г. Де Санктисом[1132], то В. Юдейх и О. Гамбургер, наоборот, подвергли ее критике.
В. Юдейх признавал сведения Юстина не имеющими ценности (из-за возможных ошибок при составлении им эпитомы труда Помпея Трога) и пытался восстановить традицию о двух посольствах Кинея. Построения В. Юдейха, как кажется, небезупречны в одном важном пункте: первое посольство Кинея немецкий историк ставил раньше миссии Фабриция. Основание для этого он находил в следующем соображении: будучи уже знакомым с Фабрицием и зная о неподкупности римлян, Киней не должен был пытаться сделать подношения влиятельным римлянам и их семьям[1133].
О. Гамбургер, соглашаясь с Б. Низе в том, что только у Юстина (Помпея Трога) можно было найти точное сообщение о переговорах, отверг все попытки опереться в этой связи на свидетельства Диодора и Цицерона: по его словам, сохранившиеся фрагменты сочинения первого имеют весьма сомнительную ценность, а Цицерон — «вообще не историк, и его исторические данные нельзя, как это делает Б. Низе, положить на золотую чашу весов истории»[1134]. Согласно О. Гамбургеру, за битвой при Гераклее последовала первая миссия Кинея, одновременно с которой имел место поход Пирра на Рим. После битвы при Аускуле весной 278 г. до н. э. Фабриций отправился к Пирру и заключил предварительный мир, ратификация которого Кинеем в Риме во время его второй миссии не состоялась из-за вмешательства Магона, прибывшего тогда в Италию[1135]. Таким образом, О. Гамбургер настаивал на версии о двух миссиях Кинея и двух этапах переговоров Пирра с римлянами.
Вместе с тем взгляды Б. Низе активно поддержали в своих работах Μ. Жакмо и А. Пассерини.
Μ. Жакмо отмечала: «Вывод Б. Низе о том, что обмен посольствами между Римом и Пирром был осуществлен один раз и имел место после битвы при Аускуле, на наш взгляд, вполне приемлем; кроме того, он ясно объясняет очередность событий, чего не делает ни одна другая интерпретация»[1136]. Труд Юстина в исторической традиции выделяется Μ. Жакмо как самый правдивый, и далее ученый, вслед за Б. Низе, приводит те же, что и у последнего, аргументы: «удвоение» переговоров является результатом попыток римской историографии подчеркнуть гордость и величие римлян, после тяжелого поражения отвергнувших выгодные условия мира[1137].
Примерно сходные мысли в своей статье высказал и А. Пассерини, который критиковал В. Юдейха за излишнее, по его словам, доверие к римской анналистике, которая «увеличила, не колеблясь, количество переговоров и датировала их ранее возможного срока, передавая инициативу Пирру, а не римлянам»[1138].
Во второй половине XX в. доминирующим среди историков, однако, стало мнение о том, что переговоры между римлянами и Пирром имели место как после Гераклеи, так и после Аускула. Например, с точки зрения Д. Ненчи, Пирр вел переговоры с римлянами дважды, за это время Фабриций побывал в лагере царя, Киней — в Риме. Пленные римляне были возвращены, а период переговоров продолжался с весны 280 по 278 г. до н. э.[1139]
По нашему глубокому убеждению, чтобы разобраться в рассматриваемой проблеме, необходимо выделить основные события, связанные с переговорным процессом между Пирром и Римом. Таковыми являются:
— миссия Фабриция к Пирру;
— посольство Кинея в Рим;
— речь Аппия Клавдия;
— поход Пирра на Рим;
— миссия карфагенянина Магона.
Только попытавшись расставить все эти события в строгой исторической последовательности, поняв их внутреннюю логику и взаимосвязь, можно в общих чертах воссоздать самую сложную главу истории взаимоотношений Пирра и римлян. При этом нужно учитывать одно важное и не совсем обычное обстоятельство: имеющиеся в нашем распоряжении источники способны помочь только в незначительной мере. Итак, попробуем — в меру имеющихся возможностей — рассмотреть в отдельности каждое событие и определить его место в процессе переговоров Пирра с римлянами.
Прежде чем рассматривать сам ход переговоров, хотелось бы сказать несколько слов о Гае Фабриции Лусцине. Фабриций — яркий образец постепенного превращения простого человека в человека-легенду — явления, которое было свойственно римской анналистике.
Известно, что римские источники с их тенденцией к приукрашиванию событий с позиций риторики и моралистики часто уделяют большее внимание легендарным сюжетам, нежели фактам. В результате через плотную пелену преданий и откровенных вымыслов становится практически невозможным увидеть реального Фабриция. Уже Цицерон находил, что он слишком часто обращается к личности этого римлянина (Cic. Parad., 50). Дошедшая до нас греческая традиция слишком зависима от римских преданий; Плутарх также не смог пройти мимо ставших каноническими анекдотов о жизни Фабриция. Таким образом, из массива в основном недостоверных сообщений попробуем вычленить наиболее достоверные свидетельства[1140].
Будучи плебеем по происхождению, Фабриций проделал путь до занятия важных государственных постов и тем самым снискал себе симпатии народа. Перед получением поручения о ведении переговоров с Пирром Фабриций участвовал в посольстве в Тарент (Dio Cass., IX, fr. 30, 1). Значительных успехов он добился в качестве консула в 282 г. до н. э., когда освободил Фурии от самнитов и луканов. После этого Фабриций появляется в составе римской делегации в Таренте для ведения переговоров с Пирром. Именно с того момента за ним начинает тянуться целый шлейф легенд. У многих древних авторов мы находим рассказ о том, что Пирр, узнав о бедности Фабриция, попытался вручить ему подарки и пригласить к себе на службу; при этом они единодушно сообщают об отказе Фабриция от предложений царя (Dion. Hal. Ant. Rom., XIX, 14, 1; Plut. Pyrrh., 20; App. Samn., 10, 12; Dio Cass., IX, fr. 40, 33; Eutrop., II, 12; Sen., Dial., I, 3, 6). Подобный сюжет постепенно оброс новыми анекдотами, еще более вызывающими недоверие: Пирр якобы даже предлагал Фабрицию часть своего царства (Flor., I, 13, 21; Eutrop., II, 12; De vir. 111., 35, 12; August. De civ. Dei, 5, 18). Столь же мало доверия вызывает и рассказ Плутарха о попытке Пирра смутить римлянина видом внезапно появившегося слона и о гордом и невозмутимом ответе Фабриция (Plut. Pyrrh., 20). В 278 г. до н. э. Фабриций был избран консулом во второй раз, вновь, как и в 282 г. до н. э., вместе с Квинтом Эмилием Папом. Уже после отбытия Пирра на Балканы Фабриций смог достигнуть успехов в усмирении ряда италийских племен (Inscr. Itai., XIII, 1, S. 73; Liv. Per., 13; Eutrop., II, 14). В 275 г. до н. э. он был избран на должность цензора, исполняя которую добился исключения из сената Публия Корнелия Руфина за то, что тот будто бы владел большим количеством серебряной посуды. Дальнейшее искажение образа Фабриция римской историографией можно наблюдать на примере изобретения все новых легенд и анекдотов. Так, у Орозия мы находим информацию о том, что Фабриций в качестве легата сражался в битве при Аускуле, где получил ранение
(Oros., IV, 1, 20). Еще более удивительно сообщение некоторых римских авторов о том, что Фабриций был победителем в битве при Беневенте (Sen. Controv., VII, 2, 7; Colum. Rei rust., I, Praef. 14; Ampel., 28, 3). Таким образом, перед нами пример того, как конкретный персонаж римской истории в течение определенного времени был наделен литературной традицией лучшими чертами и качествами, которые должны были быть присущи римскому гражданину, и превращен в своего рода идеал, к которому должны были стремиться все остальные граждане Рима. Впрочем, это обстоятельство не может заслонять перед нами конкретные исторические события, связанные с переговорным процессом между римлянами и Пирром.
К сожалению, приходится констатировать, что имеющиеся в нашем распоряжении источники лишь в очень слабой мере способны помочь в определении места миссии Фабриция в ходе переговоров между римлянами и эпирским царем. Если Плутарх и Аппиан ставят миссию Фабриция после миссии Кинея (Plut. Pyrrh., 20; App. Samn., 10, 4), то Тит Ливий, Евтропий, Дион Кассий и Зонара, наоборот, помещают миссию Фабриция до миссии Кинея (Liv. Per., 13; Eutrop., II, 12; Dio Cass., IX, fr. 40–43; Zon., VIII, 8).
Подобное разночтение относительно этих двух взаимосвязанных событий нашло отражение и в научной литературе. Одни ученые следуют версии Аппиана-Плутарха, другие — Ливия и его эпитоматоров. Такие историки, как В. Юдейх, Дж. Эббот и А. Б. Недерлоф, принимая версию Аппиана-Плутарха, помещали миссию Фабриция к Пирру после первой поездки Кинея в Рим[1141]. Близка к этому и точка зрения О. Гамбургера, который ставил миссию Фабриция после первой миссии Кинея, но перед его второй поездкой в Рим[1142].
В противоположность этим исследователям И. Г. Дройзен, Р. фон Скала, П. Виллемье, Μ. Жакмо и Ж. Каркопино относили миссию Фабриция ко времени до посольства Кинея в Рим, что, думается, более соответствует истине[1143]. Особую позицию в данном отношении занимал У. фон Хассель. По его мнению, миссия Фабриция предшествовала посольству Кинея, но произошло это перед битвой при Аускуле[1144]. Весьма убедительно, на наш взгляд, высказалась, полемизируя с В. Юдейхом, Μ. Жакмо: «Но еще раз допустим, что посольство Кинея было раньше. Тогда что может означать миссия Фабриция к Пирру? Абсурдно полагать, что он прибыл только затем, чтобы поговорить о выкупе, ибо сами римляне отвергли последний категорически, заявив, что ни за что не пойдут на соглашение с Пирром, пока он остается на территории Италии. Не исключено, что В. Юдейх не осознал того, что миссия Фабриция в его реконструкции занимает положение, мягко говоря, неестественное и с большим трудом может быть согласована с действительностью»[1145].
Практически вся античная традиция единственной целью миссии Фабриция называет освобождение римских пленников (за выкуп или в обмен на плененных союзников Пирра) (Liv. Per., 13; Plut. Pyrrh., 20; App. Samn., 10, 4; Eutrop., II, 12, 1–3). Некоторые римские авторы, а вслед за ними и ряд современных исследователей вычеркивают (вопреки всем очевидным фактам) посольство Фабриция из истории[1146]. Например, Флор в качестве примера римской доблести упоминает только об отказе Фабриция от части царства, якобы предложенной ему Пирром, но ни единым словом не говорит о самой миссии Фабриция и ее целях (Flor., I, 13, 21). Однако если мотивы римской историографии лежат в данном случае на поверхности, то совсем непонятно, чем руководствуются те современные ученые, которые отрицают факт посольства Фабриция.
Большинство исследователей принимает античные свидетельства о причинах посольства Фабриция[1147]. Действительно, с военной точки зрения кажется вполне логичным, что возвращение взятых в плен должно было произойти вскоре после битвы при Гераклее, поскольку освобождение пленных в войнах древней эпохи обычно имело место вскоре после сражений, и Пирр, который находился на чужой территории, неминуемо должен был столкнуться с определенными трудностями при их содержании[1148].
Интересное предположение на этот счет сделал Р. Шуберт. По его мнению, неоднократное повторение античными авторами сообщений о том, Фабриций прибыл, чтобы вести переговоры только об обмене пленных, должно было скрыть весьма неприглядный для римлян факт: на самом деле он прибыл к Пирру для ведения переговоров о мире[1149]. Идею Р. Шуберта разделил Р. фон Скала: с его точки зрения, посольство Фабриция имело целью разведать возможные условия мира. Для поддержки своей идеи Р. фон Скала прибег к описанию общего военно-политического положения Рима на данный момент: на севере продолжалась война с этрусками, на юге Венузия оставалась их единственным опорным пунктом, вокруг поднимали голову враждебно настроенные народы, а возле самого Рима находился Пирр. «Поэтому нет ничего непонятного в том, что они (римляне. —
На наш взгляд, версия, впервые высказанная Р. Шубертом, не только имеет полное право на существование, но и кажется вполне вероятной. То, что римские историки могли скрыть истинные причины миссии Фабриция, не вызывает сомнений, а перспективы борьбы на два фронта (и с этрусками, и с грозным
Впрочем, вышесказанное не исключает и того, что параллельно на переговорах решались вопросы об обмене или выкупе пленных. Относительно достоверности информации Плутарха и Аппиана о том, что Пирр отпустил римских пленных на праздник Сатурналий (Plut. Pyrrh., 20; App. Samn., 10, 5), свои сомнения высказали О. Гамбургер и П. Левек[1153]. Однако X. Корнхардт убедительно доказала, что в период Республики имели место многочисленные случаи освобождения пленных на какое-то время или на определенных условиях[1154].
Трудно установить достоверность той информации, которая относится к рассказам о доблести Фабриция. Он отказывается от службы у Пирра, от обещанной ему части царства, отвергает золото, во всем проявляя умеренность. Его поведение настолько восхищает Пирра, что тот сразу же решается на переговоры с римлянами о мире.
Как бы там ни было, очевидно, что начало переговоров с Римом давало Пирру надежду решить конфликт мирным путем, совершенно не затрачивая на это свои и без того ограниченные ресурсы.
Посольство Фабриция, таким образом, дало толчок к началу мирных переговоров. В первый раз Киней отправился в Рим после битвы при Гераклее и миссии Фабриция.
Появившись в Риме, Киней развернул здесь бурную деятельность. Многочисленные визиты Кинея к влиятельным политическим деятелям привели к тому, что его имя на долгое время осталось в памяти римлян (Cic. Tuse., I, 59; Plin. N. H., VII, 24, 85; Sen. Controv., I, 19; Solin. Collect, rerum memorab., I, 109). Уже в первые дни своего пребывания в Риме Киней должен был запомнить имена всех видных сенаторов и всадников, так что при встречах с ними он мог персонально приветствовать каждого и вести с ними беседы. Без сомнения, высшие круги римского общества были польщены тем, что чужеземный посол беседовал с ними лично[1155]. Все эти дипломатические изыски не могли не создать того благоприятного фона, на котором развивался переговорный процесс. Киней привез в Рим многочисленные подарки, которые он пытался дарить не только влиятельным политикам, но и их женам и детям. Однако то, что было принято в эллинистической практике, в Риме тогда еще не было нормой, и подарки были возвращены обратно. Впоследствии рассказы об этом стали излюбленным сюжетом римской историографии (Diod., XXI, 6, 3; Liv., XXXIV, 4, 6; Val. Max., IV, 3, 14; Just., XVIII, 3, 7; Plut. Pyrrh., 18; App. Samn., 11, 1; Dio Cass., IX, fr. 40; Zon., VIII, 4, 9).
Пирр хотел мира, но не хотел заключать его любой ценой. Условия мирного договора, предложенные царем, представляют большой интерес. Плутарх сообщает, что Пирр потребовал от римлян гарантий независимости и безопасности для Тарента, взамен соглашаясь заключить с Римом союз, выдать пленных без выкупа и оказать помощь в завоевании Италии (Plut. Pyrrh., 18).
В устах Аппиана условия Пирра звучат гораздо жестче. Он предложил заключить некий тройственный союз между ним, римлянами и Тарентом, потребовал от Рима гарантировать независимость и автономию италийских греков, вернуть самнитам, бруттиям и луканам захваченные у них территории и утраченное имущество (App. Samn., 10, 1). Сходные условия мы находим и в
Таким образом, Пирр выступает уже как гарант не только независимости греков Италии, но и самих италийских племен. Подобные условия Пирра можно объяснить его положением победителя Рима[1157].
Но насколько эти предложения эпирского царя были приемлемы для римлян? Б. Г. Нибур в своей «реконструкции» речи Аппия Клавдия показал, что означало бы для римлян принятие условий Пирра: отказ от завоеваний, сделанных в течение десятилетий, отказ от господства над Италией[1158]. Р. Шуберт, поддерживая Б. Г. Нибура, добавлял, что условия, предложенные Пирром, были «чрезвычайно жестки». Именно его «неразумные требования» привели к срыву мирного соглашения[1159].
Между тем Б. Низе и К. Ю. Белох, наоборот, рассматривали выдвигаемые Пирром условия как легкие и незначительные[1160]. Им в достаточно эмоциональной манере возразил О. Гамбургер: «Рим, который еще незадолго до этого был уважаемой силой в Италии, этими предложениями был бы низведен до уровня незначительного города с относительно слабыми латинами в роли союзников. Это выше моего понимания, когда Низе и вслед за ним Белох считают предлагаемые римлянам условия легкими и незначительными. Нет, условия были тяжелыми и почти уничтожающими Рим»[1161].
Думается, однако, что условия Пирра отнюдь не «уничтожали» Рим. В то время Вечному городу ничто не угрожало. Более того, римлянам предлагался союз с одним из авторитетнейших в то время полководцев. Просто четко очерчивалась сфера влияния Рима и ставился надежный заслон его, экспансии на юг, а с этим уже вкусивший радость побед над соседними племенами сенат (или, по крайней мере, его воинственно настроенная часть) никак не мог согласиться.
Тем не менее условия Пирра едва не были приняты. Большинство в сенате было уже готово к заключению мира. И это указывает не столько на то, как удручающе подействовало на римлян поражение Левина[1162], сколько на то, что внешняя политика Рима еще не обрела свойственные ей в последующем «империалистические» черты. Однако планам Пирра на заключение соглашения с Римским государством не суждено было сбыться. В решающий момент они рухнули, как карточный домик.
Что послужило этому причиной? Здесь мы должны обратиться к речи Аппия Клавдия Цека в сенате.
Несмотря на то что некоторые нюансы, связанные с речью Аппия Клавдия, уже были рассмотрены нами в главе, посвященной источникам, возникает необходимость вернуться к ней еще раз, однако на этот раз взглянуть на нее уже под другим углом зрения.
Удивительно, но римские традиция оставляет двойственное впечатление относительно деятельности Аппия Клавдия до времени войны с Пирром. С одной стороны, Аппий Клавдий был инициатором создания известной дороги
Что же касается самой речи, то о ней сохранились многочисленные упоминания в античной традиции (Enn., fr. 202, 3 Vahlen; Plut. Pyrrh., 19; App. Samn., 10. 2; Ined. Vat.; Cic. Brut., 61; De senect., 16; Seneca Ep. mor., 114. 13; Tac. Dialog., 18). В нашу задачу не входит установление аутентичности речи Аппия Клавдия в изложении Цицерона и других древних авторов[1163]. То, что в их сообщениях имеется рациональное зерно, не подлежит сомнению. Но сыграла ли данная речь решающую роль в отказе римлян от мирных предложений Пирра, как это пытаются представить античные писатели?
Тот пафос, с которым древние непременно излагали речь Аппия Клавдия, передался и многим поколениям современных исследователей. Ярким примером тому может служить речь Μ. Бюдингера, произнесенная на праздновании юбилея Высшей школы в Цюрихе: «Предостережением и одновременно выразительным символом является почтенная фигура старца (Аппия Клавдия. —
Не менее живописен и рассказ И. Г. Дройзена: «…теперь он (Аппий Клавдий. — С. К.) одряхлел, ослеп, изнемог и давно уже удалился от общественных дел; но весть о предложении Кинея, о шаткости сенаторов побудила его еще раз поднять свой могучий голос… он, словно римский Чатем вошел в благоговейно молчавшее собрание. Мощными карательными словами увлек он колебавшихся, напомнил им о величии их задачи, о гордом сознании долга»[1165].
По словам В. Ине, «речь Аппия Клавдия была памятником славному времени, которое вызывало у последующих поколений чувство возвышенности»[1166]. При этом В. Ине не ограничился общей морализаторской оценкой речи, но дал и оценку ее исторической достоверности. «Это была первая речь, содержание которой имело неоспоримую ценность. Вероятно, более поздние поколения римлян имели дословный текст речи, и Цицерон говорит о ней как о литературном произведении признанной подлинности. Если в действительности это не так, то все-таки можно поверить, что, по крайней мере, содержание речи и в целом ход мысли оратора были сохранены в семейном архиве Клавдиев точно»[1167]. Таким образом, В. Ине хотя и ставил под сомнение полную аутентичность речи, донесенной до нас через «вторые руки», тем не менее не сомневался в общей ее направленности.
И даже Т. Моммзен, которого отличал весьма трезвый и критический взгляд на римскую историографию, занимал в данной связи аналогичную позицию и писал о том, что Аппий Клавдий своей «пламенной речью вдохнул в сердца более юного поколения непоколебимую энергию своей мощной натуры»[1168].
В подобном же ключе высказывались и высказываются многие другие исследователи. При этом некоторые из них не только относятся к истории с речью Аппия Клавдия с доверием[1169], но и отводят последней решающую роль в срыве переговоров между Пирром и римлянами[1170].
Что же побудило Аппия Клавдия, старого и слепого человека, прийти в сенат и произнести речь против предлагаемых эпиротом условий мира, тем самым фактически выступив за продолжение войны?
Т. Фрэнк считал, что Аппий Кладвий «был лидером популяров, империалистической парии в сенате»[1171]. Впрочем, указаний на это в источниках нет.
Более подробно подобную точку зрения обосновал А. Пассерини. По его мнению, старая римская аристократия была сторонницей проведения экспансии в южном направлении. Конкретным выражением этого стало строительство знаменитой Аппиевой дороги[1172]. Кроме того, А. Пассерини высказал еще одно интересное предположение: Аппий Клавдий должен был более других указывать на выгоды союза с Карфагеном, ибо политику дружбы с финикийцами Рим проводил с древнейших времен, унаследовав ее от этрусков[1173].
Сходную мысль высказал и венгерский ученый Е. Ференци: наряду с пафосом, патриотизмом и морализаторством в речи Аппия Клавдия постулируется конкретный политический совет, а именно возобновление существовавшего с давних пор союза с Карфагеном[1174].
К. Ломас также полагала, что Аппий Клавдий был «одним из немногих политиков, который отстаивал южное направление внешней политики Рима»[1175].
Между тем ряд ученых, отрицая решающую роль выступления Аппия Клавдия в отказе от мирных предложений Пирра, указывал в качестве альтернативы ей на миссию карфагенского флотоводца Магона, приведшую к заключению римско-карфагенского договора[1176]. Однако, поскольку миссия Магона состоялась после битвы при Аускуле, во время второго раунда переговоров Пирра с римлянами, от этой версии, на наш взгляд, все же следует отказаться. Думается, ближе всех к разрешению данной проблемы подошел Р. Шуберт. По его словам, «когда сенаторы в конце концов склонились к тому, чтобы дать Кинею отрицательный ответ, они уже твердо решили заключить мир с этрусками»[1177]. С суждением Р. Шуберта согласился О. Гамбургер, который, в свою очередь, заметил, что заключение мира с этрусками позволяло римлянам использовать действовавшие против них войска в другом месте, а успехи Т. Корункания в Этрурии облегчили заключение этого мира[1178]. Мы полностью разделяем такое мнение: речь Аппия Клавдия могла быть лишь внешним выражением причин отказа римлян от мирных условий Пирра, главная же причина крылась в заключении мира с этрусками и дополнительным наборе в римскую армию, что должно было значительно пополнить военный потенциал Рима. Кроме того, нельзя не учитывать и моральный фактор, на который указал Р. фон Скала: национальная гордость римлян могла также сильно противиться тому, чтобы позволить врагу-победителю диктовать условия мира в то время, когда Рим еще далеко не исчерпал свои ресурсы[1179].
В итоге Пирру был дан следующий ответ: союз и дружба с ним будут заключены только тогда, когда он покинет территорию Италии. Пока же царь будет находиться здесь, он будет считаться врагом римского народа и война с ним будет продолжена (Plut. Pyrrh., 19; App. Samn., 10, 2: Eutrop., II, 14; Zon., VIII, 2). Как точно отметил Ж. Каркопино, римляне начали тогда исповедовать нечто подобное «доктрине Монро[1180].
Итак, этот ответ означал срыв переговоров, вину за что можно полностью возложить на римскую сторону. В результате Кинею не оставалось ничего другого, как вернуться в Гарент для обсуждения с Пирром условий римлян.
Источники сообщают, что вторая миссия Кинея в Рим должна была состояться накануне или скорее всего после битвы при Аускуле. На этот раз инициатива исходила от Пирра. Что же заставило эпирского царя, испытавшего неудачу во время первого раунда переговоров с римлянами, решиться на второй?
В качестве побудительного мотива историческая традиция называет попытку отравления Пирра его собственным врачом и раскрытие этого замысла римскими консулами, одним из которых был Фабриций (Dion. Hal. Ant. Rom., XIX, 9–10; Plut. Pyrrh., 21; Gell. N. A., III, 8, 1–8; Zon., VIII, 6), причем Дионисий, Плутарх и Авл Геллий приводят тексты письма консулов Пирру. Он, якобы восхищенный этим благородным поступком римлян, и направил Кинея в Рим для возобновления переговоров.
Но так ли дело обстояло в действительности? Даже если подобный эпизод и имел место, то вряд ли он стал главным мотивом мирных инициатив эпирского царя. Думается, Пирр не мог отправиться на Сицилию, не урегулировав отношения с римлянами. Поэтому Киней и был во второй раз послан в Рим. Направляя туда Кинея, Пирр уже принял решение принять приглашение сицилийцев и переправиться на остров.
Однако существует еще одна версия, согласно которой второй поездке Кинея в Рим вновь предшествовала миссия Фабриция. Римляне, разбитые при Аускуле, были сломлены. В свою очередь, Пирр, с одной стороны, обеспокоенный ходом событий в Македонии, с другой — соблазненный открывающимися перспективами на Сицилии, также проявлял склонность к миру. О. Гамбургер считает, что приблизительно в марте 278 г. до н. э. Фабриций направился к Пирру и заключил с ним предварительный мир[1181]. Здесь, как мы видим, немецкий историк попытался извлечь рациональное зерно из сомнительного (вследствие путаницы в хронологии) сообщения Юстина о том, что переговоры Фабриция происходили почти одновременно с миссией Магона (Just., XVIII, 2, 1). Вместе с тем оснований для подобного предположения слишком мало. Кроме того, едва ли римляне, которые год назад уже отказались от предложенного Пирром мира, вновь бы отважились на переговоры, даже несмотря на высокий авторитет Фабриция в глазах Пирра. По нашему убеждению, миссия Фабриция к Пирру состоялась один раз и имела место после битвы при Гераклее, хотя, конечно, это отнюдь не исключает того, что какие-то контакты (например, обмен письмами) между Пирром и Фабрицием могли иметь место и позже.
Подробности второй миссии Кинея для нас полностью неизвестны. Вполне вероятно, что как детали, так и сам факт проведения повторных переговоров скрывались римской историографией, стремившейся укрыть истинные причины срыва переговоров, которыми были миссия Магона и заключение римско-карфагенского союза. Все это и предопределило неудачу второго посольства Кинея. Существует мнение, что Пирр тогда повторил предложения, которые были сделаны им во время первой миссии Кинея — дружба с Римом и независимость Тарента[1182].
Теперь для полного восстановления цепи рассматриваемых событий остается коснуться последнего из них — миссии Магона в Рим.
Конец первой главы XVIII книги Юстина завершается битвой при Аускуле. Во второй главе переход к рассказу о миссии Магона осуществляется с помощью наречия «между тем»
Между тем далее посредством фразы «пока это происходило»
Все это приводит нас к выводу о том, что из-за путаницы, которую явно допускает Юстин, миссия Магона оказывается неопределенной в пространстве и во времени. Таким образом, сведения Юстина не могут представить нам точных ориентиров для ее датировки[1186].
По мнению, утвердившемуся в зарубежной историографии, миссия Магона должна относиться к весне 278 г. до н. э.[1187] Пунийскому эмиссару, дипломатические качества которого очень высоко оценивала М.Жакмо[1188], удалось заключить в Риме столь нужный Карфагену договор. Его условия были следующими:
1) обе стороны обязывались не заключать мир с Пирром сепаратно, а делать это только вместе;
2) карфагеняне брались обеспечивать своих союзников транспортными кораблями и продовольствием;
3) экипажи карфагенских кораблей не должны были высаживаться на берег против воли римлян[1189].
Упоминания об этом договоре мы находим у Тита Ливия (Liv. Per., 13), а полный его текст приводит Полибий (Polyb., III, 25, 3–4).
Почему карфагеняне стремились заключить договор с Римом, вполне понятно: им стали известны планы Пирра относительно Сицилии и теперь их целью было как можно дольше задержать эпирского царя в Италии, причем они, несомненно, надеялись на его разгром здесь.
Что же стало причиной того, что римляне все-таки решились на заключение этого договора? С точки зрения В. Юдейха, карфагеняне обещали римлянам помощь в завоевании всей Италии[1190]. Однако едва ли римская дипломатия рассматривала подобное карфагенское предложение всерьез. На наш взгляд, нужно принять в расчет два фактора. Во-первых, на данный момент угроза, исходящая от Пирра, казалась римлянам гораздо серьезнее той, которая исходила от карфагенян. Во-вторых, этот договор не накладывал на римлян, в отличие от карфагенян, никаких обязательств и носил фактически односторонний характер. Диодор приводит пример практического осуществления условий этого союза: на своих судах карфагеняне переправили в Регий небольшой римский десант из 500 воинов, которые захватили город и сожгли заготовленные Пирром материалы для строительства флота (Diod., XXII, 7, 5).
Находясь в плену информации Юстина, А. Пассерини считал, что было две миссии Магона. Первую он относил к 279 г. до н. э., вторую датировал весной 278 г. до н. э. «Если карфагенские предложения были в первый раз отвергнуты римлянами, то карфагеняне, вернувшись в начале следующего года, наконец увезли с собой столь желанный союзный договор», — отмечал итальянский ученый[1191]. Тем самым он, однако, опровергал свое же утверждение о том, «что привязанность к Юстину и пренебрежение другими источниками делает невозможной верную интерпретацию связки этих фактов»[1192]. Цель римской историографии в данном случае очевидна: поскольку факт заключения римско-карфагенского договора полностью вычеркнуть из истории представлялось задачей трудноразрешимой, то для этого было выдумано еще одно посольство Магона. Оно должно было представить карфагенян в роли униженных просителей, а римлян — милостиво принявшими в конце концов карфагенские условия. Еще одним доказательством данного тезиса могут служить те различия, которые мы находим в упомянутых пассажах Юстина и Валерия Максима. Если у Юстина Магон пребывает в Рим и ведет переговоры с римлянами, то у Валерия Максима после прибытия Магона в Остию сенат, не вступая с ним в переговоры, предписывает ему немедленно покинуть римскую территорию. Таким образом, эволюция взглядов римской историографии налицо и цель ее очевидна: показать попавший в тяжелое положение Рим в наилучшем свете.
Думается, что миссия Магона была одна и имела место, видимо, весной 278 г. до н. э., когда карфагенянам уже стали понятны намерения Пирра переправиться на Сицилию. Да и сам факт отправки 120 судов (130, по Валерию Максиму) только для демонстрации своей мощи кажется весьма сомнительным. В этой связи корректным представляется вопрос, который поставил Г. Де Санктис: почему же эти 120 кораблей ничего не сделали для того, чтобы не допустить переправу Пирра на остров и не разбить его на море?[1193] Более того, при переправе Пирра на Сицилию этот флот вообще не появился.
Итак, концепции большинства современных исследователей хотя и содержат в себе рациональные зерна, однако не дают полной, точной и логически обоснованной картины дипломатических отношений между Пирром, римлянами и включившимися на последнем этапе в этот процесс карфагенянами.
Вместе тем, по нашему мнению, основными целями миссии Магона было, во-первых, сорвать мирные переговоры Пирра с римлянами и, во-вторых, в свою очередь, заключить союз с последними, тем самым задержав царя в Италии. Когда карфагеняне направляли Магона в Рим, они наверняка уже имели надежную информацию о планах Пирра относительно Сицилии. Если Магой даже и посетил Пирра, он должен был еще раз убедиться в реальности замыслов эпирского царя. При этом такие планы могли возникнуть у Пирра только через некоторое время после битвы при Аускуле.
Все вышесказанное позволяет нам с большой долей вероятности утверждать, что миссия Магона достигла лишь одного: сорвала заключение мира между римлянами и Пирром. Задержать же Пирра в Италии и предотвратить его переправу на Сицилию эта миссия оказалась не в состоянии.
Попытаемся теперь представить собственную версию событий, связанных с переговорами между Пирром и римлянами.
После поражения при Гераклее римляне оказались в тяжелом положении. На севере еще продолжалась война с этрусками, вновь подняли голову с трудом покоренные недавно самниты; к ним к тому же присоединились бруттии и луканы. Но более всего римлян пугали перспективы продолжения войны с Пирром — грозным и доселе неизвестным врагом. В этих условиях сенат направил к эпирскому царю миссию во главе с Фабрицием, который должен был, во-первых, разведать возможные условия мира (что было по известным причинам скрыто римскими и проримски настроенными античными историками) и, во-вторых, договориться об обмене пленными. Пирр, который не желал затягивать войну в Италии, откликнулся на призыв римлян и в первый раз направил Кинея в Рим. Однако к тому моменту ситуация для римлян существенно изменилась: этруски были разбиты и целая армия под командованием консула Т. Корункания двинулась на помощь Риму; кроме того, в римскую армию был произведен дополнительный набор, что существенно увеличило ее силы. Именно это (а затем уже речь Аппия Клавдия) убедило римлян отвергнуть условия Пирра. Срыв переговоров по вине сената и привел к походу эпирского царя на Рим.
Второй раунд переговоров начался после битвы при Аускуле, но на этот раз инициатива должна была, как это ни странно, исходить уже от победителя — Пирра. Его стремление скорее покинуть Италию привело к отправке второго посольства Кинея в Рим, так как он не мог переправиться на Сицилию, не урегулировав отношения с Римом и своими союзниками. Однако карфагеняне, зорко следившие за всеми перипетиями взаимоотношений Рима с Пирром, на этот раз опередили эпирского царя, и Магон заключил с Римом союзный договор. Было ли тогда заключено между римлянами и Пирром некое перемирие, остается неизвестным. Таким образом, в дуэли двух дипломатий — эллинистической и римской — последняя одержала победу.
В эпоху эллинизма, еще со времени Александра Великого, широкое распространение получили полигамные династические браки, которые Александр и диадохи начали практиковать по примеру восточных царей[1194]. Наиболее ярко это явление можно проследить на примере Деметрия I Полиоркета, имевшего более пяти законных супруг. Подобные браки служили действенным средством эллинистической дипломатии.
Такое средство в своей дипломатической практике использовал и Пирр. Как известно, по соглашению, заключенному между Деметрием Полиоркетом и Птолемеем I в 299 г. до н. э., Пирр был отправлен ко двору египетского царя в качестве заложника. За короткий срок ему удалось завоевать благосклонность супруги Птолемея Береники, благодаря чему эпироту удалось добиться руки ее дочери Антигоны. Брак с Антигоной, по-видимому, был единственным для Пирра браком «по любви», тем не менее он был связан и с политикой: с помощью наемников своего тестя Птолемея Пирру удалось вернуть в Эпире отцовский престол. С другой стороны, и сам Птолемей видел выгоды от этого брака: на данном этапе Пирр мог рассматриваться им как проводник египетского влияния в Балканской Греции.
Правда, брак Пирра и Антигоны оказался недолгим: в 296 г. до н э., родив сына, Антигона умерла. В честь своей тещи и покойной супруги Пирр основал в Эпире два города, назвав их соответственно Береникида и Антигонея. Первенец Пирра получил имя в честь тестя эпирского царя Птолемей.
Что же касается последующих браков Пирра, то они носили чисто прагматический характер и служили средством решения политических вопросов.
Без сомнения, самым важным из них была женитьба Пирра на Ланассе, дочери сицилийского тирана Агафокла и его второй жены Алкии. В качестве приданого Пирр получил важнейший стратегический пункт — остров Керкиру, а также Левкаду. Владея Керкирой, эпирский царь держал в своих руках важнейший плацдарм. Кроме того, в лице Агафокла Пирр приобрел мощного союзника на Западе. Но самое главное заключалось в том, что сначала он, а затем и их с Ланассой сын Александр рассматривались в качестве наследников державы Агафокла в Сицилии.
Однако овладение Керкирой и возможные будущие перспективы относительно Сицилии уже не удовлетворяли политические амбиции Пирра. В этот период достигла апогея его борьба за власть над Македонией, а для достижения подобной цели союза с Агафоклом и ставшего уже чисто эфемерным союза с Лагидами было явно недостаточно. И тогда Пирр решился на следующий шаг: не разрывая брака с Ланассой, он поочередно, примерно с интервалом в один год, женится сначала на Биркенне, дочери иллирийского царя Бардилия, а потом и на дочери царя пеонов Автолеонта, имя которой неизвестно[1195]. После этого случилось то, чего совершенно не ожидал Пирр: не желая делить супружеское ложе с двумя другими женами-варварками, Ланасса покинула Пирра и вернулась на Керкиру. Затем она лично — уникальный случай в политической истории эллинизма — предложила свою руку главному на тот момент противнику своего бывшего мужа — Деметрию Полиоркету, который тотчас принял подобное предложение. Женившись на Ланассе, он, как и ранее Пирр, овладел Керкирой. Можно подозревать, что этот брак был инициирован самим Агафоклом, который отправил к Деметрию своего сына с дипломатической миссией.
Между тем двумя новыми браками Пирр, казалось, открыл для себя хорошие военно-политические перспективы. Во-первых, посредством одного из брачных союзов он добился мира с иллирийцами, непосредственными соседями Эпира, в то же время создав очаг опасности для Деметрия. Во-вторых, связав себя династическим браком с дочерью царя пеонов, Пирр также мог угрожать северным районам Македонии. Таким образом, эти браки четко обнаружили планы Пирра в его борьбе за Македонию. Посредством женитьбы Пирра на Ланассе Эпир был гарантирован от удара в тыл с Керкиры, в свою очередь, с севера Македонии угрожал тесть царя — Автолеонт, а с северо-запада другой его тесть — Бардилий. В результате Македония, где правил Деметрий Полиоркет, была «взята в клещи». Впрочем, эта диспозиция была разрушена уходом Ланассы от Пирра и передачей ею Керкиры в руки Деметрия, главного конкурента эпирота в борьбе за Македонию.
Через некоторое время, получив приглашение от тарентинцев, Пирр начал готовить экспедицию в Италию, осуществить которую без помощи союзников, однако, было невозможно. Юстин — единственный наш источник в данной связи — сообщает об очередном династическом браке Пирра, также заключенном по чисто политическим мотивам[1196]. Желая получить финансовую и военную помощь от ставшего царем Македонии Птолемея Керавна и одновременно стремясь оградить Эпир от нападений врагов, Пирр женился на дочери нового македонского правителя, имя которой, к сожалению, неизвестно. Для Птолемея Керавна брак его дочери с Пирром, в свою очередь, представлял немалый интерес: тем самым он мог нейтрализовать опасного претендента на македонский престол, к тому же теперь отправляющегося на Запад. При этом надо сказать, что подобным браком Пирр достиг своих политических целей: с помощью войск своего тестя Птолемея Керавна он смог в течение нескольких лет успешно вести войны в Италии и на Сицилии.
Итак, все пять браков, заключенных Пирром, имели четкие политические цели (хотя к браку с Антигоной это относится в гораздо меньшей степени) и служили действенным средством решения важных политических вопросов дипломатическим путем. Это было одним из средств, с помощью которого небольшое и бедное ресурсами государство на севере Греции смогло выйти из политического небытия и начать играть важную роль на международной арене.
Каковы же основные результаты деятельности Пирра? Удивительно, но в самых серьезных исследованиях по истории Пирра — трудах Р. Шуберта, Р. фон Скалы, О. Гамбургера, П. Левека, Д. Ненчи и др. — мы не найдем развернутого ответа на подобный вопрос. Более того, не найдем мы в них и общих оценок его свершений. Что же до научно-популярной литературы, посвященной Пирру, то здесь мы можем встретить различные оценки такого рода.
Самая образная и характерная из них, которую хотелось бы привести целиком, принадлежит Дж. Эбботу. «То, что Пирр был человеком огромного природного ума и необыкновенных полководческих дарований, никто не усомнится. Его способности и гениальность были действительно так велики, что делали его, наверное, наиболее ярким примером того, как высшая власть и прекрасные возможности могут быть растрачены впустую и упущены. Он ничего не достиг. У него не было плана, не было цели, он руководствовался только сиюминутными импульсами и без раздумий и расчетов втягивался в предприятия, реализуя планы и амбициозные желания других… Он преуспел в создании масштабных конфликтов или войн, в убийствах огромного количества людей и в завоеваниях, временных и бесцельных, большого числа государств… Его преступления против мира и человечества проистекали не от его особой порочности; он был, наоборот, человеком благородной и великой души, хотя с течением времени… эти добрые качества почти полностью исчезают. Тем не менее он, как кажется, никогда не желал человечеству зла. Он совершал свои преступления против него необдуманно, более всего с намерением показать, на какие великие дела он способен»[1197].
Близкой к характеристике Дж. Эббота является оценка деятельности Пирра, данная У. фон Хасселем. «Будучи воином авантюрных времен, он сам был в некоторой степени авантюристом и не владел искусством политики, не мог его правильно применять. И, наконец, ему был свойственен роковой недостаток целеустремленности и последовательности в осуществлении решений. Именно поэтому в его истории имели место величайшие провалы. Его ошибки были тесно связаны с его достоинствами. Пирр не был человеком бесчувственным, не был неразборчивым в средствах, когда шел к своей пели. И именно на этом покоилось удивительное очарование его рыцарской, истинно царственной личности. Когда греческий мир погружался в хаос, фигура Пирра испускала сияние, отблески которого доходят даже до наших дней»[1198].
Можно привести еще ряд подобных оценок, но их общий недостаток уже бросается в глаза: объективный анализ итогов свершений Пирра подменяется здесь оценкой личностных качеств нашего героя. Однако такая морализаторская линия, идущая еще от Плутарха, едва ли способна нас удовлетворить.
Как же можно оценить результаты деятельности Пирра? Чтобы сделать эго, думается, необходимо выяснить, каковыми были последствия его свершений, во-первых, для Эпира, во-вторых, для эллинистического мира и, в-третьих, для Рима.
К сожалению, о деятельности Пирра в Эпире из письменных источников практически ничего неизвестно, однако некоторую помощь в данном случае может оказать археологический материал. Уже было сказано, что период правления Пирра был отмечен интенсивным строительством как внутри собственно эпирских территорий, так и на присоединенных соседних землях. Были проведены новые дороги, построены мосты, по-новому укреплены стены ряда городов, а сами эпирские города в это время приобрели облик современных им греческих полисов.
Есть свидетельства о том, что Пирр проявлял заботу о развитии животноводства в Эпире[1199]. Своим походом на Запад Пирр открыл для эпиротов италийскую торговлю[1200]. Все это позволяет совершенно по-иному, чем прежде, взглянуть на Пирра и увидеть в нем не только выдающегося полководца, но и рачительного хозяина, заботившегося о процветании своей страны.
В работах некоторых историков встречается мнение о том, что, ведя многочисленные войны, Пирр разорил Эпир, который лишился значительной части людских ресурсов[1201]. Однако подобное мнение нс подтверждается данными источников и не разделяется подавляющим большинством исследователей. Ситуация в Эпире во время длительного отсутствия Пирра всегда оставалась стабильной, а его авторитет и власть здесь не подвергались никаким сомнениям. О народных восстаниях, вроде тех, которые дважды происходили в детские и юношеские годы Пирра, мы больше не слышим.
Деятельность Пирра привела к тому, что Эпир был не только выведен из зависимости от Македонии, но и стал играть активную роль в общегреческих делах[1202]. Хотя античные свидетельства рисуют образ Пирра достаточно однобоко — как человека, интересующегося только военным делом, на самом деле это было далеко не так. Пирр не только являлся человеком высокой культуры, он заботился о том, чтобы окружить себя образованнейшими людьми своего времени. Как известно, при его дворе находились такие известные деятели науки и культуры, как оратор и философ Киней, историк Проксен, поэт Леонид из Тарента. Можно предположить, что при дворе Пирра в Амбракин находились и другие знаменитые люди, но о них нам, к сожалению, ничего не известно. Столица Пирра Амбракия, отстроенная заново и украшенная многочисленными произведениями искусства, могла стать подлинным культурным центром эллинистического мира. Таким образом, деятельность Пирра для Эпирского государства была исключительно важной и может характеризоваться только с положительной стороны.
Для выяснения результатов свершений Пирра для эллинистического мира прибегнем к не совсем обычному методу: сравнним деятельность эпирского царя с деятельностью Александра Великого.
Те ученые, которые следовали за Плутархом и интересовались больше моральной стороной дела, нежели анализом исторических событий, ставили на первое место личные качества героев. Ярчайшим примером такого подхода является работа Ж. Журдана — автора первой монографии о Пирре. «Оценивая разум одного и другого (Пирра и Александра. —
В мужестве и безрассудстве нельзя отказать им обоим.
Да, и Александра, и Пирра отличали отвага и неустрашимость, однако последнего гораздо чаще можно было увидеть и в сражении, и в ставке, т. е. Пирр принимал участие во всех делах непосредственно сам.
Пирр, в отличие от Александра, никогда не был вероломным и почти всегда оказывался верен своему слову (лишь однажды он нарушил договор с Деметрием, но тот сам вынудил Пирра к этому, женившись на его бывшей жене Ланассе и завладев ее приданным — островом Керкира). Все договоры Пирр старался честно соблюдать и ни в коем случае не нарушать их первым. То есть, говоря современным языком, Пирр проповедовал нравственные принципы в политике, что в эпоху эллинизма было достаточно редким явлением[1204].
Вообще надо отметить, что как в работах XIX в., так и у современных авторов можно встретить суждение, что в своей политике Пирр руководствовался некими сиюминутными импульсами, резкие повороты его политики зависели от перемены настроения, от советов окружающих и т. д[1205]. Причины его неудач объясняются тем, что он был прекрасным полководцем, однако плохим политиком[1206].
Такое суждение о Пирре свидетельствует о том поверхностном знании его истории, которое мы с сожалением наблюдаем в трудах многих современных ученых. В своей книге мы старались показать, что решения принимались царем после тщательного анализа политической обстановки. Перед принятием важнейших из них он взвешивал все возможности, вступал в дискуссии со своими соратниками и даже советовался с Додонским оракулом[1207]. Решение не принималось до тех пор, пока у царя на этот счет оставались какие-то сомнения. Любую военную кампанию Пирра, часто без каких-либо аргументов именуемую исследователями очередной «авантюрой», с позиции эпирского царя можно убедительно объяснить. Каждое военное предприятие Пирра — даже оказавшийся для него роковым пелопоннесский поход — имело конкретные цели.
Немало известных нам фактов заставляет смотреть на Александра скорее как на разбойника, чем на полководца. Он проявлял невиданную жестокость к своим даже уже поверженным врагам. Казненные Парменион и его сын Филота, Клит, убитый в пьяной ссоре, замученный философ Каллисфен, — все они наводят тень на Александра. Первым двум он был обязан своей славой, третьему еще большим — спасением своей жизни, но это не остановило его.
Пирр, в отличие от Александра, никогда не проливал крови вне нолей сражений. Он был человечен, приветлив, менее чувствителен к осуждению со стороны других. Чего стоит только один пример. Юноши, воспитывавшиеся при его дворе, как-то начали между собой бранить царя, о чем ему стало известно. На другой день, вызвав хулителей, Пирр поинтересовался, было ли такое на самом деле. Когда юноши, виновато опустив головы, ответили, что если бы они выпили еще больше вина, то наговорили больше, Пирр рассмеялся и отпустил их без какого-либо наказания (Plut. Pyrrh., 8).
Вывод Ж. Журдана, который логически вытекает из его рассуждений, таков: Пирр был не менее, а возможно, даже более великим, чем Александр: имея многие добродетели, он не запятнал себя никакими пороками[1208].
Впрочем, подобную оценку разделяют дапеко не все ученые. Почти через двести лет после Ж. Журдана У. фон Хассель писал, что по сравнению с Александром Пирру не доставало прежде всего «…действительной гениальности и широкого величия духа»[1209]. Так или иначе, морализаторские оценки и Ж. Журдана, и У. фон Хасселя касаются лишь личностных качеств обоих героев.
Развернутое и достаточно объективное сравнение деятельности этих исторических персонажей принадлежит Т. Моммзену. По его мнению, «…замысел Пирра основать западно-эллинское государство… был столь же широк и смел, как и тот, который побудил македонского царя переправиться через Геллеспонт»[1210]. Вместе с тем Т. Моммзен называет глубинные, коренные отличия между экспедицией Александра на Восток и экспедицией Пирра на Запад.
Македония по своим ресурсам значительно отличалась от маленького горного Эпира. По образному сравнению Т. Моммзена, Эпир занимал при Македонии такое же место, как позднее Гессен при Пруссии[1211]. Армия Александра состояла из македонян, во главе которой находился хороший «штаб», тогда как Пирр набирал армию из наемников путем союзов, «основанных на случайных политических комбинациях». Но самое ценное наблюдение Т. Моммзена, на наш взгляд, заключается в отмеченном им различии обстановки на Востоке от обстановки на Западе в период походов соответственно Александра и Пирра. «Было бы легче перенести центр военной македонской монархии в Вавилон, чем основать солдатскую династию в Таренте или в Сиракузах. Несмотря на то что демократия греческих республик находилась в постоянной агонии, ее нельзя было втиснуть в жесткие формы военного государства… На Востоке нельзя было ожидать национального сопротивления: господствовавшие там племена с давних пор жили рядом с племенами подвластными, и перемена деспота была для массы населения безразличной и даже желательной. На Западе, пожалуй, и можно было осилить римлян, самнитов и карфагенян, но никакой завоеватель не был бы в состоянии превратить италиков в египетских феллахов или из римских крестьян сделать плательщиков оброка в пользу эллинских баронов». Именно сочетание этих объективных обстоятельств делало замысел македонянина исполнимым, а эпирота — невозможным[1212].
Кроме того, стоит иметь в виду, что для Александра, если так можно сказать, вся «подготовительная работа была уже сделана его отцом Филиппом, и после вступления на престол он мог полностью посвятить себя делу всей своей жизни — рассчитаться со своим исконным врагом — персами»[1213]. Еще Ж. Журдап отмечал, что, в отличие от Александра, «выращенного в хороших условиях и овладевшего ремеслом полководца, с отцом, который растил сына великим человеком, в Пирре я вижу только сироту с мечом в руке и с очень слабой поддержкой»[1214].
Таким образом, исходные позиции Александра и Пирра были неодинаковы: только что объединенный и бедный ресурсами Эпир не шел ни в какое сравнение с богатой и сильной Македонией, уже подчинившей к тому времени всю Грецию[1215].
Вместе с тем надо указать еще на одно важное обстоятельство, только лишь вскользь отмеченное Т. Моммзеном: Александр, будучи и сам прекрасным полководцем, располагал также прекрасным «штабом», в состав которого входили такие талантливые полководцы, как Птолемей Лаг, Антигон Одноглазый, Лисимах, Гефестион, Кратер, Селевк, Пердикка и др. Едва ли Пирр имел в своем окружении хоть кого-нибудь, кто бы мог с ним сравниться. Мы располагаем некоторыми сведениями о стратегах Пирра (например, Милоне и Мегакле), но они отступают на второй план перед Пирром, теряются на фоне своего царя-полководца. Если Александр был в состоянии поручить командование во второстепенном сражении кому-то из своих полководцев, то такая возможность навряд ли имелась у Пирра: мы видим его в каждом сражении на переднем крае, часто в самой гуще боя.
Наибольший интерес, конечно же, представляют для нас конечные результаты деятельности обоих героев. Пирр, в отличие от Александра, не добился перед собой поставленных целей — защитить греков Запада от варваров и создать здесь мощное государство. Однако при этом необходимо учитывать, что в лице Рима и Карфагена, двух могущественнейших держав того времени, из которых первая обладала весьма сильной сухопутной армией, а вторая — сильнейшим на тот момент в античном мире флотом, Пирр имел врагов много более серьезных, чем разваливающая империя Ахеменидов[1216]. Действительно, противостоящая Александру Персидская держава как противник сильно уступала Риму и Карфагену, что делало для Пирра реализацию его планов неизмеримо труднее, нежели для македонского царя.
Александр умер на вершине славы, так и не увидев распада своей империи. Пирр видел собственными глазами, как рухнули все его планы, прежде чем его настигла смерть. С гибелью Пирра ушел последний защитник эллинизма. Греки не поняли этого вообще или, может быть, поняли слишком поздно, когда римские легионы стояли уже у ворот их городов. И в этом заключается весь трагизм положения — не только лично для Пирра, но и для всего дела эллинизма.
Анализируя неудачи Пирра в целом, как на Западе, так и в Греции, нельзя не указать на некоторые субъективные ошибки, которые допустил эпирский царь в ходе своей деятельности. Пытаясь объединить греков и создать свое государство на Сицилии, Пирр действовал жесткими методами, ущемляющими принципы полисной демократии, что, естественно, вызвало ответную реакцию со стороны западных эллинов. Иными словами, Пирр не смог тогда найти разумного сочетания монархической власти и полисной демократии.
Впрочем, несмотря на то что с точки зрения глобальных интересов эллинизма Пирр не выполнил своих задач, для греческих государств его деятельность не прошла бесследно. Некоторые тактические задачи он все же сумел решить.
Как справедливо отметил К. Кинкэйд, Пирр спас Сиракузы от карфагенян[1217]. Вместе с тем, по мнению ряда ученых, эпирский царь произвел целую революцию в монетном деле на Западе. «Пирр установил аттический монетный стандарт… Однако в то же время он оставил возможность для местных стандартов и местного обмена; его система была точной в принципе, но гибкой на практике и обеспечивала легкий переход от одного стандарта к другому»[1218].
Не менее значительными были результаты западной экспедиции Пирра для Рима. В данном случае хотелось бы остановиться на двух важных моментах.
Во-первых, в западной историографии получило распространение суждение, согласно которому события, связанные с Пирровой войной, оказали существенное влияние на ход мышления и действий римских политиков по отношению к эллинистическим государствам. Здесь имеется в ввиду то влияние, которое оказала борьба с Пирром, первым для римлян
Во-вторых, как справедливо отмечает ряд исследователей, война с Пирром открыла римлянам Грецию, а грекам — Рим[1225]. Действительно, после этой войны сближение двух цивилизаций пошло ускоренными темпами. Мы с полным правом можем говорить об эллинизации римского общества с данного времени. В Риме начинает распространяться греческий язык, эллинские обычаи, появляются греческие учителя, а римляне отправляются на учебу в Элладу. Г. Зоннабенд указал еще на один аспект этого влияния: знакомство римлян с Кинеем, искушенным дипломатом, в период переговоров в Риме привело к тому, что они должны были перенять его «особый политический стиль»[1226]. С другой стороны, можно говорить и об обратном процессе: происходит романизация Италии, которая затронула и находящиеся тут греческие города[1227].
Итак, война Пирра с римлянами была чрезвычайно важным историческим событием. Эллинистический мир увидел, что неизвестные доселе варвары из центральной Италии стали великим и могущественным в военном плане 32 соседом, с которым отныне придется серьезно считаться[1228]. Первым это понял Птолемей II Филадельф, который в конце 270-х гг. до н. э. поспешил установить с Римом дипломатические отношения.
Жизнь и деяния царя Пирра Эпирского — интереснейшая страница древней истории. Результаты его свершений носили поистине глобальный характер и имели огромное значение для судеб всего античного мира.
Приложение
МОЛОССКИЙ ЦАРСКИМ ДОМ (ЭАКИДЫ)
ВДИ — Вестник древней истории
ВИ — Вопросы истории
СИЭ — Советская историческая энциклопедия
AAASH — Acta Antiqua Academiae Scientiarum Hungaricae
АД — ’Αρχαιολογικόν Δελτίον
ABSA — Annual of the British School at Athens
AJPh — American Journal of Philology
BCH — Bulletin de correspondance hellénique
CAF — Comicorum Atticorum Fragmenta / Ed. T.Kock. Vol. I–III. Leipzig, 1880–1888
CAH — The Cambridge Ancient History. 1st ed. Vol. I–XII. Cambridge, 1923/24–1939; 2nd ed. Cambridge, 1970–
CIG — Corpus Inscriptionum Graecarum / Ed. A. Boeckh. Vol. I–IV. Berlin, 1828–1877
CPh — Classical Philology
CR — Classical Review
Ditt. Syll3. — Dittenberger W. Sylloge Inscriptionum Graecarum. Ed. III. Vol.I–IV. Leipzig, 1915–1919
FgrHist — Jacoby F. Die Fragmente der griechischen Historiker. Tl. I–III. Berlin; Leiden, 1923–1958
FHG — Muller C. et Th. Fragmenta Historicorum Graecorum. Vol. I–IV. Paris, 1841–1870
GRBS — Greek, Roman, and Byzantine Studies
HSCPh — Harvard Studies in Classical Philology
HZ — Historische Zeitschrift
IG — Inscriptiones Graecae. Vol.I–XV. Berlin, 1873–
ISE — Iscrizioni storiche ellenistiche / Testo critico, traduzione е commento a cura di L. Moretti. Vol. I–II. Firenze, 1967–1975
JHS — Journal of Hellenic Studies
JPh — Journal of Philology
JRS — Journal of Roman Studies
MB — Musée Belge
RE — Pauly’s Realencyclopädie der klassischen Altertumswissenschaft. Neue Bearbeitung begonnen von G. Wissowa. Stuttgart, 1893–1972 (1980)
REA — Revue des études anciennes
RF — Rivista di filologia
RhM — Rheinisches Museum für Philologie
RHR — Revue de l’histoire des religions
SB, Berlin — Sitzungsberichte der preussischen Akademie der Wissenschaften, phil.-hist. Klasse
SGDI — Sammlung der griechischen Dialect-Inschriften / Hrsgb. von H.Collitz. Vol. 1–IV. Göttingen, 1883–1915
SVA III — Die Staatsverträge *des Altertums / Hrsgb. von H. H. Schmitt. Bd III. München, 1969
2) Пирр и военная история его времени. СПб… 2006.
В 1980-х гг. историю Эпира изучал Л. Р. Вершинин, но позже он отошел от занятий античностью (некоторые его работы:
Рецензии на ростовские издания:
Кстати, укажем, что в середине 1990-х гг. началось издание полномасштабного корпуса греческих надписей, найденных на территории южной Иллирии и Эпира: Corpus des inscriptions grecques d’Illyriemeridionale et d’Epire / Par P. Cabanes et al. Т. I–11. Athenes, 1995–2007.
В историографическом обзоре можно было бы упомянуть и главу о Пирре из первого издания «Кембриджской древней истории», написанную американским ученым Т. Фрэнком (
The Age of Pyrrhus: Archaeology, History and Culture in Early Heilenistic Greece and Italy / Ed. by T. Hackens et al. Louvain-la-Neuve; Providence, 1992.
Недавно появилась еще две специальные работы по данной проблематике, написанные румынским антиковедом Д. Неду:
Обстоятельное рассмотрение проблем, связанных с упоминанием Рима в сочинениях древнегреческих авторов VI – начала III вв. до н. э., распространением в Лации легенды о троянском происхождении римлян и их контактах с италийскими, сицилийскими и балканскими эллинами, см., например:
См.:
Историчность традиции о контактах Александра Молосского с римлянами поддерживали в разное время, в частности:
Это весьма четко показано уже в статье У. Вилькена:
Ср.:
Подобная концепция Д. Ненчи подверглась суровой критике уже вскоре после публикации им своей книги, см., например:
Такая же точка зрения встречается и в работе Л. Р. Вершинина:
«Конец книги, но не конец исследования».
Особенно последовательно подобная оценка прослеживается в работах Г. Скалларда (
Jacoby P. FgrHist II С. S.653. Ему достаточно резко возразил Г. Бенгтсон (
Подобной точки зрения придерживался и Д. Ненчи (
О Проксене также см.:
FHG. II. P. 451.
С последним Пирр к тому же находился и в родстве: сестра эпирота Деидамия была одной из жен Деметрия.
FHG. II Р. 46.
FgrHist II С. S. 117.
FHG. II. P. 468.
Из более поздних работ см., например:
См., например:
Подобное мнение разделял и И. И. Вейцковский, по словам которого «що в нього (Диодора. —
В этом случае мнение Б. Низе о том, что в данных разделах сочинения Дионисия нет и следа труда Гиеронима, представляется ошибочным (
О «Ватиканском анониме» см.:
Подробнее см.:
Как нам кажется, в этом случае можно с полной уверенностью назвать главным источником Тимея.
Так, при помощи выражения
Специально об ошибках в произведении Трога см. упомянутую выше работу А. Энмана.
Д. Ненчи по этому поводу писал, что Фронтин спас мемуары Пирра, активно их цитируя (
Так, Р. фон Скала, вольно или невольно, главным источником Диона Кассия-Зонары делает (без каких-либо оснований) труд Тимея (
По мнению P. Шуберта, труд Тита Ливия был использован Дионом Кассием даже в гораздо большем объеме, чем сочинение Дионисия (
Ennianae poesis reliquae / Ed. I. Vahlen. Leipzig, 1903.
Мнение Б. Низе о том, что содержание и форма работ вышеупомянутых писателей не соответствовали поздним вкусам, «а потому они вскоре оказались в забвении» (
*
*
См., например:
Cm. рецензию Л. P. Вершинина на данную книгу П. Кабанеса:
1894 // Wochenschrift für klassische Philologie. 1894. S. 1032 ff.; 1063 ff.
*
Полностью противоположный взгляд на взаимоотношения Пирра с Дагидами был уже высказан нами ранее (
Более подробно об этом см.:
Объективные трудности в разрешении данной проблемы заключаются в следующем. Во-первых, очень противоречивы свидетельства древних авторов, особенно Геродота и Фукидида. Сам факт того, что древние авторы расходились в оценках, говорит о сложности вопроса. Во-вторых, к сожалению, не сохранилось никаких следов древней письменности эпиротов. Додонские надписи, в большом количестве обнаруженные К. Карапаносом, относятся к позднему периоду — IV–III вв. до н. э.
Сторонниками иллирийского происхождения эпиротов выступали П. Кречмер (
История древнего мира. Т. II. История древней Греции. Ч. 1. Μ., 1937. С. 206.
Д. Кросс считает, что конфликт произошел во время Левкийского арбитража (
Так, Г. Шмидт считал, что это произошло до Никиева мира 421 г. до н. э. (
SGD1, № 1336 = ISE, II, № 117: θεός. Τύχα. Κλεωμάχωι’Ατιντάνι οί σύμμαχοι τών’Απειρωτάν έδωκαν έν Άπείρωι ατέλειαν έπι βασιλέως Νεοπτολέμου ’Αλεξάνδρου έπι προστάτα Δέρχα Μολοσσών και εντέλειαν.
Сапрыкин
Сложности данной проблемы отражены в статье Й. Шмидт о Пассароне (
Из всех полисов Эпира Фенике изучен лучше всех. Здесь долгое время работала экспедиция итальянских археологов во главе с Л. Μ. Уголини (
Подробный перечень предметов приводится у К. Карапаноса (
Матерью Пирра была Фтия, дочь фессалийца Менона, прославившегося во время Ламийской войны (Plut. Pyrrh., 1).
Об Ариббе см.:
Polyb., II, 45, 1; IX, 34, 7; Just.. XXVIII, 1, 1 (= StV, III, № 485). Раздел Акарнании нельзя датировать с желаемой точностью: предлагались варианты от конца 270-х до конца 240-х гг. до н. э.; подробнее см.:
См. литературу в: StV, III, № 459.
Ф. Зандбергер, сославшись на мнение Г. Леман-Гаупта, к сожалению, не привел ни названия его работы, ни ее выходных данных, вследствие чего она осталась для нас недоступной.
Kienast D. Pyrrhus. Sp. 151.
Подобную активность со стороны Птолемея Филадельфа Н. Хэммонд объяснял желанием «оправдаться» перед римлянами за помощь, оказанную ранее Пирру (
Manni Е. Pirro е gli stati greci nel 281–280 А. C. // Athenaeum. 1949. Т. 27. P 119.
На упомянутый договор ссылаются:
Плутарх о совместных действиях Пирра и Антигона почему-то не упоминает.
Из современных исследователей, наверное, лишь французский историк Ж.-Р. Паланк убежден в достоверности рассказа о римском посольстве к Александру (
Несмотря на то что в современной научной литературе еще встречается мнение о том, что первые контакты между греками и римлянами относятся к VI–V вв. до н. э. (см., например:
Не случайно одним из первых греков, который определил (хотя, по словам Страбона, и не совсем верно) географическое положение Рима, был александрийский ученый III в. до н. э. Эратосфен (Strab., II, 1, 40). Но при этом Страбон прямо замечает, что ошибка Эратосфена проистекала от его «незнания».
См.:
О Таренте см.:
См., например:
Согласно О. Гамбургеру, это мог быть римский историк Фабий Пиктор (
См., например:
См., например:
В Додоне Зевс почитался под таким именем.
По мнению Р. Шуберта, первыми римскими анналистами, в трудах которых нашли отражение эти события, были Валерий Анциат и Клавдий Квадригарий. Сочинение первого лежало в основе версии Ливия и его эпитоматоров, тогда как у Аппиана якобы представлена более точная версия Квадригария (
См., например:
Вопрос о том, сколько раз велись переговоры между римлянами и Пирром и когда, после Гераклеи или Аускула, была произнесена знаменитая речь Аппия Клавдия, до сих пор вызывает споры в современной науке. По этому поводу см. ниже
Удивительная краткость Плутарха при рассказе о походе Пирра на Рим заставляет нас вернуться к вопросу о его первоисточнике. Предположение Р. фон Скалы о том, что главным источником Плутарха при описании данного эпизода был придворный историк Пирра Проксен (
По подсчетам A. Б. Недерлофа, Пренесте находился в 30 км, а Анагния в 53 км от Рима (
Ж. Каркопино объяснял причины ухода Пирра и его армии исключительно ухудшением погоды (Carcopino J. Profils de Conquörants. Paris. 1961. P. 64).
Подробнее см. ниже.
О посольстве Кинея на Сицилию см.:
В очень острожной форме эту мысль высказал Р. фон Скала, но она у него не получила дальнейшего развития (
Cambridge, 1932. P. 69;
Приписываемую Пирру идею создания империи на Западе отстаивали:
См., например: Садыкоа M. IU. Межгосударственные отношения. C. 64.
Согласно Μ. Ш. Садыкову, правителем Катаны в то время мог быть Ономакрит (
Здесь все зависит от того, какому источнику следовать. Так, А. Хольм (
О Гамбургер (
То, что развернутая Пирром на Сицилии программа по созданию мощного флота диктовалась объективной необходимостью, признается рядом исследователей. Наиболее образно необходимость наличия сильного флота для завоевания господства в Средиземноморье обосновал, продемонстрировав серию исторических примеров, У. фон Хассель (
По поводу сходства власти Агафокла с эллинистическими монархиями того времени см.:
Однако, по-видимому, не все тираны заняли подчиненное положение по отношению к Пирру. Доказательством тому может служить пример Тиндарея, тирана Тавромения, который был скорее равноправным союзником, нежели подчиненным. К тому же в этот период Тиндарей продолжал чеканить собственные монеты (
Согласно подсчетам А. Б. Недерлофа, армия Пирра на 2/з состояла из сицилийцев
По П. Виллемье, Пирр зимовал именно в Таренте (
См., например:
В своей работе В. Д. Жигунин указывает на некий мифический союз между Римом и Птолемеем Филадельфом, имевший якобы «антиэпирскую направленность», а Египет называет «наиболее последовательным врагом Пирра к 273 г.» (!) (
См., например:
По Плутарху (Plut. Pyrrh., 26), битва между войсками Пирра и Антигона Гоната произошла περί τα Στενά. Вероятно, это было место у истоков Аоя, недалеко от
В 1960-е гг. при раскопках в Додоне С. Дакарисом был найден фрагмент щита с одной из разновидностей так называемого «македонского орнамента». Вероятно, это один из щитов, посвященных в храм Зевса Пирром после разгрома им Антигона Гоната
Раскопки расположенного в Бергине (греческой деревне, рядом с которой были локализованы древние Эгн) так называемого Большого кургана и скрытых под ним гробниц, проведенные в 1970-х гг. экспедицией под руководством Μ. Андроникоса, обнаружили возможные следы разорения кельтскими наемниками Пирра царского некрополя (
Действительно, бросается в глаза то, что изображение Афины в коринфском шлеме на золотых статерах Пирра идентично изображению Афины на этолийских монетах (
У Юстина мы встречает иную версию гибели Птолемея, согласно которой последний во время штурма Спарты прорвался на коне в центр города, где н был убит сбежавшейся толпой (Just., XXV, 4, 9). Однако в данном случае мы все же склонны верить пассажу Плутарха, базирующемуся на сочинении Гиеронима.
Эпирский гарнизон во главе с Милоном был выведен из Тарента, несомненно, после гибели Пирра
ISE, 1, 37 a; Epirus: 4000 Years of Greek History and Civilization. Athens, 1997. P. 76. Fig. 64. См. также:
Наиболее подробно история Эпира со времени смерти Пирра и до завоевания страны римлянами представлена в монографии П. Кабанеса:
Делались предположения о том, что Антнгон Гонат, отправляя Гелена в Эпир, может быть, планировал спровоцировать там смуту. См.:
Датировка времени смерти Александра II остается предметом дискуссий (предлагались даты с конца 250-х до конца 240-х гг. до н. э.).
На ограниченный характер молосской басилейи справедливо указывают:
Так, Геродот называет македонского царя Александра I Филэллина «стратегом и царем македонян» (Hdt., IX, 44: στρατηγός καί βασιλεύς Μακεδόνων).
Введение этого обычая у македонян относят ко времени правления Филиппа II.
Об институте «царских пажей» в Македонии см.:
Например, недалеко от теории Μ. Нильссона ушел Π. Р. Франке, который писал, что «представители обеих соперничающих ветвей царского рода могли быть у власти соответственно общему праву наследования» (
Более подробно об этом см.:
Долгое время считалось, что Антигонея в Эпире могла быть основала македонским царем Антигоном II Гонатом
О локализации Антигонеи см.:
О творчестве Леонида из Тарента см.:
О Проксене специально см.:
Ср.:
Об этом эпизоде см. также выше.
За эту неизвестную мне ранее информацию выражаю благодарность А. К. Нефёдкину.
Первым на это указал еще К. Мюллер (FHG, III, Р. 336);
Особенно настойчиво эту идею обосновывал Ж. Перрэ (
Относительно сопоставления образов Александра Великого и Пирра см.:
См., например:
Мнение Д. Кросса, что в ней приняли участие силы всей симмахии эпиротов (
О переговорах Пирра с римлянами см.:
Как считает О. Гамбургер (
Более подробно об этом см.:
По словам итальянской исследовательницы, «дипломатия Магона не уступала его военным силам и финансам. Этот опытный адмирал и дипломат сумел победить недоверчивость и колебания римлян и добиться военного союза с ними» (
Об условиях римско-карфагенского договора подробнее см.:
Предположение, что Биркенна была всего лишь наложницей Пирра (
По поводу этого брака подробнее см. выше.
Arist. Hist, an., III. 21, 522 b 23: Μέγιστοι δ’ οϊ τε βόες έισί xαι τά πρόβατα τά καλούμενα Πυρρικά. τα τήν επωνυμίαν έχοντα ταύτην από ΙΙύρρου του βασιλέως; VIII, 7, 595 b 18: Διό οϊ έν τή Ήπείρω τάς xαλουμένας Πυρρικάς βοϋς εννέα έτη διατηρουσιν άνοχεότους xαι καλοΰσιν άποταύρους. όπως αύξάνωνται. Аристотель, умерший в 322 г, до н. э., естественно, не мог писать об эпирских породах животных, названных в честь «царя Пирра». Считается, что упоминания об этом в «Истории животных* являются поздними вставками в текст сочинения Аристотеля. См., например:
О романизации Италии подробнее см.: