Пробудившийся от ночного сна в это короткое октябрьское утро лес, скованный первыми осенними заморозками, был озарен ярким солнечным светом. Пожелтевшая и покрытая инеем листва на деревьях природным зеркалом отражала лучи небесного светила. Издалека край леса, казавшийся до этого утра просто желтой полосой под линией горизонта, отливал бриллиантовым блеском и слепил глаза.

Красота лесной окраины контрастировала с грунтовой, размокшей в период сентябрьских дождей дорогой, скованной морозцем, и довольно широким перепаханным полем, устланным местами соломой, уже немного подгнившей и лежавшей на нем пятнами. К западу огромное поле терялось, вдалеке упираясь в еле заметный край леса. С южной своей стороны оно граничило с оврагом, противоположная часть которого была покрыта редкими деревьями, дальше уплотнявшимися и образовывавшими очередной лесной массив. А с востока поле граничило с довольно широкой для этих мест дорогой, соединявшей областной центр с деревнями, поселками, с небольшим городом и далее ведущей далеко на север, на Москву.

Все вокруг казалось абсолютно пустым. Нигде видно не было ни одной живой души. Не летали даже птицы. Была пустой пашня, совсем отсутствовало когда-то интенсивное движение на шоссе, разбитом за последние недели плотным движением колесной и, чего никогда не было в этих местах, гусеничной техники. Кое-где видневшиеся вдали за лесами крыши деревенских домов, вопреки холодной погоде, не испускали в небо привычный дым из труб, как будто именно сегодняшней ночью они были покинуты жителями по какой-то причине, может, в ожидании приближающейся беды.

Природа сама, то ярким солнечным светом, то его сияющим отражением от всего, покрытого инеем, давала понять, что жизнь в округе должна активно продолжаться и развиваться. Но, вопреки всему, ее тут как будто бы и не было. Ничто не говорило о том, что она может тут быть. Все застыло и замерло в едва ли не полном безветрии.

Движение вскоре началось. Необычное и еле заметное. Край леса неожиданно ожил. Несколько одетых в серые шинели и зеленые ватные куртки человек, опоясанных ремнями, подсумками и прочей амуницией, в стальных касках на головах, с вещмешками за спинами, с оружием в руках, медленно и осторожно, оглядываясь по сторонам, вышли из леса. Осмотревшись и оглядев пролегавшее в километре от них шоссе, они распределились вдоль широкой тропы, отделявшей вспаханное поле от лесного массива. Пригибаясь, пробежали по ней и быстро залегли, выставив оружие в направлении дороги.

– Не высовываться, не курить и не баловать мне тут! – прикрикивая на бегу, проследовал вдоль цепи залегших солдат пожилой мужчина со знаками различия армейского политработника на рукавах шинели, опоясанный потертыми кожаными ремнями, с толстой командирской сумкой на бедре.

По тому, как отреагировали на его слова солдаты, было заметно, что этот человек является для них значимым авторитетом, а все его слова и действия весомы, приказы его должны беспрекословно ими выполняться. Все как один они прижались к земле, прекратили какую-либо возню и движение, замерли в ожидании новых распоряжений и указаний.

– Вот немец попрет, а вы тут обозначите себя? Так он вас всех разом танками и разгонит да подавит! – ворчал политработник.

Тщательно подобрав промеж ног полы шинели, он медленно опустился на землю и лег на живот возле бойца со снайперской винтовкой в руках. Достав из футляра на поясе бинокль и приложив его к глазам, он начал вглядываться в даль, в сторону шоссе. Поводя окулярами то вправо, то влево, изредка отрываясь от них, чтобы осмотреться невооруженным оптикой взглядом, он снова поднимал к глазам бинокль. Каждый раз политработник причмокивал губами, еле заметно кряхтел, сопел и снова напряженно вглядывался то в сторону шоссе, то еще дальше, то на полосу леса за полем, то на еле заметные вдали крыши деревенских изб.

– Товарищ старший политрук, – еле слышно сказал подошедший с тыла подразделения молодой лейтенант со знаками различия артиллериста в петлицах. – Мы в трехстах метрах слева от вас окопались. Два противотанковых орудия с прислугой и два станковых пулемета. В моем секторе южная половина шоссе и поле справа от него.

– Понял тебя, лейтенант! – повернулся к нему политработник. – Со мной почти полная рота солдат сейчас будет. Пулеметы только ручные. Один взвод уже тут. Остальные с минуты на минуту будут. Я их вдоль поля по кромке леса распределю.

– Вас понял! – лейтенант небрежно отдал честь и спросил: – Разрешите идти?

– Окопался, говоришь? – нахмурился старший политрук и с досадой в голосе протянул: – А мы вот не успели. А сейчас уже и поздно.

Артиллерист невольно вздернул бровями и покачал плечами, не зная, что можно ответить в этой ситуации старшему по званию.

– Ну, – продолжил он, – мои два орудия справа от шоссе. Слева от него – второй взвод. У них тоже две сорокопятки, и они тоже окопались. Снарядов хватает. За ними в стороне два танка в лесочке встали. Хотят с фланга ударить в направлении дороги. Да и за нами танковый взвод схоронился в гуще леса, для внезапности.

– Ого! – блеснули глаза политработника. – А мы прошли и танкистов не заметили. Надо же! Значит, хорошо замаскировались. Умеют, как надо, и готовились долго, тренировались.

Последние слова он намеренно сказал как можно громче, словно делал акцент на качестве выполненной кем-то маскировки, поучая тем самым солдат из недавнего молодого пополнения своей роты. Лежавший рядом с ним на земле боец со снайперской винтовкой в руках еле заметно ухмыльнулся от умело преподнесенных личному составу слов политработником. Тот заметил это и сразу же, расплывшись в улыбке, обнажившей желтые прокуренные зубы, упрекнул его без всякой злобы в голосе:

– Да, Валентин, да! Маскировка в военном деле вещь крайне важная.

Потом он повернулся ко все еще находившемуся рядом артиллеристу и произнес, обращаясь теперь к нему:

– Можете идти, товарищ лейтенант. Я скоро буду у вас для уточнения деталей.

Перевернувшись на бок, чтобы удобнее лежать лицом к солдату, он продолжил его поучать, следуя делу армейских политработников, одной из обязанностей которых было как раз наставлять в военном деле своих подчиненных.

– Ты вот в снайперы из простых солдат попал, без специальной подготовки. Только потому, что в подростках с отцом охотиться любил. Да еще лучшим в роте на стрельбище себя показал. А вот теорию стрельбы не изучил. Потому и не ведаешь многого из того, что тебе положено знать, – пытаясь расположиться как можно удобнее, кашляя и кряхтя, говорил он.

– Да где мне учиться-то было, товарищ политрук? – проворчал в ответ боец. – С выпускного я сразу в военкомат побежал. На фронт захотелось. Весь наш класс так поступил. Только сразу никого не взяли. Частями вызывали по повесткам и отправляли. Меня в августе призвали. Месяц на формировании и сюда. А чему за месяц научить можно? Только длинным коли да коротким коли. На стрельбище всего раз и водили. Отстрелялся – похвалили. Два выстрела, два попадания в центр мишени. Я сказал, что охотник. В бумагах это и записали, а потом выдали эту винтовку.

– Раз выдали, Валентин, так и отрабатывай возложенную на тебя ответственность, – впился в солдата глазами политработник, продолжая поучать. – Хороший стрелок, а тем более снайпер, на поле боя на вес золота. Иные похлеще пулемета дел творили. Это я еще с Гражданской знаю.

Солдат промолчал в ответ. Он опустил глаза вниз и начал пристально разглядывать почву под цевьем своего оружия, под слоем придавленной травы необычного цвета. Такую он встретил уже здесь, в том самом месте, где занял позицию для ведения огня, куда занесла его армейская служба, где он вот-вот должен был принять свой первый в жизни бой. Черная до синевы, до блеска земля. Совсем не такая, как у него на родине, не рассыпчатая и глинистая, и немного песчаная. Здесь она плотная, жирная. Да и растительность отличалась. Стебли шире, длиннее, сочнее. Упавший под тяжестью мороза поздний цветок крупный. На его родине таких растений нет. Трава значительно ниже, если она не растет у многочисленных болот. Бутоны маленькие и не такие яркие.

Солдат медленно провел кончиками пальцев по поверхности земли. Потом ощупал стебель травы и повернул к себе когда-то яркий, сочный и пестрый цветок.

– Сразу видно, что ты деревенский, – причмокнул губами армейский политработник. – Сельскохозяйственной культурой любуешься.

Они встретились глазами и невольно улыбнулись друг другу.

– Это чернозем. Земля так называется плодородная, – продолжил старший политрук. – Она тут вся такая. Урожай на ней – загляденье. Что захочешь – вырастет. Даже арбузы. Вот только если солнце позволит.

Солдат покачал головой, не зная, что сказать в ответ старшему по званию. Воспринял все как есть. Раз говорят, значит, так и положено. Арбузы – значит, арбузы. Хотя он их никогда за свою восемнадцатилетнюю жизнь еще не пробовал. Сказать об этом старшему по званию солдат не решился, чтобы не смущаться от затяжной беседы с человеком, который по возрасту годился ему в отцы, что непременно сковывало парня, вынуждая стесняться. В деревнях так и воспитывали. Старший всегда прав. Слова таких людей воспринимались за истину. Спорить не возбранялось, но и не приветствовалось. Заслужи авторитет, заработай его, поднимись в глазах односельчан, тогда и беседуй на равных, спорь, если нужно.

Он снова отвлекся, решив теперь оценить не землю, цветы и травы, а деревья. Еще из крохотного окна вагона-теплушки, по пути на фронт, он обратил внимание на то, как меняется по мере удаления от родных мест природа. Прямые, высокие мачтовые сосны и густые, пушистые ели менялись на лиственные породы деревьев. Да и те поначалу казались низкорослыми, с редкой кроной. Потом, по мере следования в южном направлении, они становились выше, пышнее. Наконец, миновав Москву, преодолев железнодорожный мост через широкую Оку, он заметил изменение в окружающем ландшафте, перепады высот, протяженные холмы, многочисленные овраги и присутствие лиственных пород деревьев с низкой, почти до земли кроной. Такие преобладали. Потом вперемежку с ними стали попадаться высокие, словно сосны, дубы с толстыми стволами.

Из размышлений о земле, о сельскохозяйственных культурах солдата вывел чей-то негромкий окрик, раздавшийся позади, со стороны того самого леса, откуда он сам появился около получаса назад.

– Товарищ старший политрук, второй и третий взвод вверенной вам стрелковой роты прибыли, – доложил командир в длиннополой шинели, в петлицах которой виднелись по одному кубарю младшего лейтенанта.

Боец узнал в нем командира своего взвода, прибывшего к ним в эшелон уже во время движения по железной дороге, от чего еще очень плохо знал его и не успел понять, что он за человек. На вид лет двадцать пять. Сказал, что из запаса. А кто он и откуда родом, чем занимался до призыва – никому из личного состава еще узнать не довелось.

– Давай всех влево! – стал, кряхтя, подниматься пожилой политработник. – Распределяй по кромке леса. И делай все так, чтоб никто не высовывался. Разговорчики, курение и болтовню запрещаю. Немец на подходе. Ждать, скорее всего, недолго осталось. Вот-вот на шоссе появится немецкая колонна. Тогда берегись.

С трудом переваливаясь с ноги на ногу, преодолевая и терпя боль в пояснице, которой он почти постоянно касался тыльной стороной ладони, старший политрук побежал, пригибаясь к земле, вдоль леса, криком и жестами подгоняя только что прибывших на позиции солдат.

Боец проводил его взглядом, отмечая, что ему довольно крупно повезло в жизни, да еще в такой трудный момент, называемый войной, встретить столь внимательного и заботливого, словно родной отец, человека. Тем более что родителя своего он похоронил несколько лет назад, когда тот в суровую и холодную зиму сильно простудился и заболел во время одной из дальних поездок на санях. Политработник заботился о молодом солдате, будто о сыне, потому как считал своим родным едва ли не каждого молодого солдата в роте. Пару дней назад опекал и нянчился, как говорили бойцы, с одним из пулеметных расчетов, обучая его бойцов воинским премудростям. До того возился словно с детьми с ротными писарями, внушая им элементарные правила общения с командирами всех уровней и столь необходимую в их деле внимательность при составлении документов. Вчера вечером добрался и до единственного в подразделении снайпера.

– Ну-ка, Валентин, – обратился политработник к опекаемому им со вчерашнего дня солдату, – а ну, приподнимись.

Боец невольно дернулся, не понимая, что от него хочет воинский наставник.

– Я тебе зипун принес. Под себя подстели. А то застудишься, – он присел перед бойцом на колени и начал подсовывать тому под тело принадлежавший кому-то когда-то предмет теплой одежды, приговаривая: – У снайпера первая болезнь – это простуда. Застудиться, когда на земле подолгу лежишь, раз плюнуть.

Солдат почувствовал неловкость перед своими товарищами, которые в это время сами не то с завистью, не то с непониманием наблюдали за проявлением излишней заботы по отношению к одному из них.

– Морозы внезапно в этом году нагрянули. Осень еще не закончилась, а похолодало сильно, – ворчал политработник, старательно подсовывая под снайпера зипун и распрямляя его потертые от времени края. – Обмундирование теплое зимнее когда еще дадут? А воевать уже вот-вот придется, – он сосредоточил взгляд на предложенной теплой подстилке: – Артиллеристы где-то прикарманили, – начал комментировать он причину появления в своих руках старенького крестьянского зипуна. – Сказали, что возле дороги нашли. Видать, беженцы потеряли.

Политработник нахмурился, отвернулся и добавил к сказанному:

– Ну, другого они мне не преподнесут. Воинскому комиссару в воровстве народного имущества признаваться не станут. Знают, что за это я им устрою.

Политработник нахмурился, а потом снова с особой, поистине отцовской внимательностью, посмотрел на солдата, удобно лежащего на подстеленном под тело зипуне. Тот уловил краем глаза его взгляд, но не посмел, по своему строгому воспитанию, ответить тому тем же. Он отвернулся, неожиданно для себя отметив добрые глаза пожилого наставника. Когда-то так смотрел на него отец, оставшийся в памяти молодого человека заботливым, внимательным, душевным человеком.

Боец плотно сжал губы. Он любил своего отца, а после смерти того долгое время никак не находил себе места. Очень часто вспоминал его самого, его сильные крестьянские руки, широкие и всегда теплые ладони, задорный взгляд, неповторимую улыбку. Старался все в своей жизни делать так, как мог бы делать отец, с его творческим подходом, тщательностью выполнения всех и даже самых мелких деталей. Он жалел, что сам не был похож на отца внешне, взяв от него только рост выше среднего, широкие плечи и грудь, а еще физическую силу. Сетовал из-за того, что природа наделила его сходством с матерью, которую он так же, по-сыновьи, горячо любил. Но отец был для него всегда более значимым, чем мать. Все свободное время они проводили с ним вместе. Именно он и привил ему любовь к охоте на зверя и птицу, навыки выслеживания добычи, интерес к оружию, умение метко стрелять.

– Немцы! Товарищ старший политрук, немцы на шоссе! – прокричал кто-то слева, от чего все солдаты в залегшей на кромке леса цепи невольно приподняли головы над травой, чтобы увидеть появление противника.

– А ну не высовываться! – громко сказал политработник, первым делом дисциплинируя подчиненных, и только потом приподнялся на локтях, чтобы выглянуть из-за укрытия и лично засвидетельствовать движение гитлеровцев по дороге.

Он вскинул перед собой бинокль и начал им медленно водить вдоль видимого участка шоссе, фиксируя для себя происходящее на нем.

– Ну-ка, Валентин, – обратился он к бойцу со снайперской винтовкой, – посчитай мне их. Только внимательно, ничего не упусти. Сколько и какой техники там есть.

Солдат тут же повернул ствол оружия в нужном направлении, прильнул глазом к прицелу, медленно, кончиками пальцев покрутил маховики настройки оптики и застыл, шевеля губами, считая про себя количество техники.

Политработник в это время поднялся и, кряхтя, хрипя и прижимая руку к больной пояснице, пригибаясь к земле, направился в сторону размещения взвода артиллеристов с сорокапятками.

– Танки идут! Ты глянь, танки! – проворчал кто-то из солдат.

– Ой! Один, два, три и еще едут! – вторил ему еще один.

– Да сколько же их там? Едут и едут! – с испугом бормотал третий.

– Разговорчики, товарищи красноармейцы! – прикрикнул на них внезапно появившийся откуда-то старший лейтенант, командир их роты, спешно следовавший позади залегшей цепи бойцов.

Валентин держал себя в руках. Подвести политработника, не выполнить его приказ он сейчас не мог. Не обращая внимания ни на кого, он старательно считал немецкую боевую технику, что видел идущей по протяженному, километра в два, видимому участку шоссе на Москву.

Первой следовала тяжелая бронемашина, с торчащим над крышей ободом антенны и установленным впереди пулеметом за щитком, ствол которого был направлен куда-то в сторону.

– Спереди колеса, а сзади гусеницы. Во, какая техника! – прокомментировал кто-то из солдат, наблюдая за врагом.

Следом за ней двигался небольшой бронеавтомобиль с крохотной пулеметной башенкой на крыше. За ним катился танк темно-серого цвета с огромным флагом на корпусе, размещенным горизонтально поверх кормы, как бы застилая ее собой.

– Это чтобы с неба свои летчики его видели! – снова прокомментировал кто-то из солдат.

За первым танком на шоссе появились еще четыре, но немного покрупнее первого, с четко заметными короткими и тонкими стволами пушек в лобовой части башен. Один из них был окутан сверху поручнем антенны. На занятиях в запасном полку Валентину и его сослуживцам командиры-наставники говорили, что подобные машины командирские и их требуется уничтожать в первую очередь – для потери управления подразделением и деморализации противника. За вереницей танков шли один за другим несколько полугусеничных, таких же, как и первый, больших бронетранспортеров, увешанных по бортам не то солдатскими ранцами, не то мешками с трофеями или запасами продовольствия. Поверх открытого сверху корпуса у них торчали солдатские каски, стволы оружия, на одном восседал по виду кто-то из офицеров, который постоянно вертел по сторонам головой и держал перед собой бинокль.

Валентин оторвался от наблюдения в прицел. Он повернул голову и начал искать глазами убежавшего в сторону позиции артиллеристов старшего политрука, чтобы поскорее доложить ему об увиденном на шоссе. Но того нигде видно не было.

– Огня без приказа не открывать! Всем лежать молча, не курить и не двигаться! Проверить оружие! Полная боевая готовность! – говорил бегущий вдоль кромки леса, пригибаясь к земле, командир роты. – Повторяю: огня без приказа не открывать! Быть предельно внимательными! Кто ослушается – тому не поздоровится.

Он проследовал дальше, вдоль всей занятой его подразделением позиции на краю леса.

Валентин снова прильнул к винтовочному прицелу. Последний из зафиксированных им бронетранспортеров полностью появился из-за деревьев и пополз по видимому участку шоссе. За ним обозначил себя небольшого размера тягач или трактор, тащивший за собой на длинной сцепке артиллерийское орудие с передком для снарядов. Полностью его он не успел рассмотреть. От пристального наблюдения, от сосредоточенности на порученном деле его мгновенно отвлек внезапно прогремевший где-то далеко слева пушечный выстрел. За ним спустя всего пару секунд прогремел второй.

– Батарея вдарила! Сорокапятки слева от нас заработали! – не выдержав нахлынувших эмоций, громко произнес кто-то из молодых солдат.

После его слов залегшая у леса цепь бойцов оживилась. Валентин перевел прицел винтовки влево, чтобы рассмотреть тот участок шоссе, что находился ближе к артиллерийским позициям. Его вооруженный оптикой взгляд поймал в фокус застывший на месте и окутанный облаком серого дыма бронетранспортер с огромной антенной и пулеметом. Следовавшая за ним бронемашина с небольшой башенкой остановилась, а спустя секунды начала пятиться. Остановился и небольшой танк, что двигался следом за ней. Еще через секунду один за другим прогремели два пушечных выстрела. Спустя мгновение танк с флагом поверх кормы дернулся под воздействием какой-то неведомой обрушившейся на него силы. В стороны от его борта полетели снопы искр. Затем вспыхнуло над ним пламя, высоко скользнувшее своими длинными языками в небо. Потом оно плавно уменьшилось, и повалил густой черный дым, большими клубами начавший подниматься ввысь.

Пушечные выстрелы ударили снова, опять грохотом будоража все вокруг на километры и заставляя молодых солдат из стрелковой роты нервно и возбужденно вглядываться в расстреливаемую кем-то невидимым им вражескую бронированную колонну техники.

– Это танкисты из посадки за шоссе работают!.. Чего высунулись?! А ну залегли немедленно! Забыли о маскировке?! – кричал на солдат снова появившийся откуда-то старший лейтенант.

Валентин на мгновение отвлекся от наблюдения в снайперский прицел. Но поняв, что он точно сейчас не демаскирует себя ничем, снова прильнул к нему и продолжил смотреть на происходящее действие на видимом участке шоссе.

– Что там, Сафронов? – разместился возле него, там, где недавно лежал политработник, командир роты.

– Головной броневик и танк горят, товарищ старший лейтенант! – ответил боец.

– Отлично работают танкисты! – прокомментировал ротный.

В этот момент прозвучали один за другим еще два пушечных выстрела, за ними раздался третий хлопок, прозвучавший откуда-то из другого места, скорее со стороны шоссе. Боец увидел в оптический прицел стреляющий вправо немецкий танк и мгновенный ответ по нему слева, где располагалась дальняя лесопосадка, откуда предположительно и вели скрытный от врага огонь танкисты. Танк дернулся. От него разлетелись по сторонам снопы искр. Удар, по всей видимости, был настолько сильный, что бронированный корпус немного развернуло, а еще через секунду от него повалил сначала бело-серый, а потом и густой черный дым.

– Еще один танк загорелся, товарищ старший лейтенант! – отвлекся от наблюдения, а затем снова прильнул к прицелу Валентин.

– Молодцы танкисты! – ответил ему тот.

Со стороны шоссе послышались беспорядочные, частые хлопки пушечных выстрелов немецких бронированных машин. Затрещали скорострельные пулеметы на бронетранспортерах. Громко разорвалось что-то у дальнего леса. С интервалом в две-три секунды снова ударили теперь хорошо различимые по звукам пушки танкистов из лесопосадки слева от вражеской колонны.

– В борта бьют! Молодцы! Это правильно! Там броня тоньше. Чтоб наверняка, – снова прокомментировал прицельную работу наводчиков командир роты, теперь уже сам наблюдавший в объективы своего бинокля за полем боя.

Валентин скользнул прицелом вправо. Теперь он видел, как с шоссе пытался съехать на обочину трактор-тягач, тащивший на длинной сцепке за собой передок с пушкой. Едва тот подался немного вперед и в сторону, чтобы встать поудобнее, а из него на землю начали спрыгивать немецкие солдаты – орудийная прислуга, – моторный отсек его разлетелся от удара снаряда. Рывком отделившийся капот взвился над корпусом и упал за кормой, а от двигателя брызнули вверх и в стороны языки яркого пламени, смешанные с черным дымом.

В одно мгновение левее от него закрутило один из танков. Тот медленно, стреляя на ходу попеременно из пушки и пулемета, полз задним ходом по полю, покинув ровную поверхность шоссе, как удар чем-то тяжелым, вызвавшим сноп искр, остановил его. От бронированного корпуса с треском отделились, взмыли вверх и по сторонам фрагменты его корпуса и гусеничной ленты с одного борта. Уцелевшая часть привода продолжала работать, а потому боевая машина врага развернулась на несколько градусов, подставляя под прицел и новый удар по нему броню меньшей толщины. Попадание вторым снарядом довершило дело. Немецкий танк еще раз встрепенулся и замер на месте. Люк на его башне распахнулся. Из него стал выползать, цепляясь пальцами за выступы на броне, немецкий танкист. Покинув корпус машины, он рухнул на землю рядом с ней и скрылся из вида, исчезнув в складках земли.

Валентин провел прицелом вправо вдоль шоссе и увидел, как два уцелевших немецких танка съехали с него в сторону поля и попытались скрыть свои бронированные тела за плотной пеленой густого черного дыма, источаемого горящей техникой. При этом они повернули свои орудия в сторону позиций, откуда по ним велся огонь, и периодически стали отвечать на него выстрелами, через короткие промежутки времени выезжая либо немного вперед, либо назад. Еще один танк спешно ретировался задним ходом, выйдя из зоны плотного огня, и скрылся в лесном массиве, откуда выходило шоссе. Бронетранспортеры успели развернуться, съехав на поле, и расположились за теми танками, что отчаянно прятались в дымовой завесе. Их стрелки время от времени поливали огнем из пулеметов край леса, откуда работали по немецкой бронированной колонне танкисты Красной армии.

– Что ж сорокапятки молчат? Им самое время сейчас ударить! – заворчал возле снайпера командир роты. – Корма и борта техники открыты. Все как на ладони. Только стреляй.

Едва он это произнес, как будто бы услышав его упреки в свой адрес, взвод противотанковых пушек, расположившийся слева от пехоты в трехстах метрах, куда проследовал некоторое время назад политработник, огрызнулся огненным залпом. Один из снарядов угодил точно в корму одного из бронетранспортеров, отчего задняя бронированная дверь его распахнулась и повисла на единственной уцелевшей петле. Прилетевший спустя секунды после нового пушечного залпа снаряд обездвижил стальную машину, разделавшись с ее ходовой частью прямым попаданием в одну из гусеничных лент. Третий снаряд со снопом разлетевшихся в стороны искр снес с крыши пулеметную установку. Поняв, что по корпусу их бронетранспортера пристрелялись артиллеристы и ведут по нему прицельный огонь, совершив уже несколько попаданий, немецкие солдаты начали в спешке покидать ее, стремясь спастись бегством. За их уничтожение принялись расчеты станковых пулеметов, расположившиеся рядом с позициями сорокапяток, очередной меткий выстрел которых добил вражескую технику. От нее повалил ввысь густой черный дым.

Еще несколько прицельно попавших снарядов разделались с одним из танков, пытавшимся отстреливаться в сторону позиций танкистов Красной армии в лесу слева от шоссе. Загоревшийся бронетранспортер сначала закрыл собой обзор Валентину. Но тому все же удалось разглядеть в оптический прицел винтовки результат работы артиллеристов окопавшегося недалеко от него орудийного взвода под командованием молодого лейтенанта. Немецкий танк получил несколько попаданий бронебойными снарядами, загорелся вместе с экипажем. Объятая пламенем бронированная машина дополнила общую картину результативного боя, ведомого из засады артиллеристами и танкистами. Участок шоссе и часть поля сбоку от него заполнились безмолвно стоящими на месте и чадящими боевыми бронированными машинами врага. Пылал у леса разбитый попаданием в него снаряда трактор-тягач. Лежала перевернутая взрывом пушка. На прибитой к земле сентябрьскими дождями, а потом скованной ночным морозом траве лежали десятки мертвых и умирающих от ран немецких танкистов и пехотинцев. Гремели разрывы уничтоженных огнем боекомплектов. Где-то все еще стреляли очередями пулеметы. Все слилось в единый шум и треск, единожды прерванный сильным взрывом от детонации снарядов в замкнутом пространстве танка.

– Как же они досюда дошли, если мы их так бьем! – с удивлением в голосе протянул тот самый солдат, который первым отреагировал на появление противника на шоссе.

– Разговорчики! – перебил парня командир роты, оторвавшись от наблюдения за полем боя.

– Сейчас сюда пойдут! – прервал его внезапно вернувшийся с позиций артиллеристов политработник. – Вот увидите, товарищ старший лейтенант. Так просто они не отступят. В обход попрут, через поле перед нами. Так что – к бою!

– Вас понял, товарищ старший политрук! – поднялся с его появлением ротный.

– Вон из той просеки вынырнут, вдоль леска за полем построятся, дойдут до нас и ударят по сорокапяткам. Земля сейчас на пашне твердая, морозом за ночь хорошо скованная. Их техника вполне ее пройдет и не увязнет, – приподнял перед собой бинокль политработник и добавил: – Готовьте гранаты, товарищ старший лейтенант. Не исключено, что и нам танки придется уничтожать.

– Уже приготовили. Каждому бойцу по две штуки выдано, – отрапортовал командир роты и скрылся где-то за деревьями, на ходу отдавая приказания и распоряжения своим солдатам.

– Вот так, Валентин, – негромко произнес политработник, с отцовской добротой в голосе обращаясь к молодому солдату. – Сейчас и тебе поучаствовать придется. Так что дыши ровнее, лови момент между ударами сердца и плавно нажимай на спуск. Твоя задача выбивать в первую очередь офицеров, пулеметчиков, связистов, корректировщиков огня и водителей техники.

– Понятно, – тихо ответил солдат, испытывая немалое волнение из-за предстоящего боя.

Отец парня когда-то давно участвовал в Русско-японской войне. Был простым солдатом в пехоте. Его ранили. Долго лечился, но смог почти полностью восстановить утраченное в боях здоровье и вернулся к своему обычному крестьянскому образу жизни в родной деревне. Завел семью, хозяйство, родил и воспитал детей. Мать Валентина стала его второй супругой после смерти первой. Она приняла двоих пасынков и падчерицу как своих собственных детей.

Отец почти никогда не говорил о своем участии в войне. И старался вообще, как казалось со стороны, не вспоминать о ней. Если когда и говорил, то больше на бытовые темы. Мог поведать о пережитых тягостях на маршах и переходах, когда, будучи солдатом, мог преодолеть за день не один десяток верст. И это при почти полном отсутствии нормальных дорог, да еще когда многое из своего скарба нес на себе.

А вот про бои с японцами да стычки с ними он ни разу не упоминал. И на все вопросы сына о них старался сразу уйти от навязываемого разговора, ловко менял тему беседы, отвлекал парня и занимал его внимание чем-нибудь другим. На этом основании Валентин имел представление о военных конфликтах лишь из скупых рассказов тех своих земляков и дальних родственников, кто прошел еще Первую мировую, Гражданскую да еще Советско-финскую войны. Кое-что давали для общего понимания просмотренные ни по одному разу популярные в народе кинокартины, привозимые в сельский клуб кинопередвижками. Но увиденное сейчас молодым солдатом в оптический прицел винтовки сравнить нельзя было абсолютно ни с чем. А потому у него внутри все сжималось от невиданного ранее волнения только от того чувства, что уже очень скоро ему самому предстоит стать участником всего того, что сейчас творилось всего в нескольких сотнях метров впереди.

– Цель я тебе укажу, – добавил к сказанному ранее политработник. – Твоя задача определить дистанцию, внести поправку в прицел, навести, выстрелить и тем самым уничтожить врага.

Солдат промолчал в ответ. Он посмотрел на своего собеседника и снова вспомнил умершего отца. «Вот бы бороду сейчас ему седую и пышную. Точно на батю моего был бы похож! Только глаза совсем не такие. Но взгляд тоже очень добрый», – подумал он.

– Товарищ старший политрук, смотрите вперед! Там такое! – прервал мысли парня голос одного из солдат.

Политработник направил бинокль вперед, туда, куда указывал рукой обратившийся к нему боец.

– Вот же так! А ведь прав я был. Где думал, там они и появились, – сосредоточил он взгляд на противоположной части впередилежащего поля, в той его окраине, где оно заканчивалось оврагом, на противоположной стороне которого виднелся редкий лес.

Валентин направил туда прицел своей винтовки и увидел скопление техники противника, преодолевавшей пологую часть оврага и взбиравшуюся на ту его сторону, где простилалось огромное вспаханное поле. Испуская густой дым от выхлопных газов, танки, тягачи и бронетранспортеры ползли вперед, потом сдавали влево и разворачивались, образуя единую линию построения.

– Не пройдут они там, товарищ старший политрук, – промолвил Валентин, не отрываясь от прицела. – Мороз всего ночь простоял. Корка ледяная на земле лишь поверху пошла, на два-три пальца в глубину все промерзло. А дальше влага, потому как дожди шли. А тут еще и пашня. У нее только комья, что помельче, от холодов прихватило. Гусеницы танков размолотят их и вязнуть начнут.

– Соображаешь, Валентин, молодец! – похвалил парня политработник и постучал ребром сжатой в кулак ладони по земле перед собой, комментируя свои ощущения: – Точно, как камень только сверху. Сразу видно, что ты сын трудового крестьянского народа. Городской человек и не понял бы, что к чему, а ты во как выдал. Не зря свою жизнь до призыва в деревне провел. С пользой для дела!

Молодой солдат никак не отреагировал на слова старшего по званию, решил, что тот сильно переигрывает с похвалой в его адрес.

Тем временем со стороны шоссе прогремел еще один сильный взрыв, а небо над ним украсили яркое пламя огненной вспышки и клубы едкого черного дыма.

– Боекомплект взорвался! – прокомментировал политработник, на несколько секунд переведя оптику своего бинокля в сторону скопления поверженной и пылающей гитлеровской техники. – Не меньше восьми-девяти единиц танкисты с артиллеристами намолотили с утра. Шоссе блокировали. Теперь его только после обеда немцы смогут освободить от своего хлама. Да и то если еще не получат по зубам.

– Приготовиться к бою! Подготовить гранаты, ввернуть запалы! Огонь вести прицельно, бить наверняка, подпускать противника как можно ближе! – кричал на бегу командир роты и следовал вдоль солдатских позиций.

– Ничего, ребятки, ничего! – вторил ему политработник, подбадривая бойцов. – За нами несколько танков стоят. Слева пушечная батарея. Она железо на себя возьмет, а на нас пехота останется. Целься лучше, и все будет хорошо. Разобьем врага, не пустим его к Москве!

Лежащие на земле солдаты замялись.

– Эх, на денек бы пораньше. Мы бы хоть окопаться успели, – тихо посетовал он и посмотрел на Валентина.

Тот не отрывался от прицела и наблюдал, как вражеская бронированная техника, испуская дым, быстро двигаясь, образует строй из почти десятка машин на краю дальнего оврага.

– Кажется, идут на нас! – срывающимся голосом произнес молодой боец.

– Спокойно, спокойно, Валентин. Дыши ровнее, наводи лучше, на спуск жми плавно. У тебя все получится. Настреляешь сегодня немцев полную кучу. Замучаются хоронить, – медленно проговорил политработник, не отрывая глаз от бинокля.

Растянув строй на пару сотен метров, немецкие танки и бронетранспортеры поползли вперед прямо по вспаханному полю.

– А ты прав, парень! – едва не воскликнул старший по званию. – Ледяную корку сверху они перемалывают, а дальше почти вязнут. Вон, от гусениц комья летят во все стороны. Верный знак, что застревать скоро начнут. Главное их сейчас закрутить. А потом можно бить, как стоящих на месте. Куда они денутся?!

В это время два идущих ближе к шоссе танка отделились от общего строя и направились в сторону взвода противотанковых пушек. Еще через полминуты они почти синхронно выстрелили из пушек. Следом ударили пулеметы. Начал бить стрелок с одного из крайних бронетранспортеров. Огонь велся по обнаруженным ранее позициям артиллеристов.

– Значит, нас пока они не заметили, – произнес политработник и добавил: – А вот лейтенанту сейчас туго придется.

– Пока не придется, – перебил его внезапно появившийся командир роты. – Взвод сорокапяток успел уйти на запасные рубежи. Одно орудие немного ближе сейчас к нам, всего в двухстах метрах. А второе в лесок откатили. Так что все верно лейтенант делает, по науке…

Его слова были прерваны новым залпом немецких танковых пушек и последующим треском защищенных броней пулеметов.

– Только бы нервы у него сейчас не сдали, – прохрипел ротный.

Из-за двух идущих прямо на позиции артиллеристов вражеских танков вынырнул третий, скорость которого была несколько выше остальных. На ходу он выстрелил из пушки и добавил несколько пулеметных очередей.

– Грамотно, – проворчал политработник, – научились воевать. Хорошо задумано. С обходом, с отвлечением, с ускорением, с охватом. – Он наклонился к молодому солдату: – Сейчас и мы начнем. А ну-ка, Валентин, возьми на прицел стрелка на броневике. Только пускай поближе подъедут. И без моего ведома не стреляй.

Боец молча начал ловить в оптический прицел пулеметчика, чьи возвышающиеся над верхним лобовым стальным листом бронетранспортера плечи и голову он уже мог довольно четко рассмотреть.

Тем временем все три атакующих танка, построившись в одну линию, шли вперед, прямо на предполагаемые позиции артиллеристов. Те молчали, никак не обозначая свое присутствие.

– Молодец лейтенант, выжидает, – проворчал командир роты.

– Валентин, – не отвечая на хвалебные слова старшего лейтенанта, подал голос политработник, обращаясь к молодому солдату, – товсь!

Боец уже поймал в прицел вражеского пулеметчика и приготовился к выстрелу, к выполнению команды старшего по званию.

– Только не спеши. Нажимай плавно – и огонь! – торопливо добавил тот.

В считаные мгновения волнение пропало. Молодой солдат застыл в полной боевой готовности. Уловил темп ударов собственного сердца и сопоставил его с давлением подушечкой указательного пальца на спусковой крючок снайперской винтовки. Громко и хлестко ударил выстрел. Отдача приклада в ответ резко надавила на плечо. Прицел подпрыгнул перед глазом, теряя предварительную наводку и цель перед собой.

– Есть! – едва не крикнул политработник.

– Молодец! Снял пулеметчика! – похвалил меткий выстрел старший лейтенант.

Валентин прильнул к оптике, пытаясь сразу же увидеть результат своей дебютной боевой работы.

– Заряжай! – одернул его пожилой политрук.

В ответ боец спешно передернул затвор, выбросил пахнущую сгоревшим порохом гильзу и дослал в патронник новый патрон.

– По водителю? В смотровую щель? – громко, распаляясь в боевом угаре, спросил он.

– Нет! Не попадешь! Цель сложная. Бери второго пулеметчика! – прикрикнул на него политработник, продолжая наблюдать в бинокль за полем боя.

Валентин навел прицел на то место, где только что метким выстрелом уничтожил гитлеровца. Точно в соответствии с ожиданием опытного военного – старшего политрука – на его месте появился новый стрелок, вставший на место выбывшего. Цель четко была видна в оптическом прицеле. Сердце парня на мгновение замерло, дыхание остановилось, он нажал на спусковой крючок. Снова хлестко ударил выстрел.

– Снял! – прокомментировал его работу политработник. – Заряжай!

Едва Валентин схватился за рукоятку затвора, как откуда-то справа что-то громко заурчало, барабаня по воздуху ревущим нарастающим звуком и лязгом грохочущего железа. Он, пожилой политрук, ротный командир и находившиеся рядом солдаты разом обернулись в сторону, откуда послышался грохот и рев. В сотне метров справа от них, ломая тонкие стволы молодых деревьев, ветки, кустарник и подминая под себя невысокую растительность, прокладывала перед собой дорогу стальная боевая машина – танк. Вскоре он полностью показался из лесных зарослей и, немного довернув в сторону, с ревом пополз в направлении пахотного поля, где в это время брызгали огнем из пушек и пулеметов немецкие танки и бронетранспортеры. Направление их удара было уже определено. Целью являлась пара противотанковых пушек взвода артиллеристов. А потому они никак не ожидали внезапно появившегося из леса русского танка.

– Тридцатьчетверка, новая! – прокомментировал увиденное политработник, с нескрываемым удовольствием наблюдая, как быстро двигалась бронированная машина по краю поля и внезапно остановилась.

Танк замер на месте, продолжая тарахтеть дизельным мотором. Башня его начала вращаться влево, наводя ствол пушки в направлении вражеской боевой техники. Его появление уже было замечено гитлеровцами, но в ответ они пока еще ничего не успевали сделать. Внезапность играла на руку смелым и отчаянным танкистам. Еще мгновение – и громыхнуло орудие, выстрел которого заставил встрепенуться всех, кто находился в паре сотен метров вокруг него. Бронебойная болванка вспорола метким попаданием корму одного из немецких танков, сразу остановив его. Вражеская машина дернулась и замерла на месте. Два танка, параллельно идущих с ним на позиции артиллеристов, начали набирать ход, стараясь быстро увеличить дистанцию и уйти с линии вероятного огня по ним. Башни на них начали поворачиваться в сторону внезапно возникшей опасности. Через пару секунд тридцатьчетверка снова ударила из своего орудия по врагу и метким попаданием в борт приговорила еще одного стального вражеского монстра к смерти. Не успевший скрыться немецкий танк моментально изрыгнул сноп искр в месте входа снаряда в броню, и на его корме вспыхнуло яркое пламя. Люки в его корпусе и башне начали распахиваться, и из них стали выскакивать члены экипажа.

Едва произведя выстрел из пушки по второму по счету танку, тридцатьчетверка, развернувшись, скрылась за деревьями так же внезапно, как и появилась.

– Вот это работа! Так бить немца можно! – закричал оглушенный звуками танкового боя политработник, тут же добавив, обращаясь к молодому солдату: – Давай, Валентин, по экипажам теперь бей! Работенка для тебя нашлась!

Боец спешно навел прицел винтовки на горящий вражеский танк, поймал в него одного из танкистов в черной форме и, затаив дыхание, плавно надавил на спусковой крючок.

– Твой! Молодец! – похвалил его разгоряченный идущим сражением политработник. – Давай следующего, только не торопись.

Валентин поймал в прицел очередного покинувшего горящую машину танкиста. Прицелился, замер, затаил дыхание, выстрелил. Результата он снова не увидел. Но по новому хвалебному выкрику старшего по званию понял, что снова успешно поразил цель.

Тем временем уцелевший немецкий танк изменил направление движения и начал разворачиваться, чтобы, по всей видимости, пойти по следу скрывшейся в лесу тридцатьчетверки и наказать ее за меткие выстрелы. Но, как и было предсказано несколько минут назад молодым солдатом, танк не справился с подмерзшей лишь сверху землей на пашне и начал вязнуть в черноземе, впустую вращая гусеницами, брызгая грязью во все стороны. Этим воспользовались выжидавшие свое артиллеристы. Взвод сорокапяток ожил, ударив залпом по вражеской технике. За первым хлопком выстрелов его пушек последовал второй, потом третий, четвертый. Бронебойные и осколочные снаряды посыпались на гитлеровские боевые машины. Получил свое и вспыхнул ярким огнем застрявший в земле танк. Схлопотал несколько звонких и брызгающих искрами попаданий в борт бронетранспортер, который загорелся. Участок пахотного поля под ярко палящим октябрьским солнцем жарко залил свет пылающих стальных машин.

– Валентин, по танкистам! – крикнул политработник молодому солдату.

Уже через пару секунд тот отреагировал на его призыв метким выстрелом. Завозившийся в люке механик-водитель танка не успел покинуть объятую пламенем машину и остался на ее броне, раскинув в стороны руки.

– Офицер у броневика! – разгоряченно, а оттого громко, заглушая шум боя, закричал пожилой политработник.

– Огонь по пехоте! – заорал, отдавая приказ своим бойцам, командир стрелковой роты.

Ручные пулеметы и винтовки солдат ожили почти разом, выкашивая все живое, что виднелось на поле перед ними. Валентин выстрелил на секунду раньше. Покинувший борт бронетранспортера немецкий офицер едва смог подняться в полный рост и что-то сказать одному из своих подчиненных, как был сражен метким выстрелом и рухнул на землю. Следом начало прибивать к земле остальных гитлеровцев, уничтожаемых пулеметчиками и пехотинцами. Гвоздили бронебойными снарядами по уезжающей на исходную позицию полугусеничной бронемашине артиллеристы, пока та не остановилась и не загорелась, облизываемая языками яркого пламени. Досталось и второй, но она успела скрыться в густом дыму, умело спрятавшись за ним от обзора наводчиков орудий противотанкового взвода.

Открытый участок поля перед ротой пехотинцев заволокло густой черной копотью. Противоположный лесной массив, что начинался за оврагом, недавно преодоленным вражеской бронетехникой, почти исчез из вида за непроглядным дымом. Шоссе и пространство по правой стороне возле него было занято пылающими машинами.

– Хорошо поработали, – резюмировал пожилой политработник, обводя взглядом устеленную поверженными немецкими боевыми машинами и телами гитлеровцев местность.

Едва он это произнес, как вдали, где-то впереди, прогремели раскаты артиллерийских залпов. Через десяток секунд все повторилось снова.

– По нам в ответ начали работать! – обернулся он в сторону находившегося поблизости старшего лейтенанта. – Не иначе как уже успели развернуть свои пушки.

– Значит, сейчас батарею сорокапяток первым делом накроют, – ответил ему, нахмурившись, ротный.

Едва он произнес эти слова, как первые выпущенные гитлеровцами снаряды упали на землю возле позиций взвода противотанковых пушек. Воздух содрогнулся от разрывов. Ввысь взметнулись куски подмерзшего сверху грунта. В стороны полетели оторванные ветви деревьев. Отовсюду посыпались еще не опавшие листья. Послышались громкие матерные крики пехотинцев, находившихся близко к местам падения снарядов.

– Уводи людей в лес! – закричал ротному пожилой политработник. – Накроют немцы сорокапятки и по нам ударят. Как пить – ударят. А мы окопаться не успели.

Старший лейтенант что-то произнес в ответ, рывком поднялся и бросился бежать вдоль залегшей на краю леса солдатской цепи, отдавая команды своим подчиненным на быстрый отход.

Тем временем снаряды продолжали сыпаться на головы не успевших вовремя свернуться и уйти бойцам батареи противотанковых пушек. Их разрывами перемалывалась земля и растительность в радиусе сотни метров вокруг. Комья земли и переломанные деревья падали на головы тех солдат, что оставались на месте, не имея возможности подняться, чтобы покинуть зону поражения.

Все закончилось так же быстро, как и началось. Воздух наполнился мелкой оседающей густой пылью, едким дымом и запахом гари. Валентин почувствовал, как гудит у него в ушах, как тело сковано упавшими на него сверху грунтом, ветками и листвой. Еще через секунды он услышал слева от себя громкие крики и стоны раненых. Он поднял голову и увидел рядом пожилого политработника. Тот стряхивал с плеч и головы землю и всматривался в направлении размещения взвода артиллеристов.

– Я туда! Там явно сейчас помощь ребятам нужна, – произнес он, с трудом поднимаясь. – А ты уходи в лес за ротным и остальными.

Он бросил взгляд на молодого солдата. Потом отвернулся и продолжил пристально вглядываться в ту сторону, где только что рвались немецкие снаряды. Затем шагнул, шатаясь, в том направлении.

– Я с вами, товарищ старший политрук! – крикнул ему вслед Валентин.

Он решил не оставлять пожилого политработника одного, без своей помощи и поддержки. Решил пойти с ним. Принять участие в том бесспорно нужном деле, в котором будет сейчас участвовать этот человек, в последние дни ставший ему почти родным.

– В лес уходи, за ротным! – отмахнулся тот от парня. – Там сейчас для нас позиции готовятся, траншеи роют, противотанковые рвы. Здесь все равно не удержим рубеж. Место ровное, открытое, не подготовленное к обороне. Лес да канавы – все, что есть вокруг.

Едва он произнес последние слова, как вдали снова ударили раскаты артиллерийских залпов вражеских орудий.

– Уходи, Валентин! – крикнул он молодому солдату и побежал в направлении позиций, расстрелянных врагом сорокапяток.

Молодой солдат бросил взгляд на спину удаляющегося от него политработника. Ему не хотелось оставлять этого человека без помощи и поддержки. Но тот настойчиво учил его выполнять приказы старших по званию, соблюдать воинскую дисциплину. А потому сейчас у парня не оставалось ни капли сомнения в том, что слова этого человека не подлежат обсуждению. Если он так сказал, значит, оно так и нужно. Спорить и возражать никак нельзя.

Валентин повернулся в сторону леса и бегом направился в его глубину, стараясь нагнать тех, кто уже покинул оставленные позиции на краю пахотного поля и следовал за своим командиром. Через несколько секунд за своей спиной он услышал и почувствовал разрывы упавших гаубичных снарядов. Земля застонала от тяжелых ударов по ней, деревья в лесу задрожали от накатов взрывных волн и разлетающихся в стороны осколков.

Его мгновенно сбило с ног. На бегу он упал головой вперед, растянувшись на мерзлой и покрытой тонкой ледяной коркой траве. Волна взрывов прокатилась по лесу, осыпая всех, кто находился в нем, градом падающих веток, грунта, листвы и осколков. Земля дрожала, а воздух над ней проносился со скоростью ураганного ветра, ломая и круша все вокруг.

Валентин почувствовал, как его тело сдвинулось вперед на несколько сантиметров от взрывной волны, ударившей по ногам, по ступням, едва не сорвав с него амуницию и вещмешок, что был на спине. Подолы шинели задрало резким порывом, а сверху на него упала крупная и тяжелая ветка, сбитая с дерева. Следом за ее падением парня осыпало древесной корой, комьями мерзлой земли, листвой и травой. Ноздри начал драть противный запах отработавшего в большом количестве взрывчатого вещества. Уши на несколько секунд заложило, и он почти полностью перестал что-либо слышать.

Валентин приподнял голову, с испугом открыл глаза и бегло осмотрелся. Вокруг какое-то время ничего видно не было от взвеси осыпавшейся сверху пыли и мелкой, еще падающей листвы с деревьев. Через полминуты все это осело на земле. Разрывы снарядов прекратились. Слух начал постепенно возвращаться к нему. Первое, что попалось на глаза молодому солдату, были его товарищи, также лежавшие на земле, оттого что были сбиты с ног воздушной волной или заранее легли так, как этому учили в запасном полку. Бойцы вставали, осматривались вокруг, поднимали с земли оружие, ругались, громкими криками звали по именам товарищей, кого не могли быстро найти беглым взглядом рядом с собой.

– Все целы? Никто не ранен? – распознал молодой солдат голос своего взводного, находившегося где-то поблизости и кричавшего во все стороны: – Осмотреться. Проверить снаряжение и оружие.

Он встал, поднял винтовку и, следуя указаниям командира, осмотрел себя, смахнул руками с головы, плеч, рукавов шинели и груди листву и мелкую щепу, прилипшие к сукну.

– Бегом глубже в лес! Бегом, я сказал! – кричал на солдат взводный, размахивая руками, подгоняя их и глядя по сторонам, чтобы не оставить на незнакомой местности кого-либо раненного и просто растерявшегося в суматохе отхода или от страха.

Валентин старался не отставать от остальных. Все время держал перед глазами спину кого-то из сослуживцев, по ней ориентируясь в направлении движения. Минут через десять довольно интенсивного бега он снова увидел взводного – младшего лейтенанта, стоявшего посреди лесной поляны и выборочно останавливавшего бойцов из числа тех, кто пробегал мимо него.

– Валентин Сафронов, – выставил он руку перед молодым солдатом и жестом направил его в другую сторону позади себя, где уже находились и пытались отдышаться сержант помкомвзвода и два красноармейца.

Повертев головой в направлении тропы, в обе ее стороны, по которой следовали солдаты, и убедившись, что никто из них не отстал, не потерялся и не сбился с пути, он обратился к тем, кого оставил возле себя:

– Товарищ сержант, проследуйте назад с бойцами, – кивнул взводный на Валентина и стоявших рядом с ним солдат, – осмотрите местность. Кого найдете, отправляйте по тропе сюда. Увидите раненых, посылайте вестового. А я в ответ пошлю к вам санитаров. Столкнетесь с противником – в бой постарайтесь не вступать. Проведите разведку и назад.

– Есть! – ответил ему помкомвзвода, вытирая рукавом ватника пот со лба, стекавший из-под шапки.

– Пулеметчики и красноармеец Сафронов со снайперской винтовкой пойдут с вами на всякий случай, – произнес младший лейтенант и жестом указал на остальных.

Только после этих слов Валентин обратил внимание, что солдаты возле него являлись бойцами расчета с ручным пулеметом в руках у одного из них и коробкой с запасными дисковыми магазинами у второго. Сержант держал в руках автомат. Имеющаяся у группы из четырех бойцов огневая мощь немного успокоила молодого солдата и вселила чувство уверенности.

– За мной! – негромко крикнул помкомвзвода и первым направился в обратном направлении, где уже была протоптана сотнями ног хорошо различимая на мерзлой лесной земле тропинка.

Валентин двигался последним в цепи. Перед ним шли пулеметчики. Сержант возглавлял их группу, а потому был впереди и задавал темп движения, периодически останавливался и, вглядываясь в лесную чащу, прислушивался к доносившимся звукам, среди которых отчетливо различались лишь пушечные выстрелы, пулеметные очереди, редкие хлопки винтовочной пальбы и далекие разрывы снарядов.

– Наши? – задал ему вопрос один из пулеметчиков, когда вся группа в очередной раз остановилась, чтобы осмотреться и сориентироваться в лесу.

– Нет, – ответил сержант и вскинул перед собой автомат в направлении донесшегося шума от ломающихся веток и учащенного дыхания кого-то, кто приближался к ним.

Из-за деревьев на них вышли два шатающихся от усталости солдата, один из которых помогал идти второму, по виду раненному и сильно хромавшему, при этом опиравшемуся на товарища.

– Туда, по тропе! – крикнул им сержант и указал рукой на отчетливо видимую свежую тропу.

– Из второй роты, – произнес старший пулеметного расчета, провожая глазами встреченных ими бойцов.

– Может, помочь? – предложил ему Валентин.

– Отставить! Сами дойдут! – оборвал его сержант, жестом указав на направление движения.

Через пару минут они встретили в лесу еще одного солдата, растерянно метавшегося между деревьями, пытавшегося определить нужное направление движения.

– Из нашей роты, – снова опознал потерявшегося бойца пулеметчик.

– Красноармеец Бобров! – выпалил тот, вытягиваясь по стойке «смирно», с испугом и одновременно радостью в глазах представляясь сержанту, которого явно узнал в лицо.

– С нами пойдешь, – ответил ему тот и добавил: – А то так и будешь блудить.

Солдат послушно примкнул к его группе и занял место за Валентином, все время до этого следовавшим в авангарде.

Еще через несколько минут они достигли довольно широкой поляны, одна сторона которой как раз вела к тому самому пахотному полю, где меньше часа назад состоялся первый в жизни Валентина и большинства его товарищей бой. На противоположной ее части виднелась проселочная дорога, терявшаяся где-то среди деревьев, а за ней снова располагался лесной массив.

– Куда дальше-то? – задал вопрос пулеметчик, но не получил ответа, потому как сержант жестом приказал остановиться.

Только теперь стало понятно почему. Издалека доносился нарастающий гул ревущего от натуги мотора, смешиваемый с глухим лязгом металла. Все пятеро начали всматриваться в том направлении, пытаясь увидеть источник появления звука.

– Наши? – снова задал вопрос пулеметчик, поправляя тяжелое оружие, что нес все время на плече, придерживая рукой за деревянный приклад.

– Не похоже, – ответил сержант, одновременно жестом указывая всем на необходимость скрыться за лесной растительностью.

Менее чем через минуту на проселочной дороге появился раскачивающийся при передвижении по неровностям немецкий танк. Он полз, изрыгая серо-белые дымовые клубы отработанного топлива. За его башней виднелись каски солдат десанта, сидевших на броне и державших в руках наготове оружие.

– Ложись! – крикнул сержант и упал на землю за кустарником, чтобы не быть замеченным гитлеровцами, которые должны были проследовать на расстоянии около пары сотен метров от его группы.

Неожиданно танк остановился. Пехотинцы спрыгнули с него и скрылись где-то позади его бронированного корпуса. Башня начала вращаться, поворачиваясь в направлении леса и через короткий промежуток времени огрызнулась несколькими громкими пулеметными очередями.

– Видать заметили кого-то! – взволнованно прохрипел сержант и повернулся к остальным, убеждаясь, что все его подчиненные выполнили команду «ложись», а потому не будут обнаружены вражескими танкистами.

Немецкая боевая машина несколько секунд стояла неподвижно на одном месте. Огня она больше не вела. Наконец ее башня начала поворачиваться в исходное положение, а пехотинцы стали занимать места на броне. Как только все они вскарабкались на него, танк взревел двигателем и снова двинулся вперед по проселочной дороге.

– Там еще один! – выкрикнул взволнованным голосом пулеметчик.

Валентин оторвал от земли голову. Сквозь ветви кустарника и за стволом гнилого поваленного дерева он разглядел еще один танк. Выдерживая дистанцию в сотню метров, он двигался по дороге вдоль леса. На нем также сидели несколько человек десанта.

– Притаиться! Огонь не открывать! – произнес сержант, обращаясь к солдатам.

В ответ на его слова Валентин вжался в мерзлую землю. Но отвести взор и прильнуть лицом к земле он себя заставить никак не мог. Любопытство одолевало его в эту минуту. Так близко врага он еще никогда не видел. Даже в минувшем бою бронетехника противника находилась дальше от него, чем сейчас. Немецкий танк вот-вот должен был проследовать мимо, на противоположной части поляны, всего в сотне метров. С такого расстояния его можно было отлично рассмотреть, увидеть пехотинцев на его броне, разглядеть детали корпуса, башни, элементы подвески и гусеницы.

– Сафронов! – прикрикнул сержант на молодого солдата, призывая его тем самым к маскировке, опасаясь, что из-за своего любопытства может выдать всю группу советских бойцов.

Валентин послушно и быстро опустил лицо вниз, почти положив голову на землю, и тут откуда-то справа от себя, со стороны леса, услышал нарастающий рев еще одного мотора, лязг металла и разносящийся по округе треск ломающихся стволов деревьев. Неожиданно появившийся новый громкий звук привлек не только его внимание – сержант и остальные бойцы машинально повернули головы вправо. Всех одолевало любопытство. Валентину достался самый лучший вид для обзора новой картины. Просвет между двумя деревьями позволил ему первым увидеть появление уже замеченной ранее во время боя тридцатьчетверки. Ревя мотором, лязгая гусеницами, подминая под себя тонкие стволы молодых березок, она выползла на край поляны, туда, куда уходила и терялась в лесу та самая проселочная дорога, по которой шли сейчас немецкие танки. Спрятанная для маскировки под массой воткнутых за поручни веток башня начала вращаться, наводя орудие на гитлеровские машины. Те в свою очередь заметили появление противника, но среагировали на его действия довольно поздно. Головной танк резко остановился, дернулся пару раз и замер на месте. Пехота с его брони посыпалась вниз и в стороны, спасаясь от скорого очевидного боевого столкновения двух стальных монстров. Башня начала вращаться, а ствол пушки пополз вверх – за броней работал наводчик.

Через пару секунд первой открыла огонь по врагу тридцатьчетверка. Валентин и его товарищи едва успели согласно военной науке открыть рты и заложить уши ладонями, спасая барабанные перепонки. Хлопок выстрела сорвал оставшуюся и еще не опавшую с деревьев листву. Деревья справа и слева качнулись от резко возникшего потока воздуха. Выпущенный снаряд за доли секунды преодолел расстояние в пять сотен метров и с громким металлическим звуком вспорол металл брони немецкого танка, левую сторону которого немного подбросило вверх, а от борта полетели в стороны искры, обдавая яркой вспышкой пространство рядом.

Валентин дернулся всем телом от неожиданности. Танковая дуэль развернулась прямо на его глазах. От момента, когда он и его товарищи заметили появление Т-34 среди деревьев справа от себя, и до первого выстрела прошло не более десяти секунд. Все произошло на их глазах крайне быстро. Времени на отход на безопасное расстояние не оставалось. Всей группе солдат, отправленной командиром взвода на разведку, пришлось невольно стать свидетелями встречного танкового боя.

Тридцатьчетверка метким выстрелом поразила цель. Немецкий танк не успел ей чем-либо ответить. Его двигатель взревел, танк дернулся и начал движение назад. Неожиданно впереди отвалился фрагмент из нескольких звеньев гусеницы, а корпус боевой машины стало разворачивать под углом, подставляя под очередной удар левый борт машины.

Танковая пушка Т-34 снова с резким и громким хлопком ударила по немецкой машине. Борт немецкого танка молниеносно пропорол бронебойный снаряд. От кормы ввысь брызнули искры пламени, которое взметнулось столбом в небо, будто изнутри кто-то зажег боевую машину. Люки на бортах и крыше башни распахнулись один за другим. Немецкие танкисты в страхе предпринимали отчаянные попытки быстро покинуть загоревшийся от метких выстрелов тридцатьчетверки стальной корпус, рискуя сгинуть в объявшем его пламени.

Глядя на них, Валентина словно толкнул кто-то изнутри. Он схватился за винтовку, решив открыть огонь по спасающимся бегством гитлеровцам, но тут же опомнился и снова прижал ладони к ушам, поняв, что бой танков еще не окончен и раскаты пушечных выстрелов могут вот-вот повториться. На его глазах вторая немецкая боевая машина начала выкатываться вперед, навстречу только что стрелявшему танку Т-34. Ее орудие уже смотрело на цель. Гром ее работы не заставил себя долго ждать. Стрелок по всему знал свое дело. Снаряд попал точно в цель. От наклонного борта тридцатьчетверки отлетели вверх и в стороны снопы искр.

Это было неожиданно. Бойцы напряглись. Немецкий танк продолжал ползти вперед, разбрасывая вперед-назад гусеницами комья мерзлого чернозема. Его пушка снова смотрела в направлении безмолвно застывшего на месте Т-34, который, казалось, получил смертельное ранение и не может дать сейчас ответа. По телу Валентина пробежал холодок. Глаза парня начали наполняться влагой из-за потери советского танка, как вдруг танк огрызнулся, выстрелив по врагу.

Грохот пушки тридцатьчетверки и поражение бронебойным снарядом корпуса немецкого танка почти совпали по времени и слились в единый удар сталью по стали. Солдатам на кромке леса даже показалось, что вражеская машина была прошита метким выстрелом насквозь – от ее кормы что-то с грохотом отлетело назад. С бортов отскочили и попадали на землю висевшие на броне солдатские ранцы, канистры и какие-то ящики, роль которых никому не была известна. И почти сразу, едва ли не секунда в секунду, внутри немецкого танка что-то взорвалось, да так сильно, что его массивная башня с громким треском отделилась от корпуса, подлетела над ним примерно на метр и рухнула возле борта, обдаваемая ярким и жарким пламенем и густым черным дымом. От того места на крыше боевого отделения, где она только что находилась, в небо взметнулся яркий стремительный огонь.

Валентин и бойцы рядом с ним ошалело смотрели на происходящее перед ними. На их глазах, перед их восхищенными взорами, ставшая родной до боли тридцатьчетверка победно расправилась с двумя немецкими танками, сделав по ним три метких пушечных выстрела. На широкой и вытянутой поляне полыхали огнем немецкие танки. А невозмутимый и непобежденный Т-34, только что повергнувший в дикий страх и смертельный ужас своими действиями гитлеровцев, громко урча мотором, подминая сломанные деревья, развернулся и через полминуты скрылся где-то в лесном массиве.

– Видели! – радостно закричал пулеметчик, обращаясь к своим товарищам.

Валентин обернулся в его сторону. Широкая улыбка возникла в эту секунду на его лице.

– Отходим! – прервал общую радость сержант и поднялся.

Подгоняя всех остальных жестами, он побежал в глубь леса, удаляясь как можно дальше от места боестолкновения танков. Бойцы направились за ним. Метров через триста, преодолев лесные заросли, они остановились, чтобы отдышаться. Еще одной причиной остановки было обнаружение ими раненого красноармейца-артиллериста, голова которого была замотана окровавленным бинтом. Тот брел, шатаясь, опираясь на стволы деревьев, и ничего не понимающим взглядом озирался по сторонам.

– Контузия, – заключил сержант, остановившись прямо перед ним.

Красноармеец протянул к нему руку и что-то невнятно произнес. Потом приподнял глаза и сказал уже более отчетливо:

– Все погибли! Весь взвод! Накрыло нас!

– Это с позиций сорокапяток, товарищ сержант! – прокомментировал слова бойца Валентин. – Слева от нас огонь вели по танкам и бронемашинам!

– Да, геройски сражались ребята! – добавил к сказанному пулеметчик, разглядывая обнаруженного в лесу артиллериста.

– И пали все смертью храбрых, – тихо произнес сержант, сразу после этого громко выкрикнув, обращаясь к Валентину: – Сафронов!

– Я! – отозвался тот.

– Доставь бойца к нам на позиции и передай санитарам. Сам оставайся там же. Возвращаться к нам не нужно.

– Есть! – немного уныло ответил ему молодой солдат.

Уходить назад, оставлять группу, отправленную взводным в разведку, ему никак сейчас не хотелось. Он поймал боевой кураж. Завелся как воин от вида победоносного сражения танкистов, которое воочию наблюдал всего пять-семь минут назад. А за час до того сам уничтожил не менее пяти гитлеровцев, ведя огонь из своей винтовки с оптическим прицелом, чем открыл свой личный снайперский счет.

Взяв бойца под локоть, он повел его рядом с собой, ориентируясь в лесу по ярко светящему солнцу, лучи которого отчетливо пробивались через кроны почти голых, по сезону лишенных листвы деревьев. Слева, издалека, довольно глухо из-за плотности зарослей, он услышал звук сильного взрыва. Направление его он определил как то самое место, где должны были догорать поверженные огнем тридцатьчетверки немецкие танки.

– Снаряды внутри, видать, рванули! – с улыбкой произнес он, обращаясь к послушно бредущему рядом артиллеристу.

Тот из-за контузии никак не реагировал на его слова и просто следовал вперед рядом с ним, ведомый под руку, опустив голову вниз.

Справа, не так далеко от них, тоже что-то сильно ударило, напомнив Валентину уже знакомый ему выстрел орудия танка Т-34. Он тут же стал искать глазами источник его появления. Увидел просвет между деревьями, очевидно, ведший в направлении к шоссе, которое сегодня утром обороняла его рота, погибший взвод противотанковых пушек и несколько тридцатьчетверок, что вели огонь скрытно, из засады. Он тут же двинулся туда, отклоняясь от намеченного направления движения, рискуя не выполнить приказ сержанта и не довести контуженного артиллериста до санитаров.

– Мы только поглядим, – в оправдание своих действий произнес он солдату.

Но тому было все равно. Он послушно переставлял ноги и полностью подчинялся Валентину, не в силах сопротивляться.

В это время еще раз ударил раскат пушечного выстрела. Ему тут же дважды ответили с интервалом в пару секунд. Потом еще и еще. Спустя короткий промежуток времени снова ударило первое орудие. Ответы прогремели незамедлительно.

Бойцы миновали просвет между деревьями, прошли еще около сотни метров и наконец увидели полосу шоссе. Открывшаяся им картина подтвердила догадки Валентина. На противоположной стороне широкой дороги действительно мелькала тридцатьчетверка. Она стремительно появлялась в одном месте, выныривая из леса, и замирала на доли секунды. При этом ее башня делала поворот в нужном направлении, ориентируясь на цель. Потом гремел выстрел. Танк немного подбрасывала громадная сила отдачи орудия, и он сразу же уползал задним ходом куда-то в лесные заросли, оставляя на месте себя клубы дыма отработанного моторного топлива. Потом, спустя минуту-другую, тридцатьчетверка выскакивала из-за деревьев в совершенно другом районе, метрах в ста от прежнего. Резко останавливалась на месте. Ее башня снова поворачивалась в нужную сторону, и снова гремел оглушающим раскатом выстрел ее пушки. Не проходило и нескольких секунд, как она исчезала в той стороне, откуда появилась, а ее краткосрочная стоянка завершалась формированием новых многометровых объемных клубов серо-белого дыма.

Валентин перевел взгляд вправо, в том направлении, куда прицельно вел огонь из своего орудия активный и шустрый танк Т-34, стремительно появлявшийся то в одном месте, то в другом.

Глаза парня моментально округлились от увиденного. Над шоссе поднимались несколько массивных, черных и плотных столбов дыма. Чтобы лучше их рассмотреть, молодой солдат прошел немного вперед, поднялся на пригорок и только тогда смог увидеть картину происходящего. Его взгляду открылись несколько горящих немецких танков и один бронетранспортер. Последний не горел. Но весь его вид говорил о том, что стальной корпус и ходовая часть были подвержены разрушающему воздействию снаряда, метко выпущенного из пушки танка Т-34, стрелявшего из грамотно организованной активной засады. Бронированные двери были распахнуты настежь. Разбитая гусеничная лента на одном борту была перебита и растянулась по земле. Под днищем зияло огромное черное пятно пролитого масла. А рядом лежали тела гитлеровцев, скорбный боевой путь которых блестяще завершили храбрые танкисты тридцатьчетверки.

На шоссе горели, испуская в небо черный дым и пламя, три немецких танка. Два из них стояли прямо на дороге, один за другим. Люки на корпусе и башне были распахнуты настежь только у одного. Членов экипажа рядом видно не было. Они успели скрыться в лесных зарослях за пределами шоссе, чтобы не повторить печальную судьбу своих коллег из бронетранспортера. Танкисты другой стальной машины покинуть ее не смогли – горели вместе с ней. Видимо, там их общее движение в бронированной колонне и было остановлено снарядами, выпущенными из засады пушкой Т-34.

На правой обочине, съехав с дорожного полотна, пылал ярким огнем третий танк. Обе его гусеницы слетели с катков и протянулись по земле по бортам от корпуса. Башня была повернута в сторону, а пушка уныло смотрела вниз, словно объявляла о своей капитуляции перед сильным, смелым и умелым врагом.

Немного поодаль, в паре сотен метров от горящих боевых машин, стояли на шоссе еще два немецких танка. Они вели огонь из пушек по внезапно выезжавшему каждый раз в новом месте из-за деревьев Т-34. Ловили момент его выхода из леса. Пытались предугадать маневр советских танкистов. Но никак не могли это вовремя сделать. Тридцатьчетверка все время опережала их на секунды и стреляла первой. Один из таких выстрелов оказался результативным. Валентин успел заметить, как сноп искр, сопровождаемый громким звуком удара металлом по металлу, отлетел от брони одного из вражеских танков. Ответить тот не успел. А через несколько секунд запылал. От его кормы повалил дым, а потом вспыхнуло яркое пламя. Люки бронированной машины моментально распахнулись. Экипаж пытался спастись бегством из облизываемого огнем корпуса.

– Видал?! – громко и радостно крикнул Валентин артиллеристу.

Но, обернувшись, увидел того сидящим рядом с ним на земле и крепко сжимавшим руками голову.

– Потерпи, браток, – произнес молодой солдат, – такое нельзя никак пропустить. Я тебя обязательно доставлю нашим санитарам. А сейчас просто очень нужно самому увидеть, как врага кто-то так хорошо бьет. Пойми меня.

Артиллерист промолчал в ответ, испытывая сильные муки от контузии. Видя его страдания, Валентин не стал дожидаться конечного результата боя маневренной тридцатьчетверки с немецкими танками. Он поднял солдата и повел в предполагаемом направлении расположения своей роты, чтобы передать его санитарам.

– А ты комиссара видел? – не удержался и спросил он артиллериста, когда они далеко отошли от места сражения бронетехники и до них перестали отчетливо доноситься звуки орудийных выстрелов. – Пожилой такой старший политрук. Лет пятидесяти, с пышными усами.

Он продолжал вести контуженного солдата и пытался выведать у того хоть какую-то информацию о судьбе политработника, опекавшего его в последнее время и находившегося рядом во время боя.

Уже не молодой, но довольно опытный военный, как человек, немало повидавший и познавший на своем веку, даже внешне напомнивший молодому солдату облик покойного отца, запал ему в душу. Поистине отеческая забота, неформальные разговоры с ним, основанные не на воинской тематике, а больше на жизненном опыте и наблюдениях, запали в душу парня.

– Неужели не видел? Он к вам должен был прийти в расположение, когда вас первый раз огнем накрыло, – пытался он выяснить у артиллериста хоть какую-то информацию об интересующем его человеке.

Солдат посмотрел измученным и уставшим взглядом на Валентина. Он явно ничего не знал о политработнике.

– Понятно, – последовал ответ бойца.

Он продолжил вести артиллериста в направлении позиций своей роты и по пути сожалел о том, что не попросил, не уговорил сержанта, назначенного старшим в разведку, пойти к тому месту на краю леса, где начиналось огромное пахотное поле и где состоялся бой взвода сорокапяток. Он хотел найти старшего политрука, увидеть того, надеялся застать живым, питал надежду на то, что тот вышел из боя, не погиб, не ранен, не попал в плен к врагу. Верил в то, что еще увидит пожилого политработника, что встретит того, когда вернутся в роту и сможет снова пообщаться с ним, поговорить, поделиться пережитым и увиденным.

– Соблюдать маскировку, никому не высовываться, отставить курение, огня без приказа не открывать! – пригнувшись и придерживая полы шинели, говорил быстро шедший по траншее командир стрелковой роты.

За ним поспевали ротный политрук и младший лейтенант – командир того самого взвода, позиции которого обходил в данный момент старший по званию.

Валентин проводил их взглядом. Он медленно повернул голову к оптическому прицелу своей винтовки, который тщательно замаскировал, прикрыв сверху ветками с желтыми, под окрас местности, сухими листьями. Отблеска оптики, по его мнению, не должно было быть. Ярко светившее несколько дней назад солнце скрылось за плотными серыми и низкими октябрьскими облаками. Немного потеплело. Только взамен с северо-запада подул холодный ветер, стало сыро, воздух наполнился влагой, а потому ночами солдаты мерзли, грелись у костров на передовой или посменно уходили для короткого отдыха и сна в крайние избы местных жителей, что были оставлены ими по приказу воинского начальства и распоряжению властей.

Оптика молодого солдата не подводила. Уже несколько минут он наблюдал вдалеке, у края того самого леса, с противоположной стороны которого состоялось несколько дней назад его боевое крещение, остановившуюся группу немецких мотоциклистов. Те достигли редких в том месте деревьев и начинавшегося широкого поля с уходящей по нему дорогой и не смогли дальше по нему двигаться из-за непролазной для их техники осенней грязи. Распутица, сырость и вязкий, липкий чернозем сделали свое дело. Вдобавок проселочные дороги были сильно разбиты гусеницами активно передвигавшихся по ним танков Т-34 и БТ-7, что несколько дней назад прибыли на ближайшую железнодорожную станцию, были сгружены там с платформ и уже успели провести несколько результативных и успешных боев.

Валентин с наслаждением вспоминал сражения с их участием, что воочию наблюдал сам трижды всего за один день или даже за пару часов. Два десятка единиц вражеской техники уничтожили храбрые танкисты и артиллеристы прямо на его глазах. Орудийные выстрелы, рев моторов, удары снарядами по броне, взрывы, всплески языков пламени четко запечатлелись в его памяти. Он охотно делился своими впечатлениями с товарищами, рассказывал в деталях, как ловко и быстро крутилась на краю леса возле шоссе тридцатьчетверка, то и дело метко и результативно стреляя по врагу из пушки. Рассказывал, сопровождая свои слова жестами, о том, как взрывались и горели немецкие танки и бронетранспортеры, как охватывало их пламя и окутывал черный смолящий дым.

Многие его товарищи не видели всего того, что довелось наблюдать Валентину лично. Кто-то из-за страха в первом бою не поднимал головы из укрытия, вжимался всем телом в землю и ждал, когда все закончится. Не всем пришлось пойти по приказу командира взвода в разведку с ним и сержантом, которым выпало стать свидетелями огненной схватки тридцатьчетверки в одиночку сразу против двух немецких танков и выйти из боя с победой. Только ему одному по стечению обстоятельств довелось видеть сражение на шоссе, где была остановлена и почти полностью уничтожена вражеская бронированная колонна.

Сейчас Валентин наблюдал с помощью оптики прицела своей винтовки за действиями немецких мотоциклистов, техника которых не одолела осенней распутицы и завязла в дорожной грязи. Оставив свои трехколесные машины, гитлеровцы перебрались на окраину леса и в бинокли рассматривали подступы к открывшемуся их взорам населенному пункту, окраина которого начиналась с противоположной стороны разделенного неглубоким оврагом поля перед ними. Не менее получаса они бороздили взглядами открывшуюся картину, разместившись за деревьями, где развернули походную рацию и, по всей видимости, сообщали данные разведки своему командованию.

Именно по этой причине, как только было доложено о появлении вражеской передовой команды на мотоциклах, командиры на местах объявили о мерах соблюдения маскировки, запретили все перемещения, разведение костров и курение. Из окопов за противником вели наблюдение только дежурные передовые посты и снайперы.

Немного дальше, в просвете между деревьями, за которыми стояли вражеские мотоциклисты, Валентин заметил еле видимое вдалеке движение техники. Его глаза сумели поймать мелькнувший у горизонта вражеский танк.

– Товарищ младший лейтенант, – позвал он к себе командира взвода, который, судя по доносившемуся до бойца голосу, находился где-то рядом.

Взводный отреагировал на жест солдата и прильнул глазами к биноклю, осторожно выглядывая из укрытия.

– Молодец Сафронов, – похвалил он Валентина. – Сразу видно, что охотником был до призыва. Заметил врага на дальних подступах.

– Это прицел оптический, товарищ младший лейтенант, – ответил взводному молодой солдат. – Невооруженным взглядом так далеко не достать.

– Раз, два, три, – вполголоса считал тот, не отрывая глаз от окуляров бинокля, – кажется, четыре вижу. Танки подходят.

Он взглянул направо, туда, где позиции стрелковой роты огибал далеко растянувшийся овраг. С той стороны его пересекала по невысокой насыпи дорога, что соединяла окрестные деревни и села, а также земли и угодья близлежащих колхозов с районным центром, оборона которого и являлась главной боевой задачей собранных в этом районе воинских подразделений.

– Дорога их цель, – пробормотал взводный. – Перед нами овраг. За нашими спинами деревенька, а в семи километрах дальше уже начинается город. Овраг минуют, деревню возьмут, а там им прямой бросок по шоссе останется сделать. В этом случае придется драться в уличных боях. И если не сдюжим, то для врага откроется прямой путь на Тулу, а там и до Москвы рукой подать. Понял, Сафронов?

– Так точно, – с грустью в голосе выдавил из себя Валентин, осознавая, какая ответственность ложится на него и его товарищей в боях за тот рубеж, оборону которого они сейчас осуществляют.

– Продолжай наблюдение, а я к ротному, – опустил бинокль командир взвода, повернулся и, хлюпая сапогами по жиже, наполнившей дно траншеи из-за промозглой погоды, направился в сторону ротного командного пункта.

– Есть! – негромко ответил Валентин и снова прильнул глазом к прицелу своей снайперской винтовки, стараясь уловить движение техники противника, которая разворачивалась в эту минуту где-то близко к видимому горизонту, далеко за пределами широкого оврага, что растянулся в обе стороны перед позициями его стрелковой роты.

Через некоторое время возле него снова появился командир взвода.

– Докладывай, Сафронов, – коротко произнес он.

– Пять танков и до трех бронемашин. В полутора километрах от нас остановились. За деревьями их не видно, товарищ младший лейтенант. Но справа от них я заметил в воздухе дымок от выхлопных газов. Кажется, что противник на технике сейчас движется в нашу сторону. Только количество машин я определить пока не могу.

– Молодец, боец Сафронов, – нахмурился, но все равно похвалил взводный Валентина и прильнул, как и раньше к биноклю, стараясь отыскать с его помощью увиденный молодым солдатом танк или бронетранспортер, отделившийся от основной группы немецкой бронетехники и предположительно следовавший в направлении позиций бойцов Красной армии.

Звук приближающейся к оврагу машины и вскоре ее появление не заставило себя долго ждать. На дороге появился вражеский танк. Пехоты на его броне видно не было. Была только открыта крышка люка на командирской башенке, из-за которой виднелись голова и плечи немецкого танкиста.

– Разведку немцы выслали вперед, – пробормотал взводный. – Только не мотоциклистов или бронетранспортер отправили, и не легкий танк, а средний. Вон, видно, пушка короткая, ствол толстый. Семьдесят пять миллиметров калибр. Броня толстая. Боятся нас. Дали им наши танкисты с артиллеристами прикурить на шоссе пару дней назад. Нажгли техники.

Валентин все то время, что говорил командир его взвода, внимательно смотрел в прицел. Он прикинул в уме расстояние, быстро просчитал упреждение и моментально завелся от возможности сделать именно сейчас меткий выстрел по врагу.

– Товарищ младший лейтенант, – обратился он к взводному, – разрешите танкиста на башне…

– Отставить, Сафронов! – перебил парня взводный. – У нас приказ! А это едет разведка. Пусть себе катится по дороге. Там дальше танк встретят как надо.

Валентин от досады плотно сжал губы. Он был уверен в метком прицельном выстреле, который мог сделать. В его силах было достать из винтовки немецкого танкиста. Но приказ нарушать было никак нельзя. Взводный осек его и не дал вмешаться в планы командования.

– У тебя, Сафронов, возможности набить гадов фашистских еще много будет. Бой предстоит жаркий, – произнес младший лейтенант. – Тебе, как снайперу, нужно в первую очередь выбивать офицеров, пулеметчиков, связистов. Сейчас их сюда много набежит.

Валентин и его командир встретились глазами.

– Вот и работай, – продолжил тот. – Только старайся каждый раз менять позицию. Не забывай о маскировке. Побольше перемещайся по траншее. И не робей. Тебя товарищ старший политрук многому успел научить. Два дня назад ты уже открыл свой счет. Вот и продолжай так же.

Валентин снова плотно сжал от досады губы. Он вспомнил своего наставника – пожилого политработника, о судьбе которого никто в подразделении ничего не знал. А сам он видел того в последний раз уходящим по краю леса в сторону расстреливаемого врагом взвода противотанковых пушек, что вел бой с немецкой бронетехникой слева от них, в том самом бою, когда была разгромлена на шоссе большая наступающая фашистская колонна.

Свист в воздухе привел его в чувство. Молодой солдат поднял голову, и в этот момент позади него что-то ударило о землю. Тут же раздался взрыв. Валентин машинально вдавил голову в плечи. Потом обернулся и увидел падение осыпающихся комьев земли, зависшую в воздухе пелену дыма и зияющие своей пустотой окна в близлежащей деревенской избе, рамы которых были только что выбиты взрывной волной и осколками.

– Началось! – прошипел командир взвода. – Или немцы обнаружили нас, или заранее прощупывают очаги возможной обороны. На психику давят. Сейчас точно по дороге пустят небольшое подразделение из танков, бронемашин и мотопехоты. Будут избегать тех ошибок, что сделали два дня назад на шоссе. Если те проскочат, то идти дальше можно. Если завязнут, то опять молотить начнут, а потом широким фронтом развернутся.

Валентин попытался наглядно представить себе со слов командира картину предстоящего боя, сопоставляя слова взводного и уже увиденное им самим пару дней назад движение врага по шоссе и на пахотном поле. И в этот момент где-то сзади прогремел выстрел, очень похожий по звуку на те, что издавали орудия танков Т-34, работу которых ему уже пришлось видеть воочию. Еще через несколько секунд застучал пулемет, что-то загремело. До траншей долетели звуки работающего на предельных оборотах двигателя. Снова ударил пушечный выстрел.

– Разведку немецкую накрыли! – прокомментировал взводный происходящее где-то позади, за пределами небольшой деревни, обороной которой занималась их стрелковая рота.

Его слова были прерваны новым свистом снаряда в воздухе. На этот раз его удар пришелся точно на ту самую избу, возле которой прогремел первый взрыв, выбивший на ее фасадной стене все оконные рамы. Крыша строения разлетелась в стороны, одну стену вывернуло наружу, отчего поломанные концы изуродованных бревен стали торчать в разные стороны.

– Строили люди, строили! – громко произнес кто-то из солдат в траншее.

Слева от позиций стрелковой роты, на дороге, идущей от деревни через овраг и далее в поля и леса, появился тот самый немецкий танк, который около пяти минут назад ехал в другом направлении, предположительно с целью ведения разведки. Теперь он возвращался назад, но делал это не так гордо и уверенно, как при первом своем появлении. На этот раз скорость его была намного выше. Люк на крыше башни не был открыт, а из него не виднелись плечи и голова танкиста. Танк ехал не то по дороге, не то по обочине, метался из стороны в сторону. А от кормы его валил густой серо-белый дым. Едва танк с грохотом и лязгом миновал дно оврага и начал карабкаться по склону, как позади него снова прогремел пушечный выстрел, результат которого тут же дал о себе знать. От кормы вражеской машины отлетел во все стороны сноп ярких искр и брызнуло пламя. Он съехал вниз, прополз несколько метров по дну оврага и замер, не справившись со скопившейся в этом месте черноземной жижей. Люки его распахнулись, из них появился, стараясь быстро выбраться наружу из разгоравшегося корпуса машины, экипаж.

– Сафронов! – крикнул в сторону бойца младший лейтенант.

Боец ничего не ответил. Руководствуясь наукой, преподанной недавно ему старшим политруком, он навел прицел своей винтовки на горящий немецкий танк, поймал в него человека в форменной одежде, появившегося из люка на крыше башни, и плавно нажал на спусковой крючок.

– Снял! Молодец! – прокомментировал действия молодого солдата его командир.

Валентин быстро перезарядил винтовку. Поймал в прицел убегающего и карабкающегося наверх, на край оврага, танкиста и снова надавил пальцем на спуск.

– Есть! Снял! Молодец, красноармеец Сафронов! – уже более спокойным голосом произнес взводный.

Его слова были прерваны новым взрывом где-то позади, куда упали первые два снаряда и разрушили крестьянскую бревенчатую избу. На этот раз немецкий артиллерийский снаряд упал левее нее, под самую стену хозяйственной постройки, опрокинув ту и сложив набок, отчего она стала похожа на кучу грубо сваленных бревен.

Валентин успел лишь мельком взглянуть на результат работы гитлеровцев позади себя, как его внимание переключилось на появление впереди, за оврагом, нескольких боевых машин противника. На дороге показались три немецких танка, сопровождаемые полугусеничными бронетранспортерами.

– Судя по очертаниям, это легкие машины, – произнес, глядя в бинокль командир взвода. – Значит, усиливают разведку.

Услышав это, Валентин тут же вспомнил сказанные всего две минуты назад слова младшего лейтенанта, предвидевшего действия противника. Но все могло сейчас начать развиваться иначе. В дело вмешалась та самая сила, что прервала разведывательный рейд первого немецкого танка, разворотив его корму точным пушечным выстрелом.

Колонна из трех легких танков на дороге и шедшие за ними бронетранспортеры остановились. Люки передних машин, из которых виднелись головы и плечи танкистов, начали закрываться. Из-за бортов бронемашин перестали выглядывать пехотинцы в касках. Что-то или кто-то мешал им двигаться вперед.

– Команды ждут, – глядя в бинокль, произнес командир взвода.

Валентин снова прильнул к прицелу снайперской винтовки, ствол которой навел сейчас на корпус головной немецкой машины.

Прошло не меньше минуты. Картина впереди не менялась. Вражеская колонна как будто замерла на месте. Двигатели бронированных машин работали, выпуская клубы дыма. Все это стремительно начало дополняться свистом одного за другим падающих снарядов на небольшое селение, что расстилалось позади позиций роты красноармейцев. Взрывы гремели с интервалом в две-три секунды. Ввысь и в стороны взлетали комья земли, падали срезанные горячим металлом деревья. Воздух над бревенчатыми домами раскалялся. Их стены сотрясались от попадания осколков и стремительно разносящихся во все стороны взрывных волн. Несколько десятков снарядов превратили все постройки в руины. Кое-где начались пожары. Языки пламени взметнулись в небо на окраине деревни. Показался первый, сначала размытый, а потом густой и высокий столб дыма – запылала крестьянская изба.

– Сволочи! – прозвучал в траншее голос.

Видимо, получив сигнал к действию, немецкие танки тронулись с места и начали движение через овраг. Скорость их была небольшой. Башни начали поворачиваться на несколько градусов то влево, то вправо, будто выискивали цель для открытия огня.

– Ну вот, началось! Все как по писаному! – пробормотал себе под нос младший лейтенант.

Валентин услышал его слова и снова удивился прозорливости человека, не являвшегося профессиональным военным, призванным на войну из запаса, по сути являвшимся сугубо гражданским человеком, занимавшимся мирным трудом до мобилизации.

– Огня без приказа не открывать! – прокричал младший лейтенант бойцам в траншее.

Он снова прильнул глазами к биноклю и добавил к уже сказанному, только намного тише, обращаясь к Валентину:

– Сафронов, держи на прицеле стрелков на броне. Но стреляй, только когда я скажу!

– Есть! – ответил боец, беря в оптический прицел пулеметчика на первом в колонне бронетранспортере.

– Немного осталось, – шипел взводный, держа бинокль у глаз. – У нас на флангах сорокапятки стоят. Сейчас они по ним вдарят. А потом пожгут то, что останется в овраге да на подъеме в горку.

Но все пошло абсолютно не так, как предсказывал командир. Откуда-то сзади до Валентина отчетливо донеслось уже знакомое рычание дизельного мотора танка Т-34, лязг его гусениц, характерный грохот, который молодой солдат уже не мог ни с чем перепутать. Слышимые перемены в оборотах двигателя, даже не глядя назад, на боевую машину, дали ему понять, что танк маневрирует между разбитыми гитлеровской артиллерией деревенскими постройками. Еще секунды – и раздался выстрел его пушки. Шедший последним в колонне и едва появившийся на дороге немецкий бронетранспортер будто бы наехал на мощный пороховой заряд. Из-под его правой гусеницы взметнулись во все стороны комья грунта, сверкнула вспышка пламени, отлетели осколки брони, подвески и трансмиссии. Машину сначала подбросило вверх и в сторону, а потом она просела на один борт.

– Огонь, Сафронов! – не отрывая глаз от бинокля, произнес младший лейтенант.

Валентин уже держал на прицеле пулеметчика, сидящего за листом лобовой брони боевой машины. Еще секунда, другая, и, когда немного рассеялся дым от разрыва снаряда, выпущенного орудием тридцатьчетверки, молодой солдат нажал на спусковой крючок.

Результата своей работы он не видел. Винтовку подбросило энергией выстрела. Цель потерялась из вида.

– Держи пехоту! – прозвучала новая команда от взводного.

Валентин прильнул к прицелу, отыскивая с его помощью очередную мишень – немецкого солдата, покидающего поверженный бронетранспортер, получивший попадание в ходовую часть. Едва он смог поймать его в оптику, как где-то позади снова ударила танковая пушка тридцатьчетверки, заставляя вздрогнуть все живое в радиусе десятков метров от себя. И снова ее снаряд поразил цель. Но на этот раз удар был более точным. Его автор своевременно учел и внес поправки во время прицеливания. Носовая часть вражеского бронетранспортера словно разлетелась на части в результате поражения ее танковым снарядом.

Сделавший свое дело Т-34 громко и надрывно взревел дизельным мотором. Гремя стальными гусеницами, он начал быстро откатываться куда-то назад, в укрытие, стараясь как можно скорее уйти из зоны возможного поражения ответной работой вражеской артиллерии и стоящих где-то вдали немецких танков.

Валентин обернулся. Т-34 на его глазах исчез в клубах серо-белого дыма собственных выхлопных газов. Выбрасывая из-под днища и гусениц чернозем и порыжевшую растительность, танк развернулся и скрылся за деревенскими постройками.

– Колонну заблокировал! – прокричал с улыбкой на лице командир взвода. – Теперь немцам деваться некуда.

Едва он это произнес, как на расположенное позади позиций красноармейцев селение снова начали падать артиллерийские снаряды, целью которых являлся теперь еще и проворный Т-34.

Валентин присел в траншее, прикрыв прицел и затвор винтовки своим телом, как учили его в запасном полку. Комья земли, куски дерева, камни и осколки свистели над его головой и падали где-то рядом. Воздух начал пропитываться гарью.

Не прошло и полминуты, как он заметил появившийся на дороге справа от себя корпус первого в колонне легкого немецкого танка. Тот взбирался наверх, выезжал из оврага. Как только он достиг начала селения, где начинался забор крайнего участка, застрочил его башенный пулемет. Куда немецкие танкисты вели огонь – было непонятно. Сделав несколько длинных очередей, они выдержали паузу и ударили из пушки. В это же мгновение в борт стрелявшего танка что-то очень сильно ударило, будто на излете. В стороны стремительно полетели снопы искр. Танк дернулся, качнувшись с боку на бок, проехал еще с десяток метров, потом начал трястись и наконец остановился. Едва это произошло, как в его борт, почти в то же место, снова ударил снаряд. Сноп огня и черного дыма взметнулся вверх. За ним задрало и вывернуло покореженный фрагмент кормовой решетки над моторным отсеком. Из-под него показалось пламя. Оно начало стремительно разгораться. Потом раздался взрыв, подбросив ввысь части корпуса машины и элементы ее внутренностей. Объемный клубок огня и черного дыма закрутился и начал подниматься вверх над немецким танком.

Второй вражеский танк, следовавший по следам первого, что уже горел на дороге, выстрелил сначала из пушки, а потом застрочил из пулемета по тому месту, откуда били по первой машине. Началась открытая, лоб в лоб, дуэль между артиллеристами батареи противотанковых пушек и легкой немецкой бронированной машиной. Ответного выстрела долго ждать не пришлось. Замаскированная за деревянными сельскими постройками сорокапятка ударила уже через пару секунд после того, как по ней выстрелили вражеские танкисты. Ее снаряд ударил по башне танка и, брызнув искрами, отлетел куда-то в сторону.

– Рикошет! – с досадой в голосе выкрикнул наблюдавший за боестолкновением командир стрелкового взвода.

После его выкрика Валентин бегло провел глазами по видневшемуся фрагменту дороги, протянувшейся через овраг, оценил близость перемещавшейся по ней в сторону деревни вражеской бронетехники. Потом перевел взгляд на расположенное по другую сторону оврага поле и заметил приближение еще как минимум десятка единиц немецких боевых машин.

– Товарищ младший лейтенант! – крикнул он командиру и кивнул в направлении поля за оврагом.

Взводный отреагировал на его слова и прильнул к окулярам бинокля, чтобы оценить масштаб предстоящего действия.

– Товарищ сержант! – прокричал он куда-то в коридор траншеи. – Немедленно вестового к ротному. Враг на подходе. Передать: не менее двенадцати танков и бронемашин с пехотой.

Что он говорил дальше, Валентин уже не слышал. Грохот идущего боя заглушил слова взводного. На глазах молодого солдата продолжалась дуэль между немецким танком и расчетом сорокапятки. Шел обмен выпущенными друг по другу снарядами. От борта вражеской машины с грохотом отлетело в сторону прикрученное к броне бревно, видимо, служившее самодельным усилением защиты. Потом сверкнули искры от снаряда, ударившего в лоб корпуса танка, где роль дополнительного бронирования сыграли прикрученные спереди гусеничные траки.

– Ну! Давай же! – вырвалось из груди парня, горячо переживавшего сейчас за результаты боевой работы и судьбу артиллеристов.

Наконец меткий выстрел солдат расчета сорокапятки поставил точку в дуэльной схватке с вражеским танком. Бронебойный снаряд угодил точно в гусеничную ленту и в ведущий каток немецкой машины. Раздался громкий звон металла, заглушивший все остальные звуки. Бронированная машина дернулась, качнулась, а работавшая вторая гусеница заставила повернуться танк к фронту боком.

– Сейчас наши добьют его! Отвоевался, гад! – радостно прокричал командир взвода, предсказывая судьбу немецкого танка.

Будто вопреки его словам, воздух прорезал свист падающего снаряда. Где-то позади ударил взрыв. Потом еще один и еще. Вражеская артиллерия ответно работала по расчету сорокапятки, поддерживая в бою своих танкистов и всю наступающую группу бронетехники. Земля сотрясалась от новых разрывов тяжелых зарядов. Воздух снова и снова пропитывался гарью. Повсюду стелился дым от горящих деревенских построек. Сверху на позиции стрелковой роты сыпались осколки металла, дерева, камни и комья земли.

В это время третий легкий танк набирал обороты и полз по дороге вперед. Он уже объехал двух стоящих своих коллег, один из которых горел ярким пламенем. От него отлетали огненные куски металла, а внутри корпуса с грохотом взрывались снаряды в боеукладках. Люки второго танка распахнулись. Его экипаж пытался стремительно покинуть поврежденную снарядами машину. Валентин отреагировал на это действие и вскинул перед собой винтовку в готовности вести огонь по врагу. Но не успел. Немецкие танкисты оказались проворнее и быстро скрылись от возможной прицельной стрельбы по ним.

Вступающий в бой немецкий танк уверенно шел вперед, время от времени ведя огонь из пушки, чередуя его с пулеметными очередями. В тот момент, когда он поравнялся с прилегающими к дороге и хорошо замаскированными линиями траншей, заранее подготовленными бойцами Красной армии, в него полетели ручные гранаты. Одна, вторая, третья. Резко показывались из-за брустверов руки солдат, выбрасывавшие вперед смертельные подарки для врага. Две первые гаранты, брошенные почти одновременно, отлетели от брони танка и взорвались за его кормой. Третья угодила под днище, но не нанесла вреда боевой машине противника – не хватило мощности ее заряда. Враг упорно продолжал двигаться вперед по дороге.

Валентин выглянул из траншеи. На его глазах два полугусеничных бронетранспортера выползли из оврага и, набирая скорость, двигались по следам впереди идущего танка. Пулеметы на их броне поливали огнем траншеи с красноармейцами. Гитлеровцы обнаружили замаскированные позиции стрелковой роты и упорно стреляли по ним, не давая отвечать тем же. Отдельные отчаянные смельчаки попытались атаковать бронетехнику противника. Одна за другой полетели в немецкие машины гранаты, брошенные руками храбрых бойцов. Но спешка не принесла должного результата. Враг не остановился. Второй бронетранспортер съехал с дороги и направился вдоль линии земляных укреплений красноармейцев. Пулеметы на его лобовой броне и на корме строчили почти без остановки.

Валентин подгадал момент. Видя, что он сам пока не находится на линии огня противника, парень установил цевье винтовки на бруствер, прицелился и выстрелил по немецкому пулеметчику, голову и плечи которого отчетливо видел за бронированным щитком.

– Второго тоже сними! – крикнул ему командир взвода.

Молодой солдат перезарядил свое оружие и уже начал ловить в прицел второго стрелка, как увидел краем глаза идущего по траншее младшего лейтенанта. Тот, сжимая в руках две гранаты, пробирался вперед, поближе к ползущему неподалеку вражескому бронетранспортеру. Следом за командиром взвода двигался тот самый боец, который все время давал свои комментарии, когда они с Валентином были в разведке. Он тоже твердо сжимал пальцами гранаты, а его решительный, без капли страха взгляд говорил о намерениях храброго солдата.

Приняв действия товарищей за сигнал, молодой солдат прицелился, поймал в оптической прицел голову немецкого пулеметчика на броне и, затаив дыхание, плавно нажал на спусковой крючок. Еще не видя результата своей боевой работы, Валентин понял, что его пуля настигла врага. Стрельба бронетранспортера внезапно прекратилась, что было принято за ответный сигнал к атаке младшим лейтенантом и следовавшим за ним бойцом. Одна за другой гранаты, брошенные ими, полетели во вражескую боевую машину. Две из них угодили прямо внутрь стального корпуса, не прикрытого ничем сверху. Еще две залетели под днище машины. С короткими интервалами прогремели их разрывы. Валентин предвидел их и с чувством ликования резко спрятался за бруствер, машинально закрыв собой оптический прицел и затвор винтовки.

Еще через несколько секунд командир его взвода появился рядом. Где-то вдалеке начинали греметь взрывы. Услышав их, он приподнял голову и посмотрел в ту сторону. Потом нахмурился, провел взглядом вправо и влево и с досадой и отчаянием произнес:

– На второй батальон наваливаются. Немцы свою пехоту через лес пустили. Хотели к нам в тыл и во фланг зайти, да на позиции наших ребят напоролись. Сейчас там бой идет. Пытались прорваться и не смогли. Минометами бьют.

Валентин поднял голову, чтобы посмотреть на происходящее там, где гремят взрывы падающих мин и что смог увидеть его командир. Но тот резко ударил его по каске ладонью сверху, произнеся:

– Не высовывайся!

Его голос был прерван треском пулеметной стрельбы. Немецкие пули рвали землю с противоположной стороны траншей, заставляя пригнуть головы и не высовываться.

– Пристрелялись! – проворчал младший лейтенант.

– Товарищ командир, – обратился к нему внезапно появившийся боец, только что сопровождавший его с гранатами в руках, – танк с броневиком по дороге в глубь деревни ушли. Там сейчас воюют.

– Ничего! – оборвал его, крикнув в ответ, взводный, стараясь заглушить голосом грохот боя. – Их там встретят. Далеко не уйдут. Там еще сорокапятки стоят. Встретят как надо.

– Так вот! – кивнул куда-то в сторону оврага боец и присел, когда на него сверху посыпались куски земли от разрыва снаряда где-то рядом.

Взводный осторожно выглянул в указанном солдатом направлении. Валентин сделал то же самое. Их глазам предстала следующая картина. Противоположная сторона оврага, в сотнях метров от них, постепенно заполнялась вражескими танками. Некоторые из них не спеша двигались в колонне по дороге. Другие, в количестве четырех-пяти штук, что мельком успели заметить из траншеи Валентин и его командир, выстроились в линию и приближались к краю оврага.

– Сейчас бить начнут по нам. Засекли всю линию траншей, – зашипел младший лейтенант. – Те, что на дороге, прямо пойдут. Атакуют и возьмут проезд под свой контроль. Окружат деревню и перекроют все пути отхода. А эти, что перед нами, пушками и пулеметами прикрывать тех будут. Пехота, которая слева на второй батальон навалилась, минами себе путь проложит и к нам во фланг ударит. Жить нам не более десяти-пятнадцати минут осталось. А приказа на отход нет! И похоже, не будет!

Валентин, услышав слова своего командира, вздернул в отчаянии брови. Глаза его начали наполняться влагой. Умирать в восемнадцать лет ему никак не хотелось. В его короткой жизни сейчас шел его второй бой. Еще недавно он окончил школу-десятилетку. Это был первый выпуск сельского учебного заведения, недавно построенного взамен старой семилетки. Впереди открывалась перспектива длинной, интересной жизни. В планах были учеба в сельскохозяйственном институте и много еще чего. Были мечты. Но началась война. Деревенские мужчины со всей округи стали уходить на фронт. Дошла очередь до молодежи. И в первый набор из тех, кому уже исполнилось по восемнадцать лет, попал и он – вчерашний выпускник местной школы. И он шел в армию с огромным желанием послужить своей стране, с намерением бить врага, освободить страну от фашистов. Еще пару месяцев назад Валентин и представить себе не мог, что примет первый бой всего в трехстах километрах от столицы, что враг доберется и до этих рубежей, обильно полив кровью свой путь.

– Лейтенант, уводи своих людей на запасные позиции! – прокричал командир роты, внезапно появившийся из коридоров траншеи.

– Что, деревню оставляем? – повернулся к нему взводный. – А приказ был, товарищ старший лейтенант?

– Это мой тебе приказ! Под мою ответственность! – хлопнул его по плечу ротный. – Сам видишь, какими силами на нас немец наваливается. Минут через десять тут все с землей будет перемешано. Выставляй заслон и отходи!

Что ответил взводный ротному, Валентин не услышал. Разрывы снарядов заглушили его слова. Земля задрожала. Сверху посыпались куски земли и раскаленного металла.

– Быков, Сафронов, Иванов! – прокричал младший лейтенант. – Остаетесь с сержантом и прикрываете наш отход. Как людей отведу, вернусь к вам.

Валентин поднял голову. Командира рядом уже не было. Вместо него появился, выйдя из траншеи, сержант с ручным пулеметом в руках. Грязный, с закопченным лицом, в бушлате с пятнами крови, с парой гранат, заткнутых спереди за ремень, – таким Валентин увидел его перед собой.

– Давай со своей винтовкой назад. Как дойдешь до КП роты, там останавливайся и жди нас. Напрасно не высовывайся, но всегда контролируй глазами фронт и фланги. В случае чего – бей! – сержант смотрел молодому солдату прямо в глаза, громко и четко ставя ему боевую задачу.

По своей неопытности и молодости Валентин не сразу сообразил, что от него требует и чего добивается сержант. В чувство его привел очередной разрыв немецкого снаряда где-то за пределами траншеи, но довольно близко, чтобы сполна обсыпать землей тех, кто в ней находился. Едва открыв глаза, молодой солдат, пригнувшись, почти бегом, насколько это позволял сделать петляющий земляной коридор, двинулся в сторону КП роты, куда ему приказал идти сержант.

Все то время, что шел вокруг бой, Валентин не покидал своей позиции, оставался на одном месте. Из-за этого он почти не задумывался о том и не ведал, что творится вокруг него, в других частях линии обороны его роты. Все заранее подготовленные укрепления оставались в его памяти с ровными стенками, кое-где подшитыми найденными в деревне досками и бревнами. Проникавшая внутрь сырость и постоянно накапливавшаяся вода, создававшая почти непролазную грязь под ногами, компенсировалась деревянным настилом для ходьбы.

Сейчас перед ним открылась совершенно другая картина. Стенки траншеи во многих местах обвалились. Деревянные подпорки вывернуло. То и дело под ногами попадались брошенные и оставленные солдатами каски, вещмешки, подсумки. Попался ватник, обильно залитый чьей-то кровью, а рядом с ним грязный размотанный бинт и разорванный индивидуальный перевязочный пакет.

Валентин двигался быстро, постоянно пригибался при очередном разрыве снаряда где-то позади себя. Знакомый ему по виду КП роты вот-вот должен был показаться за очередным поворотом траншеи. Вдруг перед ним открылась неприглядная картина в виде искореженной и оттого пришедшей в негодность винтовки и фрагмента оторванной ноги в солдатском ботинке с торчащей наружу костью. Молодого солдата качнуло от увиденного, к горлу подступил ком. Он отпрянул в сторону, попытался обойти жуткое зрелище, но тут же от нахлынувшей взрывной волны влип всем телом в сырую земляную стенку траншеи.

Выбравшись из-под легкого завала и в испуге закрыв глаза, Валентин устремился дальше. Блиндаж ротного командного пункта был перед ним. Открытое, хорошо замаскированное место, с которого все вокруг отчетливо просматривалось. Следов поражения огнем противника видно не было, что могло означать лишь то, что гитлеровцы еще не обнаружили место его нахождения. Быстро ориентируясь, Валентин выбрал себе позицию. По фронту перед его глазами виднелись пять стоящих недалеко от противоположного края оврага немецких танков, что прицельно вели огонь по линии укреплений его роты, обнаруживая очаги сопротивления на ней. Слева, где-то вдали, шел бой, и уже мелькали фигурки отходящих и отстреливавшихся солдат второго батальона его стрелкового полка и преследующих их гитлеровцев. Справа по дороге двигались вперед несколько немецких танков и бронетранспортеров, на ходу поливавших огнем все то, что могло представлять для них опасность. По сторонам от них шли в шинелях, касках и с карабинами в руках вражеские пехотинцы.

– Сафронов! – услышал он позади себя голос взводного. – Правый фланг. По стрелкам на броне!

Валентин обернулся. Его командир, шатаясь, шел по траншее, на ходу заматывая бинтом окровавленную кисть руки.

– Ранены, товарищ младший лейтенант? – спросил молодой солдат, не ожидавший его увидеть таким.

– Ничего. Давай бегом направо! – ответил ему взводный, будто не обращая внимания на свою рану и обилие крови.

Валентин кинулся в стрелковую ячейку в паре десятков метров от ротного командного пункта. Обзор из нее был отличный. С фронта, с тыла и противоположного фланга она была хорошо спрятана от посторонних глаз. А прямо перед ней открывался вид на дорогу, по которой сейчас двигался в глубь деревни немецкий полугусеничный бронетранспортер. Пулеметчик на его броне перезаряжал оружие и готовил к бою новую патронную ленту. Молодой солдат поймал его в оптический прицел своей винтовки, сосредоточился на стрельбе, начал дышать ровнее, замер на доли секунды и нажал на спусковой крючок.

Не видя поражения своей цели, он интуитивно почувствовал, что попал в нее, уничтожил гитлеровца метким выстрелом. Такое всегда происходило с Валентином, когда он подростком ходил с отцом на охоту. Легкое ощущение тепла в груди, непонятная ему удовлетворенность от проделанной работы, вера в собственное чутье, в удачу – все всегда говорило о том, что его меткий и зоркий глаз и твердая рука не подводили парня во время стрельбы. Так произошло и сейчас. Гитлеровцы засуетились за броневыми листами боевой машины. Замелькали их каски. Со стороны было понятно, что они пытаются оттащить тело только что застреленного пулеметчика и на его место поставить следующего по очереди стрелка, чтобы продолжать вести губительный огонь. Не дожидаясь этого, молодой боец снова нажал на спусковой крючок винтовки. И опять его обуяло чувство удовлетворения от проделанной работы. За пулеметом на броне нет никого, стрельба не ведется. Второй стрелок повержен метким выстрелом.

Чей-то голос донесся до Валентина между разрывами мин и скорострельной стрельбой танковых пулеметов. Он осмотрелся вокруг, осторожно высовываясь через бруствер. Потом окинул взглядом коридор траншеи. По ней в его сторону быстро двигался командир его взвода, прижимавший к себе окровавленную и наспех перебинтованную кисть руки. За ним шел солдат с коробкой для патронных дисков к ручному пулемету, потом еще два бойца, один за другим, по виду оба раненные. Один из них сильно хромал и опирался на винтовку, которую использовал как посох и опору при ходьбе. У второго была замотана бинтом голова. Замыкал группу сержант с пулеметом в руках. Он постоянно оборачивался, бросал взгляды поверх траншеи.

Проходя мимо Валентина, взводный глянул в его сторону и произнес, задыхаясь от интенсивных перемещений:

– Прикрывайте нас по очереди с сержантом. Сначала он отходит, потом ты. И наоборот. Бейте прицельно. Друг друга не бросайте.

Молодой солдат не смог что-либо ответить сейчас своему командиру. У него горло пересохло. Страшно хотелось пить. Он лишь кивнул в знак понимания того, что сказал ему сейчас командир, слова которого были восприняты им как приказ.

Как только воинская процессия из младшего лейтенанта и трех солдат миновала стрелковую ячейку Валентина, справа очень близко ударил, дав пару коротких очередей, ручной пулемет. Сержант вел огонь поверх бруствера в сторону дороги. Потом он пригнулся, сделал еще с десяток шагов по траншее, подкинул пулемет перед собой и, почти не целясь, дал две очереди в том направлении, что и ранее.

– Прикрывай! Я остановлюсь, где начинался забор. Сделай пару прицельных и быстро отходи назад. Немцы со стороны дороги подбираются. Сейчас охват делают. Не успеем убраться – окружат и накроют. Я такое уже в самом начале войны проходил. Это они умеют! – прокричал он, пытаясь заглушить голосом звуки боя.

Сержант повернулся и побежал в ту сторону, где еще день назад действительно стоял покосившийся забор, когда-то заботливо установленный кем-то из местных крестьян, а потом сломанный советскими бойцами под материал для строительства укреплений, для изготовления подпорок стен траншеи.

В той ситуации, в которой он сейчас оказался, Валентин еще никогда не был. Один среди множества вооруженных врагов, стремящихся уничтожить все живое вокруг, в том числе и его самого. Дыхание у него сбилось от невероятного волнения, от страха за себя, а еще за раненого командира взвода, за солдат, что уходили вслед за ним, за сержанта, руководившего сейчас боевым прикрытием всех тех, кто мог отойти на вторую линию укреплений, протянувшуюся по улицам деревни, среди домов и хозяйственных построек.

Выкрик на немецком языке, хриплый и громкий, заставил молодого солдата встряхнуться. Между комьями земли поверх бруствера траншеи он видел мелькание касок приближающихся к нему гитлеровцев. Валентин в страхе обернулся в ту сторону, куда ушел с пулеметом сержант. Окутанный дымом коридор траншеи был молчалив и пуст. А вокруг только шум идущего боя, треск пулеметов, доносящиеся разрывы мин и снарядов там, куда по дороге шла вперед немецкая бронетехника.

Боец крепко сжал цевье винтовки. Несколько раз глубоко вздохнул, посмотрел вперед и сделал шаг в сторону той самой стрелковой ячейки, из которой так удачно и результативно пару минут назад выстрелил в пулеметчиков на броне вражеской боевой машины. За пределами траншеи короткими перебежками перемещались немецкие пехотинцы. Один за другим они прыгали в оставленную красноармейцами траншею, занимали ее и уже вскоре по ее коридорам могли настигнуть позицию Валентина.

Выход у молодого солдата был только один. Другого пути он сейчас для себя не видел и не представлял. Взяв себя в руки, сосредоточившись на стрельбе, он прицельно послал пулю в того немецкого солдата, который вот-вот должен был скрыться в земляных укреплениях. Выстрел был удачным. Тело в каске и серой мышиного цвета шинели распласталось на бруствере, раскинув в стороны руки и ноги. Валентин перезарядил винтовку и начал ловить в прицел нового противника. Но быстро двигавшиеся немецкие солдаты никак не попадали в оптику. Тогда он бросился в траншею. Именно в ней через какое-то время можно будет увидеть врага, столкнуться с ним лицом к лицу, рассмотреть его глаза, сойтись в смертельной схватке один на один. Узкое пространство не позволяло действовать иначе большему количеству людей.

Одна за другой мелькнули поверх земли облаченные в грязные матерчатые чехлы солдатские каски. Гитлеровцы приближались. Еще с полминуты, и они покажутся в траншее, выйдут прямо на Валентина, столкнутся с ним лицом к лицу. Дистанция не превысит семи-восьми метров. Ему предстоит вести кинжальный огонь, почти в упор, с кратчайшего расстояния. Но опытного немецкого солдата так просто не подловить. Он острожен, опытен, научен множеством сражений. Валентин знает это. В запасном полку такую науку ему передали те, кто успел сполна хлебнуть лиха в первые дни войны.

Гранаты! Как он о них забыл! В подсумке их две. Запалы в них уже установлены. Молодой солдат отошел назад в свою стрелковую ячейку и на ходу достал одну. Ее холодное тело непривычно на ощупь. Опыта работы с ней у парня не было. В тылу прицельно бросать доводилось лишь учебные болванки. Но те почти ничем не отличались на вид от настоящих, от боевых. Нужно только правильно, по военной науке, приготовить гранату к бою. Этому его учили, это он знает. А еще именно сейчас в нем проснулся воин, в крови заиграл боевой азарт, который притупил страх, оживил молодое сильное тело, заставил его работать в тех условиях, где царствует смерть. И выживет сейчас тот, кто обуздает, победит ее, сконцентрируется на результате, на победе.

Валентин мельком выглянул из траншеи. Немецкие каски рядом. Их видно. Их обладатели двигались в его сторону и вот-вот будут рядом. Он ждал их, готовый к этой встрече, к схватке, к драке. Шаг в сторону. Он в траншее, враг за углом. Граната полетела вверх и вперед. Ее траектория полета была угадана солдатом точно. Ударившись о бруствер, она упала именно туда, где должны были сейчас оказаться ненавистные фашисты.

Не дожидаясь громкого звука взрыва, Валентин стремительно отошел назад по траншее, в ту строну, куда направились его командир, бойцы и сержант. Позади себя он услышал хриплый гортанный выкрик на чужом языке, потом, сразу за ним, хлопок боевой работы смертельного подарка гитлеровцам. Еще через секунду с той стороны кто-то громко заорал от боли. Валентин ликовал. В эту самую минуту он переродился из обычного юноши в воина – бесстрашного, расчетливого, хладнокровного.

– Сафронов! – остановил парня на повороте траншеи крик сержанта.

Тот готовил пулемет к очередной встрече с врагом, устанавливал его на край бруствера в том самом месте, где открывался хороший обзор, были видны все подходы и отлично и скрытно просматривались фланги.

– Двигай туда, направо, и бери на себя поле со стороны второго батальона. Немец нас с той стороны сейчас обходит. А я здесь подожду тех, которые по траншеям идут, – бегло произнес сержант, указывая Валентину место для его предстоящей боевой работы.

Ничего не обсуждая с ним, не уточняя подробностей, молодой солдат свернул вправо, в обход снесенного около получаса назад гаубичным снарядом бревенчатого сарая. Один из неглубоких ходов сообщения, соединявший блиндажи и траншеи первой линии обороны его роты, был прорыт сразу за ним. Поворот заканчивался выступом к фронту и открывал хороший сектор для обзора подступов со стороны соседнего подразделения полка. Только что гитлеровцы прорвались через его окопы на стыке флангов двух батальонов и уверенно шли к постройкам в деревне, где сейчас занимали оборону лишь те немногие, как Валентин и сержант, кто прикрывал отход своих товарищей.

Молодой солдат начал осматриваться вокруг, оценивая обстановку впереди, с той стороны, куда ему сейчас предстояло вести огонь из винтовки. На его глазах немецкие солдаты, только что успешно миновавшие укрепления второго батальона его полка, перешли с бега на шаг, уверенные в своей победе. Они расправили плечи, выпрямили спины, вскинули головы. Стволы их карабинов не смотрели вперед в выборе приоритетной цели. Крайняя степень опасности для них миновала. Не видя очагов сопротивления, они шли вперед без видимого напряжения.

Валентин отдышался. Аккуратно положил цевье винтовки на бруствер, сдул пыль с оптики прицела, проверил его, бегло осмотрев. Потом начал выбирать цель. Солдаты противника приближались к нему. Оставалось не более сотни метров до тех, кто шел на него в первых рядах. Уже отчетливо были видны их лица, улыбки, мимика, злой оскал. Кто-то закурил, расслабляясь, испытывая удовлетворение от ощущения легкой победы.

Первый же выстрел уложил на землю одного из них. Остальные дернулись от неожиданности, дрогнули и попытались бежать. Но вокруг не имелось ни кустика, ни деревца, ни ямки. Упасть и спрятаться было негде. Только стремительное бегство назад к ближайшему укрытию могло стать спасением. Некоторые так и поступили, но немногие. Остальные залегли на земле, вскинули вперед карабины в готовности ответить прицельным огнем. Но только Валентин оказался быстрее. Он не стал ждать. Вторую по приоритетности цель он выбрал заранее. Еще один немецкий солдат рухнул на землю и громко взвыл от боли, от меткого выстрела парня.

Но его позицию засекли. Один за другим прогремели ответные хлопки немецких карабинов. Прозвучал громкий выкрик команды старшего. Два солдата тут же начали отползать в сторону, собираясь по его приказу двинуться во фланг. Еще двое, с другой стороны, резко встали и побежали в противоположном направлении. Где-то позади, пользуясь естественными преградами как защитой, начали готовиться к бою пулеметчики. Их Валентин тоже успел заметить еще перед первым выстрелом.

– Сафронов! – услышал он позади себя громкий крик сержанта. – Смотри, чтобы с флангов не начали обходить. Они всегда так делают.

В ответ на его совет молодой солдат переместился на несколько метров в сторону, занял другую позицию. Начал взглядом скрытно и осторожно контролировать подходы к траншеям, оставленным его ротой. Где-то рядом просвистела пуля – гитлеровцы вели огонь из карабинов, пытаясь прикрыть огнем тех своих товарищей, кто выдвинулся во фланги к сержанту и Валентину, который уже целился в немецкого пулеметчика.

Меткий выстрел не заставил себя долго ждать. Закрытая чехлом каска отлетела в сторону. Ее владелец замер возле своего скорострельного оружия. Его помощник спрятался в укрытии. Гитлеровцы, поняв потерю основного огневого прикрытия, начали быстро ретироваться, кто перебежками, а кто ползком.

Сзади ударил несколькими короткими очередями ручной пулемет сержанта. Одновременно с ним еще раз выстрелил по новой цели Валентин, пытаясь сразить на отходе назад еще одного гитлеровца. Попал он в него или нет, солдат не видел. Свист пули заставил его снова задуматься о смене позиции.

– Отходи, Сафронов! – неожиданно прорезал воздух громкий выкрик сержанта.

Боец дернулся назад, но тут же остановился. На его глазах те самые немецкие солдаты, что шли в обход, во фланг, в полный рост, почти не пригибаясь, бежали вперед. Вот-вот они должны будут запрыгнуть в траншею и скрытно выйти по ней прямо на него и в тыл отстреливающемуся сержанту. Валентин остановился, вскинул винтовку. Его взору предстал фрагмент поворота хода сообщения. В этом месте он совсем неглубокий, спрятаться там негде. Расчет парня оказался верным. Гитлеровец был застрелен им сразу после того, как появился в прицеле. Пуля легла точно, откинув тело в серой шинели на бруствер.

– Отходи! – закричал в сторону Валентина сержант, пулемет которого замолчал – кончились патроны в диске.

Сам он, пригнувшись, быстро пятился, пытаясь укрыться от огня противника за поворотом хода сообщения. Земля за ним, на бруствере, в это время была сбита пулей. Еще одна расщепила на куски край торчащего бревна в стене деревянной постройки, служившей сейчас слабым укрытием для них обоих.

Молодой солдат бегло осмотрелся. О том, чтобы уйти одному по приказу сержанта, он и думать не хотел. Не хотел оставлять его одного. Если и покидать свой крохотный участок обороны, то исключительно вдвоем, попеременно отстреливаясь, прикрывая друг друга. Но открывшаяся ему картина моментально нарушила все его планы.

Со стороны дороги, по которой в данный момент входила в деревню и двигалась по ней дальше бронированная техника противника, показался немецкий танк. Ломая хлипкие ограды и заборы, давя гусеницами кусты и прочие насаждения, ревя мотором, он двигался прямо на них. На мгновение Валентин застыл на месте от увиденного, не в силах пошевелиться и куда-либо двинуться. Вид бронированного вражеского монстра, несущего разрушения и смерть, сковал волю парня, парализовал его тело. Дыхание у молодого солдата остановилось. Сам он не мог понять – что с ним сейчас происходит? Почему он не может ничего предпринять в ответ?

– Беги! – прокричал ему сержант, как только увидел застывшие от ужаса глаза парня.

Валентин вышел из оцепенения. В одно мгновение он взял себя в руки и уже было рванул вперед, по ходу сообщения, ведущего в тыл, как вдруг танк довернул башню и прицельно выстрелил из пушки прямо по ним с сержантом. Снаряд угодил точно в наполовину завалившуюся и обрушенную на бок бревенчатую стенку, служившую им защитой с фронта, и разнес ее в щепки. Взрывная волна разнеслась на десятки метров по округе. Она сбила Валентина с ног и отбросила его по коридору траншеи хода сообщения, прибив к земле. Сверху его накрыло тонким слоем мокрого, грязного, пропитанного влагой грунта и частицами бревен, разбитых разрывом танкового снаряда. Винтовку вырвало из рук, и он оказался безоружным.

Спасаясь от действий вражеской боевой машины, парень пополз вперед. Потом быстро встал и выглянул из своего укрытия. Картина, открывшаяся ему, была ужасной. Первое, что он увидел, было выброшенное из траншеи изуродованное тело сержанта. Рядом с ним валялись разбитый осколками снаряда его пулемет и пустая коробка из-под патронных дисков. За бруствером траншеи, где только что находился сам Валентин, торчала его искореженная винтовка, воткнутая стволом в насыпь. Установленный на ней оптический прицел был свернут набок, деревянные цевье и приклад разбиты.

Парень почувствовал отчаяние. Он остался один на один со смертельной опасностью. Герой сержант, опытный военный, руководивший только что боем, был убит. Оружие, что держали они в руках, уничтожено. С двух сторон к их позиции подбирались немецкие солдаты, сдерживать натиск которых было уже нечем. А приближавшийся вражеский танк полз прямо на него, гремя гусеницами, и уже поворачивал башню влево, отыскивая новую цель.

Валентин заметил его действия, прочитал намерения немецких танкистов. Стволы пушки и пулемета были наведены прямо на него. Едва он успел нырнуть в ход сообщения, спрятаться за его земляной стенкой, как бруствер был пропорот насквозь пулями и снесен напрочь короткой пулеметной очередью. Молодой солдат стремительно побежал по ходам сообщения, спасаясь от огня вражеского танка, начавшего свою охоту именно за ним. Он миновал один поворот, затем второй, быстро преодолел прямой короткий участок и нырнул в невысокий проем подкопа под бревенчатую стену крестьянской избы, как вдруг позади него снова прогремел пушечный выстрел. Снаряд и на этот раз угодил прямо в деревенскую постройку. И произошло это в тот самый момент, когда Валентин был прямо под ней. Взрывная волна пронесла его по траншее и ударила о земляную стену. Пороховая гарь, смешанная с тучей мелких осколков из смеси металла, древесной щепы, земли и пыли, окутала его с ног до головы. Он хрипло взвыл от боли, упал и замер на месте, потеряв сознание.

– Солдатик, солдатик, – донеслись до сознания Валентина чьи-то слова, кто-то звал его и пытался пробудить.

Он приподнял голову, попробовал открыть глаза, пошевелиться, но пронзительная боль в теле не давала ему это сделать. Он захрипел, застонал, через силу подтянул под себя неудобно лежавшую руку, но не смог опереться на нее. У него не было никаких сил.

Через мгновение он понял, что его кто-то тащит куда-то, волоча по земле, и держит за ворот шинели. Потом его оставили на месте, при этом не то пнули по спине, не то ударили чем-то.

– Живой, но похоже, что ранен. Сам встать не может, – произнес кто-то над ним.

Ответ прозвучал по-немецки, низким гортанным голосом.

– Я ж говорю, что он ранен или контужен. Вон и встать сам не может. Только стонет, – снова зазвучал тот же голос, обладателя которого Валентин не мог увидеть, так как лежал на животе, лицом вниз.

Наконец ему удалось кое-как приоткрыть глаза и чуть приподнять голову, немного повернуть ее в сторону, чтобы хоть что-то рассмотреть из того, что происходит сейчас вокруг него.

– Ну вот, шевелится. Значит, живой! – прозвучал тот же самый голос. – Оклемается понемногу и сам зашагает. Только в себя немного придет.

Потом снова были произнесены слова на немецком языке. Гортанно, грубо, командным тоном и с недовольными интонациями.

Валентин подтянул под себя непослушную руку, потом вторую. Попытался приподнять над землей туловище, опираясь на колени и локти. Все движения у него получались корявыми. Кисти не слушались, пальцы он и вовсе не чувствовал, все тело ломило от боли, изо рта текла густая слюна, смешанная с кровью. Он застонал. Наконец ему удалось найти точку опоры и, опираясь на что-то твердое рядом с собой, как о стену, он начал приподниматься, вставая в полный рост. Кто-то схватил его под локоть и помог удержаться, не упасть и стоять почти ровно. Он медленно поднял голову и попытался что-нибудь разглядеть возле себя. Но яркий дневной свет и невыносимая головная боль не давали ему это сделать. Глаза так и оставались полуоткрытыми. Началось головокружение, из-за которого он не мог стоять на ногах и начал валиться набок. Но рядом кто-то с силой держал его в вертикальном положении, не давая упасть.

Валентин почувствовал, как чьи-то пальцы расстегивают на нем шинель, лезут в нагрудные карманы его гимнастерки, в подсумки амуниции, достают их содержимое и он не может этому воспрепятствовать. Сил у него нет совсем, а тело пронзает дикая боль, отнимающая последнюю энергию. А еще он не мог открыть глаза и сомкнуть челюсть. Она не слушалась его и просто отвисала. По подбородку и шее текла густая слюна, смешанная с крошками песка и земли. Голова раскачивалась из стороны в сторону.

– Контужен он, по всему видно, господин фельдфебель, – снова прозвучал чей-то голос, на этот раз совсем рядом, будто его обладатель являлся именно тем человеком, кто не давал молодому солдату упасть, поддерживал его под руку.

И опять гортанная немецкая речь. Будто собачий лай. Откуда она? Кто говорит на языке злейшего врага, находясь совсем рядом? Валентин попытался это понять. Через силу, напрягая всю свою волю, он заставил себя поднять непослушные веки и разглядеть тех, кто стоял перед ним, обшаривал его карманы против его желания. Кто все они?

– Держись, парень. Господа германцы – нация культурная, порядок сильно любит. Чтобы пленного принять, обыскать его обязаны. Иначе – смерть, – говорил обладатель голоса, который начинал злить молодого солдата, поскольку интонации претили его естеству, не желавшему покориться врагу, но бессильному сейчас чем-нибудь противостоять происходящему.

Поднимая непослушные веки, поворачивая в сторону голову, боль внутри которой не давала ему сейчас ровно стоять на месте, он попытался увидеть того, кто уже начал прислуживать злу, чужеродной силе, ненавистному врагу, преклоняться перед ней. В расплывающейся картинке перед собой он с трудом узнал бойца из своей роты. Одного из тех, с кем был в последнем бою, чей отход прикрывал вместе с погибшим от вражеского снаряда сержантом. Возле него стоял простой красноармеец, немногим старше него, с которым он уже не раз общался по пути на фронт, в эшелоне, на марше, в строю. Другом он ему не стал, в приятели тоже не записался. Просто перекинулся с ним где-то парой фраз, запомнил его в лицо. Но тогда его знакомый ничем не демонстрировал своего преклонения перед врагом, не заводил разговоров о превосходстве противника, о его качествах, о существующих в его рядах порядках, присущих солдатам врага.

– Стой ты ровно! – уже без преклонения перед кем-то, а просто, по-товарищески, произнес красноармеец. – А то ведь расстреляют. Зачем ты им хворый да контуженный? Бросят на землю да штыком проткнут, как собаку!

Валентин простонал в ответ. Сил у него почти не было. Ноги подкашивались. А тот, кто держал его под руку и давал возможность стоять ровно, помог опуститься на землю и сесть, прислонившись к стене.

– Посиди пока. Авось понемногу все уляжется, – совсем тихо сказал ему тот, кто все это время помогал и был рядом. – Ты простой пехотинец. С тобой, если дурить не будешь и своими ногами пойдешь, куда укажут, германцы ничего не сделают. Они сейчас больно на танкистов и артиллеристов злые. Те у них танков много пожгли да бронемашин. Тут по деревне да вокруг нее больше десятка сейчас стоит. Черные от копоти. Иные дымят до сих пор. А ведь больше суток прошло.

Валентин напрягся. Во время боя он лично видел, как била из укрытия сорокапятка по танкам и бронетранспортерам до самой своей гибели от гаубичного снаряда. Видел, как метко и результативно стреляла из пушки по врагу внезапно появившаяся позади позиций его роты шустрая тридцатьчетверка, гремя металлом гусениц и ревя дизелем. Но все это было вчера. Вчера? Как это? Он снова попытался открыть глаза и посмотреть на солдата, помогавшего ему. Бой с танками и пехотой противника действительно был вчера? Значит, сам он пролежал без сознания не меньше суток. А его тяжелое состояние, невозможность управлять собой и своим телом, пронзительная боль от головы до ног, сильная слабость в данный момент объясняются полученной контузией.

– Ты вот отлежался под завалом, – будто бы подслушал солдат рядом с ним его мысли, – не видел ничего, а немец тут зверствовал. Многих наших побил. Политруков и артиллеристов на месте расстреливал да потом штыками добивал. Простого солдата так не трогал. Согнал всех сюда, кого поймал, да оставил под охраной.

Валентин, еще ничего не понимая, снова попытался поднять глаза на собеседника. Вопросов у него сейчас возникало много. Сутки он был в забытье. За это время произошли кровавые события рядом с ним.

– Германец обходил все траншеи да тебя под завалом нашел, – продолжил говорить солдат. – Ты землей хорошо был засыпан. Да еще и бревно поломанное сверху лежало. Он меня позвал, чтобы я тебя откопал и наружу выволок. Тут ты и застонал. Показал ему тем самым, что еще живой.

Валентин с интересом слушал повествование о себе, все еще не в силах полностью открыть глаза, чего не мог сделать из-за сильнейшей головной боли.

– Если бы смолчал, – продолжал солдат, – приняли бы за убитого. Вот только, я думаю, штык бы в тебя все равно воткнули. Они так тут всех мертвецов проверяли. А если живым себя обозначил, то, будь любезен, к ним в плен.

Плен! Из-за своего физического состояния Валентин никак не мог предположить, что сейчас пребывает именно в плену у злейшего и ненавистного врага. Что с ним произошло именно то, чего боится больше всего на свете каждый солдат Красной армии. Именно об этом унизительном и самом скверном и гиблом состоянии для красноармейца говорил ему несколько дней назад пожилой политработник. И неужели сейчас он сам – комсомолец, школьный активист, пример для юных колхозников, боец, снайпер, уничтоживший своим метким огнем из винтовки больше десятка гитлеровцев, теперь находится в плену? Не может этого быть! С кем угодно такое могло произойти, но не с ним! Нет! Не с ним!

Валентин хрипло застонал. Теперь не столько от боли телесной, сколько от душевной.

– Пока я тебя откапывал да потом тащил из-под завала, – продолжил говорить солдат рядом с ним, – я из твоего кармана комсомольский билет, красноармейскую книжку и письма вытащил. Воспользовался моментом, когда германец отвлекся на разговор с кем-то рядом. Прикопал в землице твои документы. Так что ты, парень, назовись каким-нибудь именем. Но не своим. А то мало ли что. Из нашей роты, да и вообще из батальона, тут немного людей. Тебя, значит, особо никто знать не должен. Народ в основном из других подразделений полка. Выдать нас некому. Но мало ли что.

Валентин еле заметно закивал в ответ в знак того, что понял. Одновременно с этим он подумал, что рано винил помогавшего ему солдата в предательстве, в преклонении перед врагом. Тот, по всему видимо, не такой. И всего лишь сейчас заигрывал перед немцами, чтобы те сохранили ему и его товарищу по несчастью жизнь.

– Поглядим, что дальше будет, – продолжил тот. – Вроде сразу не убили – уже хорошо. Значит, есть им резон нам жизнь сохранить.

Он начал возиться рядом с Валентином, что-то укладывая на земле возле него. Потом произнес:

– Ну-ка, ляг, полежи. Я тут зипун деревенский приметил, обгоревший сверху, да шапку чью-то подобрал. Ты на него ляг, вытянись и поспи. Немец пока нас не трогает, значит, есть время на отдых. Заодно и в себя немного придешь. А шапку я для тебя прибрал, а то у тебя на голове лишь подшлемник остался. А ночи сейчас холодные.

Валентин послушно опустил туловище на предложенную подстилку в виде крестьянского зипуна, от которого действительно сильно пахло гарью.

– А то, что нижняя челюсть твоя сейчас не слушается тебя и рот не закрывается, так это пройдет. Такое бывает. Потерпи денек-другой. Все наладится. Контузия у тебя, – спокойным голосом, словно утешая, продолжил говорить солдат, все еще опекавший почти беспомощного Валентина.

Незаметно для себя молодой человек задремал…

– Вставай, солдатик, вставай! – тряс его за плечо обладатель все того же голоса, кто помогал ему некоторое время назад. – Немец лютовать начал. Всех нас собирает.

Валентин приподнял голову. Боль все еще ощущалась в теле, но уже не так сильно. Конечности еще довольно плохо слушались его, да к тому же были скованы от продолжительной неподвижности и холодного и сырого воздуха. Но ему удалось при помощи собеседника почти уверенно встать и выпрямить спину.

Первое, что он увидел – это скопление немецких солдат посреди деревенской улицы, образовавшей в одном месте довольно широкий перекресток из грунтовой дороги между домами и протяженной тропы, проходящей вдоль покосившихся изгородей, местами чередовавшихся с воронками от мин и снарядов. В центре действия, в окружении гитлеровцев, уже стояли несколько красноармейцев в грязных шинелях и ватниках, без амуниции и ремней. Один был с забинтованной головой и со следом запекшейся крови на ней. Еще у двоих бинтами были обмотаны кисти рук. Опирался на шест, как на костыль, высокого роста боец, удерживавший равновесие частыми подпрыгиваниями на одной ноге, тогда как вторую поджимал под себя. Из-под полы его шинели был виден окровавленный бинт, намотанный на ступню. Еще два солдата в ватных куртках не были ранеными. Они стояли, опустив головы, молчали и смотрели только себе под ноги.

Валентин шел, положив руку как на опору на плечо товарища, все еще по доброй своей воле опекавшего его. Молодой человек ценил это сейчас, отчетливо понимая, что обязан едва ли не жизнью своему собеседнику, по воле случая оказавшемуся рядом в самую трудную для них обоих минуту. За ними шли еще два бойца, один из которых сильно хромал, постоянно громко стонал, видимо от боли, и опирался рукой на того, кто следовал рядом и также не бросал своего товарища, как делал это опекун Валентина.

С другой стороны деревенской дороги к ним приближались два пленных красноармейца в сопровождении гитлеровцев. Один из ведомых ими пленных был, судя по его виду, довольно сильно избит. Кровь струилась по его лицу, стекая вниз, на грудь, на гимнастерку, а следы побоев виднелись даже издалека. Свежие раны зияли на бровях, носу, губах. Заплыли оба глаза. Второй солдат шатался, шмыгал красным воспаленным носом и постоянно вытирал рукавом шинели заплаканное лицо. Немцы гнали их вперед прикладами карабинов, постоянно выкрикивая на своем языке, судя по интонации, ругательства.

Пленных бойцов Красной армии они собрали в одном месте на перекрестке деревенских улиц, окружили их, а сами расположились по периметру и стали брезгливо их оглядывать, закуривая, обмениваясь злыми шутками и разговаривая между собой. Еще через несколько минут на автомобиле в камуфлированной окраске, в сопровождении мотоцикла с установленным на нем пулеметом, к ним подъехали два немецких офицера. Старший по званию отдал команду на перебазирование группы пленных, отчего через некоторое время вся конвоируемая процессия переместилась на небольшую площадь, окруженную несколькими сгоревшими деревенскими домами. Некоторые из них еще тлели, издавали запах гари.

Возле стены одного из домов замер, уткнувшись гусеницей в толстую ветку поваленного дерева и опустив ствол орудия, словно преклоняясь перед теми, кто его вывел из строя, стоял подбитый немецкий танк. Рядом с ним находились немецкие танкисты и техники, которые занимались ремонтом подбитой машины. Гремел ударами металла о металл их инструмент, периодически что-то сверкало и доносились голоса.

Валентин, как и другие пленные солдаты, сконцентрировал внимание на вражеском танке и возне вокруг него. Горестные мысли его приобрели в эту минуту иной, более яркий оттенок. Поверженная боевая техника врага радовала глаз каждого красноармейца, кто сейчас смотрел на нее, от чего приободрялся, расправлял плечи, видя победу над противником, хоть и очень небольшую по масштабу.

Брови Валентина в эту минуту сдвинулись к переносице. Он сразу подумал, что это может быть именно тот самый немецкий танк, от выстрела пушки которого погиб рядом с ним сержант, отбивавшийся из пулемета от наседавшего врага до последней минуты своей жизни. Тогда вполне возможно, что эта же стальная машина является виновником и его собственной контузии. Солдат начал злобно смотреть на немецкий танк, словно расстреливал его сейчас в упор из воображаемого оружия. То же самое делали в эти минуты и остальные пленные бойцы, глаза которых горели от восторга от вида поверженной вражеской боевой машины. Немецкий офицер будто бы заметил это и своим резким выкриком в адрес подчиненных, заставил их силой развернуть пленных в другую сторону, лишая их возможности наслаждаться зрелищем.

По второй отданной им команде два немецких солдата отделились от остальных. Быстро и стремительно действуя руками и прикладами карабинов, они начали разделять красноармейцев на две группы. Одних, по виду вполне здоровых, толкали в сторону ремонтируемого танка. Других, со следами ранений и перевязок, с грязными окровавленными бинтами на конечностях, они толкали к черной обгоревшей стене одного из деревенских домов.

Валентин попал в число последних. Дважды ударив в спину прикладом карабина, выкрикивая что-то на немецком языке, гитлеровцы отвели его и остальных невольников, прошедших только что принудительную и грубую сортировку, на новое место. Еще ничего не понимая, хрипя от боли, спотыкаясь, ворча и матерясь в адрес злейшего врага, пленные переместились к обугленной стене.

– Никак расстреливать будут! – вдруг донеслись до Валентина и остальных неожиданно вырвавшиеся слова одного из тех бойцов, кто не попал в их группу и был оттеснен в сторону танка.

Все вокруг разом стихло, и даже прекратился идущий ремонт подбитого танка, будто бы в одно мгновение все находящиеся на деревенской площади поняли, ради чего раненых пленных красноармейцев немецкий офицер приказал собрать у бревенчатой стены сгоревшей крестьянской избы. Его новая команда привела к тому, что одни гитлеровцы, в количестве не менее десяти человек, начали выстраиваться в линию, вскидывая перед собой карабины. Другие присоединились к тем, кто вел сортировку пленных и гнал часть из них к стене, расставляя там в ряд. Немецкие танкисты и техники, а также те пленные, которых собрали возле ремонтируемого танка, застыли на месте, наблюдая за происходящим.

Валентин еще не понимал, для чего все это делается. Лишь только выкрик одного из товарищей привел его в чувство. Справа от него стоял солдат на одной ноге и с палкой в руке, которую использовал вместо костыля. Слева стоял тот, чья голова была замотана окровавленным бинтом. За ними гитлеровцы поставили всех тех, кто имел следы ранений, хромал и стонал от боли.

– Прощайте, братцы! – прорезал воздух голос одного из пленных, и в эту же секунду прозвучала новая команда немецкого офицера.

Построившиеся параллельно раненым пленным красноармейцам гитлеровские солдаты вытянулись, подняли головы, сомкнули пятки и прижали к ногам карабины. Офицер опять что-то выкрикнул, и его подчиненные вскинули перед собой оружие, одновременно с этим клацая затворами.

– Все! Конец! – протяжно простонал кто-то рядом с Валентином.

До этого момента молодой солдат не осознавал того, что происходило. И только сейчас, когда он стоял прямо перед расстрельной командой, до него дошел весь ужас происходящего.

Рядом с ним кто-то упал на колени, заливаясь стоном и плачем. С другой стороны протяжно захрипел еще один раненый солдат. Сплюнул себе под ноги тот, кто опирался на палку, стоя на одной ноге.

– За что? – жалобно произнес кто-то возле обугленной стены.

У Валентина все перевернулось внутри. Судорога прокатилась по его конечностям. Кровь закипела в жилах.

Неужели конец? Неужели его сейчас расстреляют? Неужто он в свои восемнадцать лет встретит такую скорую смерть от руки врага? Расстрел! Не может этого быть!

Взгляд парня застыл на немецких солдатах, готовых к расстрелу пленных. Леденящий воздух застыл, а с ним замерли ремонтники возле танка и пленные красноармейцы, избежавшие расстрела.

Еще одна громкая гортанная команда немецкого офицера и поднятая высоко над головой его рука отсчитывали последние мгновения жизни красноармейцев. Солдаты с карабинами, наведенными на цели, ждали отмашки. Но кто-то в стороне своим выкриком остановил их. Невольно все, кто присутствовал в это время на деревенской площади, повернули головы в направлении не спеша приближающегося к площади офицера, видимо, более старшего по званию, чем тот, кто своей волей или по велению командования собирался расстреливать пленных красноармейцев.

За идущим впереди немецким офицером, медленно шел по его следам пехотинец в каске на голове, державший наперевес стволом вниз карабин. За ним по краям дороги не спеша двигались еще два солдата. Они периодически нервно оборачивались назад, но тут же то ли брезгливо, то ли от неприязни отворачивались и смотрели куда-то в стороны или себе под ноги. За ними, хромая и шатаясь, трясясь и сжимаясь не то от холода, не то от страха, медленно шел очень странно одетый человек. Лишь только тогда, когда он появился из пелены полупрозрачной дымовой завесы, все смогли его хорошенько разглядеть.

От увиденной картины многие пошатнулись. Лица немецких солдат искривились, уставившись на хромую шатающуюся фигуру. Кто-то из них, не сдержав эмоций, громко вскрикнул и зажмурился. Валентин широко открытыми глазами уставился вперед, стараясь разглядеть того, кто ковылял по дороге за немцами. Стоявший рядом с ним на коленях солдат тихо охнул и закрыл лицо руками. Остальные продолжали с ужасом смотреть на того человека, которого конвоировали гитлеровцы.

Черная до копоти, не то разодранная, не то вспоротая и подпаленная одежда местами клоками свисала и топорщилась. Неопределенного вида головной убор. Закопченная гимнастерка, верх которой выглядывал на груди в распахнутом настежь том, что когда-то было комбинезоном. На лице, или на том, что от него осталось, с оголенными кровавыми язвами виднелся заплывший в черно-красном месиве глаз. Покрытые не то волдырями, не то сгустками крови кисти рук нервно тряслись.

– Батюшки святы! – проговорил кто-то из пленных. – Да как же это?!

– Танкист обожженный, – тихо пролепетал кто-то.

Другой, что стоял рядом с ним, не выдержав зрелища, отвернулся и стал жадно хватать воздух ртом, давя подступивший к горлу ком.

– За нас отомстят! – с невероятным усилием, еле слышно, борясь с дикой болью, выдавил из себя хриплым голосом танкист.

С трудом различимые слова, произнесенные его обожженными губами, донеслись до стоявших у стены. И, как бы понимая, что отчетливо сказать у него не получается, танкист снова повторил свою фразу, единственным уцелевшим глазом оглядывая всех собравшихся на сельской площади.

Он продолжал, хромая, медленно идти в сопровождении гитлеровцев, которые старались не смотреть на него, а просто шагали рядом с ним и даже не навязывали ему свой темп движения. И вся процессия выглядела траурно, так как вели они почти мертвеца. Но пока живого настолько, насколько хватит духа в этом мужественном человеке, который на пороге своей смерти продолжал вести себя с невероятным достоинством. Сама смерть, казалось, обнимала его за плечи и пыталась приласкать, обдавая его своим ледяным дыханием, а он отталкивал ее от себя, смеялся над ней и будто отвечал ей: «Подожди! Дай нервы пощекотать врагу напоследок. Пусть они надолго запомнят меня».

Впереди идущий немецкий офицер окинул взглядом всех, кого собирались расстрелять собравшиеся на площади гитлеровцы. Его взгляд остановился на Валентине, и офицер что-то спросил на немецком языке у командовавшего солдатами расстрельной команды, кивая в сторону молодого красноармейца. Тот ответил ему. После чего офицер жестом приказал вывести Валентина из строя и проводить его в группу тех, кто не был ранен. Один из немецких солдат грубо схватил парня за рукав шинели и, резко дернув на себя, потащил к ремонтируемому танку, где стояли другие пленные, волей захватчиков оставленные в живых. На место Валентина конвойные поставили обгоревшего танкиста.

Тот медленно повернулся в сторону гитлеровцев, одаривая их перед смертью взглядом, полным презрения к ним и к собственной предстоящей гибели.

– За нас отомстят! – с трудом прошипел он.

– Прощай, братец! – ответил ему кто-то из пленных возле немецкого танка.

– Прощайте, славяне! – произнес опиравшийся на шест как на костыль высокий солдат.

Взглянув на него, поднялся тот, кто, не выдержав давления оккупантов, упал перед ними на колени.

Прозвучала команда немецкого офицера, и солдаты расстрельной команды снова вскинули перед собой карабины. Рука их командира зависла в замахе над его головой.

Пленные у стены распрямили плечи, подняли переполненные злобой к врагу лица. Высокий солдат отбросил шест, на который опирался как на костыль, и освободившимися руками обнял за плечи обгоревшего танкиста и того бойца, кто стоял с другой стороны. Строй приговоренных к смерти сомкнулся. Красноармейцы прижались друг к другу плечами, будто демонстрируя врагу свое единство и презрение к предстоящему расстрелу.

Старший немецкий офицер отвернулся от гордых красноармейцев. Рука второго резко опустилась вниз и одновременно была выкрикнута новая команда.

Раздался залп десятка карабинов. Расставленные у стены пленные пошатнулись. Часть из них тут же упала. Сраженный пулей танкист повис на плече стоявшего на одной ноге высокого солдата. С другой стороны на него все еще опирался, обняв за плечо, второй боец. Голова того медленно опустилась на грудь. Он захрипел, из его рта брызнула кровь, и он упал возле своих умирающих товарищей.

В строю у стены оставались двое. Высокий солдат все еще держал танкиста, а сам, чтобы не рухнуть на землю, оперся спиной на обгоревшую стену крестьянской избы. Прозвучала новая команда, и уже готовые к повторному залпу немцы снова одновременно выстрелили. Двое солдат упали, сраженные пулями захватчиков.

Пленные красноармейцы сняли шапки и опустили головы. Ремонтники у немецкого танка отвернулись. Офицеры обменялись короткими фразами. Солдаты расстрельной команды сразу после завершения действия начали медленно расходиться. Оглушенный залпом Валентин, не отводя взора, смотрел на тело мертвого танкиста, прекрасно понимая, что должен был сам сейчас оказаться на его месте. И если бы не тот вовремя появившийся немецкий офицер, неожиданно даровавший жизнь простому солдату, заменив его в строю раненых на такого же, то расстрела ему было бы не избежать.

– Помни его до конца жизни, – услышал он возле себя.

Дальнейшие события, продолжавшиеся до темноты, плохо укладывались в голове Валентина, все еще скованного в движениях и действиях от полученной контузии. Он равнодушно подчинялся немецким солдатам из расстрельной команды, которые потом гнали его и остальных пленников выполнять обязанности по захоронению тех, кого сами лишили жизни. Непослушными руками молодой красноармеец держал в руках лопату, которой с усилием кидал землю, когда принимал участие в рытье одной братской могилы для всех воинов, павших в бою в самой деревне и на подступах к ней.

Когда же в могилу более здоровые пленные солдаты укладывали тела расстрелянных бойцов, он не мог отвести глаза от обожженного тела танкиста, восхитившего его и остальных своим мужеством, презрением к врагу, к самой смерти. Вместе со всеми он стоял, сняв шапку, в траурном строю, около свежего широкого холма, словно у кургана, под слоем земли которого покоились несколько десятков храбрецов, принявших гибель в бою или во время расстрела гитлеровцами.

С равнодушным видом шел потом Валентин, повинуясь командам немецких солдат, двигаясь в направлении уцелевшего при штурме деревни колхозного амбара, где фашисты собирали всех военнопленных. Никак не реагировал на жесты и действия врага, на удары прикладами, которые они щедро раздавали всем угодившим к ним в лапы красноармейцам. Послушно лег на копну соломы, что была указана ему опекавшим его солдатом. И тихо заснул, видя перед глазами картину расстрела бойцов его стрелкового полка, судьба которых была определена врагом как непригодных к работе из-за полученных ранений, о чем говорили между собой остальные пленные.

– Вставай, солдатик, – разбудил Валентина голос его опекуна. – Господа германцы опять затеяли что-то для нас.

Тот послушно поднялся, впервые с момента получения контузии осознавая, что тело его больше не ломит, конечности послушны, а если и скованны еще в движениях, то скорее от холода, чем от контузии. Челюсть больше не отвисала, силы возвращались к парню, походка его становилась уверенной. Еще немного ныла голова, и отдавался болью в глазах яркий дневной свет, но в целом радовали его вернувшиеся зрение и слух, уверенные движения.

– Пошел на поправку, как я посмотрю? – спросил Сафронова опекун.

Валентин попытался ответить, но с досадой для себя понял, что не может этого сделать. Речевой аппарат его еще не восстановился, и говорить он пока не может. Только произнес что-то нечленораздельное и тут же осекся, остановился и задумался.

– Ничего, – произнес солдат, – денек-другой, и все вернется. Контузия – штука коварная. Но руки-ноги целы, уже хорошо. Оклемаешься.

За пределами амбара гитлеровцы построили всех пленных в одну шеренгу. Краем глаза Валентин заметил, что вчера в амбар их завели в меньшем количестве, чем было в строю сегодня утром.

– Видать, только что откуда-то пригнали, – словно услышав его немой вопрос, произнес кто-то в строю.

– Становись! – протяжно пронеслась вдоль шеренги пленных бойцов Красной армии команда, перед которыми и в стороне стояли немецкие солдаты в количестве не менее взвода.

Молодой человек начал искать взглядом того, кто отдал им команду на русском языке.

– Повторяю, – отозвался тот же самый голос. – Становись! Кто не слышит или не хочет подчиняться, будет немедленно расстрелян перед остальными.

Упоминание расстрела моментально дисциплинировало военнопленных. Разговоры и ворчание прекратились.

– По порядку рассчитайсь! – произнес голос.

Сейчас Валентин увидел его обладателя. Невысокий, стройный человек. Русоволосый, гладко выбритый, с выправкой кадрового военного, он стоял впереди всех гитлеровцев и говорил на чистом русском языке. Внешность его была типично славянская, но форма и знаки различия на ней были немецкие. Держался он не очень уверенно, видно, что нервничал. Бегающие его маленькие глаза говорили о том, что он боится одновременно как своих покровителей, так и пленных солдат Красной армии. Первых он боялся, как холуй боится своих хозяев и пытается выслужиться, а вторых побаивался потому, что они не испытывали перед ним страха и смотрели на него с презрением.

– Холуй! Иуда! – пронесся шепот вдоль шеренги пленников.

Тот, похоже, услышал слова, произнесенные в его адрес. Блеснувшие от страха глаза выдали его.

– Офицеры Великой нации и Великой германской армии, – продолжил он, – сейчас пересчитают вас и перепишут ваши имена. Не пытайтесь чего-либо утаить от них. От того зависит ваша жизнь. Непокорных, а также нарушителей дисциплины ждет расстрел. Потом вас всех накормят и отведут на работы.

– Табачку бы! – выкрикнул кто-то из строя.

– Все свои вопросы вы сможете задать мне потом, – тут же ответил немецкий прислужник.

Его слова были прерваны нарастающим гулом авиационных моторов, доносившимся откуда-то из-за низких и серых осенних облаков. Ему вторила начавшаяся канонада. Гремели раскаты орудийных выстрелов.

– То не наши. Похожи на немецкие, – прокомментировал звуки работы артиллерии кто-то из пленных.

Валентин от услышанного плотно сжал губы. Досада за новое поражение на одном из участков обороны родной армии охватила его. И как яркое пятно на темном фоне вставали перед его глазами картины из увиденных несколько дней назад сражений с участием танков Т-34, уверенно громивших бронетехнику гитлеровцев и одним-двумя выстрелами поражавших ее. Где все эти танки? Почему сейчас их нет на поле боя? Почему, уничтожив столько стальных машин врага, они не добились общей для всех победы над ним? Почему отступили, не дрались до последнего, дали разбить его стрелковый полк? Почему враг сейчас в трехстах километрах от столицы и уверенно идет вперед уже четвертый месяц войны?

Он пришел в себя только тогда, когда два немецких офицера в сопровождении прислужника и солдата-писаря уже стояли перед его опекуном и задавали ему вопросы.

– Фамилия, имя, год рождения, национальность, звание? Специальность есть какая? Документы? – спросил его тот, кого пленные красноармейцы уже прозвали между собой «холуем».

– Василий Иванов. Год рождения – восемнадцатый. Русский. Пехотинец. Из крестьян, ваше благородие, – бодро ответил тот, демонстративно выпячивая вперед грудь.

Валентин тут же понял, что вряд ли его товарища действительно зовут Василием. И фамилия у него может быть другая. Слишком распространены в его стране и Василии, и Ивановы. Но он решил вести точно такую же игру, что вел с врагом парень.

– А документы мои ваши солдаты забрали у меня. Сами из карманов вытащили два дня назад, как я в плен попал, – продолжил назвавшийся Ивановым.

Холуй вполголоса перевел все сказанное на немецкий язык. Офицеры одобрительно кивнули, реагируя на полученные от пленного красноармейца ответы, но все равно нахмурились, не получив от него подтверждающих документов. Стоявший позади них солдат быстро записал данные парня в тетрадь.

Процессия переместилась к Валентину и остановилась перед ним.

– А его ни о чем пока не спрашивайте, ваше благородие, – неожиданно произнес Иванов, обращаясь к немецким офицерам. – Не говорит он пока и плохо слышит. Контузия, понимаете. Денька три-четыре обождать надо, пока оклемается.

От неожиданности Валентин даже вздрогнул. Такого развития событий он никак не ожидал. Опекавший его товарищ спас его своими действиями. В одно мгновение он понял, что не смог бы так же демонстративно заигрывая вести себя с гитлеровцами.

– Документов у него тоже нет. Ваши уже забрали. А так солдат он, из обоза, – едва ли не с улыбкой произнес Василий.

Холуй недовольно покачал головой, но все же перевел на немецкий язык все то, что услышал от пленного. Офицеры, услышав информацию, переглянулись между собой с нескрываемым недовольством на лицах. Потом старший из них махнул рукой в сторону Валентина, и они перешли к опросу следующего красноармейца.

Через полчаса, закончив перепись пленников, гитлеровские солдаты повели их, как потом оказалось, к полевой кухне, дымившей неподалеку и источавшей по округе запах варева.

– Бурду какую-то сготовили. Пахнет не очень, – произнес кто-то из красноармейцев.

– А тыловой обоз из нашего полка. Видать, им достался как трофей, – ответили ему в строю.

Колонна пленников на ходу перестроилась в очередь к полевой кухне на раздачу горячего варева, чем занимались еще два попавших в плен красноармейца. Один из них, что стоял с половником у бака, узнал некоторых из подошедших к нему бойцов и с улыбкой негромко выкрикнул:

– У кого своего котелка нет, то я дам. Подсобрали кое-что. А то немцы вещмешки почти у всех отобрали.

Пленные одобрительно загудели в ответ.

Дождавшись своей очереди, Валентин получил из рук армейского повара полный котелок горячего варева и ложку, которую, как и многие, по неопытности хранил со всеми вещами, которых полностью лишился, когда попал в плен.

– Набивай брюхо, солдатик, – подбодрил его Иванов, – а то когда еще придется поесть. А тут наши ребята по полному котелку нам всем налили. Еда, конечно, не ресторанная. Но и жалоб на нее никто принимать не будет.

Валентин одобрительно кивнул ему в ответ и посмотрел на то блюдо, что было выдано. Не избалованный жизнью, не знавший, что такое рестораны, привыкший к простому крестьянскому столу и обыкновенной армейской пище, он с негодованием в душе оценил то, что было в его котелке. Жидкая масса, по его беглой оценке и по источавшемуся запаху, напоминала остатки того, что когда-то находилось в огромном баке полевой кухни. Потом его содержимое вычерпали. А остатки на дне и стенках залили водой, добавили найденного в деревне плохо просеянного пшена, смешанного с песком и землей, и все это сварили для пленных солдат Красной армии.

– Не побрезгуйте, братцы. Что было, то и приготовили. Иного все равно нет. Да похоже, что и не будет, – будто бы услышав молчаливое негодование невольников, начал оправдываться армейский повар, пытаясь смягчить возможный гнев в свой адрес.

Ему ничего не ответили. Всех присутствовавших возле полевой кухни солдат и охранявших их гитлеровцев отвлек нарастающий в небе рев. Причины его появления пока никто из них не мог понять. Но было очевидно, что происходит что-то страшное. Через несколько секунд из просвета между облаками, с громким надрывным звуком появился объятый пламенем немецкий самолет. Стоявшие на земле легко распознали по знакам различия на крыльях и фюзеляже в виде крестов и свастик его принадлежность к немецкой армии. Самолет, оставляя за собой густой, жирный и длинный хвост черного дыма, пролетел прямо над пленниками, невольно заставив их присесть на корточки, и, преодолев над землей еще несколько сотен метров, рухнул где-то за пределами деревни. Раздался взрыв от его падения и удара о землю.

Победно и радостно оценив произошедшее, пленные красноармейцы начали переглядываться между собой, опасаясь демонстративно ликовать над крохотной победой над врагом.

– Молчите, братцы, молчите, – затараторил в адрес всех вокруг Василий Иванов, – не гневите собак немецких. А то, чего доброго, стрелять начнут в отместку.

Пленные, пытаясь не показывать своих эмоций врагу, лишь украдкой обменялись между собой еле заметными радостными улыбками. Но полностью гнева немецких солдат им избежать не удалось. Один из охранников толкнул нескольких красноармейцев цевьем карабина, громко при этом обругав, и, что-то гневно выкрикивая, погнал их по дороге, не дав многим завершить прием пищи до конца.

– Никак на работу ведут, – предположил Василий, угадывая направление движения их невольничьей колонны. – Мы им как трудовая сила нужны. Иначе не кормили бы совсем.

Подтверждения его слов долго ждать не пришлось. Гитлеровцы остановили пленных возле нескольких полуразрушенных и частично обгоревших крестьянских домов. Там их ждал тепло одетый в немецкую форму Холуй.

– Германское командование, – начал он, стараясь не смотреть в глаза пленных солдат, – заботясь о вас, предоставляет вам право работать на благо великой немецкой нации. Кто не желает, тот будет расстрелян. Кто будет нарушать дисциплину – будет расстрелян.

Наконец он поднял взгляд на красноармейцев. Зрачки его заметно округлились, отчего глаза как-будто увеличились. Лицо побледнело. Вражеский прислужник не смог спрятать свой страх перед пленными. Голос его задрожал, тело еле заметно начало трясти не то от холода, не то от боязни видеть перед собой обреченных на издевательства, а оттого почти полностью лишенных страха и отчаяния людей.

– Дома крестьян за моей спиной вам предстоит разобрать, – продолжил он, – бревна сложить в одну стопку. А на месте бывших построек выкопать ямы правильной формы с ровными стенками.

– Блиндажи, что ли, строить? – вырвалось у кого-то из пленников. – Да так и скажи!

Холуй в ответ нахмурился, но не стал возмущаться выпаду стоявшего в строю невольника.

– Именно так, – ответил он и кивнул в сторону приближающейся к ним телеги. – Там рабочий инструмент для вас.

…Несколько идущих один за другим дней растянулись для Валентина и его товарищей в целую вечность борьбы за существование. Каждое утро начиналось с тяжелого пробуждения в холодном и продуваемом со всех сторон старом колхозном амбаре. Как минимум один из пленников уже не мог встать на ноги из-за плохого самочувствия, вызванного прогрессирующей простудой. Товарищи все равно поднимали его и помогали идти на построение, поддерживали, как могли.

Построением руководил лично Холуй и обязательно кто-либо из гитлеровских офицеров. Все начиналось с монотонного рассказа о победах немецкой армии и ее продвижении вперед, о скором взятии Москвы и поражении Красной армии. Потом происходила перекличка и досмотр каждого пленного на предмет состояния его здоровья. Больных и немощных, как правило, быстро выявляли. Солдаты с силой выдергивали таких из строя и куда-то уводили.

– В лазарет, – комментировал все это Холуй, ожидая от пленников соответствующего вопроса.

Но никто потом не видел, чтобы больной солдат Красной армии вернулся к своим товарищам поправившимся и здоровым. Оценивая подобную заботу оккупантов о невольниках, красноармейцы старались тщательно скрывать любые признаки наступающей простуды. Пытались не кашлять, не чихать, не разговаривали, чтобы не выдать болезнь хрипом из легких.

В одно такое утро кто-то из пленников уже не нашел в себе сил встать при команде на подъем. Остальные не смогли поставить его на ноги, даже через силу. А подошедшие на шум гитлеровцы заставили их оттащить тело страдальца к недавно подготовленному для захоронения котловану, куда периодически отправляли, а потом закапывали мертвецов, найденных в окрестностях деревни.

– Не церемонятся они с нами, – тихо проговорил Иванов, обращаясь к Валентину.

Тот закивал в ответ. Речь его лишь недавно начала восстанавливаться после перенесенной контузии. Парень заговорил, сначала медленно и неразборчиво, потом более отчетливо и быстро. Конечности его теперь тоже хорошо слушались, тело не ломило, не болела постоянно голова. Полностью вернулись зрение и слух. Только каждую ночь он страшно замерзал в холодном амбаре, отчего, как и все остальные в нем, спал, плотно прижавшись к кому-нибудь из пленников, чтобы лучше сохранять тепло в теле. Кто-то прижимался к нему, отчего комфорта становилось немного больше, но ночи все равно переносились с трудом. Жечь костры или установить печь внутри амбара, как и законопатить его стены, чтобы их не так сильно продувало, гитлеровцы не давали.

Попытавшегося призвать их к милосердию пленного солдата они расстреляли тут же, перед остальными, чем вызвали еще больше ненависти к себе и вселили в невольников больше страха за свою жизнь, которая и без того обесценивалась с каждым днем.

– Веди себя тихо, солдатик. Видишь, что они делают, как с нашим братом поступают? – прошептал после увиденного Василий.

Валентин промолчал в ответ. Расстрелянный гитлеровцами пленный последнюю ночь спал в амбаре рядом с ним. А потому его нелепая смерть была принята им особенно близко. Тем более что попал он потом в команду тех, кто хоронил своего товарища, закапывая его в общей для остальных пленных могиле на краю деревни.

В один из дней во время работы по разборке очередного крестьянского жилища, почти полностью уничтоженного в ходе боев, он обнаружил среди скарба, принадлежавшего раньше жильцам дома, складной нож. Ранее так же му перепали железная кружка, добротная деревянная ложка, миска, тряпица для смены портянок, кое-что из теплых вещей, немедленно пополнивших его скудный гардероб, в котором все, что есть, всегда носил на себе. Но найденный ножик он воспринял с особенной радостью. И чтобы избежать обнаружения его при частых проводимых гитлеровцами обысках и досмотрах, Валентин незаметно закопал его в земляном полу под стенкой в уборной, когда находился в ней по нужде.

– Может, подумаем, как сбежать отсюда? – спросил он у Василия, когда они на какое-то время остались вне поля зрения Холуя и немецких солдат.

– Да я уж, солдатик, все время только об этом и размышляю, – ответил ему тот. – Только как? Мы в середине деревни все время. Нас хорошо охраняют. Глаз не отводят. Да еще и расстрелом грозят постоянно.

Валентин нахмурился.

– Кормят хуже некуда! – начал он. – От такой кормежки силы уходят. Каждую ночь замерзаем. Середина октября идет. Впереди ноябрь. Снег выпадет. Морозы начнутся. Значит, совсем нас извести хотят.

Вопрос о питании пленных был самым насущным и обсуждаемым между ними. Каждое утро после построения их вели на завтрак и выдавали каждому по котелку горячей похлебки, сваренной из смеси пшена, мерзлой травы, иногда добавленной подгнившей картошки. Варево было жидким, состояло почти из одной воды, часто без соли. Хлеб, да и то плесневый, пленники получили всего раз. Кормили их дважды в день: утром и вечером, перед сном. Жалобы на питание Холуй принимать не хотел и только повторял о величии немецкой нации и ее любезном отношении к своим невольникам, которым предоставлено право работать во благо Германии.

– Когда с голоду пухнуть начнем, сил сбежать уже не останется! – резонно заключил Валентин.

Василий ничего не ответил ему. Разговаривать между собой о сопротивлении оккупантам и побеге пленники опасались. Подобное обсуждалось только в крохотных группах внутри их коллектива, где уже сложились дружеские отношения, было доверие друг к другу и оказывалась взаимопомощь. Негласно все опасались скрытых предателей, называя их «крысами». Факт наличия в их среде таковых вскрылся уже скоро.

На следующий день при построении пленные красноармейцы увидели вокруг себя удвоенное число немецких солдат в качестве охраны. Необычно взволнованный в это утро Холуй совсем не смотрел им в глаза, стоял дальше, чем обычно, от их шеренги и в итоге зачитал из отдельного списка три фамилии. Названные пленники вышли из строя, как им было указано.

– Эти люди замыслили совершить побег! – растянуто и громко произнес гитлеровский прислужник.

Он поднял на стоявших в строю красноармейцев свои маленькие испуганные глаза и неожиданно дергавшимся голосом продолжил:

– За это их приговаривают к расстрелу!

Установилась зловещая тишина. Казалось, что даже дувший слабый ветерок стих всего на минуту от скорби и переживания за судьбу пленников, чьи фамилии были в списке приговоренных к смерти. Трое обмякли от услышанного, ноги у них подкосились. Доведенные до отчаяния люди еле держались, но один из них все же не выдержал и разрыдался. Строй красноармейцев молчал. Все вокруг слышали только плач одного из приговоренных и тяжелое сопение его товарищей по приговору.

По команде своего офицера немецкие солдаты быстро подошли к ним и, толкая в спины прикладами карабинов, погнали вперед, в направлении тех самых заранее вырытых котлованов на краю деревни, где еще живые пленные хоронили своих умерших от издевательств и мучений товарищей.

Залп расстрельной команды встряхнул Валентина, испытавшего замешательство от очередного в своей жизни вида смерти. Перед его глазами встали обожженный танкист и державший его за плечо высокий красноармеец на одной ноге.

Неожиданно один из пленников, не выдержав вида расстрела товарищей, в отчаянии бросился бежать. От недоедания быстро передвигаться он не мог – не было сил. Неуклюже ковыляя, он прыгал через ухабы, дважды спотыкался, падал, громко кричал, но продолжал удаляться от своих мучителей, от расстрельной команды и котлована для захоронений. Немецкие солдаты отреагировали на попытку побега. Трое из них по команде старшего по званию отделились от остальных, встали в ряд, вскинули карабины, наводя их на пленника, и выстрелили залпом, сразив того наповал.

Снова установилась зловещая скорбная тишина. Красноармейцы молчали, опустив головы.

– За нарушение дисциплины вы все лишаетесь сегодня завтрака. Вместо него будете хоронить своих товарищей, – снова заговорил Холуй. – Следующий прием пищи для вас состоится только после окончания дневной работы и при условии полного выполнения нормы.

Эти слова он произнес, опустив голову, не очень громко и не глядя на пленников. Потом он поднял на них глаза и продолжил:

– Пусть для вас всех произошедшее будет уроком, и вы будете знать, что происходит с теми, кто пытается протестовать, бунтовать и бежать.

– Поглядим еще! – еле слышно произнес Валентин, адресуя свои слова стоящему рядом с ним Иванову.

Тот в ответ поднял на него глаза и посмотрел с таким выражением, словно увидел в своем подопечном не покорного судьбе человека, а готового к сопротивлению бойца, желающего драться насмерть с любым самым злейшим врагом.

Рано утром во время подъема еще один из пленников не подал признаков жизни. Ударом для остальных это уже не являлось. К частым смертям люди начинали привыкать. Отуплялось и черствело их сознание. Постепенно внутри каждого поселялось равнодушие ко всему происходящему и понимание безнадежности их существования.

Валентин наклонился к лежащему без движения пленнику и толкнул его в плечо рукой. Тот никак не отреагировал. Но посиневшее лицо его выдало причину молчания. Молодой человек в испуге отдернул руку. В их жилище – колхозном амбаре – в это утро стало на одного невольника меньше.

– Так ты ничего не понял? – тихо спросил его Иванов, когда они вдвоем оказались в составе похоронной команды, направленной на расширение котлована для захоронения новых покойников.

Валентин вопросительно посмотрел на товарища.

– Ребята его приговорили по-тихому, пока все спали, – пояснил тот. – Придушили гада за предательство. Это он сдал тех, кто собирался бежать. Настучал Холую.

– А как узнали? – задал вопрос молодой солдат.

– Два побега готовились. Тот, кого придушили, знал лишь об одном. А утром во время расстрела его не было. Значит, он и предал, – ответил Иванов и продолжил: – Мы с тобой должны были во вторую группу войти. Только я тебе не говорил. Собирался разбудить прямо перед действием. Да сам видишь, как получилось. Немцы к вечеру охрану усилили.

Валентин опустил голову. Мечта о бегстве из плена жила в нем все время, проведенное им в гитлеровской неволе. Он жаждал свободы от рабства.

– Давай сбежим сегодня же! – обратился он к товарищу. – У меня нож есть. Острый. Подкоп с его помощью за ночь выроем под стеной. Я его в уборной справа от входа спрятал, у стенки прикопал.

Иванов жестом руки оборвал его на полуслове и кивнул на дорогу, переходившую вдали в одну из деревенских улиц. По ней немецкие солдаты конвоировали в их сторону несколько десятков пленных красноармейцев.

– Пополнение никак, – произнес он, наблюдая за происходящим. – Видать, в последних боях захватили.

Колонна обезоруженных бойцов Красной армии под охраной гитлеровцев медленно приближалась к ним. Валентин с Василием перестали работать и смотрели в их сторону. Стоявшие рядом с ними охранники из числа немецких солдат тоже отвлеклись от дела и с интересом рассматривали прибывающих. По мере их приближения они начали обмениваться репликами на немецком языке с командой конвоя. Угадывались места боев и названия населенных пунктов. Звучали шутки и смех.

Вид у пленников был унылым. В простых шинелях, в обыкновенных ватниках, порою и вообще без теплой одежды. Почти все грязные, небритые, со следами ранений и побоев. Все говорило о том, что в неволе у врага они находятся недавно – день или два, максимум три. В отличие от Валентина с Василием, уже испытавшим, что значат осенние холода, никто из них еще не обзавелся вещами для своего гардероба, как Иванов и Сафронов, которые нашли кое-что из одежды в разоренных крестьянских избах, разбиравшихся ими на бревна для строительства немецких блиндажей.

Вслед за передовой группой конвойных следовала запряженная лошаденкой телега, к которой сзади на веревочной привязи в пару метров длиной шли два солдата, крепкие на вид, высокие, плечистые, с петлицами десантников на воротниках гимнастерок. Их руки на запястьях были обмотаны и связаны веревкой. Противоположные ее концы заканчивались узлами на поручнях телеги. Лицо одного из пленников имело следы множественных побоев. Голова второго была замотана грязным бинтом или светлой тряпкой, имевшей след от крови. Остальных пленных в количестве не менее двух десятков человек гитлеровцы вели отдельной колонной, но вслед за первыми и телегой, к которой те были привязаны за руки.

– Где вас, братцы, взяли? – крикнул им Василий.

– За Мценск дрались! – ответил тот, голова которого была обмотана окровавленной тряпкой. – Дали мы им там прикурить. Побили немчуру хорошо, потрепали славно. Но видишь, как вышло.

– А вас где сцапали? – произнес тот десантник, лицо которого имело следы множественных побоев, от чего слова он произносил с трудом, одновременно шепелявя и брызгая кровавой слюной себе на грудь разбитыми опухшими губами.

– На подступах, в километре отсюда, – ответил ему Иванов, лицо которого принимало в результате беседы еще более скорбный вид, причиной чему была сдача врагу очередного города.

– А вы, братцы, что, самые буйные? Раз вас так опекают, что даже едва не в кандалах ведут? – с нотками жалости и одновременно с юмором спросил у десантников Василий.

Тот, что был с обмотанной тряпкой головой, заулыбался в ответ во всю ширину своего лица и прокричал:

– Так мы с дружком покурить у фрицев попросили очень вежливо! А те нам шибко грубо отказали! Пришлось воспитывать! Так шестерых мы успели на кулаках положить, пока нас не скрутили. Драться с нашим братом они вообще не умеют.

– Хорошо не расстреляли сразу, – вполголоса произнес Валентин, реагируя на рассказ пленного.

Десантник в это время засмеялся, обернулся вполоборота назад и кивнул на идущего следом гитлеровца, под глазом которого виднелся синяк, расплывшийся на половину лица. Немецкий солдат заметил это, понял, что речь идет именно о нем и пленный красноармеец хвастается результатами драки с превосходящим его по числу врагом. Лицо гитлеровца, только что с улыбкой говорившего с одним из товарищей, приобрело зловещее выражение. Он вскинул карабин, ускорил шаг, догнал идущего на привязи к телеге пленного десантника и с размаху ударил того прикладом в бок по ребрам. Боец издал сдавленный крик от резкой и сильной боли, хрипло простонал и опустился на одно колено. Телега в это время продолжала медленно ехать вперед, натягивая веревку, которой тот был привязан к ней. Пользуясь своим положением, внезапностью нападения и беспомощностью пленного бойца, гитлеровец еще несколько раз ударил того прикладом карабина по спине.

Второй десантник в ответ резко и сильно дернул связанными руками на себя, чем остановил повозку. Потом в прыжке через тело лежащего на земле товарища ударил немецкого солдата в корпус ногой. Гитлеровец отлетел в сторону к ногам Василия и Валентина. Успевший оказаться рядом второй немецкий солдат попытался цевьем карабина сбить с ног непокорного красноармейца, но тот уклонился от возможного удара, поднырнул под атакующего соперника и отшвырнул его от себя, уронив того на землю.

Со всех сторон к нему кинулись не менее пяти вражеских солдат. На ходу они скидывали с плеч карабины и бросались на храбреца. Тот успел довольно сильно ударить в живот ногой первого нападавшего и, резко толкнув плечом второго, отбросил его от себя. Но остальные, пользуясь тем, что у бойца крепко стянуты веревкой руки и другой ее конец привязан к телеге, сбили его с ног и начали жестоко избивать, работая прикладами и ногами.

Отлетевший от удара десантника к ногам пленников немецкий солдат быстро поднялся во весь рост и уже хотел присоединиться к остальным, как Валентин, не выдержав зрелища жестокого побоища, воодушевленный храбростью и отвагой пленников, резким толчком отшвырнул его от себя, уронив на землю. Потом, выкрикнув что-то злобное, он прыгнул на него сверху, на спину, добивая того ударом сразу двумя ногами сверху.

– Остановись! – кинулся было к товарищу Василий, но было поздно.

Еще два подоспевших к драке гитлеровца сбили Иванова с ног и уронили на землю. В это время Валентин, не видя того, что происходит с его товарищем, бросился на избивающих десантника немецких солдат. Крепкий, ростом выше среднего, деревенский парень вовсе не умел драться. Но имевшаяся закалка и развитое физической работой тело помогли ему раскидать в стороны двух противников. А потом он с размаху, не целясь, точно и сильно ударил третьего кулаком в лицо, отбросив оккупанта от избиваемого им пленного. Второй немецкий солдат успел среагировать и приложился прикладом карабина довольно резко, с размаху и прямо в живот Валентину. Случайно поймав его на вздохе, гитлеровец остановил атаку молодого бойца, заставив того завалиться от сильной боли на землю прямо к избитым десантникам.

В эту же секунду воздух прорезали хлопки пистолетных выстрелов, отчего крики, возня и шум идущей драки сразу же остановились. К месту схватки немецких солдат и пленников бежали сразу два гитлеровских офицера в сопровождении Холуя. Один из них размахивал в воздухе пистолетом и громко произносил команды своим подчиненным.

– Зачем, солдатик? – прохрипел в адрес Валентина лежащий в трех метрах от него на земле Иванов, сплевывая кровь разбитым ртом. – Расстреляют же!

Молодой человек не слышал слов товарища. Боль в теле сковала его движения. Перед глазами были только упавшие рядом десантники, одежда и лица которых были грязными, со следами жестоких побоев. Рядом звучала грубая немецкая речь и слышалось дыхание участников драки. Подошедшие офицеры вели опрос своих подчиненных и прибывших с пленными гитлеровских солдат. Шел обмен фразами, в интонации которых отчетливо угадывалась ругань в адрес непокорных десантников и присоединившегося к ним Валентина.

Через пару минут все разговоры закончились. По команде офицера немецкие солдаты силой поставили на ноги избитых пленников, к которым подтолкнули не участвовавшего в драке Иванова. Невольники в ответ молчали и ждали приговора, результатом которого считалось только одно возможное действие – расстрел.

Валентин из-под бровей посмотрел на гитлеровцев, потом оглянулся по сторонам. Слева рядом с ним находился его товарищ и опекун, не бросавший его в тяжелой для них обоих ситуации и всегда помогавший то словом, то делом. Справа стояли и шатались от перенесенных побоев отчаянные десантники, преподавшие сейчас молодому солдату урок мужества и непокорности врагу. Прямо перед ними собрались в количестве не менее двух десятков немецкие солдаты со своими командирами. Присутствовал вражеский прислужник Холуй, вид которого все больше раздражал каждого невольника.

Прозвучала отрывистая фраза, после которой один из офицеров указал рукой на Иванова и что-то кому-то произнес для пояснения. В ту же секунду один из солдат подошел к пленному и за рукав оттащил его в сторону.

– Ножик в уборной под правой стенкой! Не забудь! – успел прошептать ему Валентин, понимая, что, скорее всего, уже не сможет больше общаться с товарищем, их жизненные пути расходятся навсегда.

Василий бросил в его сторону взгляд и направился в общий строй пленников, которых гитлеровцы быстро сгоняли со всей деревни к месту произошедшего только что события.

– Ты не виноват. Будешь и дальше работать на великую Германию! – сказал Иванову Холуй, поясняя причину его принудительного увода от зачинщиков и участников драки.

Валентин с десантниками продолжал стоять перед гитлеровцами. Остальные пленные, что следовали в процессии за первой телегой, в это время сбились вместе и сидели друг возле друга на обочине, ожидая наказания со стороны врага.

– Вас расстреляют! – выкрикнул вражеский прислужник после того, как ему что-то сказал по-немецки один из офицеров. – Приговор будет приведен в исполнение, как только всех остальных русских солдат соберут возле вас. Пусть посмотрят, что бывает за непокорность и сопротивление. Для них всех ваши действия должны стать уроком.

Разгоряченный схваткой Валентин, еще до конца не понимая происходящего, в ответ ухмыльнулся в глаза врагам. Немецкий офицер увидел его выражение лица и покачал головой. Было заметно, что ему понравилась непокорность простого красноармейца, его стойкость и мужество. Убедившись, что его солдаты собрали и построили поблизости остальных пленников, он приказал отвести приговоренных к расстрелу к бывшему колхозному амбару, который как раз находился поблизости.

– Ну, ладно мы! Ты-то чего влез, парень? – спросил Валентина десантник с перемотанной головой. – Пожил бы еще.

– Нет тут жизни! – ответил молодой солдат и добавил: – Либо с голоду подохнешь, либо замерзнешь в лютый холод, либо расстреляют за что-нибудь.

Произнеся это, он загрустил. Сейчас его опять вели на расстрел. Всего немного времени прошло с того дня, как невероятное стечение обстоятельств спасло его от погибели, а вместо него был убит гитлеровцами совсем другой пленник – обожженный танкист, сильный духом и невероятно мужественный человек. Танкист жил в его памяти как пример стойкости и героизма. Теперь же смерть смотрела ему самому прямо в лицо. Вот-вот, с минуты на минуту, должен был состояться новый расстрел, избежать которого уже никак было невозможно.

Валентин вспомнил мать. Теперь она останется совершенно одна. А самое страшное, что никто не сможет ей сообщить о смерти сына, о его горькой судьбе. Не узнают в родном колхозе и в школе, где он учился, о героических боях, в которых он участвовал и смог уничтожить нескольких гитлеровцев, метко стреляя из винтовки с оптическим прицелом. Не поведает им никто о его стойкости перед смертью от рук гитлеровских палачей.

– Стой! – вывел его из оцепенения своим выкриком Холуй. – Повернись!

Приговоренные к расстрелу невольники медленно развернулись. Перед ними выстраивались в шеренгу немецкие солдаты численностью не менее полувзвода, стояли несколько офицеров, их прислужник и остальные пленные красноармейцы, включая вновь прибывших. Небольшое пространство перед колхозным амбаром медленно заполнялось. Гитлеровцы вели со всей деревни невольников, выполнявших различные работы в отдаленных ее частях.

– Как звать тебя, парень? – спросил молодого солдата десантник с обмотанной головой.

– Валентином, – тихо ответил тот, пытаясь взглядом найти среди собравшихся перед ними своего опекуна и товарища.

Но того нигде видно не было.

– Я – Павел, он – Антон! – произнес десантник и добавил: – Хоть узнали друг друга перед смертью.

Пленники переглянулись между собой.

– Спасибо тебе за помощь, Валентин! Хотел бы я такого друга иметь. Надавали мы оплеух фрицам напоследок, – проговорил второй боец, сплевывая на землю яркую и густую кровавую слюну.

– Откуда сам? – последовал новый вопрос первого десантника.

– С Вятки, – успел негромко произнести Валентин и вдруг увидел, как его товарищ и опекун бегом устремился куда-то сквозь строй немецких солдат.

Через несколько секунд, интенсивно работая плечами и локтями, пробившись через толпу невольников, он сбил с ног двух гитлеровцев и, резко оттолкнув на своем пути еще троих, набросился на одного из немецких офицеров, первого, что был у него на пути. Схватив того за край воротника шинели одной рукой, второй он начал избивать его, нанося удары то сверху, то с боку, то в район шеи, то по спине.

– Ножом работает! Смотрите! – выкрикнул от неожиданности начавшегося перед ними зрелища десантник по имени Павел.

Валентин уставился в сторону происходящего действия. На его глазах его товарищ и опекун несколько раз успел ударить ножом немецкого офицера, ранив того. Потом он набросился на Холуя, который находился поблизости и не успел оценить опасность. Иванов нанес и ему несколько ударов острым клинком, сосредоточив их на животе и шее вражеского прислужника. В толпе собравшихся пленных красноармейцев кто-то громко закричал. Завопил, получив ножевые ранения, истекающий кровью немецкий офицер. Он упал на землю, и что происходило с ним дальше, Валентину видно не было. Второй и третий офицеры отскочили от Иванова в сторону. Кто-то из гитлеровских солдат успел оценить обстановку и кинулся на помощь своим командирам. Следом за ним начали реагировать на происходящее еще несколько немцев. В их рядах началась возня и толкотня.

– Разбегайтесь, братцы! – выкрикнул Василий, оттолкнув от себя истерзанного ударами ножа Холуя.

Теперь он бросился в атаку на следующего немецкого офицера, который был к нему ближе всех. В ответ прогремел пистолетный выстрел. Потом второй, третий. Один из солдат выстрелил вверх из карабина, поверх голов пленных. Начался шум, крики, ругань на немецком языке. Послышались громкие матерные выкрики пленных.

Что происходило в толпе гитлеровцев, Валентину и десантникам видно уже не было. Все смешалось.

– Бежим! – толкнул его в бок Павел. – Быстрее!

Молодой солдат повернулся к нему. Едва оценив слова того, он почувствовал резкий толчок в спину от второго десантника, побуждавший его к действию. Мозг парня принялся интенсивно работать. Сердце забилось в груди со скоростью пулемета, горячая кровь хлынула по жилам. Видя перед собой только широкую спину бегущего впереди Павла, он держался ее и следовал за ним. Ноги Валентина сами несли его сначала по еле заметной тропе вдоль покосившегося и раздавленного танком забора, чьи следы отчетливо были видны на земле, потом, перепрыгнув через ограду одного из сельских участков, направили его в сторону видневшегося леса, петляя между уцелевших деревенских построек, деревьев и кустарников, по огородам и садам.

Где-то позади прогремел выстрел, потом второй. На пути Павла неожиданно появился немецкий солдат. Весь вид его и выражение лица говорили о том, что тот еще ничего не знал о произошедших событиях на месте предстоящей казни. Он, скидывая с плеча карабин, двигался в сторону раздававшейся стрельбы. Оказавшись на пути быстро бегущего высокого и плечистого десантника, он был сбит им с ног и отлетел на землю.

– Я догоню! – прокричал боец, бросаясь на гитлеровца с целью завладеть его оружием.

Позади снова прогремел выстрел, потом еще и еще. Валентин продолжал бежать, не оглядываясь, петляя между деревьями, кустарниками, деревенскими колодцами и оградами. Обогнув угол верхней части постройки уходящего в землю погреба, он столкнулся лоб в лоб с немецким солдатом, сбил его с ног и упал сам, перелетев через того по инерции. Кувыркнувшись на земле, молодой человек сразу же попытался подняться и по примеру Павла наброситься на опешившего от его неожиданной атаки гитлеровца. Но его в это мгновение опередил второй десантник – бежавший следом Антон. Отставая от Валентина из-за испытываемой им боли от перенесенных побоев, он оказался на месте столкновения с немецким солдатом именно в ту секунду, когда Валентин уже готов был броситься на того.

– Беги, боец! – прокричал ему он. – Беги, парень!

Между ним и немецким солдатом завязалась рукопашная схватка. Соперники вцепились друг в друга. Первым последовал удар кулаком в лицо от гитлеровца. Но десантник успел перехватить руку того, потом дернул фашиста на себя и перебросил через бедро. При этом он сам потерял равновесие и упал, оказавшись на земле, прямо возле немецкого солдата. Тот оказался проворным. Среагировав на ловкий и отработанный тренировками борцовский прием, он быстро перевернулся, приняв удобное для себя положение, схватил висевший на ремне нож и набросился с ним на пленного десантника. Лезвие вот-вот должно было войти в тело отчаянно дравшегося бойца, но тут на атакующего гитлеровца налетел Валентин.

Он принял решение не оставлять своих новых боевых товарищей, с которыми будто успел породниться, когда готовился к казни. Он с размаху сильно ударил немецкого солдата кулаком в лицо. Гитлеровец отлетел в сторону, выронил нож и распластался на земле. В это же мгновение чуть поодаль, из-за отдельно стоящей деревенской постройки появился десантник Павел. Он не видел Антона и Валентина, а потому не знал, куда направились они, и бежал сам по себе, уходя от погони и стрельбы немецких солдат. Споткнувшись обо что-то, он упал и выронил из рук захваченный в рукопашной схватке карабин. Потом быстро поднялся, вскинул оружие, приготовившись к стрельбе, но тут же снова рухнул на землю, чему предшествовал прогремевший неподалеку выстрел.

– Бежим! – теперь уже Валентин подгонял оцепеневшего от вида гибели друга десантника Антона.

Не реагируя на его слова, он подхватил лежавший на земле карабин немецкого солдата, продолжавшего корчиться от боли, закрывшего окровавленное лицо руками. Беглым взглядом проверил наличие патронов и, щелкнув затвором оружия, начал целиться в сторону вероятного появления гитлеровцев. Те не заставили себя долго ждать. Едва первый солдат появился на линии ведения огня, как Антон нажал на спусковой крючок карабина. Прогремел выстрел. Результата его они с Валентином не успели заметить, так как лежавший на земле немец снова атаковал десантника, вцепившись ему в ногу. Тот среагировал моментально. Короткий взмах прикладом и резкий удар им противника по голове решил исход скоротечной схватки. Гитлеровец обмяк и беспомощно уткнулся лицом в землю.

– Беги! Я догоню! Беги, парень, по одному точно уйдем, – прохрипел Антон, оборачиваясь в сторону Валентина.

Молодой солдат дернулся в нерешительности. Оставлять одного своего нового товарища, от которого он сейчас зарядился энергией, он никак не хотел.

– Ну! – прокричал десантник, видя, что Валентин остается возле него. – Беги же!

Прогремевшие один за другим где-то в деревне выстрелы немецких карабинов и последовавшая за ними хорошо различимая по звуку очередь немецкого пулемета встряхнули парня. Он развернулся и побежал в сторону видневшихся неподалеку деревьев расположенного рядом с селением леса. Ноги сами вели его к нему. Спотыкаясь, перепрыгивая через препятствия, обходя на своем пути то, что мешало бежать, он следовал вперед. Позади него гремели выстрелы, снова рвали воздух пули немецкого пулемета. Кто-то громко кричал не то по-русски, не то по-немецки. Звуки слились воедино и утонули в его учащенном дыхании от стремительно бьющегося сердца. Но все это заканчивалось по мере приближения свободы, окончания немецкого плена. От скорости бега, из-за притупившейся реакции на помехи в пути он даже не заметил, как перепрыгнул вражескую траншею, выкопанную для возможной обороны занятой деревни. Не увидел в стороне дежурившего на посту немецкого солдата, который сам поздно спохватился при виде убегающего пленника. Не среагировал на расщепленный пулей прямо возле него ствол дерева, что говорило только о прицельной стрельбе ему вслед.

Валентин опомнился лишь через несколько минут своего интенсивного бега среди лесных зарослей. Теряя от усталости скорость, он почти споткнулся о лежащий на земле ствол старого сухого дерева, перешагнул через него и упал на живот, потом перевернулся на спину, стараясь справиться с учащенным горячим дыханием. Сердце выскакивало из груди, легкие рвало на части, а грудь вздымалась. Вся одежда на нем, включая шапку и ватник под шинелью, пропиталась холодным потом. А перед глазами было только небо и верхушки деревьев. До него еще доносились отдаленные звуки стрельбы, прерывистые пулеметные очереди. А душу его рвало от мысли о потере сразу нескольких товарищей.

Сначала кинулся с ножом в руке на немецкого офицера и несколько раз ударил того лезвием его друг и опекун, назвавший себя в плену и представлявшийся всем Василием Ивановым. Настоящего имени его Валентин не знал. Догадывался, что того зовут иначе, но обстановка вокруг и крайняя осторожность не позволяли ему открыться даже товарищу. Недоверие царило среди пленных, и подтверждением тому стала насильственная гибель предателя, продавшегося оккупантам.

Потом пример невероятной доблести и презрения к опасности, к самой смерти, показали ему два пленных десантника, связанные веревками по рукам, в отличие от остальных военнопленных, что вели гитлеровцы по дороге. Павел с Антоном даже в неволе глумились над своими захватчиками, смеялись над ними, открыто демонстрировали им свой несломленный боевой дух. Они не испугались врага, не побоялись драться с ним, даже предвидя вероятные последствия и зная наперед, что не будет к ним у врага пощады. Это и произошло.

Зараженный стремлением к сопротивлению гитлеровцам, Валентин последовал их примеру и кинулся в драку, не щадя себя, рискуя быть приговоренным к смерти или даже расстрелянным на месте.

«Остановись!» – бился в голове его голос Василия, пытавшегося вразумить своего подопечного, спасти его от вероятной погибели.

А потом он сам, видимо, направившись под присмотром кого-то из немецких солдат в уборную, нашел там спрятанный Валентином нож, который использовал для смертельного броска на немецкого офицера. Потом пустил его в ход против гитлеровского предателя-прислужника Холуя. Было это проявлением солидарности с товарищем, ожидавшим расстрела, или отчаянием перед осознанием отсутствия перспектив на выживание в плену, или самопожертвование для возможности побега тем, кому удастся это сделать? Валентин теперь мог только догадываться.

Наконец, оба десантника принесли себя в жертву для его успешного побега из плена. Они отдали свои жизни врагу во имя спасения хотя бы одного из невольников. Судьба сама назначила претендента на свободу. И он выжил. Он победил. Он обрел свободу. Возможно, один-единственный из десятков пленных красноармейцев, томившихся в гибельном плену у гитлеровцев.

Валентин без устали шагал по лесам, соблюдая предельную осторожность, прислушиваясь к каждому шороху и звуку, к треску ветки и шевелению травы на ветру. Наступил вечер. Силы парня были к этому времени на исходе. Многодневный голод и контузия, временами дававшая о себе знать, отдаваясь болью во всем теле и звоном в ушах, заметно ослабили его организм. Много сил и энергии ушло на сам побег, когда ему пришлось интенсивно работать ногами, преодолевая большое расстояние, чтобы как можно дальше уйти от возможного преследования. И все это еще и с препятствиями в виде спусков и подъемов, оврагов и лесных зарослей. Открытых участков местности он избегал. Обходил их под прикрытием деревьев и кустарников.

Куда идти ему, Валентин пока не знал. Сейчас он только хотел как можно глубже уйти в лес, отдышаться и насладиться свободой. Но чем дальше он шел по незнакомым местам, тем все больше чувствовал слабость от недоедания. К вечеру еще и похолодало. Перенести ночь в лесу без тепла и пищи представлялось ему тяжелым испытанием. Но оно было куда предпочтительнее плена с его голодом, издевательствами фашистов и постоянным опасением за свою жизнь.

От усталости Валентин присел на первое попавшееся старое и высохшее дерево, лежащее на земле. Пока еще было светло, он начал лихорадочно думать о том, как ему согреться. Спичек с собой он не имел. А без них развести так нужный ему сейчас огонь было почти невозможно. Подручных инструментов тоже при себе не было. Кремень и кресало имелись в вещах у его товарища. Но в незапланированном побеге из плена думать о том, что взять с собой в дорогу, не представлялось возможным. Оставалось только плотнее кутаться в ватник и шинель, натягивать на голову шапку и подшлемник.

Потом он стал собирать лапник. Подбирал на земле упавшие с деревьев ветки. Складывал их возле того самого поваленного дерева, на которое наткнулся в лесу. Туда же сносил пригоршни полусухой листвы, чтобы соорудить в холодном октябрьском лесу себе мягкую постель. Взять достаточное количество материала для подстилки в одном месте было никак нельзя. Поэтому он углубился в чащу до тех пор, пока не почувствовал запах дыма.

Валентин остановился. Несмотря на заработанный в плену насморк из-за ночевок в холодном колхозном амбаре, он смог отчетливо почувствовать и определить его. Причем не простой, не от костра на открытом воздухе, а домашний, очень теплый, какой могла давать только каменная печь. Он сразу же выбросил ветки, которые держал в руках. Быстро нашел на земле длинную и увесистую палку. Молодой человек схватил ее как дубину и пошел на запах дыма. Начавшая сгущаться темнота вскоре почти полностью скрыла от него просвет между деревьями, но это не помешало ему уловить направление пути.

Печной дым стелился низко, почти над самой землей. Валентин остановился. Начал осматриваться вокруг и прислушиваться к звукам. Рисковать и следовать напролом он не хотел. Слишком дорого ему обошелся побег из немецкого плена. Снова угодить в лапы к врагу он никак не хотел. Осторожность сейчас была его оружием для сохранения с невероятным трудом завоеванной свободы. Но что-то не давало ему покоя. Свет от единственного видимого окна в избе был еле виден. Никто не передвигался вокруг построек, не заходил в саму избу и не выходил из нее. А еще не слышно было лая ни одной собаки, что уже само по себе казалось странным для обыкновенной деревни в русской глубинке, где в каждом дворе жил какой-никакой пес на привязи.

Валентин прислушивался ко всем звукам, к каждому шороху. Он принюхивался к воздуху. Медленно водил глазами по сторонам, пытаясь в почти уже кромешной темноте распознать любую опасность для себя. Но запах дыма манил его своим теплом и притуплял осторожность. Несмотря на риск угодить в случайно обнаруженном селении гитлеровцам в лапы, молодой солдат решился на дальнейшие действия. Он осторожно двинулся вперед.

Крохотное оконце в бревенчатой стене дома изнутри было занавешено плотной тряпицей, отчего почти совсем не пропускало и без того слабый свет от керосиновой лампы. Валентин начал вглядываться через стекло, чтобы уловить хоть какое-то движение внутри помещения. Наконец чья-то тень скользнула за тканью занавески. Не быстро, не резко, обыденно. Значит, его присутствие рядом, за стеной, еще не было обнаружено обитателями дома. Молодой солдат обошел избу снаружи, остановился у крыльца, снова оценил обстановку вокруг. Не увидев какой-либо опасности для себя, он подошел к другому окну на бревенчатой стене, также завешенному изнутри плотной тканью, едва пропускавшей свет наружу, и постучал в стекло.

Сердце в этот момент бешено колотилось в его груди. Казалось, что даже перед первым своим боем на войне он так не волновался, как сейчас.

– Кто? – донесся изнутри голос.

За стеклом, немного в стороне от окна, мелькнула и застыла чья-то тень. Голос принадлежал женщине.

– Солдат Красной армии! – громко произнес Валентин.

– Что вам надо? – снова донесся из-за окна голос.

– Воды напиться и кусок хлеба, – теперь уже увереннее произнес он, решив начать с малого, а уже потом, по обстановке, напроситься на ночлег в натопленное помещение.

– Уходите! – ответили ему изнутри.

– Пожалуйста! – сдавленно, но все равно громко сказал он, цепляясь за надежду получить кров до утра и немного еды.

Ответа не последовало. Валентин пристально вглядывался в свет за окном. Вдруг заскрипел засов входной двери на крыльце. Она распахнулась. Изнутри повеяло теплом жарко натопленного печью помещения. Молодой солдат быстрыми шагами приблизился к входу в дом. В проеме он никого не видел, слишком темным он ему показался. Но движение находящегося внутри человека выдало его присутствие.

– Не подходи! У меня ружье! Застрелю! – бегло и взволнованно проговорил женский голос во мраке.

– Не стреляйте! – вырвалось у Валентина, никак не готового сейчас пережить еще один, уже третий по счету расстрел в своей короткой жизни. – Я из плена бежал. Мне бы всего лишь кусок хлеба. Я вас не побеспокою. Уйду куда глаза глядят.

Из открытого дверного проема было слышно чье-то тяжелое, частое, прерывистое и взволнованное дыхание.

– Я ухожу! Простите, – сделал шаг назад молодой человек, решив уйти от риска быть убитым прямо сейчас.

– Жди здесь! – резко ответил ему голос из мрака дверного проема. – Ты один?

– Один! Совершенно один! – затараторил Валентин, понимая, что хоть немногое из требуемого для себя может получить уже очень скоро.

Дверь перед ним закрылась. Еще через несколько минут она снова распахнулась. На пороге появилась женщина неопределенного возраста, в платке на голове, укутанная в некое подобие солдатского ватника или же в короткое пальто. Она положила на край крыльца маленький матерчатый сверток, рядом поставила крохотный кувшин, источавший запах чего-то очень вкусного, что сразу же вызвало выделение обильной слюны во рту Валентина.

– Тут хлеба немного и бульон жидкий, – произнесла женщина и добавила: – Чтоб заворота кишок у тебя не было. А то, поди, не кормили совсем.

– Можно и так сказать, – ответил он.

– За мной иди и не балуй, – снова произнесла она. – В хату не пущу. Ты наверняка вшивый. А у меня детки и мать престарелая. Переночуешь в сарае на сеновале. Там еще один такой же. Григорием зовут. Раненый он. Переночуешь и утром уйдешь. Немцы каждый день наведываются. Многих курей переловили, все дома обошли, но нас никого не тронули. До утра тебя оставлю. А там уходи. У меня детки.

– Спасибо. Уйду, не сомневайтесь, – ответил он женщине.

Не дойдя до сарая, следуя за женщиной, он успел незаметно для себя съесть кусок хлеба и запить его еще теплым куриным бульоном, показавшимся ему роскошью после голода в плену.

– Лезь наверх, а там вправо. Кутайся в сено и спи. Утром растолкаю и выгоню, – вполголоса пробормотала женщина.

– Ага! – почти растерянно ответил Валентин, пытаясь хоть как-то в почти полной темноте распознать очертания лестницы, что вела наверх.

Сон окутал его почти сразу, как только он почувствовал тепло от принятой пищи. Запах сена и его мягкость не шли ни в какое сравнение с подстилкой из промокшей и холодной соломы в колхозном амбаре. Он провалился в него, как в перину, свернулся крючком, успев запахнуть шинель на груди, и впал глубокий и крепкий сон.

– Эй! Как звать тебя, парень? – услышал Валентин возле себя чей-то голос, уже не принадлежавший той женщине, что приютила его в своем сарае вчера вечером.

В одно мгновение он пробудился, резко дернулся, чтобы встать, но тут же вспомнил события вчерашнего дня и сразу расслабился. Опасности рядом не было. А голос принадлежал тому самому парню, кого хозяйка дома приютила немногим раньше.

– Григорий? – уточнил он имя обладателя голоса.

– Григорий, – утвердительно ответил тот. – А ты кто?

– Валентин, красноармеец, – решив не затягивать разговор, сразу ответил ему молодой солдат. – Я из плена вчера сбежал.

– А где попал? – спросил Григорий и показался из-за копны сена.

Такой же молодой, как и сам Валентин. Может, и старше, но не намного. В солдатской форме, в ватнике и в шинели. Только шапка на голове не военного образца, а гражданская. Петлицы на воротнике рядового солдата. Гимнастерка распахнута на груди. Худощавый, лицо вытянутое, волосы светлые.

– Я не знаю того места, – ответил Валентин. – Полночи от Мценска шли. А рано утром в бой вступили. Потом откатились назад и держали оборону на краю какой-то деревни. Там меня и контузило. Валялся в траншее, пока немцы не растормошили.

– Да, плохо, – произнес Григорий. – А я под Орлом ранение получил. Меня в санчасть повезли, да так и не довезли. «Мессер» налетел и расстрелял санитарную машину. Всех в клочья, а у меня ни царапинки. Прям везение какое-то. Рана первая осталась, а новых я не получил. Все мимо прошло.

– А куда ранило? – уточнил Валентин.

– Да под мышкой навылет, – ответил Григорий.

Они замолчали.

– Что дальше думаешь делать? – последовал новый вопрос.

– Не знаю. Неделю уже тут. Немцев видел. Они вокруг все вынюхивали. Сюда, в сарай, заглядывали. В дом заходили. Курей ловили, – проговорил Григорий. – Корову свою хозяйка где-то в лесу прячет. Туда же и курей перегнала. Отец-старик у нее там, что ли, за хозяйством приглядывает. Только она не говорит. Это я так догадался. Разговоры подслушал.

– Может, вместе за линию фронта пойдем, к нашим? – спросил его Валентин.

– А куда идти? Ты знаешь? – ответил его товарищ по ночевке в деревенском сарае.

– Как куда? Просто на восток или на север. Я ориентируюсь неплохо. По солнцу и прочим приметам пойдем. Ноги у тебя целы, значит, сможешь поддержать меня, – утвердительно произнес Валентин.

Его собеседник нахмурился. Было заметно со стороны, что он крепко задумался над предложением нового знакомого.

Неожиданно внизу распахнулась дверь. Послышалось чье-то дыхание и шум от того, что кто-то поднимается наверх по лестнице.

– Эй, вы! – в проеме потолка показалась голова хозяйки дома. – Я вам на двоих кое-что собрала из еды. Так что собирайтесь и уходите оба куда глаза глядят. А то мне так скоро беду накличете. У меня детки и мать престарелая. Мне с вами тут возиться нельзя. В соседней деревне немцы убили одну семью за то, что солдатика прятали в сарае.

– Хорошо, – с нотой недовольства в голосе ответил ей Валентин.

Зла на женщину он не держал. Наоборот, был безмерно благодарен ей за приют на сеновале, где он смог наконец выспаться и согреться. Да за еду, хоть и скромную, но сытную. В дорогу они с Григорием получили несколько вареных картофелин, пару куриных яиц, краюху хлеба, небольшой кусок сала и кувшин с молоком. А еще взамен своего ношеного, сильно грязного, полного вшей нательного белья они оба получили чистое, во что смогли переодеться.

– Куда двинем дальше? – уточнил у Валентина его товарищ, когда они сделали первый привал, во время которого, изрядно изголодавшись, расправились почти со всеми продуктами, что получили в дорогу от деревенской хозяйки.

– Предлагаю сейчас на юг пойти, а к вечеру на восток повернуть. Немцы сейчас севернее нас, к Туле и Москве рвутся, – начал он делиться с Григорием своими планами на дельнейшие действия. – Войска свои ближе к фронту сосредоточивают. Значит, в тылах почище будет. Нарваться на них шансов меньше.

– Разумно говоришь, – согласился Григорий. – А сколько времени так идти будем? Провианта, считай, нет с собой.

Валентин призадумался. За себя он сейчас был спокоен. Раньше с отцом ему довелось освоить навыки следопыта. Умел он хорошо ориентироваться на незнакомой местности, передвигался тихо, соблюдал необходимую на охоте на зверя осторожность. Григорий, по его рассказам о себе, был простым рабочим на фабрике и хорошо когда-то играл в футбол. А вот теми знаниями, что были у Валентина, он не обладал. И было это заметно уже с первых сотен метров совместного их передвижения по лесу, когда они, поблагодарив приютившую их женщину, ушли из деревни.

– К вечеру, если ночлега опять не найдем, какой был, то спать будем в лесу. Костер разведем, спички у нас теперь есть. Лапника соберем для подстилки. Может, и шалаш соорудим, – ответил Валентин и хлопнул ладонью по топору, что выпросил в дорогу у женщины в деревне и нес в котомке с продуктами.

– А утром повернем на восток? – нахмурился Григорий, не в силах возразить более опытному в вопросах выживания товарищу, видя на практике его познания и навыки.

– Точно! – утвердительно произнес Валентин.

Весь день они осторожно шли по лесам, перепрыгивали ручьи, преодолевали овражки, но обходили открытые участки местности. Возле них они останавливались и наблюдали, если где-то в стороне видели дорогу, жилые постройки и все то, что могло выдать им присутствие людей. Пару раз они замечали движение немецких машин и повозок, отчего им приходилось корректировать свой маршрут, чтобы не быть обнаруженными врагом.

Во второй половине дня, следуя вдоль берега крохотной речушки, они наткнулись на постройку, напоминавшую рыбацкую хижину, наполовину врытую в землю. Она была построена из кривых и тонких бревен, уложенных только с трех сторон, с открытым подступом к реке, где не было одной стены. Она имела крышу, пусть и соломенную, но вполне добротную. Внутри была крохотная печурка без трубы и пара земляных лежаков у торцевой и одной боковой стены.

Валентин осмотрелся по сторонам и, не заметив присутствия кого-либо поблизости, вошел внутрь хижины. Тщательно ее осмотрев, он нашел внутри тайники, где были спрятаны уложенные в жестяную коробочку рыболовные крючки, коробок спичек, пригоршня соли в узелке, пара мисок и котелок наподобие солдатского.

– Ну что? – услышал он позади себя голос Григория, которого оставил снаружи для охраны.

– Тут кто-то был, – констатировал Валентин. – Пепел в печи недавний. Но уже сырой. Дней пять-семь точно никто не появлялся.

– Может, немцы? – попытался уточнить товарищ Сафронова.

– Нет, не похоже, – с уверенностью в голосе прозвучал ответ из хижины.

Валентин поднял с земли крохотный окурок самокрутки, свернутый из обрывка советской газеты. Эта находка дала ему понять, что последним гостем в найденном ими рыбацком обиталище не мог быть оккупант.

– Давай разведаем все вокруг, – предложил он Григорию, – и если поблизости все чисто, то соберем дров и останемся тут на ночь. Затопим печь и дождемся утра.

Не видя иных перспектив, его товарищ согласился. Они обошли окрестности хижины на несколько сотен метров вокруг и, не заметив где-либо опасности, принялись собирать подходящие ветки для растопки печи. К наступлению первых сумерек Валентин уже развел огонь в хижине и поставил на него найденный котелок, предварительно наполнив его водой из реки. Григория он отправил набрать еще дров, так как намеревался поддерживать пламя в печи как минимум до утра.

Через некоторое время он заметил, что парня уже давно нет. Он стал осторожно выглядывать наружу через щели между бревен. Наконец заметил своего товарища. Он вышел наружу, чтобы встретить Григория, и тут увидел, что тот идет в сторону хижины не один. За ним следуют еще двое одетых в гражданскую одежду мужчин, высоких, плечистых и вооруженных.

Сердце молодого солдата сдавило от неожиданного зрелища. Кто были эти люди, он не знал. Но уже одно их присутствие возле хижины не говорило ему ни о чем хорошем. Неужели неосторожный Григорий привлек чем-то их внимание к себе, попался к ним в лапы, и теперь они оба окажутся в неволе, как уже было недавно с Валентином.

Рука его сама потянулась к лежавшему возле печи топору. Глаза машинально осматривали крохотную поляну позади рыбацкого убежища, в полусотне метров за которым был спуск к повороту текущей внизу, за бугорком, реки. А там, где он недавно нашел несколько небольших сухих веток для растопки печи, был вход в лес, который уже накрывала вечерняя темнота. «Побег, только побег, – бормотал он. – Сейчас, в эту секунду, или будет поздно». Он выскочил из хижины, держа в руке топор и уже было собрался пуститься наутек по намеченному маршруту, как чьи-то сильные руки, на которые он налетел с первых шагов, сбили его с ног и отбросили на землю.

– Не двигайся! – услышал Валентин, еще не успев прийти в себя после мощного толчка в грудь, опрокинувшего его.

– Брось топор или пулю получишь! – прохрипел кто-то с другой стороны.

Лежа на земле, молодой человек начал вертеть головой по сторонам. Его оружие – топор, который он сжимал в руке, у него уже отобрали. Рядом с ним стоял Григорий с опущенной вниз головой и двое рослых крепких мужчин. Неподалеку стоял к ним спиной третий. Он смотрел по сторонам, будто охранял подходы к хижине и приглядывал за обстановкой. Это немного приободрило Валентина. Если кто-то ведет себя так, значит, он тут не хозяин. А хозяйничали в этих местах сейчас немцы. Но кто те люди, что привели Григория, сбили его самого с ног и отобрали топор, он не знал. А потому чувство опасности не покидало парня.

– Кто такой? Откуда сам? Документы есть? – последовал первый вопрос.

Валентин не стал отвечать на него. Он поднялся и посмотрел на своего товарища.

– В лесу на меня напали. Прохлопал я их, – виновато произнес тот, не поднимая головы.

– Документы, говорю, есть какие? – жестче прозвучал вопрос одного из незнакомцев.

– Нет ничего, – ответил Валентин и тут же осмелился спросить сам, так как понимал, что шанса на новый побег у него уже нет, а положение, в котором он оказался, имеет пока совсем не видимую и непонятную перспективу: – А вы кто?

– Не твое дело! – резко ответили ему.

– Этот сказал, что из плена бежал? – спросил его второй незнакомец.

– Бежал вчера утром, – произнес Валентин.

– Один бежал? – последовал новый вопрос, прозвучавший с довольно жесткой интонацией.

– Нет, не один. Начинали побег несколько человек, – ответил он и добавил: – А убежал уже один.

– Понятно, – сказали ему.

Незнакомец осмотрел хижину изнутри.

– Туши огонь. Идете с нами, – произнес он и кивнул Валентину на печь.

Куда их вели по темному лесу, ни он, ни Григорий не знали и не догадывались. Незнакомцы шли рядом молча. Один немного впереди, в паре десятков метров, отчего его почти не было видно во мраке. Второй и третий следовали возле них и держались на некотором расстоянии, будто соблюдали безопасную дистанцию. Примерно через двадцать минут ходьбы по лесным зарослям они приблизились к маленькому земляному городку, расположившемуся в густой лесной чаще. В пологом овраге, едва освещаемом луной, куда они спустились, в склонах были постройки типа полуземлянок, тщательно рассмотреть которые не представлялось возможным. В проход одной из них вошел тот незнакомец, что был впереди. А следом за ним туда втолкнули Валентина с Григорием.

– Вот, товарищ командир. Обнаружили тут недалеко, – произнес тот, кто первым оказался внутри. – Рыбацкую хижину осваивали, печь топили. Этот говорит, что из плена бежал. А этот неделю прятался раненным в деревеньке в полдня пути отсюда. Документы только у второго. Из оружия имеется топор.

Попеременно он указал сначала на Валентина, потом на Григория и положил на стол перед тем, кому докладывал, все найденное в карманах у солдат.

За столом сидел широкоплечий мужчина не моложе сорока лет, одетый в темный свитер, бритоголовый и как минимум неделю не брившийся. Под стать ему были и те трое, кто привел Валентина с Григорием к нему в полуземлянку.

– Ты, – поднял глаза бритоголовый на первого из парней. – Имя, фамилия, звание, год рождения, откуда родом, номер воинской части, при каких обстоятельствах сдался в плен.

– Я не сдался! – произнес Сафронов. – И на вопросы ваши отвечать не буду! Вы сами кто вообще такой? По какому праву задаете вопросы?

– Расстрелять! – рявкнул сидевший за столом, и в то же мгновение один из его прислужников резко схватил Валентина за плечо и сильным рывком выволок из полуземлянки наружу.

Ожидая нечто подобное по отношению к нему, Валентин нисколько не удивился намерению бритоголового и уже мысленно приготовился к самому худшему исходу дела. Жестокий бой за деревню, бесчеловечное отношение гитлеровцев к пленникам, две попытки расстрела, гибель товарищей в схватке с врагом во время побега из неволи притупили жажду жизни у Валентина. Его душа в короткий срок очерствела, он стал равнодушен к собственной судьбе. Новый расстрельный приговор он в одно мгновение решил встретить отчаянным сопротивлением, предпочитая дать отпор смерти в решительной борьбе и независимо от конечного результата. Такой пример ему подали пожилой комиссар в первом бою, потом обгоревший танкист, затем товарищ по плену Василий Иванов, потом два отчаянно смелых и мужественных десантника Павел и Антон.

Разглядев в полумраке темный силуэт одного из тех, кто схватил его и Григория у рыбацкой хижины, он с размаху ударил его кулаком по лицу. Получилось резко, неожиданно и довольно сильно. Соперник отлетел к входу в полуземлянку и с шумом рухнул на землю. За спиной у Валентина стоял второй. Тоже высокий, крепкий, плечистый. Обернувшись к нему, молодой солдат решился повторить свой тяжелый удар, но промахнулся. От его кулака тот увернулся, подсел под руку молодого солдата, рывком перехватил его за грудь, дернул на себя и, перекинув через бедро, положил на землю. Затем он заломил его руку за спину и произвел болевой прием. Валентин взвыл от неожиданной боли в суставе.

– Хватит! Отставить! – раздался голос бритоголового. – Этого буйного ко мне.

Руку молодого солдата отпустили. В бок грубо пнули.

– Вставай, – услышал он над собой.

– Я товарищ Окунев, – представился Валентину и Григорию бритоголовый, когда они снова стояли перед ним в освещенном керосиновой лампой помещении полуземлянки. – Я командир партизанского отряда, бойцы которого вас сегодня обнаружили и привели сюда. Будете оба подчиняться мне. Если не хотите, то церемониться не буду, пущу в расход. А вопросы, что вам не нравятся, я вынужден задавать, чтобы определить, кто вы есть. Ясно?

Солдаты закивали.

– Почему оказал сопротивление? – из-под опущенных бровей посмотрел он на Валентина.

– Так вы не представились! – сразу ответил тот. – А к расстрелам я еще в плену привык. Два раза выводили.

Окунев покачал головой.

– Фамилия, звание, год рождения, номер дивизии и полка, военная специальность, при каких обстоятельствах попал в плен к врагу? – снова стал он задавать вопросы.

Теперь Валентин точно был уверен, что перед ним не гитлеровцы. Тем более обидное для него слово «сдался» было заменено на «попал». И в самом конце – «к врагу». Значит, немцы для этих людей именно враги. А резко брошенное «расстрелять» было сказано лишь для его запугивания, для давления на него.

– Красноармеец Сафронов, двадцать третьего года. Шестая гвардейская стрелковая дивизия, четвертый гвардейский стрелковый полк. Снайпер. Попал в плен после боя. Был контужен. Находился без сознания. Документов нет – товарищ спрятал, – произнес он все то, что для начала о нем хотели знать те, кого он врагами больше не считал.

– Понятно, – произнес Окунев и спросил: – Значит, снайпер? Значит, стреляешь хорошо.

– С десяток немцев положил! – не без гордости ответил Валентин, выпятив грудь.

– Теперь ты, – посмотрел сидевший за столом в полуземлянке на Григория.

Тот бегло рассказал о себе все в той же последовательности, как отвечал на вопросы его товарищ. Из его ответов следовало, что он старше Валентина всего на год, служил в зенитно-артиллерийской части. Боевой опыт имел минимальный.

– Ладно, – произнес Окунев, выслушав солдат, что стояли перед ним. – Сегодня переночуете у нас в отряде. Сейчас вас покормят. А завтра поглядим. И предупреждаю: удумаете чего недоброго – стреляем без предупреждения.

У Валентина потеплело на душе. Мечта его последнего дня о переходе линии фронта и возвращении в строй не сбылась. Но она сменилась на его пребывание в партизанском отряде, о существовании которого он совсем ничего не знал. Даже в планах своих не держал поиск подобного на территории, оккупированной врагом. А ведь ему об этом стоило подумать сразу, как только он отправился в путь сегодня утром из деревни, где его и Григория приютила сердобольная женщина.

Рано утром их обоих разбудили. Дали умыться и позавтракать травяным чаем с корочкой черствого хлеба. Вчерашний ужин, состоявший из похлебки качеством не лучше той, что давали пленникам гитлеровцы, сказал им обоим, что в отряде положение с пищей чуть ли не бедственное. Осмотрев широкий и пологий овраг, в склонах которого были вырыты несколько простеньких полуземлянок, Валентин сделал вывод, что партизан тут немного, пожалуй, не более двух или трех десятков человек. Постройки были наскоро сооружены путем выкапывания широких ниш прямо в склонах оврага. Сверху их перекрывали бревнами и лапником, а стены оставались земляными везде, кроме двух, более добротных и основательных. Правда, в каждой была выложена небольшая печь, и утром несколько подростков на глазах у него и Григория были направлены товарищем Окуневым на заготовку дров.

– Лес валить нельзя. Шума наделают, – пояснил он им. – А вот сбор крупных веток и сухих деревьев вполне возможен.

Солдаты ничего на это не ответили.

Осматриваясь в крошечном лагере партизанского отряда, Валентин заметил в нем трех женщин, по виду деревенских. Они в ответ на его взгляд оценили парня внешне, ни о чем его не спросили и продолжили заниматься своими делами. Одна разделывала и очищала несколько мелких рыбешек. Остальные крутились возле поставленного на огонь чана с водой, в котором собирались прокипятить перед стиркой наваленное рядом в кучу белье.

Неподалеку два подростка пилили на дрова полусухое дерево. Они также быстро оглядели появившегося в лагере новичка. Ничего ему не сказали и продолжили заниматься своим делом.

– А вы оба сегодня направляетесь на бывшее колхозное картофельное поле, – посмотрел на Валентина и Григория Окунев. – Вчера мои парни узнали, что урожай кое-где в спешке собирался. Много чего в земле осталось. Вот и поработаете. А то и вас кормить чем-то надо, и всех остальных бойцов обеспечивать едой.

Сразу после его слов к ним подошел невысокий худощавый парень, на вид примерно их ровесник, и произнес:

– Ну что, пошли.

Валентин с Григорием молча направились вслед за ним. Их путь был долгим, и лишь примерно через час ходьбы по лесам они вышли на то самое колхозное поле, по предположению с частью неубранного вследствие спешной уборки урожая картофеля.

– Немца ждали, потому и спешили. Побыстрее хотели с уборкой расправиться, – пояснил худощавый парень, до этого представившийся Алексеем.

– Давно в отряде? – спросил парня Валентин, решив, что за час пути и молчаливого общения стал немного ближе к нему и вызвал доверие.

– Да самому отряду, считай, и месяца еще нет, – ответил тот, оглядывая широкое картофельное поле. – Председатель сельсовета его организовал. Его все равно в армию по возрасту не брали. Четверо пацанов из деревни, включая меня. Шесть баб и девок на хозяйстве. Два солдата с плена бежали. Вчера вы пришли. Да еще четверо из тех, кто из окружений выходил. Только они с командиром отряда ночью вернулись. Отдыхали, когда вас подняли. Так что вы их не видели.

– Как? – изумился Валентин. – А Окунев, что, не командир?

Алексей ухмыльнулся.

– Не-а! Окунев у нас дней двенадцать как, – ответил он. – Настоящего имени не назвал. Так и сказал всем – товарищ Окунев. С тремя своими бойцами откуда-то взялся. Его наш командир где-то встретил и к нам привел. Они с заданием у нас. Вот только с каким, никто не ведает. Но они сами по себе. Только живут у нас и харчуются. Правда, не просто так. Тушенка при них была в вещмешках, сахар, чай и сухари. А позавчера они где-то деревенский погреб нашли с соленьями и про картофельное поле разузнали. Поэтому мы с вами теперь здесь. Надо для отряда клубней насобирать.

– О как! – удивился рассказу Алексея Валентин.

В его представлении, довольно слабом из-за отсутствия должных источников информации, партизанские отряды выглядели немногочисленными, но организованными на военный манер подразделениями. Отличались они от регулярной армии лишь гражданской одеждой, наличием бороды на суровых лицах и красной матерчатой полоской, пришитой по диагонали на лоб шапки, кубанки или папахи. Это делалось для опознавания своих. Но то, что питание личного состава партизанского отряда организовывается не централизованно, через тыловые подразделения, а инициативой на месте, он предполагать не мог. Из этого в голове Валентина выстраивалась весьма мрачная картина его будущего существования в партизанах, так как вот-вот должна была начаться зима. А бороться с холодом на голодный желудок, да еще и воевать в его представлении было крайне сложно. Ко всему прочему попавшиеся ему на глаза партизаны были либо из числа группы Окунева, либо простыми людьми, в бытность свою гражданскими или военными. А антуража в виде бороды на лицах, папах и кубанок на головах и красной материи наискосок никто не имел.

Перед началом сбора остатков урожая картофеля, который еще надо было постараться найти, ковыряясь в земле, Алексей некоторое время осматривал окрестности колхозного поля. Валентин с Григорием делали то же самое. И лишь убедившись в безопасности, они приступили к работе. Работая малой саперной лопаткой в частично промерзшей сверху земле, борясь с чувством голода, с холодным ветром, пронизывающим тело до костей, несмотря на теплую одежду, к наступлению темноты они собрались в обратный путь. Результат их работы был невелик. Валентину с Алексеем удалось наковырять на колхозном поле не менее полмешка клубней на каждого. А не особо приспособленный к крестьянскому труду Григорий добыл едва ли не вдвое меньше, чем каждый из его товарищей.

– Что ж, не густо. Но хоть что-то, – протянул седовласый и седобородый, плотного телосложения человек средних лет, когда они вернулись в отряд. Он представился Михаилом Андреевичем.

– Командир отряда, – шепотом уточнил Алексей Валентину на ухо.

– Это, значит, ты у нас снайпер? – пристально посмотрел тот на молодого солдата. – И хорошо, говорят, стреляешь?

– Справлялся! – ответил Валентин.

Михаил Андреевич проводил парня в ту самую полуземлянку, в которой тот уже побывал вчера вечером, когда знакомился с Окуневым. Там он отодвинул доску от стены, достал длинный сверток, положил его на стол, развернул и обнажил перед Валентином добротную винтовку, клеймо на которой говорило о том, что создана она была еще до революции.

– Не на поле боя подобрали, – прокомментировал командир отряда. – В сельсовете как реликвия хранилась. С ней один наш колхозник сначала германца бил в империалистическую войну, а потом воевал в гражданскую.

Он перевернул оружие на другой бок и указал пальцем на несколько десятков аккуратных отметин, сделанных острым ножом на прикладе.

– Видал? – с гордостью произнес Михаил Андреевич. – Вон сколько врагов наших из нее уничтожено.

Валентин на своей снайперской винтовке не делал ни одной отметины или зарубки, говорившей о личном счете бойца, хотя слышал о такой традиции от бывалых стрелков и охотников.

– Тебе вручаю, – сказал командир партизанского отряда. – Завтра пристреляешь ее там, где покажу. Чтоб шума выстрелами не наделать. А послезавтра на задание пойдешь. Там нам хороший стрелок понадобится. Вот только прицела оптического у меня нет. С обычным придется поработать.

Следующий день прошел для Валентина в подготовке нового оружия к бою, в знакомстве с бойцами отряда, которых он еще не успел увидеть, и в отдыхе.

К вечеру его вызвал к себе в полуземлянку командир партизан и познакомил с рослыми и крепкими парнями из отряда товарища Окунева. Один из них косо взглянул на вошедшего Валентина, так как носил под глазом довольно заметную отметину, отдававшую синевой, полученную во время схватки с ним в результате удара кулаком.

– Вижу, что вы уже знакомы, – съязвил Окунев.

Молодой солдат успел запомнить всех четверых еще тогда, когда они задержали его с Григорием возле рыбацкой хижины. Каждый из них был пострижен коротко, как и командир. Держались они всегда молча. Говорили коротко, отрывисто и почти всегда только между собой.

– Это товарищи Горелов, Павлов, Усов, – быстро представил их Валентину Окунев.

– ОГПУ, – тихо произнес молодой солдат.

Выдержав короткую паузу, он прокомментировал выведенную им из заглавных букв фамилий, представленных ему людей, аббревиатуру знаменитой в стране структуры:

– Окунев, Горелов, Павлов, Усов.

Вся четверка рослых здоровяков и седовласый командир партизан в упор смотрели на молодого солдата.

– Сообразительный, молодец, – ухмыльнулся Окунев, – значит, и в деле, что тебе поручу, разберешься.

– Немцы пока складов продовольствия еще не создали. Меньше месяца как в наших местах появились, – начал пояснять Михаил Андреевич. – Пока доставку продуктов для своих передовых подразделений осуществляют по дорогам на машинах. Хотим завтра организовать нападение в одном районе. Погода сырая, утром туман будет, холодно. В поля и леса за нами они вряд ли сунутся. На колесах или на танке не пройдешь – увязнешь. А пехотой по незнакомым местам тоже не побегаешь.

– Считай, что трудом на картофельном поле ты заслужил себе доверие у партизан, – продолжил Окунев. – Теперь в бою себя покажи.

– Значит, я для вас всех пока никто? – спросил Валентин.

– Ну, то, что ты снайпер, я вчера заметил, – сказал Михаил Андреевич. – Винтовку ты в руки взял так, как обычный солдат не берет. Сразу видно было отношение к оружию. И как она в руках твоих оказалась, ты ее словно пробовать начал. Не каждый так себя поведет.

Валентин одобрительно кивнул в ответ командиру партизанского отряда. Любовь к оружию отец привил ему с детства. С каждым охотничьим ружьем, что бывало в руках молодого солдата, он по-особому знакомился. Молодой человек пробовал, как оно ложится в руки, как чувствуется хваткой, удобно ли в обращении, не перевешивает ли ствол или приклад. Он понимал, что в охоте на серьезного, крупного зверя, оно может принести ему не только победу, но и спасение.

Рано утром его разбудили. Завтрака не дали. Напомнили о плотном ужине вчерашним вечером. Желудок солдата перед боем должен быть пустым. Командир партизанского отряда вручил ему ремни и подсумки, что раньше кому-то служили. Выдал около полусотни патронов для винтовки, простенький нож в ножнах и малую саперную лопатку. Ту самую, с которой Валентин добывал картофельные клубни на колхозном поле. Вернули ему и топор, что выпросил он у сердобольной хозяйки в деревне, где провел первую после побега из плена ночь.

Еще затемно он покинул партизанский лагерь. Впереди шли Окунев с одним из своих бойцов, с тем самым, у кого был синяк под глазом, полученный в ходе стычки с беглым военнопленным. Замыкали шествие еще двое из его персонального отряда. Валентин следовал в середине.

– Неужели больше никого? Впятером справимся? – спросил он во время первого привала.

Окунев нахмурился и ответил ему:

– На месте все сам увидишь.

Недоверие к нему все еще отчетливо ощущалось Валентином. Но он не роптал в ответ на это. Чувствовал внутренне, что уважение к себе у этих людей и остальных бойцов в отряде еще нужно заслужить. В него поверят, ему начнут доверять. Но только тогда, когда он проявит себя в деле. Сегодня ему будет предоставлен такой шанс. В работе он себя уже показал. Ничего взамен не требовал. Потреблял столько, сколько и остальные. Разговаривал мало, как и полагалось новичку. Вел себя скромно, уважительно к остальным. Всего за пару дней пребывания в партизанском лагере он влился в немногочисленный отряд.

– Пришли! – заявил Окунев через два часа ходьбы по лесам и оврагам.

На крохотной поляне их встретили еще три бойца партизанского отряда, что было понятно по их поведению. Вновь прибывшие с теми, кто их встречал, горячо поздоровались и обнялись. К тому же Валентин знал одного из них – видел в лагере перед походом на картофельное поле.

– Что у вас? – спросил бойцов Окунев, когда закончились приветствия друг друга.

– А вот что! – ответил чернобородый смуглолицый партизан, вчера утром представившийся Валентину во время их знакомства Никитичем.

Командир группы прильнул к биноклю, изучая в него указанное бойцом направление.

– Одно стадо коров немцы уже прогнали вперед, – пояснил тот. – Сейчас второе ведут. Причем не по дороге, чтобы машинам не мешать, а по обочинам.

– Предлагаешь себе стадо забрать? – съязвил Окунев.

– Стадо не потянем, – ответил Никитич, – а вот одну или двух коров вполне сможем забрать. Только далеко их не поведем. Копыта следы на земле оставят. Нам бы до ближайшего леска, с пару-тройку километров пройти, а там тушу быстро разделаем и на себе в лагерь потащим.

– Дело говоришь, – отметил Окунев, не переставая смотреть вперед в бинокль.

Спустя несколько минут он повернулся к бойцам, обвел всех внимательным сосредоточенным взглядом и начал говорить:

– Слушай боевой приказ. Выдвигаемся двумя группами. В первой справа иду я. Со мной Горелов и Павлов. Усов командует группой, в которую входят Сидоров и Климов.

Он кивнул в сторону двух партизан, одетых в военную форму, по которой Валентин определил в них бежавших из плена солдат, как и он сам, или как пытавшихся выйти когда-то ранее из окружения.

– Никитич с пулеметом и Сафронов занимают позиции справа и слева перед дорогой на двести метров в оба ее направления, – продолжил Окунев. – Будете контролировать подходы на случай возможного появления врага. При необходимости открывайте огонь, не ждите никакого сигнала.

Валентин кивнул ему в знак понимания задачи.

– Наша цель – угнать из-под носа команды сопровождения стада трех коров, – снова продолжил Окунев. – Нужна всего одна. Но поведем три, чтобы наверняка. Всех немецких солдат уничтожаем как можно быстрее. Работаем как можно тише. Больше использовать ножи. Оружие пускать в ход в самом крайнем случае. Выдвигаемся через три минуты.

Он повернулся в том направлении, куда ранее смотрел в бинокль, и застыл, продолжая обводить внимательным взглядом идущее по обочине стадо коров.

После выхода из укрытия Валентин послушно шел вслед за командой, которой в деле руководил лично Окунев. Его не покидала мысль о том, что задание командира партизанского отряда по добыче нескольких коров из угоняемого немцами стада, называлось важным. Но сам он не такой видел борьбу в тылу врага. В его представлении война, скрытно ведомая в лесах, должна быть лихой, проводимой из засад яростными наскоками. А вместо всего этого действия партизан были направлены на банальное выживание, добывание продуктов питания. Уничтожение гитлеровцев проводилось лишь попутно. Убивать планировалось не матерых солдат немецкой армии, а тех, кто всего лишь охраняет стадо коров.

– Видишь пригорок у дороги с деревцами на нем? – спросил Окунев. – Занимай позицию на нем, чтобы хорошо все видеть вокруг.

Валентин нашел взглядом место вдали, куда отправлял его командир группы.

– Назад дорогу найдешь? – последовал новый вопрос от него.

Молодой солдат кивнул в ответ, не отрывая глаза от указанного ему пригорка.

– Сигнала на отход не будет, – произнес Окунев. – Смотри сам назад. Как только увидишь, что мы коров от дороги в лес уводим, начинай отсчет в уме. Ждать тебе не меньше десяти минут. Только тогда уходи. Передвигайся скрытно, пригибайся к земле, следуй быстрыми короткими перебежками.

Валентин вполне мог найти путь назад. За это он не беспокоился. Отец научил его не только различать следы, но и выслеживать зверя, определять, когда он прошел.

Высокий пригорок был виден издалека. Молодому солдату он не понравился. Слишком заметен был отовсюду. С обоих направлений дороги его было видно едва ли не за километр. Любой опытный солдат противника мог бы догадаться, откуда по нему ведут огонь. Валентин осмотрелся по сторонам. Край леса в полусотне метров от дороги выглядел куда привлекательнее для создания снайперской позиции. Да и уйти после дела казалось проще. Не надо было бежать по открытому месту. Контроль с этой точки за стадом коров сохранялся полностью, так что видеть, как угоняют из него нескольких животных, можно было без всякой проблемы.

Валентин залег в выбранном для себя месте. Дорога была видна слева. Справа, в сотне метров, шли гитлеровские солдаты с карабинами за плечами. Они замыкали угоняемое в неизвестном направлении стадо. Немного в стороне от обочины виднелись голова и плечи одного из бойцов, уходивших за Окуневым. Как только ничего не подозревавшие немцы оказались прямо напротив ожидавших в засаде партизан, те выбрались из нее и стремительно побежали на них, пытаясь внезапно атаковать сзади.

Из четверых гитлеровцев на их стремительный бросок смог среагировать только один. Но именно ему и достался первый удар ножом. В нападавшем Валентин узнал Павлова. Именно ему он поставил в схватке синяк под глазом. Окунев и Горелов отстали от него совсем ненамного. Быстро работая ножами, они перебили всех четверых немецких солдат и тут же начали оттаскивать их тела волоком в ближайшие кусты.

Вдруг откуда-то, с другого конца стада, раздался выстрел. Валентин нахмурился. Взгляд его сосредоточился в том направлении, откуда стреляли. На его глазах Окунев со своими бойцами устремился в сторону внезапно возникшего и такого нежелательного громкого шума. Затем снова прогремел выстрел, за ним второй. Неожиданно ударили одна за другой две пулеметные очереди. По звуку было понятно, что огонь велся не иначе как самим Никитичем. Его включение в работу было крайней мерой. Значит, случилось что-то угрожающее плану партизан.

Валентин напрягся, схватился за винтовку. В это же мгновение он заметил вдалеке движение по дороге и сразу начал упрекать себя за невнимательность. На свое место он и был изначально направлен командиром группы, чтобы засечь первым возможное появление гитлеровцев с той стороны, которую должен был контролировать. В направлении стада коров ехали немецкие мотоциклисты. Причина их движения в его сторону точно не была связана со стрельбой возле стада коров. Расстояние было слишком большим, ехали они не быстро, да и рев от работы моторов глушил любые звуки вокруг. Тем временем расстояние заметно сокращалось. Еще минута – и первый из трех мотоциклов, на каждом из которых сидели солдаты в касках, с оружием и в экипировке, а на колясках спереди был установлены пулеметы, должны были нагнать стадо, идущее по обочине.

Вдруг позади снова прогремел выстрел. Валентин обернулся и увидел, как прямо поперек дороги упал кто-то из гитлеровцев, вероятно подстреленный кем-то из партизан. Мотоциклисты явно заметили эту картину. Водитель и пассажир за ним начали вглядываться в происходящее на дорожном полотне впереди. Сидевший в первой коляске солдат вскинул пулемет и передернул рукоятку затвора. Он явно готовился к вероятной стрельбе из него. В это время к лежащему на дороге немцу подбежал либо Сидоров, либо Климов. Запомнить каждого из них Валентин еще не успел. Партизан подобрал с земли карабин убитого немца, потом собрался схватить его за одежду и оттащить с дороги в сторону, но заметил приближение мотоциклистов и быстро ретировался в кусты.

Выбора у молодого солдата не оставалось. Он был направлен Окуневым на охрану участка в стороне от атакованной охраны стада коров, чтобы контролировать подступы к нему и в случае чего принимать меры. Тем временем гитлеровец у пулемета в коляске мотоцикла попытался прицелиться в партизана, появившегося на дороге. Валентин заметил это и сам навел на него ствол винтовки. Позиция у него была вполне удобной и удачно выбранной. Дорога с нее смотрелась как на ладони. Хорошо были заметны и пологие обочины на сотни метров вдоль проезжей части. Путь отхода к лесу представлялся коротким и легким для броска.

Валентин сосредоточился на прицеле, направленном на врага. Он положил цевье винтовки на мягкую корягу, удобно разместился за пригорком, раскинув ноги на земле, как подобает при стрельбе из положения лежа. Гитлеровец был отчетливо виден ему в коляске приближающегося мотоцикла. Еще мгновение – и можно нажимать на спусковой крючок. Но в доли секунды молодой солдат принял решение сначала уничтожить не его, а водителя. Точный выстрел в этом случае позволит нейтрализовать обоих сразу, а заодно и того, кто сидит позади, на корме.

Выбор оказался верным. Через мгновение пуля поразила цель, попав в грудь тому гитлеровцу, что вел мотоцикл. Он, бросив руль, тут же откинулся назад. Переднее колесо почти сразу начало уходить в сторону. Трехколесную машину понесло с дороги на обочину, где она на всей скорости налетела на кочку, подскочила над ней и перевернулась, сделав полный оборот. Ехавшие верхом и в коляске гитлеровцы не успели ничего с этим сделать и попали под удары тяжелым корпусом опрокинувшегося мотоцикла о землю.

Валентин не придал этому значения. Времени на оценку ситуации у него не было совсем. Он передернул затвор винтовки, дослав в патронник новый патрон. В прицеле через секунду возникла следующая цель. Ее роль выполнял на этот раз водитель очередной трехколесной машины, который как раз начал сбавлять скорость, чтобы дать своему стрелку выбрать мишень и навести на нее пулемет. Но Валентин успел среагировать раньше. Тело гитлеровца за рулем мотоцикла дернулось от удара пронзившей его пули. Он повалился набок, ослабив хватку рук, отчего его железный конь понесся к обочине. Через пару секунд мотоцикл несколько раз подпрыгнул на ухабах за пределами дороги и повалился на бок, выбросив из седел и кресла в коляске своих наездников и пассажира.

Экипаж третьей по счету следовавшей в колонне трехколесной машины успел среагировать на огонь из засады. Ее водитель тут же сбросил скорость, повернул руль в сторону и остановился недалеко от корпуса первого слетевшего с дороги мотоцикла благодаря снайперской стрельбе Валентина. Стрелок из коляски сразу дал короткую пристрелочную очередь вперед, но не в сторону партизанской позиции, видимо, еще не обнаруженной им.

Тем временем молодой солдат уже сам держал его на прицеле. От волнения мушка прыгала перед ним, никак не ложась в прорезь и в одну линию с метким глазом стрелка. Вспомнив слова пожилого политработника, услышанные во время своего первого боя, он несколько раз вдохнул и выдохнул полной грудью. Потом утихомирил волнение, начал дышать ровнее и снова нажал на спуск.

В последнее мгновение они как будто встретились глазами с тем немецким солдатом, что вел огонь из пулемета. Тот успел заметить сосредоточенное выражение лица Валентина. Глаза молодых, но уже опытных стрелков на доли секунды застыли друг перед другом. И эта встреча взглядами тут же завершилась смертью одного из них. Голова гитлеровца откинулась в сторону, а тело почти вывалилось из кресла в коляске мотоцикла. Оставшийся без присмотра пулемет уставился в небо. Находившийся рядом второй немецкий солдат тем временем занял позицию за корпусом машины и лихорадочно искал глазами стрелковую позицию Валентина.

Ее заметил гитлеровец у того мотоцикла, что лежал на боку с другой стороны дороги. Криком он оповестил о том всех, кто был рядом, и начал целиться из карабина в Сафронова. Боец в засаде опередил его. Точный выстрел опрокинул немецкого солдата и отбросил его назад. Потом завалился набок и тот, что прятался за корпусом третьего мотоцикла. Пуля поразила его в шею. Кровавый фонтан брызнул ему на лицо и шинель. Немец схватился руками за рану и повалился на спину.

Через секунду пуля ударила в ствол дерева, что росло в метре от самого Валентина. Молодой солдат заметил это, и его глаза начали скользить по обочинам дороги, оценивая потери врага и пытаясь определить количество уцелевших немецких солдат. Стрелявшим оказался гитлеровец из второго мотоцикла. Уже во время боя он выбрался из коляски лежащей на боку машины, сполз на землю и залег, начав осматриваться по сторонам. Последний выстрел Валентина указал ему на позицию того. Ответа долго ждать не пришлось. Пуля прошла мимо парня и ударила в дерево.

Установилась тишина. Ее нарушил немецкий солдат. Обежав мотоцикл и засев с другой его стороны, он снова выстрелил из карабина, сделав это бегло, нервно и почти не целясь. Валентин воспользовался этим. Он заранее, за несколько секунд переместился на пару метров влево, сменив позицию, как учили этому в запасном полку, и оттуда заметил действия своего противника.

Между ними началась дуэль. Стрелкам никто не мешал. Казалось, что вокруг вообще никого для них не существовало, и только безмолвные тела убитых немецких солдат были свидетелями поединка двух противоборствующих сторон. Заметив гитлеровца, все еще прятавшегося за поваленным на бок мотоциклом, Валентин не стал выманивать того или ждать момента, когда тот сам выберется из своего укрытия для ответного выстрела. Оценив в просвет между элементами корпуса трехколесной машины его нервозное движение, он начал целиться в металлическое днище коляски и ждал того момента, когда немецкий солдат появится прямо за ним. Через несколько секунд это случилось. Пуля, пробила сначала лист железа насквозь, а потом попала в гитлеровца. Тот отлетел от лежащего на боку мотоцикла и начал корчиться на земле.

Валентин обернулся. Стадо коров все еще двигалось вперед, будто ничего и не произошло вокруг. Только на месте его пути кое-где лежали тела убитых партизанами немецких солдат из команды сопровождения. Но самих партизан видно не было. Оставалось засечь время, за которое они могли как можно дальше уйти с трофеями и отходить самому, догоняя их. Валентин задумался над этим. Свою задачу он выполнил. Обеспечил охрану одной стороны дороги от возможного появления врага. Встретил того метким огнем и уничтожил. Но всех ли?

Он снова начал смотреть вперед, в ту сторону, откуда появились немецкие мотоциклисты. Как раз в это время подстреленный им через днище коляски гитлеровец, шатаясь от полученного ранения, пытался уйти по обочине дороги. Он почти бежал согнувшись и раз от раза оглядывался назад. А из-под первого мотоцикла, перевернувшегося в самом начале боя, выбрался с пулеметом в руках еще один немецкий солдат.

Валентин навел на него прицел винтовки. Но, не справившись с дыханием, с волнением, он промахнулся, хотя расстояние было незначительное. Пуля ударила в землю. Немец скрылся за трехколесной машиной. Попасть в него напрямую теперь было нельзя. Оставалось либо ждать, когда он выберется из-за укрытия, либо предпринимать что-то самому. Валентин выбрал второе. Пока уходивший по обочине дороги раненый гитлеровец не удалился на расстояние, которое не позволит его поразить огнем из винтовки, он выстрелил в него. И снова промахнулся.

Этим воспользовался тот, кто скрывался за перевернутым мотоциклом. Он вскочил, развернул снятый с креплений на коляске пулемет и дал очередь по укрытию Валентина. Воздух сотрясло от звуков громкой и непрерывной стрельбы. Пули прошли мимо, просвистев над головой молодого солдата. Следующий огненный ливень вспорол землю прямо перед ним и скосил пару крохотных кустиков, разметав их в щепки вместе с корнями. Вокруг сразу запахло дымом.

Валентин переполз на другую сторону своей позиции, вскинул винтовку и приготовился открыть огонь. Немецкого пулеметчика он не увидел. Зато вдали все еще мелькал удирающий с места событий раненый немецкий солдат. Дать ему уйти никак было нельзя. Враг не должен был так скоро догадаться о появлении партизан и результатах их действий. Прячась от пулеметчика, подавляя в себе страх и волнение, Валентин прицелился и выстрелил по убегающему фашисту. На этот раз пуля поразила цель. Гитлеровец упал и больше не двигался. Оставалось расправиться с последним из мотоциклистов. Но тот в ответ снова огрызнулся огнем из пулемета.

Куда ударила очередь, Валентин не увидел. Приготовившись к очередному прицельному выстрелу, он осторожно выглянул из укрытия и заметил передвижение немецкого солдата, что едва не стоило ему жизни. Новый шквал огня прошел над его головой, сотрясая воздух грохотом стрельбы. Противник был опытный, обстрелянный, умелый и сильный. Состязаться с таким восемнадцатилетнему парню, совсем недавно надевшему военную форму, было крайне тяжело и опасно. Но Валентин не отступил. Выжидать, пока тот выйдет на него, как бывало на охоте с отцом, когда они караулили зверя, он не стал. Сейчас молодой боец находился в той самой ситуации, в которой нужно было атаковать самому. Подобрав с земли короткую и толстую ветку, откинутую ему под ноги ливнем пуль, он швырнул ее к предполагаемому месту нахождения немецкого солдата, сопроводив свой жест громким выкриком:

– Граната!

О таком приеме он слышал от одного из опытных, закаленного в боях сержанта-наставника в запасном полку.

Следом боец бросился в обход того самого бугорка земли, который предлагался ему Окуневым для засады. За ним сейчас находился гитлеровец, вооруженный пулеметом. И как только молодой солдат увидел его, то сразу нажал на спусковой крючок винтовки. Пуля попала немцу в руку. Он вскрикнул от боли, выронил пулемет и отступил назад, схватившись за кровоточащую рану. Валентин не заставил себя долго ждать. Сгорая от ненависти к врагу и испытывая азарт, он быстрыми движениями перезарядил винтовку и снова выстрелил в немецкого солдата, теперь уже насмерть поразив его пулей в грудь.

С мотоциклистами теперь было покончено, но само сражение еще не завершилось. В горячке кровавого боя молодой красноармеец не заметил появления на дороге немецкого армейского грузовика. Он двигался с той самой стороны, откуда ранее появились трехколесные мотоциклы врага. В кузове машины виднелись каски сидящих в ней гитлеровцев. Их было много. Находившиеся в кабине уже успели заметить и оценить обстановку впереди. Своими криками они пробудили тех, кто был сзади.

Валентин увидел, как началось движение немцев в кузове машины. В руках у него была сейчас лишь одна винтовка и четыре обоймы в подсумках. С таким оружием и таким запасом патронов много не навоюешь. Парень прекрасно понимал это сейчас. Уходить, бросать позицию ему тоже было нельзя. Приказ командира тогда считался бы невыполненным. Врага нужно задержать любой ценой. Даже если за это придется расплатиться собственной жизнью. Он это прекрасно понимал и не собирался отступать. Но жажда жизни в нем била ключом. Валентин снова обернулся, пытаясь судорожным взглядом отыскать хоть какое-то спасение для себя, увидеть в чем-нибудь помощь. Но рядом никого не было и только удаляющиеся по обочине дороги коровы махали длинными хвостами.

Делать ничего не оставалось, кроме как выполнять приказ старшего. Молодой солдат начал искать помощь в предстоящем нелегком деле. В глаза ему бросился лежащий на земле пулемет. Патронная лента говорила о наличии в ней готовых к бою не менее чем трех десятков патронов. Валентин кинулся к нему, взял его и развернул в сторону приближающегося врага.

Материальную часть оружия гитлеровцев он знал лишь в теории. В запасном полку его и других солдат успели ознакомить с рядом образцов немецкого вооружения и довести общие понятия о его устройстве и применении. Но он был уже опытным стрелком-охотником, а потому инстинктивно чувствовал любой боевой механизм, что попадал к нему в руки.

Валентин кинулся к перевернутому мотоциклу, спрятался за ним, а свое оружие положил перед собой, сразу же наведя его на приближающийся по дороге грузовик с немецкими солдатами. Ждать было нельзя. Еще несколько секунд, и будет остановка. Гитлеровцы начнут покидать кузов и будут разбегаться, чтобы потом атаковать его в ответ боевой линией. Молодой боец упер по привычке приклад оружия в плечо, прижал к нему щеку. В непривычный, но вполне понятный ему прицел зафиксировал кабину машины и плавно надавил на спуск. Отдача многократно ударила ему в плечо. Короткая очередь ушла вперед к цели. За ней последовала и вторая. Краем глаза Валентин оценил расход патронов, прикинул сразу их остаток в висящей сбоку ленте. Потом посмотрел вперед. Немецкая грузовая машина начала вилять по дороге, потом стала дергаться, будто бы ее двигатель захлебывался. Пока она совсем не прекратила движение, молодой солдат снова навел на нее прицел пулемета и выпустил весь остаток патронов одной очередью. От кабины машины отлетела одна боковая дверь. Капот задрало кверху. От радиатора ударили в стороны брызги горячего густого пара. Снизу повалил дым. Грузовик сполз на обочину и остановился. Из его кузова на землю начали выпрыгивать немецкие солдаты, а из пустого дверного проема вывалился на землю окровавленный убитый офицер.

Валентину снова нужно было что-то срочно предпринимать. Бросить все и отступить, не остановив врага, он не имел права. На перезарядку плохо знакомого боевого механизма у него не было времени. В глаза ему бросился второй мотоцикл, тот самый, что стоял сейчас на боку и выстрелом через днище коляски которого он ранил немецкого солдата. На том тоже был пулемет, подготовленный к бою его стрелком. Молодой солдат схватил свою винтовку и бегом направился к противоположной обочине к обездвиженной трехколесной машине.

Оказавшись возле нее, Валентин изо всех сил уперся в корпус коляски, чтобы привести его в горизонтальное положение. Иначе вести огонь из закрепленного на ней пулемета было невозможно. Двумя рывками он опрокинул мотоцикл и поставил его на колеса. Потом бросился к оружию, схватился за него и развернул в сторону врага. В ответ по нему уже стреляли. Одна за другой мимо просвистели пули. Что-то громко и с металлическим звоном ударило в корпус коляски. Но Валентин, несмотря ни на что, не останавливался, не бежал прочь, а готовился к продолжению боя.

Снова он упер в плечо приклад оружия, снова в его прицеле немецкие солдаты. Нажатие на спусковой крючок – и короткая очередь вспорола громким треском воздух. Двое гитлеровцев, что еще не успели отбежать от корпуса остановившейся машины, были прибиты к земле, сраженные наповал. Новая очередь, пущенная левее, прошила еще одного солдата. Третий по счету сноп огня прижал к земле остальных, вспоров грунт возле них и выбросив кверху фонтаны грязи.

Движение справа и ответный выстрел по Валентину вынудили его перевести прицел в другую сторону. Он навел пулемет на тех немецких солдат, что залегли под корпусом неподвижной машины и маскировались за идущим от нее дымом. Он видел их и, чтобы поразить огнем, уловил момент между вдохом и выдохом и снова плавно нажал на спуск. Остаток патронов в ленте разметал гитлеровцев по земле. Пулемет замолчал. Валентин понял это. На мгновение он замер, и лишь просвистевшая возле его головы пуля привела его в чувство.

Отходить назад было нельзя, еще слишком рано. Партизаны не могли далеко уйти от дороги. Значит, надо еще держать гитлеровцев тут и сковывать их боем, не давать контролировать обстановку вокруг. Но молодой солдат совершенно один. Рядом нет никого. А против него сейчас воюют не менее семи или восьми опытных противников. Силы крайне неравны.

Вдруг откуда-то сзади, совсем рядом, ударила пулеметная очередь. Потом вторая. Стреляли по гитлеровцам. Валентин оживился, обернулся и начал искать взглядом своего соратника в деле. Кто-то явно пришел к нему на помощь.

– Сафронов, ко мне! Беги ко мне, парень! Я прикрою! – громко кричал из-за укрытия Окунев.

Его голос молодой солдат не мог спутать с каким-то другим. Подмога пришла, его не бросили одного. Новая выпущенная по врагу очередь обозначила молодому солдату место присутствия командира. Валентин схватил винтовку и, пригнувшись, стремительно побежал вперед. Пару раз пули просвистели рядом с ним, но, несмотря на это, он не сбавлял скорости, петлял и бежал дальше. Через несколько секунд они встретились. Окунев стоял за деревом, что росло неподалеку от обочины дороги и, поставив пулемет на торчащую в сторону ветку, прицельно вел огонь по врагу.

– Беги дальше! Держи левее! Еще немного, и я тоже двинусь за тобой! – хрипло, пытаясь перекричать шум стрельбы, крикнул командир.

Валентин кивнул ему и, задыхаясь от интенсивного темпа бега, рванул дальше, в том направлении, куда указал Окунев. Преодолев небольшое расстояние, он остановился и обернулся. Посмотрел в ту сторону, где только что огрызнулся новой очередью ручной пулемет, отправив смертельные гостинцы в сторону врага. Потом посмотрел на противоположное направление дороги, от той ее части, куда уходило оставшееся без присмотра стадо коров. Там, вдалеке уже, виднелось какое-то транспортное средство. Оно быстро приближалось. По мере сокращения расстояния до него становилось понятно, что на дороге есть еще кто-то. Впереди двигался мотоцикл с коляской с привычным стрелком и пулеметом в ней. А за ним возвышался темный корпус бронемашины с большой поручневой антенной наверху.

Валентин вздрогнул от увиденного. Ситуация в его понимании сейчас для него и Окунева значительно осложнялась. Немцев становилось еще больше. Бой мог перейти на два фронта, с перекрестным огнем почти с двух противоположных сторон. Он попытался позвать командира, предупредить его громким криком, стараясь уловить короткие интервалы между звуками стрельбы ручного пулемета, из которого тот стрелял. Но докричаться не мог. Тогда Валентин досрочно вступил в бой с теми гитлеровцами, что двигались на мотоцикле и броневике с другого направления дороги. Уперев цевье винтовки в крохотную кочку, за которой удалось залечь, он прицелился в водителя трехколесной машины и, уже привычно уловив звуки биения собственного сердца, нажал на спусковой крючок.

Выстрел был верным. Мотоцикл завилял на дороге и на всей скорости выскочил на обочину, где столкнулся с замыкавшей стадо медленно идущей коровой. От удара они оба повалились на бок. А сидевшие на мотоцикле гитлеровцы вылетели со своих мест и кубарем покатились дальше.

На дороге остановилось движение двух транспортных средств, одно из которых еще и попало в аварию, а его экипаж был выведен из строя. В это время сам Окунев заметил происходящее, среагировав на винтовочный выстрел позади себя. Это было сродни сигналу. Оценив обстановку, командир партизанской группы прекратил стрельбу и, пригнувшись, что есть сил побежал в том же направлении, куда минутой ранее отправил Валентина.

Они встретились во второй раз.

– За мной бегом! – прокричал, не останавливаясь, Окунев и двинулся в сторону ближайшего к ним края леса, в пределах которого можно было искать спасения от вероятного огня противника вслед.

Они оба успели миновать первые попавшиеся на их пути деревья, когда гитлеровцы очухались и выпустили по ним несколько пуль. Все они прошли мимо. Валентин держал темп, стараясь не отставать от быстро бегущего командира. Остановились они лишь тогда, когда позади оставалось не менее полукилометра преодоленного пути среди плотно растущих деревьев.

– Все, привал! – крикнул Окунев и завалился на кочку, бросив рядом пулемет.

Валентин, тяжело дыша, упал рядом с ним.

Через несколько минут он спросил:

– Не пора нам? А то ведь преследовать могут!

– Не могут, некому, – ответил ему тот и пояснил: – Охрану стада мы перебили. С мотоциклистами ты расправился. В грузовике сидели солдаты с легкими ранениями или заболевшие. Видать, их в лазарет везли. Машина была санитарная. А у тех, кто после появился, нужного количества людей не было. Мотоцикл ты срезал. А с броневика выходить – дураков нет. А если и найдутся желающие, то за нами гнаться толку нет. Мы в противоположную сторону от наших ребят ушли. Главное сейчас – их обезопасить, внимание на себя отвлечь.

– Значит, можно отдышаться? – последовал новый вопрос Валентина.

– Можно, боец Сафронов! Тебе сейчас можно! – посмотрел он на молодого солдата пристальным взглядом.

Тот насторожился, не зная причины столь внимательной и пронзительной оценки себя со стороны.

– Думал, не сдюжишь! – продолжил Окунев. – Вижу, что снайпером был. Быстро, четко, почти всех с первого выстрела поразил. Да еще и не сбежал, не испугался, в штаны не наделал. А ведь тебе там несладко было?

Валентин ответил командиру непонимающим взглядом.

– Я к тебе побежал, как только услышал, что пулемет ударил. У Никитича его «ручник» с собой взял. Видел, как ты в обход бугорка на фрица кинулся. И машину как встретил, я тоже видел. Молодец! Буду тебя к награде представлять, когда на большую землю выберемся.

Разгоряченный боем Валентин без особого внимания выслушал командира, а потому не отреагировал на его слова похвалы и о возможном будущем награждении.

– У меня такой подчиненный в Туркестане служил. Как ты сегодня в одиночку против банды басмачей с одной винтовкой дрался полдня. Больше десятка их положить успел, а на самом ни одной царапинки, – продолжил тот.

Валентин снова пропустил мимо ушей сравнительную похвалу в свой адрес и спросил:

– Товарищ Окунев, а у вас что там случилось? Когда стреляли возле стада?

Командир нахмурился. По выражению его лица было заметно, что произошел не самый приятный для него эпизод.

– Ты понимаешь, Сафронов, немцы сейчас еще не так далеко ушли вперед. Линия фронта километрах в тридцати от нас. А потому с охраной тыла у них пока проблемы. Не успевают нужное количество войск для этого подтянуть. Тылы растягиваются. Снабжение усложняется. Поэтому для охраны коров они послали солдат из обозов и тех, кто был ранен, но вполне мог выполнять роль сопровождающего. Вот такой нам и попался. Опытный, видать, солдат. С крестами. Пришлось с ним повозиться. Правда, обошлось без потерь. Только Сидорова царапнуло по плечу.

Валентин успокоился. Отсутствие убитых и серьезно раненных среди партизан обрадовало парня.

– Пару коров угнали, – добавил к сказанному Окунев. – Одну бросили, а вторую ребята сейчас должны разделывать. У нас двое пленных, вот они и понесут куски туши, что потяжелее.

– А с пленными потом что? – поинтересовался Валентин.

– Молод ты еще, красноармеец Сафронов, не опытен. Потому такие вопросы задаешь, – ответил ему командир и сразу пояснил свои слова: – Ты совсем недавно на фронте, а потому не видел всего того, что довелось повидать мне.

Он вскочил и поднял с земли пулемет.

– Они нас за людей не считают! – продолжил Окунев. – Целыми деревнями живьем сжигают! Режут, как свиней! Детей малых на штыки нанизывают! Беременным животы вспарывают!

Валентин отвернулся, не в силах слышать о зверствах врагов.

– Вот ты кого сегодня убивал? – спросил Окунев, глядя прямо в глаза молодому солдату.

– Немцев, – тихо ответил ему тот.

– Немцев, – протянул язвительно командир и резко добавил к своим словам: – Фашистов! Запомни, Сафронов, фашистов.

Едва позавтракав, Валентин направился в полуземлянку Окунева, который вызвал его к себе.

– Денек отлежался, отдохнул, пора и честь знать, – произнес тот и добавил к сказанному: – Сегодня ночью выдвигаемся. Пойдешь со мной. С собой возьмешь винтовку. У Михаила Андреевича вечером заранее получишь паек на три дня и полсотни патронов. О том, что сказал, – никому ни слова. Как понял? Вопросы есть?

Все было произнесено коротко, быстро, четко, по-военному. Валентин уже привык к этому за свой недолгий срок службы в армии, а потому отреагировал в ответ заданными так же быстро вопросами:

– Какая задача? Состав группы? Надолго? Григорий с нами?

– Молодец, – ответил Окунев, улыбнувшись, – вопросы правильные задаешь, но в нашем деле неуместные. Но я отвечу на них.

Он сосредоточенно посмотрел на Валентина, будто одним своим взглядом подчеркивал важность всего того, что уже сказал ему и еще скажет.

– Задачу объясню позже, когда будем в пути. Уходят мои ребята и ты. Срок назвать не могу. Все будет зависеть от успеха действий. С Григорием тебе придется попрощаться, он останется с партизанами. Так что к ночи будь готов. Я тебя разбужу.

Весь день потом Валентин подавлял в себе волнение, вызванное словами Окунева. Пережить новый бой с гитлеровцами, когда он остался один против численно превосходящего противника, он никак не хотел. Но с таким командиром, как тот, что был в наличии, ожидать повторения подобной боевой ситуации вполне было возможно. Такое было у него мнение.

Валентин тщательно почистил и смазал винтовку, собрал в вещмешок свои нехитрые пожитки. Получил у Михаила Андреевича патроны и сухой паек в виде кусков сала и вареной говядины, краюхи хлеба из смеси муки и еще чего-то, а также банки трофейного консервированного гороха. Вечером попарился в только что построенной в партизанском лагере бане, растопка которой стала возможной из-за погоды, благодаря ей дыма не было видно на большом расстоянии. А уже ночью стоял в одном строю с высокими плечистыми партизанами Гореловым, Павловым и Усовым.

Под тусклым светом керосиновой лампы Окунев проверил одежду и снаряжение каждого. Потом простился сам и дал попрощаться бойцам с Михаилом Андреевичем и Никитичем. А Валентину позволил обнять перед отправкой в путь его друга Григория.

– За мной, – коротко скомандовал он, и вся немногочисленная группа след в след направилась за ним.

– Ты понял, красноармеец Сафронов, почему я взял тебя с собой? – спросил Окунев у Валентина, когда они остановились на первом привале.

– Стреляю хорошо, – не без доли гордости ответил тот.

– И за это тоже, – произнес командир группы. – Но умение здорово стрелять не главное. Главное в том, что в тебе есть стержень бойца, и голова у тебя хорошо работает.

Он внимательно посмотрел на реакцию парня.

– Из плена смог сбежать, – продолжил Окунев. – Меня не испугался, расстрела не побоялся. Горелову по зубам дал в тот момент, когда мог вполне пулю получить в ответ. А уже как ты в бою себя показал, так весь партизанский отряд только о тебе весь день говорил. Правда, я всех сразу предупредил, чтобы в твоем присутствии молчали. А то зазнаешься. В нашем деле гордость штука лишняя.

Валентин ничего на это не ответил и лишь продолжал пристально смотреть и внимательно слушать командира.

– Группа, как видишь, у меня небольшая. Но бойцы все проверенные. Так что если кого и беру к себе, то не каждого. А человек нужен был. Взял тебя, хотя можно было и Никитича, и Сидорова. Ребята они храбрые, с боевым опытом. Но я предпочел молодого, с образованием повыше и с умной головой. У тебя же десять классов за спиной?

– Да, – ответил Валентин.

– А потом что делать собирался, если бы не война? – спросил парня Окунев.

– В институт сельского хозяйства думал поступать. Я же деревенский, мне труд на земле привычен, – спокойно ответил красноармеец.

– Ну, это ты еще успеешь, – произнес командир группы. – Только сначала немцев разобьем.

Валентин обвел взглядом находившихся поблизости остальных бойцов из их команды. Один из них в это время контролировал периметр. Остальные спали или дремали, устроившись сидя, спина к спине. Окунев заметил его взгляд и пояснил:

– Горелов со мной еще с Испании. Мы с ним всякого повидали. У него два ордена и медаль имеется. Много чего знает и чем владеет. Стреляет не хуже тебя. И большой специалист по минированию. Бомбу может создать из чего угодно.

Он повернул голову в сторону остальных.

– Павлов, – продолжил он, – после войны с белофиннами ко мне в подчинение попал. Награды тоже имеет. Он у нас самый главный по борьбе и всему мордобою. Боксирует первоклассно. Он тебя и скрутил, когда ты Горелова кулаком приложил.

После этих слов у Валентина промелькнул перед глазами его первый эпизод появления в партизанском лагере.

– Усов перед самой войной был ко мне направлен. Он великолепный связист, с любой рацией разобраться может. И вообще все умеет. Стреляет, ножи метает. А главное – немецким сносно владеет. Он у нас главный переводчик после меня.

– А вы только наш командир или еще специальность имеете? – поинтересовался Валентин.

– Ну, еще и санитар по совместительству, – тут же ответил Окунев. – В нашем деле без медика никак. Одних мозолей на ногах сколько за вылазку обрабатывать приходилось.

Молодой человек оценил все сказанное ему о бойцах их партизанской группы. Из этого он делал вывод, что все они имели боевой опыт, награды, навыки и знания во многих военных вопросах и областях. К тому же прошли строгий отбор, а потому были очень похожи на своего командира: высокие, плечистые, физически развитые, выносливые. И даже крайне короткая стрижка на голове роднила их с ним.

– Фамилии, конечно, у всех вас не такие? – задал неожиданный для Окунева вопрос Валентин.

– Верно! – ухмыльнулся тот и добавил с нескрываемым восхищением: – Раз ты обо всем догадался, значит, я в тебе не ошибся. Каждого из нас действительно зовут по-другому. Но это на гражданке. А в деле только клички: Окунев, Горелов, Павлов, Усов. ОГПУ, как ты выразился.

Во время второго привала командир группы отошел в сторону. Некоторое время он за чем-то наблюдал в бинокль. Несколько раз менял сектор обзора и снова подолгу вглядывался в даль через окуляры.

– Сафронов, ко мне! – тихо скомандовал он.

Окунев передал бинокль молодому солдату, когда тот к нему подошел.

– Видишь там, где избы деревенские стоят, – произнес он, обращаясь к парню. – Приглядись внимательно.

Валентин начал вглядываться в даль, в указанном командиром направлении. Он увидел одну избу, вторую, третью. Еще заметил пару сараев или амбаров, покосившуюся изгородь, колодец и еще одну избу. А потом бинокль замер в его руках.

– Что видишь? – тихо спросил Окунев.

Боец молчал. В армейский бинокль он увидел повешенных на веревках людей, покачивающихся на ветру. Одеты они были в гражданскую одежду. Это были мужчины, одна женщина и, скорее всего, подросток.

– Что скажешь? – давил на Валентина его командир.

Тот снова промолчал в ответ и передал ему бинокль, не в силах больше смотреть на открывшуюся ему скорбную картину.

– Это я специально тебе показал, чтобы ты понимал, с кем воевать приходится, – произнес Окунев. – Нас за людей они не считают. Убивали нашего брата, убивают и будут дальше убивать. Поэтому жалости к ним у тебя быть не должно. Видишь фашиста – бей его! На нем кровь! А ты – мститель, воин-освободитель!

Валентин снова ничего не ответил. Только покачал головой в знак согласия.

– Почему мы на запад все время идем? – спросил он командира во время очередной остановки на отдых. – Обходим селения, никуда не заходим. В тыл врага углубляемся.

– Наша задача прибыть в назначенный район, – ответил Окунев. – Только потом я смогу все объяснить. А пока тебе всего знать не положено. Да и мало ли что. Сам понимаешь, вдруг тебя схватят.

Валентину ничего не оставалось, как согласиться со словами командира и терпеливо ждать того момента, когда тот сам все расскажет ему. Задавать те же самые вопросы остальным бойцам группы он не решился. Горелов, Павлов и Усов все время молчали, а если и говорили о чем-нибудь, то это касалось только служебных обязанностей для данного конкретного момента времени или действий. Кто-то вставал в охранение, давая возможность отдохнуть остальным. Кто-то быстро готовил скромный походный стол для приема пищи. Кто-то уходил в разведку, чтобы проверить обстановку впереди и вокруг их временного лагеря.

Валентину ничего не поручалось. Но по собственной инициативе он охотно помогал тому бойцу, кто был дежурным по кухне. С большим вниманием он смотрел потом на то, как делается захоронение следов жизнедеятельности их группы. Сам подключился к этому занятию, укладывал в разрытую ямку пустые консервные банки и другой мусор. Особенно ему пришлось по душе изготовление маскировки, полностью скрывавшей от посторонних глаз захоронение бытовых отходов. В остальное время он присматривался к остальным и пристально наблюдал за действиями каждого бойца их группы, отмечая для себя то, что все они винтики в едином боевом механизме, состоявшем из четырех человек.

Первую после выхода из партизанского лагеря ночь они спали в стогах оставленного на колхозных полях сена. Утром, после скромного завтрака и разведки, проведенной одним из бойцов, группа отправилась в путь. Впереди шел Окунев. За ним, как правило, следовал Горелов. Валентин все больше находился возле Усова или Павлова, которые по очереди двигались в арьергарде, все время отставая и догоняя остальных. Делали они это совсем незаметно, а потому молодому солдату иногда начинало казаться, что замыкавший группу боец полностью терялся, выпадал из вида и безнадежно отставал. Но тот вскоре появлялся в поле зрения и догонял остальных.

Под утро погода начала заметно меняться. Поднявшийся днем ранее ветер за ночь нагнал темные облака, и уже в начале пути бойцы попали под плотно идущий мокрый снег, завеса которого скрывала их следы, но в тоже время ухудшала обзор вокруг.

Через пару часов пути они остановились. Командир отряда ушел вперед. Остальным поручил ждать его на месте. Позже по едва заметным следам все двинулись за ним. Валентин при этом не переставал удивляться, насколько слаженными были действия бойцов их группы. Лишние слова не произносили. Больше общались условными знаками и жестами. Переговоры шли коротко, слова звучали отчетливо, но в тоже время тихо и вполне понятно.

Командира они застали возле небольшого и почти разрушенного от времени деревянного строения на берегу крохотной речушки, русло которой петляло посреди леса.

– Работайте, – негромко произнес тот, взглядом указав на Усова и Павлова.

После его команды те сразу направились внутрь строения и скрылись в его полуразрушенных стенах.

– А вы вдвоем в разведку на пятьсот метров по реке, – бросил Окунев взгляд на Валентина и Горелова.

Последний кивком позвал молодого солдата за собой. Пройдя указанное расстояние, он тихо сказал:

– Жди здесь. Смотри в оба. Огня не открывай. Если что, то бегом к командиру. Понял?

– А как же приказ товарища Окунева? – возмутился Валентин, понимая, что Горелов собирается самостоятельно превысить указанную дистанцию для ведения разведки.

– А погода? – ответил ему тот. – Не видно ничего. Все снегом заволокло. Предел видимости двести метров. Пройду еще с полкилометра по руслу, может больше. Посмотрю, что там.

С его уходом Валентин заволновался. Ему стало казаться, что Горелов все еще держит обиду на него за тот случай, когда Окунев запугал его и Григория расстрелом, а он в ответ от отчаяния ударил бойца кулаком в лицо, поставив тому до сих пор хорошо заметный синяк под глазом. Но боец, казалось, в свою очередь, не придал этому значения, хорошо понимая, в какой обстановке оказался бывший пленник. Тем не менее Валентин все еще чувствовал себя виноватым, хотя и понимал, что произошедшее вызвало у всех уважение к нему.

Минут через двадцать Горелов вернулся. Вид у него был взволнованный. И хотя он, как и остальные, держался всегда уверенно и не выказывал эмоций, сейчас они отчетливо читались на его лице.

– За мной, возвращаемся к мельнице, – произнес он и стал держать путь в сторону остальных.

Окунев встретил их на пороге полуразрушенного здания, которое действительно напоминало бывшую мельницу, только уже давно не применявшуюся по своему назначению. Он смотрел на Горелова вопросительно.

– Там деревенька впереди, – начал отвечать боец, – мы ее в прошлый раз обошли и не увидели. Я метров сто не дошел до нее. В бинокль все рассмотрел. Там лагерь, командир. Там наши пленные.

Он кивнул в сторону стоявшего рядом Валентина, намекая на его недавнее прошлое. Но по пути ничего ему не рассказал. Молодому человеку оставалось только догадываться, что заметил его товарищ, когда ушел вперед, а его оставил на месте.

– Человек двадцать, не меньше, за колючкой жмутся друг к другу. Худые все, грязные. Одеты кое-как. Еще с десяток дорогу от снега чистят. Немцы их охраняют. На периметре стоят трое, которых я увидел. На вышке один с пулеметом. Внутри одного видел. Деревня небольшая. Домов не больше десятка. Ну, сараи еще. Мимо дорога идет. Наша речка обходит ее. Там мостик впереди справа есть. Метров сто от деревни. На нем тоже охрана стоит с двух сторон.

– Жалко ребят. Зря погибают, – сказал Окунев, в задумчивости опустив глаза.

– Ну, командир, – взволнованным голосом произнес Горелов. – Задание мы и так выполним. Ничего не мешает. А парни за колючкой сгинут. Надо им дать шанс выбраться из плена. В тылах партизаны нужны. Ты сам так говорил.

Окунев посмотрел на него, потом на Валентина, который испытывал возбуждение от мысли об освобождении из плена пребывающих в нем красноармейцев. Ведь он совсем недавно сам был таким и прошел через лишения и унижения в невольниках у гитлеровцев.

– Дай подумать, – ответил Окунев и кивнул бойцу в сторону входа в мельницу.

Валентин вошел в нее следом за Гореловым. Усов и Павлов сидели внутри на земле и чистили оружие, лежавшее перед ними на двух расстеленных прямо на земле плащ-палатках. Глаза молодого солдата вспыхнули от вида всего, что было в ногах его товарищей. Не меньше десятка ручных гранат со вставленными в них запалами, ножи в ножнах, диски магазинов, пригоршни патронов, два пистолета, четыре новеньких автомата.

– Все в лучшем виде, командир. Ни одной ржавчинки. Отлично сохранилось, – произнес Усов. – Осталось лишнюю смазку удалить и диски патронами набить. Минут через двадцать будем готовы.

– Это наш маленький оружейный склад, – посмотрел Окунев на Валентина. – Месяц назад мы его тут оставили, чтоб с собой все не носить. Место это запомни.

– А пленные как, товарищ Окунев? – спросил молодой солдат.

Командир группы нахмурился. По его лицу Валентин заметил, что тот сейчас напряженно думает. Становился понятным его вероятный выбор между чем-то еще, куда более важным, чем освобождение пленных из немецкого заточения.

– Непростое дело, – ответил тот.

– Ну, командир! – стал давить на того Горелов. – Задание от нас никуда не денется. Вырежем тех, что у моста. Потом постреляем охранников. Со всеми возиться не будем. Главное, чтоб ребятам шанс выжить дать.

– Ладно, – произнес Окунев. – Но сначала вооружимся и все еще раз проверим.

После их переговоров Валентин задумался над тем, ради чего действует в глубоком тылу врага группа Окунева. Он уже понял, что все ее бойцы опытные разведчики-диверсанты, с отличной боевой подготовкой и выучкой. Они не раз прошли испытание огнем. Их командир, по словам и отрывистым фразам в его же рассказах, участвовал в боях еще во время Гражданской войны и в туркестанских событиях, громя банды басмачей.

– Вы, – обратился Окунев к Усову и Павлову, когда вся группа вооружилась и выдвинулась к деревне, – работаете по охране моста. Сделать нужно все тихо, ножами. И смотрите, чтобы с вышки вас видно не было.

Валентин посмотрел в бинокль, выданный ему командиром, в сторону охраны переезда через реку. Потом перевел взгляд на невысокую, наспех сколоченную из бревен вышку, высотой метров в пять, где, спасаясь от холодного ветра, прыгал укутанный в теплую одежду немецкий солдат.

– Сафронов! – обратился к Валентину Окунев и, не дожидаясь реакции парня, произнес: – Выдвигайся осторожно по берегу реки к кустарнику на левой стороне, что в ста метрах от моста. Там занимай позицию и держи на прицеле того, кто на вышке. Если часовой кинется к пулемету, снимай его сразу. Потом, когда немцы засуетятся, держи под огнем саму дорогу и стреляй по всем, кто будет у тебя на линии огня. Уйдешь тогда, когда все стихнет. Вперед не ходи. В деревне тебе делать нечего. Место сбора у мельницы. Работай быстро, четко, без нервов. Действуй.

– Есть, – ответил Валентин и, посмотрев на прощание на остальных бойцов группы, направился вперед, туда, куда ему было указано Окуневым.

Сейчас он испытывал легкую зависть к тем, кто был с ним в одной команде. Он видел их работу, отмечал их профессиональные действия, восхищался физической выносливостью и высоким уровнем боевой подготовки. Все четверо разведчиков были закаленными и спокойно могли спать всю ночь на открытом холодном воздухе. Они двигались всегда в одном быстром темпе, постоянно соблюдали предельную осторожность, были наблюдательны и внимательны. А он едва успевал за ними и все время чувствовал себя обузой в их коллективе. Ощущал себя неопытным юнцом среди матерых хищников. В тоже время он ценил их заботу о себе, их терпение и способность прощать многие его оплошности и ошибки. Бойцы группы смирялись с его медлительностью по сравнению с ними, частыми привалами, без которых можно было вполне обойтись, если бы не его усталость. Но с каждым днем они все больше сближались. Негласно передаваемые парню наука и опыт и все то, что он замечал в их работе, впитывалось им. И бойцы это видели, а потому ценили старания Валентина, хотя и не говорили ему об этом.

Сейчас ему снова доверяли. Командир группы отправил его вперед и поставил перед ним боевую задачу. Валентин старался выполнить все именно так, чтобы не подвести ни его, ни товарищей, а потом стать со временем одним целым с коллективом.

Видя перед собой небольшой деревянный мост через речку, солдат охраны с каждой его стороны, он осторожно двигался вдоль берега до указанного места, соблюдая предельную осторожность. Кусты и плотная снежная завеса маскировали его. Он шел медленно, пригнувшись, постоянно оглядываясь по сторонам, стараясь не задевать сухие ветки, что попадались под ногами и могли своим треском выдать его присутствие гитлеровцам. Дикорастущая ива и кустарник за ней были его ориентиром. Достигнув их, он осмотрелся. Немецкие посты охраны возле моста, перед деревней и на вышке были у него перед глазами. Старясь не выделяться, он залег в указанном командиром месте, выставил перед собой винтовку, ствол и цевье которых по пути он обмотал белой материей, что нес с собой в вещмешке как запасную портянку. Оставалось только ждать и быть готовым к ведению огня по тем целям, что назвал ему Окунев.

Прошло не менее получаса с того момента, как он занял позицию. Снег все это время не прекращался, а потому засыпал его сверху, давая дополнительную маскировку и скрывая следы подхода к его позиции. Валентин продолжал смотреть на посты гитлеровцев в готовности уничтожать солдат на них. Он уже прикинул расстояние и скорость бокового ветра, чтобы внести поправки во время прицеливания. Но каждая последующая минута, проведенная им под ветками ивы, вселяла в него опасение: вокруг ничего не происходило, деревню никто из его группы не атаковал.

Движение справа от себя, на постах возле реки, он заметил случайно. Стремительным броском вперед Усов перескочил через навал из бревен, служивших защитой одному из охранников моста, и набросился на того, сбив с ног и ударив ножом после захвата за шею и голову. Со стороны деревни то же самое синхронно с товарищем проделал Павлов. Он обезоружил гитлеровца на его посту сильным ударом в спину, а потом добил его ножом.

Валентин увидел это и тут же начал усиленно контролировать в прицел посты перед въездом в деревню и на вышке, размещенной на ее территории. К его удивлению, разведчики группы Окунева так точно угадали момент своего нападения на солдат охраны моста, что именно в это время оба часовых на своих местах отвернулись и закурили, тем самым на короткое время перестали контролировать подход к населенному пункту по дороге от реки. Тем временем Павлов и Усов выбрались из укрытий и бегом направились к посту охраны на въезде в деревню. Оценивая их намерения, Валентин взял на прицел немецкого солдата на вышке. Тот все еще не смотрел в сторону дороги и спокойно, ничего не подозревая, курил наверху, припрыгивая от холода. Разведчики уже расправились с ничего не подозревающим охранником на въезде в селение и бежали вперед, к ближайшей деревенской избе.

Что в ней было, Валентин знать не мог. Он думал, что этого также не могут знать и бойцы группы Окунева. Полагал, что ставку на успех они делают исключительно на скорость своих действий и внезапность атаки на врага. Усов и Павлов тем временем обогнули избу с двух сторон и пропали из вида. Где в это время находились командир и Горелов, Валентину оставалось только догадываться. Но он пребывал в уверенности в том, что они где-то рядом и делают свою боевую работу.

В чувство молодого солдата привели несколько глухих выстрелов, прозвучавших где-то вдали, на другом конце деревни. Часовой на вышке тоже отреагировал на них и в спешке кинулся к пулемету. Валентин выдерживал паузу и не стрелял в него, пока не видя в этом острой необходимости. Он держал на прицеле гитлеровца и ждал, когда тот увидит кого-либо из диверсантов.

Ситуация менялась стремительно. Между домами на хорошо просматриваемом конце деревни мелькнул бегущий немецкий солдат. Он сделал несколько шагов, пошатнулся и упал, будто был пьян или получил ранение. Часовой на вышке заметил его и навел в ту сторону приготовленный к бою пулемет. Валентин, в свою очередь, нажал на спусковой крючок винтовки. Выстрел оказался точным. Немец рухнул сначала на пол вышки, а потом, угодив в лестничный проем, провалился в него и застрял, свесившись руками вниз.

Громкий хлопок оружия в руках молодого солдата словно послужил сигналом для бойцов команды Окунева. Действуя попарно, прикрывая друг друга, они в быстром темпе начали перемещаться от постройки к постройке. В руках каждого был автомат, готовый к моментальному открытию огня. С разных сторон послышались короткие очереди стрельбы. На глаза Валентину попались бегущие друг за другом Усов и Павлов. Они, пригнувшись, обогнули ограду крайней деревенской избы и приблизились к ее стене с одной стороны. Потом замерли там, что-то выжидая. Из окна по ним в это время стреляли из пистолета. Следом прогремел выстрел из карабина. Но разведчики уже покинули линию огня противника, а потому находились в безопасности.

Выждав момент, Усов пробежал под окнами избы и на ходу метнул в одно из них ручную гранату. Через секунду раздался взрыв и стекла и частично рамы вылетели наружу.

Валентин заметил передвижение группы немецких солдат во главе с офицером, появившихся с той стороны, где явно сейчас не было кого-либо из разведчиков Окунева. Старший в их команде отдавал на ходу указания, размахивая пистолетом перед собой, словно это был указатель. Валентин взял его на прицел и нажал на спуск. Офицер упал словно подкошенный. Его солдаты, увидев потерю командира, сразу начали разбегаться, будто чего-то сильно испугались. Один из них оказался на линии огня молодого бойца и сразу поплатился жизнью, поймав пулю в грудь.

Валентин передернул затвор винтовки. Горячая после выстрела гильза упала на припорошенную снегом землю. В глаза ему бросилась группа гитлеровцев, собравшаяся возле стены одной из деревенских построек. Один солдат держал в руках автомат и готовился открыть из него огонь. Второй страховал его с карабином и сжимал в руке гранату на длинной ручке, приготовив ее к броску.

– Врешь! – вырвалось у Валентина.

Первый в это время выглянул из-за укрытия, что-то увидел и дал команду второму. Тот подошел к углу постройки и уже сделал замах для броска гранаты, как в него выстрелил Валентин. Пуля сбила гитлеровца с ног. Он выронил из руки свой смертельный гостинец, который упал рядом, готовый взорваться. Первый, увидев произошедшее, бросился наутек, но не успел отбежать и на несколько метров, как был накрыт ударной волной и мелкими кусками металла.

Тем временем короткие очереди все еще доносились с разных концов деревни. Разведчики методично и быстро уничтожали немецких солдат из охраны лагеря. Двое из них бросились наутек на краю деревни и тоже попали в поле зрения Валентина. Тот, в свою очередь, снова не растерялся. Пуля быстро настигла одного из бегущих. По второму он не попал. Немецкий солдат двигался быстро, петлял на пути и старался как можно больше находиться среди деревьев, используя их как защиту от пуль.

Молодой боец уже собрался устроить охоту за ним, как вдруг увидел впереди группу только что освободившихся из заточения пленников. Одетые в грязные шинели, в ватники, в куртки, в гражданскую одежду, они появились из-за крайней избы и бегом направлялись в лес.

– Куда вы! Сюда! Ко мне! – прокричал им Валентин.

Четверо из пяти бегущих не услышали его и продолжали следовать среди деревьев в противоположном от него направлении. Последний, худой и высокий парень, споткнулся и упал, налетев на корягу. В этот момент из-за деревенской постройки появился немецкий солдат с автоматом в руках. Увидев отставшего пленника, он что-то крикнул и уже было направил оружие на того, как был сражен метким выстрелом, сделанным Валентином.

– Ко мне! Беги ко мне! Я здесь! – вскочил молодой солдат и начал размахивать руками в воздухе, чтобы привлечь внимание отставшего от своих товарищей узника лагеря для военнопленных.

Пленник заметил его жесты и, постоянно оборачиваясь, быстро направился в его сторону. Тем временем на глаза Валентину попались два немецких солдата, начавшие стремительно карабкаться на вышку, где стоял пулемет и откуда можно было просматривать ближайшие подступы и вести огонь по всей округе, насколько видимость позволяла это делать с такой высоты. Первый из них уже поднимался по последнему пролету и вот-вот должен был оказаться на верхней точке обзора и огневого контроля. Валентин взял его на прицел, выждал мгновение и выстрелил. Пуля угодила гитлеровцу в ногу. Тот остановился, начал корчиться от боли и вскоре упал вниз по лестнице. Второй, не обращая внимания на первого, продолжал рваться вперед. Отсутствие патронов в магазине вынудило стрелка потерять драгоценное время на заряжание винтовки. Валентин занервничал. Он выстрелил в тот момент, когда немецкий солдат уже схватился за пулемет и начал переставлять его в нужное для ведения огня направление. Вторая пуля тоже прошла мимо, что говорило о спешке молодого бойца, о сбившемся темпе его работы, которую он до этого момента времени отчетливо контролировал.

Валентин захрипел. Гитлеровец на вышке уже выпустил куда-то несколько коротких очередей из пулемета, перевел ствол оружия в сторону и приготовился к стрельбе, плотно уперев приклад в плечо. Новый поток огня вот-вот должен был вырваться из наведенного на цель ствола. Тем временем, выждав паузу для того, чтобы успокоиться, уловив мгновение между ударами сердца, Валентин выстрелил и наконец поразил цель. Но немецкий солдат тоже успел надавить на спуск и отправить по выбранной мишени новую очередь смертоносного огня.

– Браток! Браток! – прервал молодого солдата только что сбежавший из заточения пленник.

Они встретились глазами. Еще не забывший об ужасах вражеской неволи, Валентин будто узнал в подбежавшем к нему красноармейце себя после побега из плена.

– Иди к мельнице, – произнес Валентин. – Там место сбора.

Краем глаза он заметил, что бывший пленник двинулся в нужном для него направлении, а сам снова сосредоточился на стрельбе из винтовки, старательно выбирая критически важную в данный момент времени цель. В следующее мгновение он понял, что его позицию немцы успели засечь: пуля просвистела над головой и сбила ветку с ивы. Валентин начал искать глазами того, кто ведет огонь по нему. Через несколько секунд он увидел справа от себя активное движение. Сразу три немецких солдата выскочили из-за деревенской избы и шли прямо на него, минуя посты у моста через реку, ведя огонь на ходу из карабинов.

Заметив это, молодой солдат понял, что виной его обнаружения были ведшие к нему следы искавших спасения беглых пленников. Гитлеровцы двинулись по отпечаткам их ног на снегу. Но бывшие невольники уже успели отойти на приличное расстояние, чтобы скрыться из вида в лесу и не попасться на глаза своим душегубам. Задержался лишь последний из них, который споткнулся, упал, а потом услышал крик Валентина, подзывавшего его к себе. Именно медлительность красноармейца и его движение на голос дали возможность гитлеровцам увидеть следы на снегу и направление, в котором они вели. От этого позиция за кустами, под заснеженной ивой, была у них как на ладони. Видимо, и сам Валентин был замечен ими, потому как пуля просвистела прямо возле него самого.

Молодой солдат снова начал нервничать. Теперь не из-за своей спешки, а от сложившегося не в его пользу положения. Еще один выстрел противника едва не лишил его жизни. Пуля легла где-то рядом, вспоров снежный покров. Это вынудило парня быстро начать давать ответ по атакующим его немецким солдатам, которые уже сформировали цепь, чтобы растянуться в огневом броске. Один из них двигался вдоль берега реки, прячась за гребнем высокого берега. Второй шел по центру и постоянно, почти не целясь, вел огонь из карабина. Третий тихо перемещался со стороны деревни, не стрелял, видимо, решив скрытно атаковать Валентина, пользуясь отвлекающими действиями остальных солдат.

Но молодой боец увидел всех троих, развернулся, лежа на снегу по фронту, и с первого же прицельного выстрела насмерть уложил того, что шел по центру. Опыт охоты на дичь вместе с отцом, быстрое реагирование на изменение обстановки, когда зверь может появиться внезапно и почти неоткуда, с детства научили молодого солдата мгновенно переключаться на огонь из оружия в необходимом направлении. Теперь эта наука послужила ему на пользу. Избавившись от одного из троих, Валентин перекатился с боку на бок, чтобы скрыться от немецкого солдата, что направлялся к нему со стороны деревни. Новой его целью стал гитлеровец, следовавший по берегу реки. Подкараулив момент, когда тот высунулся из-за гребня, чтобы оценить обстановку, он выстрелил точно в каску. Донесшийся треск ломающегося льда и шумный всплеск воды дали понять Валентину о поражении цели.

Оставалось устранить последнего, третьего по счету гитлеровца, который скрытно двигался с фланга. Но если охотничьего опыта у молодого солдата было предостаточно, то боевого явно не хватало. Считая, что время у него для вычисления противника еще есть, Валентин пропустил стремительный бросок того к своей позиции. Немец мчался прямо на него с гранатой в одной руке и карабином в другой. В последний момент, заметив действия врага и уже летящую в его сторону смертельную болванку на длинной деревянной ручке, боец вскочил и устремился вперед. Затем упал на живот и перекатился с боку на бок, сделав полный оборот. В таком положении Валентин застыл за кочкой, в надежде укрыться за ней от взрыва гранаты.

Грохот и ударная волна, разлет по округе мокрого снега, смешанного с осколками, послужили молодому солдату сигналом к старту для новых ответных действий. Он вскочил, одновременно быстро перезаряжая винтовку. Затем молниеносно навел ствол на гитлеровца, который в это время делал то же самое и застыл, фиксируя прицел перед глазами. Отставание в действиях противника были незначительными. Тот также вскинул карабин, поймал в прицел Валентина и уже собирался выстрелить, как отлетел назад, сраженный пулей. Противник оказался на доли секунды быстрее.

Борьба за выживание в неравной схватке с врагом, где пятеро атаковали одного, отняла немало сил у молодого солдата. Стрельба вдали, где-то на другом конце деревни, все еще отчетливо была ему слышна. Но его участок личного контроля обстановки был чист. Кругом лежали трупы поверженных гитлеровцев. Теперь он посчитал возможным уйти в лес. Решил двигаться по следам сбежавших пленников, а потом уйти в сторону и появиться у мельницы, где должны были собраться все бойцы группы Окунева.

Петляя по лесу, стараясь попадать ногами в едва припорошенные снегом отпечатки обуви бывших узников, Валентин за считаные минуты удалился настолько далеко вглубь, что почти перестал слышать звуки выстрелов со стороны деревни. Было это прекращением самого боя или плотная лесная растительность поглощала любой шум, не давая ему разойтись по округе, он не знал.

Через полчаса осторожного перемещения по лесу молодой солдат вышел к мельнице, где согласно указанию командира был назначен сбор всего подразделения. Валентин подошел к ней с противоположной от деревни стороны. Окунева он заметил скрытно стоявшим за стволом одного из деревьев, очевидно, тот пребывал в засаде или скрытном карауле. Возле него находились еще два человека, в одном из которых Валентин узнал того самого, высокого и худого пленника, который упал, споткнувшись во время бегства, а потом отреагировал на зов молодого солдата и вышел на его стрелковую позицию. Второго он не узнал, но по его виду понял, что и тот в недавнем прошлом был узником расположенного в километре от мельницы лагеря для военнопленных. Внешность беглеца говорила сама за себя.

А вот Горелова, Павлова и Усова возле них видно не было. По мере приближения Валентина к Окуневу тот по лицу последнего понял, что в рядах группы что-то произошло. Командир нервничал и непривычно быстро и часто моргал, его глаза бегали по местности, будто он старался спрятать свои эмоции. На появление молодого солдата он почти никак не отреагировал. А сам Валентин уже привычно просто кивнул ему в знак того, что поставленную перед ним боевую задачу он выполнил.

– Спасибо тебе, браток! – тихо произнес бывший пленник, обращаясь к нему.

Находившийся рядом с ним товарищ по несчастью кивнул в знак благодарности за спасение из немецкого плена. Ответить им Валентин ничего не успел, так как в возможный разговор вмешался Окунев. Он спросил их:

– Охрана лагеря была большая?

– Да где-то взвод. Человек тридцать пять или сорок. Не больше, – ответил высокий беглец и закашлялся.

– Значит, осталось десять-пятнадцать. И преследовать они нас не решатся, – заключил Окунев и задал следующий вопрос: – А вас там сколько содержалось?

– Лагерь пересыльный был, – продолжил давать ответы высокий. – Три дня назад больше двадцати человек пригнали. Все были из-под Тулы.

– Как из-под Тулы? – изумился Валентин. – Мы же только месяц назад между Орлом и Мценском оборону держали?

– Оттуда, браток, оттуда, – произнес бывший пленник. – Прет немец на Москву, прет, – он обвел глазами его и Окунева и продолжил: – За четыре дня до того около тридцати человек от нас забрали. Куда увели, не знаю. Но гнали пешком. У нас их продержали несколько суток. Эти попались в боях как раз за Мценск и Болхов. И до них были те, кого взяли под Орлом и в его окрестностях.

– А ты почем все это знаешь? Давно в лагере? – прервал бывшего пленника Окунев, пристально посмотрев на него. – В прислужниках был? Сам при каких обстоятельствах в плену оказался?

– А я из окружения почти месяц выходил. Чуть живого в лесу застали меня спящим, – сверкнув глазами от досады и обиды из-за слов недоверия, произнес высокий красноармеец. – А в лагере оставили как больного. Чахотка, похоже, у меня. Со мной еще нескольких держали для всяких работ. Дрова рубили, воду немцу носили, нужники чистили.

– Да побои терпели! – прервал его второй, до этого мгновения молчавший бывший узник, облаченный в драное гражданское полупальто, надетое поверх солдатского ватника. – За десять дней четверых наших расстреляли почти ни за что. Один сбежать задумал, других – для острастки.

– Еще трое за это же время сами померли. Мы их похоронили на погосте, – снова заговорил высокий красноармеец, часто заходясь в глухом кашле.

– Винтовку дайте! И патроны! – перебил его товарищ по пережитому немецкому плену.

Окунев на мгновение задумался, а потом повернулся к Валентину и произнес:

– Сафронов, вручи им те винтовки, что внутри мельницы лежат. Пусть партизанить начнут, если так воевать им хочется.

Исполняя приказ командира, молодой солдат вошел в покосившееся здание мельницы, где увидел ошеломившую его картину. На том самом месте, где было спрятано завернутое в плащ-палатку оружие, Горелов и Павлов очень тихо, но интенсивно работали малыми саперными лопатками. Они раскапывали в земляном полу длинную, в два метра, и широкую, но не очень глубокую яму. А под стеной, облитый проникающим в щели ярким дневным светом, неподвижно лежал бледный Усов. Штанины и куртка на животе были буро-красными от крови. Лицо выглядело почти белым. Губы казались очень тонкими, закрытые глаза впали, рот был открыт, а нос вытянулся.

Ноги у молодого солдата подкосились. Он едва удержался на них и чуть не упал. Лежавшие рядом четыре винтовки и тощий вещмешок с патронами к ним он взял уже машинально. Шатаясь, подошел к Окуневу и тихо спросил его:

– Как же так?

– Пулеметчика на вышке ты снял? – прозвучал от того вопрос вместо ответа.

– Я, – в недоумении произнес Валентин, понимая причину нервного состояния командира, и добавил: – И первого, что вначале был. И тех, что потом на вышку лезли. Только последнего поздно успел уничтожить. Магазин пустой был.

Окунев молчал, опустив глаза. Но именно это сейчас дало понять молодому солдату, что его задержка в стрельбе, не вовремя закончившиеся патроны, последовавшая перезарядка винтовки, его промахи по цели из-за нервозности и волнения, были причиной гибели Усова.

– Ты ни в чем не виноват, – тихо произнес Окунев. – Не вини себя. Такое бывает. В бою всегда что-нибудь происходит не так, как тебе хочется. К твоей работе претензий ни у кого нет. Стрелял ты отменно. Считай, все пули в цель. Без тебя ничего не получилось бы.

Сидевшие рядом пленные закивали в благодарность и в знак поддержки его слов.

Валентин положил к их ногам взятые на мельнице винтовки и тут услышал у себя за спиной голос Павлова:

– Готово, командир.

Окунев поднялся и кивнул всем остальным, чтобы следовали за ним. Перед вошедшими внутрь мельницы людьми предстала печальная картина – не очень глубокая, наскоро выкопанная могила, в которой лежало тело мертвого разведчика, носившего позывной «Усов». Молодой, лет двадцати двух, высокий, широкоплечий, полный жизненных сил парень был помещен в нее и положен на расстеленную плащ-палатку, которой предстояло выполнить роль покрывала, а потому она была откинута в сторону. Окунев, Горелов, Павлов, Валентин и оба бывших пленника в траурном безмолвии встали вокруг могилы.

– Как звали-то его? – первым прервал скорбное молчание один из диверсантов.

– Не знаю, – тихо ответил командир и добавил немного громче, отвечая более подробно: – Я не знаю ни ваших имен, ни фамилий. И вы обо мне ничего не ведаете. Так нужно.

Ему в ответ никто ничего не сказал, а уже через минуту Окунев, Павлов и Горелов подняли над головами предварительно разряженные автоматы и щелчками затворов салютовали своему павшему в бою товарищу.

– Спи спокойно, друг. Мы за тебя отомстим! – произнес напоследок один из них.

Поспешные похороны завершились быстрым, но тщательным созданием маскировки могилы павшего бойца. Чтобы идущий снегопад способствовал сокрытию следов деятельности группы Окунева, была разобрана часть одной из стен мельницы. От этого ветер стал интенсивнее заносить внутрь ее хлопья снега, которые в считаные минуты создали легкий ковер на поверхности свежей могилы.

– Следуйте за нами. Через пару километров расходимся, – произнес командир группы, обращаясь к бывшим пленникам.

– А с вами нам нельзя? – спросил его тот, что был в гражданском полупальто.

– Нет! – резко ответил Окунев и пояснил: – Вы не прошли проверку. Кто вы есть на самом деле, я не знаю. Оружие я вам дал. Дальше сами. Для начала партизанской деятельности этого хватит.

Потом он обвел их внимательным взглядом и уже более мягким голосом добавил:

– Да и слабоваты вы после неволи. Не будете успевать за нами. А мне темп нужен, сила и выносливость.

Через двадцать минут быстрого передвижения по заснеженному лесу он остановил свою группу для привала. При этом всем сразу стало понятно, что Окунев сделал это только из-за новичков в его команде, какими были освобожденные из немецкого плена красноармейцы. Они уже вскоре после отхода от мельницы начали отставать, чем сильно повлияли на общий темп движения и заметно тем самым сбавили скорость. Бывшие узники отстали от остальных не менее чем на сотню метров. А когда они настигли группу, то высокий солдат сразу начал громко кашлять, а потом в бессилии опустился на землю, прислонившись спиной к стволу дерева.

– Разводите костер, – обратился Окунев к Горелову и Павлову. – Быстро сварим бульон, чтобы этих немного подкормить. Заодно помянем Усова. Потом расходимся. Мы своей дорогой пойдем, они – своей.

Бойцы кивнули в ответ и тут же занялись выполнением полученных указаний. Валентина Окунев отправил разведать намеченный путь, с удалением от их временного лагеря на пару километров вперед. Когда же тот вернулся назад, чтобы доложить обстановку командиру, то увидел непонятную для себя картину. Там, где должен был гореть костер и греться над ним котелок с бульоном, лежали полуобгоревшие обломки веток, которые по виду очень быстро потушили простым набрасыванием снега сверху.

– Уходим! – почти прокричал Валентину Окунев.

– Почему? – вырвалось у того в ответ.

– Шкурой тот оказался, что в пальто, – произнес командир, снимая с ветки дерева свой вещмешок и закидывая его за спину. – Стукачом был в лагере. Пока мы возились с едой, дрова собирали, а я карту смотрел, он смылся. Пошел по дрова, а сам удрал. Причем по нашим следам, пока снег их не засыпал. Так что ждать нам тут нечего.

Окунев подошел к высокому красноармейцу, растерянно стоявшему посреди их временного лагеря, и произнес, глядя тому прямо в лицо:

– Неужели ты этого не знал?

Бывший узник ничего ему не ответил и продолжал молча стоять, опустив голову. Потом он распахнул шинель и скинул ее на снег. Расстегнул ватник, поднял тонкими грязными пальцами к груди нижнюю часть гимнастерки и начал что-то снимать с себя, развязывая на животе веревки. Через минуту возле его ног лежал вытянутый сверток из плотной красно-бурой материи, с позолоченным тиснением по краям.

– Что это у тебя? – рявкнул в сторону красноармейца раздраженный бегством лагерного стукача Окунев.

– Это знамя шестнадцатого полка! – прокашлявшись, ответил солдат. – Со мной из окружения политрук выходил. С собой его в вещмешке нес. Дорожил им очень и все время говорил, что без боевого знамени воинскую часть позорно расформируют. А пока знамя существует, то и полк его живет. Он сам погиб потом. А знамя я у него принял. Сначала тоже в вещмешке носил. А потом вокруг тела повязал. Так к немцам и попал. В лагере прятал какое-то время. А как холодать начало, на себя намотал. Я худой. А под шинелью и ватником все равно незаметно.

– Это верно! – сказал Окунев, оценивающим взглядом окидывая тощее до костей тело беглого узника.

– Заберите его с собой, а то я не дойду. Очень уж слаб я, – произнес красноармеец, бережно поднял сверток знамени и протянул его командиру.

Тот взял переданную боевую реликвию и, бросив взгляд на Валентина, произнес, адресуя тому свои слова:

– Боец Сафронов, отвечаешь за сохранность знамени шестнадцатого полка! Беречь пуще себя самого. Умри, а стяг боевой сохрани! Запомни это!

– Есть, товарищ Окунев! – ответил молодой солдат и бережно принял из рук командира передаваемое ему полотнище.

Установилась тишина. Под взглядами бойцов и бывшего пленника Валентин опустился на одно колено, развязал свой тощий вещмешок и бережно начал упаковывать в него полковое знамя.

– Все винтовки ты не унесешь, слабоват еще после неволи, – обратился Окунев к красноармейцу. – Бери одну и патроны. Остальные я через километр пути на высокую ветку дерева подвешу. Найдешь, если очень захочешь. А сам двигайся строго на восток. Через день-два пути, если повезет, выйдешь на партизанский отряд. Командира его зовут Михаил Андреевич. Скажешь, что от меня. Он тебя примет. Все. Прощай.

– Товарищ Окунев, – обратился Валентин к командиру во время последнего в тот день привала, когда вся группа остановилась на ночлег в лесном овраге, – почему вы согласились совершить нападение на лагерь военнопленных? Ведь вы заранее предполагали, что там охрана численно нас превосходит.

– Верно говоришь. Знал, – немного подумав, ответил тот. – Только на нашей стороне была внезапность, опыт, сила, быстрота и хороший стрелок для прикрытия.

Валентин постарался спрятать улыбку, услышав похвалу в свой адрес. Немного подумав, он решил докопаться до сути дела, в котором сам принимает участие в составе хорошо подготовленной группы разведчиков. Следуя по пятам за ее бойцами, он все больше думал о том, что Окунев со своими подчиненными занимается чем-то более важным, чем освобождение пленников. Он обязательно имеет какое-то особое задание от своего командования. До сих пор ему, простому солдату Красной армии, никто ничего не сказал. Ни одним намеком не была обозначена конечная цель, не названа боевая задача. Но дни, проведенные в составе группы, наблюдение за немногословными ее бойцами, взаимоотношения между которыми строились на полном доверии друг к другу, на условных знаках и жестах, на верности общему делу, давали понять Валентину, что он просто еще ничего не знает из-за секретности задания.

– Какой у вас приказ, товарищ Окунев? Какая у вас цель? – настойчиво спросил он снова у командира.

– Ладно, – обвел тот глазами Горелова и Павлова, словно обращался к ним, а потом повернулся к Валентину: – Пора тебе все знать. С нами ты слился. Науку нашу перенимаешь в боевых условиях. Если выберемся, зачислю тебя в наш отряд.

Молодой солдат сосредоточился на словах Окунева. А сидевшие рядом у разведенного костра Горелов и Павлов промолчали, одними лишь взглядами одобрив намерения командира поведать молодому бойцу тайны их группы.

– Задача наша требовала выполнения ее под самым носом у врага. В тех местах, куда мы следуем, немец тогда еще наступал. А сейчас там у него глубокий тыл. Это значит, что плотного движения войск у него там нет. Есть только вспомогательные части и охраняемые линии снабжения по дорогам. Плюс лагеря, тюрьмы, комендатуры, ремонтные подразделения и склады. А пока там фронт проходил, нам там делать было нечего. Командование это знало. Но медлить не стало. Мне было поручено приступить к выполнению главной задачи по мере готовности. Ориентироваться приказали сообразно обстановке. В качестве помощи я мог привлекать к делу местные кадры. А это партизаны. Только их тогда тут еще не было. Пришлось помочь создать такой отряд на временно оккупированной территории. Председатель сельсовета Михаил Андреевич как раз на это дело подошел. Он в Гражданскую с деникинцами воевал, опыт имеет. Дней двадцать мы с ним пробыли. Помогли с созданием отряда, с организацией базы. Оружие кое-какое брошенное по лесам собрали. Пару успешных вылазок сделали. Дело у него немного пошло. Если выберемся, то передадим координаты их местоположения в главный штаб партизанского движения, чтобы осуществлялось снабжение отряда. Оружие им подкидывали по воздуху, боеприпасы, медикаменты, продукты питания, взрывчатку, людей, подготовленных к диверсионной работе.

Окунев поворошил палочкой угли в костре и продолжил:

– Вот поэтому мы мимо лагеря с пленными пройти не могли. Воспользовались внезапностью и скоростью действий. Немец пока в этих краях не особо пуганый. Такого не ожидал никак. Охрана была из рук вон плохо организована. Это мы сразу с ребятами приметили. Потому и решились на риск.

– А приказ у вас какой? – с юношеским нетерпением спросил командира Валентин.

Окунев ухмыльнулся, дивясь настойчивости молодого солдата, который с первой минуты их знакомства поразил его своей стойкостью духа и тем мужеством, которое всегда достойно уважения. А то, как повел он себя в боях с фашистами, не только метко стреляя по врагу, но еще и отличившись смелостью, способностью в одиночку драться с превосходящим по силе противником, и вовсе покорило сердце командира отряда. Увидев читаемое по глазам одобрение у своих подчиненных, тот повернулся к Валентину и сказал:

– Ладно, боец Сафронов, так и быть, слушай, – он снова поворошил палочкой угли в костре и продолжил: – В конце лета в одно из отделений Госбанка свезли много всяких ценностей, что население сдавало на нужды обороны. Отдельно собрали изделия из золота: украшения, монеты. Даже нательные крестики попадались, представляешь? Люди жертвовали на победу все, что имели. Накопился целый патронный ящик. Все упаковали и опечатали. А повезли тем поездом, в котором было эвакуированное в тыл заводское оборудование и документация. Только на их пути немцы разбомбили с воздуха встречную железнодорожную станцию. Поезд остановился из-за этого на неопределенное время. А тут еще и на охрану было совершено нападение. Атаку отбили. Только стало ясно, что враг знает о золоте и пытается им завладеть. Группа сопровождения сошла с поезда и дальше передвигалась на машине, пока та не сломалась прямо на дороге в лесу. Охрана заночевала, а ночью произошло новое нападение, завязался бой. Бойцы дрались храбро, но все погибли, кроме одного. Тот, будучи раненным, добрался до ближайшего отделения милиции. Оттуда его привезли к начальству, где он и рассказал, как было. Сообщил, что золото перед наступлением ночи ребята из его отряда спрятали недалеко от места ночлега. Координаты он сообщил. Вот туда мы и следуем сейчас. А задача наша: найти и доставить в тыл этот ящик с золотом.

Валентин растерянно уставился на крохотное пламя затухающего костра, думая о великой важности всего сказанного ему командиром группы. Поражался он тому, как отдавали простые люди последнее, что у них имелось, жертвовали всем, включая нательные кресты. Как до последнего выполняли свой долг бойцы группы сопровождения, что пали в схватке с врагом, но народное добро не отдали ему.

Рано утром команда Окунева вышла из своего временного лагеря. Осторожно следуя по заснеженным лесам, полям и оврагам, бойцы через пару часов добрались до места, возле которого залегли в укрытии и стали наблюдать за обстановкой впереди.

– Разведать надо бы, командир, – тихо произнес Горелов, обращаясь к Окуневу.

– Надо бы, – процедил тот и добавил, медленно поведя бинокль вправо: – Если мы на месте, то там речушка должна быть. Дальше мост через нее и деревянная сторожка, где бойцы отряда сопровождения золота провели последнюю ночь и бились насмерть. Полагаю, что у немцев там сейчас пост охраны. Несколько солдат, и все. Если тихо не получится, то их надо уничтожить.

– Я справа, по берегу? Павлов слева, в обход, по лесочку? – уточнил предполагаемый приказ Горелов.

– Действуйте, – ответил Окунев.

– А мне куда? – не удержался от вопроса Валентин.

– А ты оставайся тут и держи на прицеле дорогу. Если что-то пойдет не так, действуй на свое усмотрение. Место общего сбора, в случае чего, на предыдущем привале, – ответил командир и медленно двинулся вперед, по следам Павлова.

Молодой солдат сразу разместился удобнее. Положил под цевье винтовки вещмешок, казавшийся сейчас большим из-за упакованного в него полкового знамени. Осмотрел оружие, проверив его готовность к возможному бою. Ощупал подсумки с патронами, опасаясь повторения той ситуации, когда магазин винтовки невовремя оказался пустым, из-за чего, возможно, и погиб днем ранее Усов.

Время неумолимо двигалось вперед, а все еще ничего не происходило. Прошло уже более получаса, как товарищи Валентина ушли вперед. Чтобы не замерзнуть, он начал поочередно шевелить то руками, то ногами. Дышал на леденеющие пальцы горячим паром из легких.

Движение справа от себя он заметил еще примерно через пятнадцать минут. Пригнувшись к земле, в его сторону быстро двигались Окунев и Павлов. Они несли вдвоем, держась за веревочные лямки, патронный ящик.

– Получилось! – тихо и радостно произнес парень.

Бойцы положили свою ношу на землю и упали в бессилии рядом, стараясь как можно быстрее отдышаться после интенсивного передвижения по лесу.

– Тяжелый невероятно! – шепотом произнес Павлов.

– Так ведь золото имеет очень высокую плотность! – сказал Валентин, вспоминая школьный курс химии. – Такой ящик килограмм тридцать-сорок может тянуть.

– Не меньше сорока, – проговорил Окунев.

– Тогда как его через линию фронта да еще по немецким тылам переть? – раздраженно произнес Павлов.

– На санках лучше будет. А их по деревням поспрашивать придется, – подхватил разговор Валентин, неловко чувствуя себя более сообразительным, чем опытный боевой диверсант.

– Соображает! – подчеркнул Окунев и добавил: – Тут действительно сани или волокуши понадобятся. Иначе никак. Да еще и следы заметать придется. Снег предательски выдавать будет весь наш путь.

Валентин незаметно кивнул ему в знак согласия, вспомнив, как они с отцом на охоте определяли по следам направление движения зверя в лесу. По множеству еле заметных признаков в отпечатках лапы или копыта отмечали пол животного, примерный возраст и время прохождения по тому месту, где обнаруживали след.

Их беседу прервали два прогремевших один за другим взрыва вдалеке, в районе предполагаемого расположения сторожки, где должна была размещаться охрана моста через речку.

– Гранаты! Наши! – констатировал Павлов, резко поднявшийся с земли, чтобы выглянуть из укрытия.

– К бою! – прозвучал голос Окунева, после чего все, кто был возле него, схватились за оружие.

В это время впереди еще ничего видно не было. Но уже спустя секунды воздух прорезала автоматная очередь. Ее перебил хлопок винтовочного выстрела. Затем несколько раз ударил, судя по звуку, пистолет. Ему вторили попеременно автомат и карабины. Неожиданно загрохотал скорострельный немецкий пулемет, звук работы которого легко различался даже неопытными солдатами. Через секунду его прервал очередной взрыв гранаты. Снова резанула короткая автоматная очередь.

– Да что там такое? – нервно пробормотал Окунев.

И словно отвечая на его вопрос, кто-то громогласно прокричал со стороны сторожки, которую было едва заметно сквозь стволы растущих рядом с ней деревьев:

– Засада!

На дороге появилась высокая фигура плечистого Горелова. Он бежал пригнувшись, сильно хромая и, периодически поворачиваясь назад, отстреливался из автомата. Из-за деревьев попеременно стреляли по нему из пистолета и карабинов. Потом он упал, быстро поднялся, попытался снова огрызнуться огнем из автомата куда-то назад, но бросил его, так и не сделав выстрела. Повалившись на спину, он что-то достал из кармана, перевернулся на живот, опять вскочил и метнул в преследователей гранату. Затем Горелов снова упал. В положении лежа он быстро перезарядил автомат, заменив пустой магазин на полный. Затем сразу выпустил по цели несколько коротких очередей.

– Давай в обход! – крикнул Окунев Павлову, после чего тот перекатился с боку на бок, вскочил и бросился по тому же пути, по которому всего пять минут спустя они с командиром принесли вдвоем тяжелый патронный ящик.

Валентин взял на прицел промежуток между отстреливающимся Гореловым и деревьями, из-за которых вот-вот могли появиться гитлеровцы.

– Засада! – снова громко прокричал разгоряченный боем, лежащий на снегу диверсант.

– Неужели тот пленный донес, что в драном гражданском пальто удрал от нас? – раздраженно прохрипел Окунев. – Кажется, нас тут ждали! Значит, пасли они в этом месте наше золото! Встретили как надо! Подготовились!

Тем временем Горелов выпускал по врагу очередь за очередью. Несколько раз он пытался подняться, но снова и снова переключался на стрельбу, поливая кого-то огнем. Когда же он бросил автомат, в котором, вероятно, снова опустел магазин, возле него взметнулись фонтанчики из земли и снега, возникшие от ударов пуль, выпущенных в ответ по Горелову из немецкого автоматического оружия. Характерный для того треск раздался за деревьями. Боец дернулся и застыл на земле.

– Ну, нет! – злобно прохрипел Окунев, сжимая в руках готовый к бою автомат.

Он прицельно выстрелил короткой очередью в направлении появившихся из-за деревьев гитлеровцев. Один из них упал и застыл на месте. В это же мгновение Валентин заметил цель. Немецкий солдат бежал к лежащему на земле Горелову. Точный выстрел сбил его с ног. Следовавший за ним второй гитлеровец остановился на мгновение, присел на одно колено и начал судорожно рыскать глазами по окрестностям, отыскивая стрелка, сразившего его товарища. Валентин снова выстрелил, и немецкий солдат повалился на снег.

Обстановка впереди менялась с каждой секундой. Едва молодой боец расправился с двумя гитлеровцами, как справа по нему ударили из пулемета. Веер пуль разнес в клочья ветки дерева над его головой, заставив парня спрятаться от губительного огня.

– Обходят! – прокричал Окунев. – Сафронов, держи свой сектор.

Валентин перекатился с боку на бок, потом стремительно подполз к толстому стволу дерева в стороне от себя, посчитав его надежным укрытием, и приготовился снова открыть огонь по врагу. Цель он заметил сразу. Гитлеровцы с карабинами в руках в это время занимали позиции справа и слева от обнаруженного им пулеметного расчета. Именно передвижения противника выдали ему местоположение пулеметчиков. Короткая очередь с их стороны снова полоснула где-то рядом. Этим действием гитлеровцы считали, что держат под контролем бойца Красной армии, так метко стрелявшего из винтовки. Но ошиблись. Валентин уже зафиксировал одного из них в прицеле и нажал на спусковой крючок тогда, когда пулеметчик застыл на месте. Выстрел снова был точным. Немецкий солдат замертво повалился набок.

В ответ захлопали карабины тех, кто был возле него. Пули просвистели над головой молодого солдата. А он в ответ не реагировал на них, так как уже целился во второго пулеметчика, стремившегося как можно быстрее встать на место первого. Меткий выстрел повалил того набок. Испуганные потерей пулеметного расчета, стрелки по флангам тут же прекратили огонь и скрылись где-то в складках местности.

Валентин повернулся в ту сторону, где в сотне метров от его с Окуневым позиции лежал Горелов. К своему ужасу, он увидел стремительно приближающихся к неподвижному диверсанту трех гитлеровцев, один из которых был офицером. Не теряя времени даром, молодой солдат быстро вернулся на прежнее место. На бегу он перезарядил винтовку и почти с ходу, едва расположившись, открыл огонь по врагу, защищая Горелова.

Первый выстрел его не был точным. Сказалась спешка. Но гитлеровцы все равно отступили от неподвижно лежавшего разведчика. Вторая пуля отогнала их назад, за деревья. Они спрятались за их толстыми стволами и начали бить из автоматов и карабинов по Валентину.

– Прикрой! Я в обход! – прокричал парню Окунев, потом вскочил и устремился куда-то влево, не то в одиночку атакуя врага, не то обходя его.

Молодой солдат растерялся. Ему сразу стало понятно, что сейчас он держит круговую оборону совершенно один. Беглым взглядом окинув окрестности, он посчитал приоритетной для себя целью гитлеровцев возле Горелова и снова открыл по ним огонь. Но пуля его опять прошла мимо. В ответ прилетели сразу несколько. Сверху посыпались ему на голову сбитые автоматной очередью ветки. Валентин переполз в сторону, быстро, но осторожно выглянул из укрытия и сразу навел ствол винтовки на солдат противника, что прятались за деревьями. Новый выстрел его оказался точным. Один из немцев получил ранение, выронил из рук карабин и пополз куда-то в сторону, хватаясь рукой за окровавленную конечность. Подскочивший ему на помощь гитлеровец стал новой жертвой меткого огня Валентина. Тот отлетел назад, получив пулю в грудь.

Но этого молодой солдат не успел заметить. Стрелявший из автомата немецкий офицер подловил его и дал в ответ короткую очередь. Пули просвистели в сантиметрах от головы красноармейца. Одна из них срикошетила от ствола дерева и полоснула парня по коже возле виска. Вскрикнув от неожиданности, Валентин откинулся назад и схватился рукой за рану на лице. Поняв, что она неопасная, он схватил винтовку, чтобы снова вести огонь по врагу, но тут же застыл на месте от увиденного впереди.

Решив, что стрелявший по нему боец уничтожен, немецкий офицер стремительно побежал к неподвижно лежащему на снегу раненому Горелову. Тот как раз подал признаки жизни, начал шевелиться и даже сделал попытку ползти назад, к месту, откуда вел бой Валентин. Но не успел. Приблизившийся вплотную гитлеровец накинулся на него сверху, чтобы скрутить и взять в плен. Но все его действия были тут же прерваны взрывом гранаты прямо в руках мужественного диверсанта. В последний момент он выдернул предохранительное кольцо и продолжал сжимать немеющими пальцами гранату, пока не был атакован немецким офицером. Результатом его действий была гибель сразу обоих.

Видя это, Валентин застыл на месте. Только что на его глазах отдал свою жизнь в борьбе с ненавистным врагом еще один боец группы Окунева. Самого командира рядом не было. Но доносившиеся издали, звучавшие где-то в лесу автоматные очереди говорили о том, что тот еще жив и ведет бой. Где находился сейчас Павлов, было непонятно. Но с другой стороны, откуда недавно бил немецкий пулемет, тоже прогремел взрыв гранаты. От него Валентину стало не по себе. В его голову тут же закралась мысль о том, что еще один диверсант свел счеты с жизнью, подорвав себя и врагов, чтобы не попасть к ним в плен. Однако Павлов через несколько секунд появился из-за деревьев и снова скрылся за ними. Двигался он пригнувшись, стремительно и дерзко. В руках он все еще держал автомат.

У Валентина потеплело в груди. Было ясно, что сейчас он не один. Что за сохранность и доставку через линию фронта лежавший где-то у него в ногах патронный ящик, набитый золотом, он не один отвечает. Что товарищи его по-прежнему живы и ведут бой с врагом.

Валентин несколько раз сосредоточенно обвел глазами окрестности, опасаясь неожиданной атаки противника с флангов и тыла. Но того нигде видно не было. Прекратилась стрельба и впереди. Тело подорвавшего себя гранатой Горелова все еще лежало на снегу рядом с мертвым немецким офицером. Неожиданно к нему из-за деревьев подбежал Павлов. Упав перед товарищем на колени, он склонился к нему и будто бы обнял того, словно прощаясь с ним и горюя от потери близкого человека, боевого товарища и друга.

От вида этой картины Валентину самому захотелось залиться горькими слезами. Но долг оставаться начеку в крайне опасной обстановке вынуждал его держать себя в руках и быть готовым снова и снова вести прицельный огонь из винтовки. Тем временем Павлов закинул за спину автомат и бережно поднял с земли окровавленное безжизненное тело Горелова. Широко шагая своими длинными и сильными ногами, он направился прямо к Валентину. Следом за ним из леса немного в стороне вышел Окунев. В одной руке он сжимал автомат, а второй вел, удерживая за ворот шинели, высокого, под стать себе, немецкого солдата.

Оказавшись возле Валентина, Павлов аккуратно положил на землю мертвое, изуродованное взрывом гранаты тело павшего в бою товарища. Сам он опустился рядом на колени и рукавом куртки вытер слезы с мокрого от пота лица, тем самым размазав по щекам и скулам кровь Горелова, которой успел испачкаться, пока нес его тело. Следом возле него рухнул на снег взятый в плен Окуневым немецкий солдат. Лицо его было залито слезами от осознания того положения, в котором он оказался.

– Ранены? – громко спросил командир у Павлова и Валентина, видя на них кровь.

Первый в знак отрицания молча покачал головой, продолжая, не отводя взгляда, смотреть на мертвого Горелова. Второй уже и забыл, что немецкая пуля оставила на его лице кровавую царапину, а потому тут же ответил:

– Нет!

Пленный немецкий солдат, видя обозленные лица диверсантов, начал тихо выть себе под нос и пятиться. Глаза его застыли на изуродованном почти до неузнаваемости мертвом бойце, одежда на котором была обильно залита кровью.

– Стоять! – пнул того в бок Окунев.

Встряхнув пленного своей сильной рукой, будто приводя его в чувство, он начал выворачивать карманы мундира и шинели того, извлекая из них все, что было. На землю один за другим полетели пачка сигарет, зажигалка, складной нож, портмоне, фляжка с жидкостью, банка консервированного гороха, бумажный сверток, еще одна пачка сигарет и крохотный тканевый кулек, ударившийся при падении о подошву ботинка Валентина. Тот поднял его, удивляясь довольно тяжелому весу небольшого по виду предмета. Развязав узелок, молодой солдат удивился его содержимому, что держал перед всеми присутствующими на своей ладони. Глазам Окунева и Павлова предстали несколько золотых коронок, маленький нательный православный крестик и колечко, судя по размеру женское, с четко просматриваемой на нем надписью в старославянском стиле: «Спаси и сохрани».

– Ах ты, гад! – Окунев злобно влепил оплеуху сидящему у него в ногах гитлеровцу. – За наживой к нам пожаловал?! Трофеев богатых пожелал?! Коронками и крестиками не побрезговал?! Колечко женское урвал безнаказанно!

Немец заплакал, дергая плечами. Тем временем, не обращая на его рыдания внимания, командир группы ковырялся в портмоне пленника. Разворачивая документы и другие бумаги, он что-то спрашивал его на немецком языке. Тот отвечал, часто захлебываясь в плаче и как будто, что было и так понятно даже без слов, молил о пощаде.

– Не убивать тебя, говоришь? – хрипел Окунев, будто разговаривая с гитлеровцем. – А откуда у тебя, гад, трофеи золотые? Скажешь, подарили? Не сам коронки выдирал? У тебя же руки по локоть в русской крови!

Он отвесил немцу подзатыльник, после которого тот еще сильнее залился громким плачем. Сам Окунев в это время развернул лист бумаги и начал внимательно его читать. Потом, прочитав примерно половину текста, он стал вслух делиться с товарищами прочитанным:

– Бабе своей пишет, что набрал и послал ей посылкой награбленную посуду и добротные детские вещи. А еще несколько игрушек русских детей.

Взбешенный обнаруженными у немца золотыми коронками, крестиком и женским кольцом, Валентин дернул на себя свою винтовку.

– Отставить, Сафронов! – гаркнул на него Окунев.

Обведя своих бойцов взглядом, посмотрев на окровавленное и изуродованное тело мертвого Горелова, он произнес, снова отвесив подзатыльник пленному немцу:

– Пока вел его, допросил. Говорит, что в засаде ждали кого-то. Прятались в лесу и в сторожке. Вчера вечером сюда прибыли. Значит, нас пасли. Значит, тот, в драном гражданском пальто, и в самом деле стукачом был. Сбежал от нас и обо всем доложил своим новым хозяевам.

– Но про золото он не знал, – неожиданно для себя перебил говорившего командира Валентин.

– Все верно, боец Сафронов. Про золото он ничего не знал, – внимательно посмотрел Окунев на молодого солдата и добавил: – Только появление в тылу группы профессиональных разведчиков-диверсантов навели кого-то в немецком штабе на мысль, что они пришли именно за ним. А это значит, что про существование золота у немцев кто-то прекрасно осведомлен и сам за ним охотится. Именно поэтому сюда была направлена команда солдат. И в этом лесу, защищая свой груз, погибли ребята из отряда сопровождения. Только золото они предварительно спрятали, да так, что немцы и не могли его найти. Хотя искали, похоже, старательно.

– Под мостом ящик был закопан. С одной его стороны, – пояснил Валентину Павлов.

– Нас они ждали тут, боец Сафронов, – заключил Окунев. – Нашу группу. И готовились к этой встрече. Если бы золото находилось у них, то никакой засады в этом месте не было бы.

Он перевел взгляд на сидевшего у него в ногах пленного гитлеровца, затем посмотрел по сторонам и сказал:

– У нас примерно часа два до тех пор, пока сюда кто-нибудь заявится. Поэтому Горелова грузим на немца, пускай он его несет. Мы с Павловым тащим ящик. А ты, Сафронов, бери на себя все наши вещмешки. Будешь идти замыкающим. Так что смотри в оба и тыл контролируй. Через тридцать минут сделаем привал.

Проговорив это, он окинул небо взглядом. Из этого Валентин сделал вывод, что командир пытается предугадать погоду на ближайшее время. Плыли тяжелые темные облака, что начинало беспокоить его.

– Снег вот-вот заново пойдет, товарищ Окунев. Но холода еще не скоро наступят, – заключил молодой солдат, руководствуясь личным опытом и добавил, уже понимая причину волнения старшего группы: – Через полчаса следы наши заметать начнет.

Переход по труднопроходимому лесу дался им тяжело. Пленный гитлеровец все время хныкал и с трудом волок на себе окровавленное тело мертвого Горелова. Сопели от усталости Окунев и Павлов, переживая потерю еще одного своего товарища, и с трудом тащили ящик с золотом. С четырьмя вещмешками на себе и винтовкой на плече шел за ними Валентин. Он все время оборачивался, озирался по сторонам и поднимал глаза к небу. Его предсказания в изменении погоды оказались довольно точными. Начавшийся снегопад был на руку его группе, так как хорошо заметал следы их ног в лесу.

– Все, привал, – скомандовал Окунев и поставил на землю надоевший патронный ящик, набитый золотом.

Осмотревшись по сторонам и как будто выбрав место, он указал на него и сказал:

– Сафронов, бери немца и ройте могилу. Похороним Горелова и двинем дальше.

– Я сам. Разреши, командир, – перебил его Павлов, глядя на того тяжелым и скорбным взглядом. – Мы с ним давно вместе. Столько прошли всего. Хочу сам ему последнее пристанище выкопать.

Окунев молча отреагировал на просьбу своего бойца. Он кивнул ему в знак согласия. Потом повернулся к пленному и сказал что-то по-немецки. Гитлеровец вскочил и сбросил с себя шинель, оставшись в одном мундире.

Через полчаса работы изувеченное взрывом гранаты тело Горелова было аккуратно и бережно уложено на дно свежевырытой в лесу могилы. Предварительно в нее была уложена как подстилка сброшенная пленным по приказу Окунева немецкая шинель. А сверху мертвого бойца его товарищи укрыли плащ-палаткой. Над получившимся крохотным и почти плоским для маскировки холмиком могилы мужественного разведчика, прошел короткий молчаливый траурный митинг, завершившийся «глухим» салютом из разряженного оружия.

Видя окончание похоронных мероприятий, пленный немец громко завыл, понимая, что в его услугах носильщика мертвого тела диверсанты Окунева больше не нуждаются. Предчувствуя свою вероятную гибель, он упал перед командиром группы на колени, моля того о пощаде и кивая на ящик с золотом, предлагая свои силы для его транспортировки.

– Вот ты, боец Сафронов, как себя в плену вел? Плакал и просил у врагов сохранить тебе жизнь? Готов был за это им ноги целовать, любые приказания выполнять? – хриплым голосом произнес Окунев, глазами, полными ненависти, разглядывая плачущего немца, взывавшего его о милости к себе.

Валентин не хотел отвечать командиру на этот вопрос. Слишком тяжело он принимал внутри себя воспоминания о недавнем собственном пребывании в гитлеровском плену. Издевательства оккупантов, голод, холод, непосильная работа, гибель товарищей и дважды не состоявшийся расстрел он желал полностью вычеркнуть из своего прошлого. Но память молодого солдата не давала ему этого сделать. Всякий раз вставала перед его глазами картина уничтожения пленников, среди которых особенно выделялся полуживой обгоревший танкист, одним своим видом наводивший ужас на палачей. Казнь красноармейцев вместе с ним в тот день вселила в остальных невольников презрение к собственной смерти и лютую ненависть к врагу, сделала их непримиримыми, готовыми к борьбе за свободу, к самопожертвованию.

– Не отвечаешь? – злобно блеснули глаза Окунева. – Правильно. А все потому, что тебе стыдиться нечего. Не покорился ты супостату. Ты Родину защищал, долг свой солдатский выполнял. Ты честно воевал, а не грабил тех, кто не может оказать тебе сопротивления. Не набивал ты карманов золотыми коронками, не отправлял домой в посылках детские игрушки, что силой отнял у кого-то. Не поднимал ты руки на беспомощных женщин, на стариков, на малышей. Ты защитник своего Отечества, а не убийца, палач и мародер.

Окунев сплюнул на землю и снова что-то сказал пленному гитлеровцу на немецком языке. Глаза того после этих слов округлились, выражение лица изменилось. Он перестал выть и вскочил. А потом, что есть сил, побежал прочь.

– Павлов! – крикнул подчиненному командир так, будто не просто назвал его фамилию, а приказал что-то сделать.

Боец с полуслова понял его. Он рывком поднялся в полный рост, одновременно вскинул перед собой руку с остро заточенной финкой и метнул ее в гитлеровца. Через мгновение лезвие вошло в бегущего немца по самую рукоятку. Он рухнул на землю, перевернулся по инерции через голову, а потом с боку на бок, несколько раз дернулся, захрипел и замер.

– Вот так, боец Сафронов, – теперь уже тихо произнес Окунев. – И так с каждым будет. Никакой пощады до тех пор, пока землю нашу не освободим. Это они наших людей грабят и убивают. Это они к нам с оружием в руках пришли, а не мы к ним. Запомни это, солдат.

– Командир! – перебил его Павлов, вытиравший в это время от крови изъятый из тела гитлеровца нож.

Он стоял возле тела мертвого немца и вглядывался куда-то вперед, в просвет между деревьями, будто что-то заметил там, увидел или услышал. Окунев и Валентин затаились и тоже начали напрягать зрение и слух, пытаясь распознать то, что было обнаружено их товарищем.

– Будто звук мотора мотоцикла, – проговорил Павлов.

– Проверь! – скомандовал ему командир и кивнул молодому солдату, указывая на необходимость быстрых сборов для продолжения пути.

Через несколько минут отправленный в разведку диверсант вернулся и доложил:

– Через двести метров начинается поляна. Дальше метров на сто вперед поле небольшое вытянутое. Потом опять лес, а перед ним дорога. На ней мотоцикл с пулеметом стоит и три немца при нем. Один в моторе ковыряется, остальные рядом находятся. Похоже, поломались. Не поедут, пока не починятся.

– Добро! – отозвался Окунев. – С нашим ящиком мы еще долго будем по лесам тащиться, пока санки подходящие не добудем. Если в немецкие шинельки и каски переодеться да на мотоцикл сесть, то немного выиграем время. А заодно и подальше уедем от преследователей. А они у нас скоро появятся. Засаду, что возле моста была, немцы обязательно проверят.

– Или случайный проходящий через мост транспорт на гору убитых в бою не наткнется, – уточнил Павлов.

– Точно, – произнес Окунев. – Короче, мы с Павловым максимально скрытно нападаем на немцев и овладеваем их транспортом. Сафронов страхует нас с винтовкой. Как поняли?

Бойцы традиционно молча отреагировали на слова командира.

После того как Окунев и Павлов двинулись в направлении просвета за деревьями, Валентин быстро сложил все имевшиеся у них в наличии вещмешки возле патронного ящика с золотом. Потом закидал их сверху для маскировки снегом и, схватив винтовку, двинулся вперед по следам своих товарищей.

Через несколько минут он достиг окраины леса и остановился у поляны, на противоположной стороне которой увидел тех самых немецких мотоциклистов, о которых говорил его товарищ. Ничего не подозревая, они спокойно курили возле своего транспортного средства. Вскоре один из них, бросив окурок, подошел к мотоциклу и запустил двигатель. Еще через минуту гитлеровцы начали размещаться на нем. Но едва мотоцикл тронулся по дороге и проехал с десяток метров, как возле него, словно из-под земли, появились Окунев и Павлов. Действуя как всегда стремительно и дерзко, они побежали прямо наперерез мотоциклу.

Валентин не мог поверить своим глазам. В очередной раз бойцы диверсионной группы, о которых он до сих пор почти ничего не знал, удивляли его своими боевыми навыками, отвагой и храбростью. Павлов бежал в направлении коляски набирающего скорость мотоцикла и прямо на ходу прикладом автомата, с короткого замаха ударил сидящего в ней гитлеровца по голове. Окунев рассчитал свою скорость бега так, что оказался позади немцев как раз в тот момент, когда они проезжали мимо него. Не снижая скорости, он прыгнул сразу на двух немецких солдат, что сидели верхом на трехколесном транспортном средстве. Схватив их за ворот шинелей своими сильными руками, он скинул их с мотоцикла на снег и принялся поочередно избивать. Первого гитлеровца он вмял головой в снег с одного удара кулаком в лицо. Потом, быстро переключившись на второго, прыгнул на него сверху, достал из ножен на поясе финку и ударил ею того несколько раз в туловище. Оставшийся без управления мотоцикл проехал еще с десяток метров, миновал невысокий снежный навал на обочине и застрял в нем.

Павлов с Валентином перенесли ящик с золотом и все свои вещмешки к захваченному мотоциклу. Окунева рядом не было. Не было видно и немецких солдат. Но оставленные широкие следы на снегу говорили о том, что их тела волоком перетащили куда-то в глубь леса. А на месте короткого боя лежали их шинели, каски, подсумки на ремнях, карабин и автомат. Через несколько минут командир диверсантов появился из леса.

– Повезло нам, – произнес он, стараясь справиться с частым от перенесенной физической нагрузки дыханием. – Это связисты были. Только они не одни тут. Их товарищи где-то рядом катаются. Вероятно, уже скоро будут на этой дороге. Надо торопиться.

Он кивнул на лежавшие на снегу немецкие шинели и приказал:

– Одевайтесь!

Валентин занял место в коляске мотоцикла у пулемета. Предварительно он бегло осмотрел его и, следуя немому указанию командира, приготовил свое новое оружие к стрельбе, дослав патрон в патронник. Окунев сел за руль, запустил двигатель и, сделав несколько неуклюжих рывков при старте, уверенно повел немецкую трехколесную машину по заснеженной лесной дороге. Павлов ловко запрыгнул в седло почти на ходу, предварительно заткнув за пояс две немецкие ручные гранаты на длинных деревянных ручках и приготовив к бою трофейный автомат.

Встреча с остальными немецкими связистами состоялась уже скоро. Два их мотоцикла стояли на обочине. Солдаты возле них, увидев приближение по дороге своих товарищей, не ведая еще о совершенном подлоге, начали приветственно махать им руками. Лиц диверсантов они не могли распознать из-за шерстяных масок на них, а потому не ожидали ничего плохого для себя.

– Сафронов, – стараясь заглушить рев мотора, громко произнес Окунев, обращаясь к бойцу, – я сейчас поведу ровно по линии, а ты бей по ним по моему сигналу!

Он сбавил ход, зафиксировал руками руль в одном положении и крикнул:

– Павлов, гранаты! Сафронов, огонь!

Валентин в доли секунды вдавил в плечо приклад пулемета, одновременно наведя его прицел на стоявших на обочине немцев, и нажал на спусковой крючок. Отдача вдавила его в спинку сиденья. Не обращая на это внимания, он снова дал по врагу очередь из пулемета, а потом повторил это еще несколько раз, пока стальная лента на пятьдесят патронов совсем не опустела. Солдат противника буквально смело метким огнем с мотоцикла, на котором прямо на них ехали диверсанты. Мертвые тела некоторых из них разбросало на снегу ливнем пуль. Поровнявшись с гитлеровцами, Окунев ускорил движение, резко прибавив обороты двигателя. В это же мгновение Павлов, сидя за ним, метнул ручную гранату под раму одного из стоявших на обочине мотоциклов. Проехав еще пару десятков метров, он отправил размашистым броском назад еще одну, а потом, развернувшись, выпустил прицельно из трофейного автомата несколько коротких очередей по врагу.

Сердце Валентина в это время сжималось в яростном азарте от ведения боевой работы. Немецкий пулемет не подвел его. Почти все пули достигли целей. Часть гитлеровцев полегла на месте, сраженная огнем. Довершил дело Павлов, метко забросив одну за другой ручные гранаты, которые взорвались через несколько секунд после того, как их мотоцикл миновал обочину, где находились немецкие связисты.

Но радость молодого солдата не была долгой. Его товарищ, только что стрелявший по врагу, неожиданно выронил из рук автомат и начал валиться назад. Валентин увидел это и схватил его за поясной ремень, не давая тем самым упасть с движущегося на скорости мотоцикла. Окунев тоже заметил происходящее у себя за спиной и крикнул:

– Что с ним?

Молодой солдат не знал, как ответить командиру. Стараясь не упустить тело Павлова, он резко дернул его на себя. Голова, плечи, руки и туловище диверсанта упали прямо на него. Ноги оставались в седле мотоцикла. По руке Валентина потекла кровь его товарища. Он уже догадался, что произошло, и громко крикнул:

– Командир!

– Вижу! Держи его! – хрипло ответил Окунев, маневрируя по заснеженной лесной дороге.

Они остановились, когда миновали несколько километров пути по лесам и полям. Заблаговременно свернув в сторону, командир группы сделал круг вдоль края рощи, потом вернулся к дороге, но, не доехав до нее около полукилометра, остановился и заглушил двигатель. Осмотревшись по сторонам, он опрокинул на себя тело Павлова.

Тот был мертв! Побелевшее безжизненное лицо и полуоткрытые глаза диверсанта все сразу сказали командиру. Гимнастерка, свитер и тельняшка под немецкой шинелью были залиты кровью.

– Пуля, – тихо выдавил из себя Окунев, констатируя смерть товарища, которого все еще держал на руках. – В последний момент кто-то из мотоциклистов попал в него из карабина. Вошла прямо в сердце.

Валентин не мог поверить в происходящее. Его новые боевые товарищи, доблестью, силой и навыками которых он восхищался и стремился им подражать во всем, гибли один за другим. Они пали в боях, в схватках с превосходящим по численности противником. Смерть каждого сполна оплачивалась уничтожением врага. И всякий раз каждый из них с презрением смотрел в глаза смерти и шел до конца, выполняя свою боевую работу.

– Начинай копать могилу, Сафронов, – произнес Окунев, еле сдерживая эмоции от потери еще одного бойца своей группы.

Валентин ничего не ответил. Смахнув бежавшие из глаз слезы, схватив имевшуюся при себе малую саперную лопатку, он с усердием и яростью приступил к выполнению приказа командира.

– Пошли за мной, – прервал его через некоторое время Окунев, когда до завершения работы оставалось совсем немного.

Он выдернул из держателя на борту коляски мотоцикла ящик с патронами к немецкому пулемету и, взяв его, куда-то пошел. Шатаясь от усталости, Валентин двинулся за ним.

– Тут река протекает, – начал говорить на ходу командир. – Я в этих местах в тридцать шестом, перед отправкой в Испанию, на маневрах был. Помню все. Она не широкая и не очень глубокая. Метра полтора-два. То, что нам нужно.

Дойдя до русла описанной им речки и осмотревшись вокруг, он положил взятый с собой ящик на ее крутой наклонный берег и, как будто прицелившись, отпустил его, разжав пальцы руки. Соскользнув вниз по обледенелой поверхности, тяжелый деревянный корпус проломил тонкую, еще не сформировавшуюся корку льда и скрылся под темной гладью воды. Окунев застыл на месте, пристально вглядываясь в воду.

– Смотри, Сафронов, – обернулся он к бойцу, – ящика совсем не видно. Значит, глубина и цвет воды подходящие. К тому же дно твердое, не илистое. И травой в теплое время года зарастает. Ящик этот тут никто не найдет, если знать не будет точного места его захоронения.

Поняв замысел Окунева, Валентин растянул лицо в улыбке. Сейчас ему стало окончательно ясно, что тащить вдвоем тяжелый ящик с золотом они долго не смогут. К тому же ожидаемые преследователи уже скоро должны будут сесть им на хвост.

– Утопим наш груз в этом месте. Координаты отметим и двинем с тобой дальше, – Окунев поднялся и посмотрел в глаза Валентину. – Только оправдываться перед командованием потом долго еще придется. Но это я беру на себя.

Через несколько минут ящик с золотом отправился по тому же пути на дно реки, куда проследовала ранее деревянная упаковка с патронами к немецкому пулемету. Окунев с Валентином вернулись к мотоциклу и завершили рытье могилы и все последующие похоронные мероприятия, связанные с погребением Павлова.

– Помогай! – хрипло произнес командир, обращаясь к молодому солдату.

Они сняли с коляски пулемет. Достали из багажа второй патронный ящик, что немцы везли с собой, а потом оттолкали мотоцикл по своим следам к тому месту на берегу реки, где только что утопили ящик с золотом. Еще раз внимательно осмотрев скользкий берег и оценив примерную глубину русла, Окунев кивнул Валентину. Вместе они уперлись в тяжелый трофейной немецкий мотоцикл и столкнули его в реку. Мотоцикл соскользнул вниз, но не ушел полностью под воду, а частично остался на ее поверхности, выставив напоказ из ледяной промоины заднее колесо и корму коляски.

– То, что нужно! – произнес Окунев и пояснил Валентину: – Снегопад заметет наши следы. Но свою технику немцы все равно найдут. Зацепят тросом за колесо и вытянут на берег. А дальше не полезут, не догадаются. Решат, что мы так просто избавились от мотоцикла, утопив его в реке. В этом и будет заключаться наша хитрость, боец. Так что с золотом ничего не случится. Главное координаты и описание этого места доставить командованию.

Валентину было уже почти все равно, что говорит и делает его командир. Он слепо подчинялся и выполнял все указания Окунева. Парень смертельно устал и уже почти валился с ног от истощения сил. Сказывались и испытываемые им эмоции. Каждый день он рисковал своей жизнью, ходил под пулями, видел воочию смерть, которая почти ежедневно косила его товарищей сначала в боях с врагом, потом в немецком плену и, наконец, сейчас, в эти дни. Гибель Усова, Горелова, а теперь и Павлова потрясла его не меньше, чем расстрел едва живого танкиста и других пленников немцами в первый день его пребывания в гитлеровской неволе. Последующие за этим похороны превратились в обыденность. Сердце парня будто окаменело за то время, что он был на войне.

– Привал! – прозвучал голос Окунева.

Они вместе опустили на землю снятый с мотоцикла немецкий патронный ящик, что несли вдвоем весь путь от могилы Павлова до места новой остановки на отдых.

– Тебе поспать надо, – сказал командир, глядя в глаза Валентина.

Тот, переняв привычку диверсантов общаться без слов, мимикой и жестами, молча кивнул в ответ. Но уже через минуту увидел возле себя расстеленную на земле плащ-палатку, уложенную на нее сверху немецкую шинель и вещмешок в качестве подушки.

– Ложись и спи, а я костром займусь. Иначе завтра у тебя совсем сил не останется. А нам много чего еще предстоит сделать, – произнес Окунев и кивнул парню на приготовленную постель.

…Валентин проснулся, когда вокруг было уже совсем светло. Командира рядом он не увидел. Заметил только, что начавшийся днем ранее снегопад уже закончился, засыпав все пространство в лесу. Костер, который Окунев развел уже после, успел потухнуть, но еще дымил. На углях стоял котелок с горячим чаем и открытая ножом банка трофейных консервов. Патронный ящик, часть оружия и вещмешки были аккуратно сложены рядом. Приподнявшись на руках, Валентин заметил отпечатавшиеся на снегу следы ног командира. Охотничьи навыки подсказали ему, что они совсем свежие и оставлены были не более часа назад. Сам Окунев появился через короткий промежуток времени. В руках он держал трофейный автомат, добытый вчера в бою с немецкими мотоциклистами.

– Ешь давай, Сафронов. Пей чай и будем выдвигаться, – продолжил он после того, как внимательно, почти по-отечески, осмотрел внешний вид Валентина, оценивая его пригодность к дальнейшей боевой работе: – Преследователи наши очень активные и спать не любят. Я сейчас был у того места, где мы вчера наш ценный груз утопили. Их там видел. Люди, значит, они серьезные. Вычислили нас. Но по следам поняли, что ящик с золотом мы несем с собой. Следы хоть и замело снегом, но не сильно. Так что не зря мы немецкие патроны тащим. Они видят параллельные отпечатки ног и так думают. Благо, что он намного легче золота. Значит, нам еще его нужно нести какое-то время, следы путать, за нос их водить.

Валентин приободрился от его слов. Продолжительный крепкий сон, горячий походный завтрак и крепкий чай способствовали восстановлению физической активности.

– А ты молодец, Сафронов, – посмотрел на него Окунев. – Стреляешь мастерски, вынослив, смел, силен. Видно, что деревенский. Закаленный, не ворчишь, не ноешь, сопли не распускаешь. Ребята мои все это тоже заметили. Хвалили тебя часто. Подговаривали меня в будущем в отряд тебя зачислить. Вот я так же думаю. Если выберемся – пройдешь проверку. Потом на подготовку тебя отправлю. Через месяц-другой приобретешь необходимые навыки: освоишь рацию, работу со взрывчаткой, прыжки с парашютом, немецкий язык подтянешь.

– А выберемся? – неожиданно вырвалось у Валентина.

Окунев замолчал и опустил голову. Немного подумав, он поднял на него глаза и продолжил, сменив тон с простого разговорного на распорядительный:

– Твоя задача, красноармеец Сафронов, обязательно выжить и перейти линию фронта. Любой ценой! Повторяю: любой ценой! Приказ мой тебе такой: передать в особый отдел любой воинской части, бойцами которой ты будешь задержан, боевое полковое знамя, что в твоем вещмешке, и мой наган.

Валентин озадаченно нахмурился.

– А наган зачем? – спросил он.

– В нем один патрон без пороха, – сказал Окунев. – В него вложена записка приткнутая пулей. В ней координаты и описание места, где утоплен ящик с золотом. Пока ты спал, я все подготовил. В особом отделе сдашь полковое знамя и расскажешь про мой наган. Только про золото молчи. О нем узнают те, кому нужно, когда записка будет передана адресату.

– Кто ж мне поверит, товарищ Окунев? Мне же придется признаться, что в плену был, – изумился Валентин.

– А это как ты себя сам поведешь, парень. Только я в тебе не сомневаюсь. Ты доказал, что многое умеешь, что ты настоящий воин, – продолжил командир. – А в записке я слово указал. Оно кодом является и подскажет, что ты не враг, а свой. Тебе после этого поверят. Только ты сам не оплошай. Держись. Стой на своем. Тогда у тебя все получится и приказ мой будет выполнен.

– А вы? Вы, что, со мной не пойдете? – с беспокойством спросил Валентин.

Окунев отвернулся и поднял с земли свой вещмешок.

– Через три-четыре километра впереди по реке должна быть переправа в виде утопленного в воду моста на плотине. Там наверняка стоит немецкий пост. Пройдем его и дальше двинем строго на восток. Если это сделаем, то к линии фронта вдвоем выберемся. Если нет, то пойдешь один.

– Как один? А вы? – снова изумился Валентин.

– Молод ты еще, Сафронов, – ответил Окунев, глядя солдату в лицо. – Не понимаешь многого. И никак не дойдет до тебя, что я свой приказ не выполнил. А у тебя есть шанс мой приказ выполнить. Так что линию фронта ты в любом случае будешь пересекать один.

Он протянул парню кобуру с наганом, в барабане которого была сокрыта записка, вставленная внутрь одного из патронов.

– А это, – продолжил Окунев, разжав ладонь, в которой лежала ручная граната, – на тот случай, когда другого выхода у тебя не останется. Пример Горелова должен стать тебе уроком. Попадешься в плен целехоньким, считай, сдал врагу все про записку в нагане. Они из тебя вытянут нужную информацию. Пытки выдержать невозможно. Их только в книжках герои переносят.

– Я вас понял, товарищ Окунев, – Валентин взял гранату.

– Теперь бери вещмешок со знаменем, свою винтовку и пулемет, – продолжил командир. – Ящик с патронами понесем вместе. Придется потерпеть какое-то время. По следам должно быть заметно, что ноша тяжелая и золото при нас. Только тогда мы окончательно уведем немцев от того места, где утопили мотоцикл.

Как и было в последние дни, Валентин молча и терпеливо переносил все трудности диверсионной работы. По-прежнему за его плечами был вещмешок, только с весом большим из-за наличия в нем полкового знамени – чести воинского подразделения. К тяжести винтовки прибавился вес пулемета на плече.

– Бросай ящик, – произнес на ходу Окунев. – Дальше налегке. Тут совсем немного осталось.

Пригибаясь либо двигаясь перебежками вдоль извилистого русла реки, они скрытно подошли к ожидаемому впереди немецкому посту охраны плотины и переправы на ней. Осторожно выглядывая из укрытия, Окунев оглядел в бинокль окрестности, привычно осмотрев подступы к посту, пересчитав личный состав противника, его вооружение и технику.

– Так, – начал он, обращаясь к Валентину, – немцев там не больше пехотного отделения. Человек двенадцать-тринадцать, полагаю. Один пулемет имеется. Остальные с карабинами. Четверо на правом берегу шалаш возводят, жерди к нему сносят, скоро их ставить начнут. Вот тут ты их и подловишь, Сафронов. Держи на прицеле и жди, когда вместе соберутся. А это уже скоро будет. Вон один уже заготовку делает, значит, вот-вот остальных на помощь позовет. Старайся срезать всех одной очередью. Место там открытое, должно получиться.

Валентин кивнул в ответ, соглашаясь с командиром. Ему действительно было хорошо видно то, как возятся у возводимого шалаша четверо гитлеровцев.

– Как этих уничтожишь, переводи огонь на пост, но сектор держи не дальше той большой березы, – продолжил Окунев, кивая вперед. – За ней буду скоро я. Оттуда работать начну.

Они встретились глазами. Взгляд командира показался Валентину таким, будто он прощался с ним. А еще что-то важное скрывал, не хотел говорить.

– Может, вместе прорвемся, – предложил он ему в ответ.

– Расстреляешь обе ленты, бросай пулемет и беги к переправе, – не стал отвечать на вопрос молодого солдата Окунев. – А дальше в лес и на восток. Я прикрою тебя. Дня за три-четыре доберешься до линии фронта. Дальше ты все знаешь.

– Может, вместе прорвемся, командир?

– Я, Сафронов, давно на войне. Даже и не знаю, сколько всего прошел, – ответил Окунев так, будто пытался в чем-то оправдаться. – Начинал в Гражданскую таким, как ты. Потом служил на Дальнем Востоке, затем в Туркестане за басмачами гонялся. Дальше Испания была, Халхин-Гол, Финская. Пригоршню орденов заработал и наградное оружие. Сам понимаешь, что я цену приказам понимаю, как никто другой. Мне возвращаться без золота нельзя. Поэтому я остаюсь. Выживу сегодня – вернусь в отряд к Михаилу Андреевичу. Так что, может, еще и свидимся когда-нибудь. А пока прощай, Сафронов. По моим прикидкам, наши преследователи должны вот-вот к посту через переправу подъехать, чтобы нам пути отхода перерезать. В этом деле они грамотные. Все явно рассчитали наперед.

Окунев перестал говорить. Он отвернулся, поднялся и стремительно побежал куда-то в сторону, пригибаясь и удерживая в руках два автомата – свой и трофейный. Проводив его взглядом, Валентин повернулся в том направлении, где немецкие солдаты возводили шалаш и именно в эту минуту ставили для него жерди. Выполняя приказ командира, он навел на них прицел пулемета и плавно надавил на спуск. Длинная очередь полоснула точно по гитлеровцам, разом убрав их с линии огня. Пространство в лесу за переправой было свободно. Валентин быстро перевел ствол пулемета влево, туда, где Окунев обозначил ему второй по важности сектор прицельной стрельбы. Там уже шла суета. Немецкие солдаты метались в панике и хватали стоявшее в пирамидах оружие. Подловив некоторых из них в одном месте, Валентин снова ударил из пулемета. Не прекращая огня, он перевел ствол сначала в одну сторону, потом в другую. Еще несколько немецких солдат распластались на земле благодаря его меткости.

Патронная лента опустела. Взятая с собой про запас вторая встала на ее место. Ход затвора с металлическим лязгом зафиксировал патрон в патроннике. Валентин стал отыскивать новую цель. В это время откуда-то слева застрочил, судя по звуку, автомат Окунева. Своего командира Валентин увидел в просвете между дальними деревьями. Тот, как всегда, стремительно двигался по лесу и на ходу вел огонь по врагу. Потом прыгнул за какую-то насыпь и, уже находясь за ней, ударил там кого-то прикладом автомата сверху вниз. Через пару секунд над насыпью появились его голова и плечи. Он ставил на бруствер немецкий пулемет и выглядывал в противоположную от переправы сторону. Взгляд молодого солдата устремился в том же направлении. К левому берегу реки в это время приближались несколько немецких мотоциклов и один автомобиль.

Это были те самые преследователи, о которых говорил ему Окунев. Их задачей было перехватить золото, овладеть им и не дать диверсантам унести его с собой. Валентин угадал в действиях своего командира намерения ударить по ним из только что захваченного им у немцев пулемета с фланга, из укрытия, скрытно, из засады. Но тот молчал и не стрелял. Молодой солдат сосредоточил взгляд на том месте, где прятался Окунев и заметил, как тот не иначе как смотрит на него. Глаза их встретились, несмотря на приличное между ними расстояние. Командир приподнялся над насыпью и махнул Валентину рукой так, будто напоминал ему о своем приказе на отход в лес, чтобы обязательно доставить донесение в патроне нагана и полковое знамя, что лежало у него в вещмешке.

Но боец упорно медлил. Он не хотел бросать командира, оставлять его одного против превосходящего по численности противника. В их группе существовал неписаный закон, который запрещал оставлять своих. И даже тела павших в бою товарищей они уносили с собой и обязательно с воинскими почестями предавали земле, как только появлялась такая возможность. Валентин следовал этому закону. Но у него был приказ. Он помнил о нем и не имел права подвести командира.

Дыхание молодого солдата участилось. Он испытывал сильное волнение. Враг на дороге был все ближе к переправе, к той самой насыпи, за которой с пулеметом в руках готовился к бою Окунев. И тут Валентин вспомнил о словах командира, прозвучавших в приказе, – израсходовать две патронных ленты и только потом уходить. А у него были еще штук тридцать патронов. Значит, не меньше, чем один мотоцикл с гитлеровцами, молодой солдат мог взять на себя и помочь своему командиру в бою, не сразу оставив его в одиночестве.

Валентин успокоил дыхание, навел прицел на немецких солдат и нажал на спусковой крючок. Длинная очередь трофейного пулемета разом изрешетила мотоцикл, следовавший впереди колонны, и разметала гитлеровцев, что были на нем. Следом за ним ударил по врагу Окунев. От его огня вдоволь досталось остальным.

Тем временем Валентин оставил пулемет и побежал вперед, чтобы не подвести своего командира и выполнить его приказ. Ноги несли его к переправе, потом через нее. И вот впереди уже лес. Дальше он был густым, темным, идеальным для скрытных действий, для бегства от врага, от преследователей. Впереди лежит долгий и трудный путь к линии фронта, переход через нее под носом у гитлеровцев. А дальше возможное продолжение борьбы, новые сражения и освобождение родной земли от врагов.

Но позади него уже перестал греметь очередями сначала пулемет, потом заглох автомат. Наконец раздался взрыв гранаты, звук которой напомнил Валентину тот, которым героически закончил свою жизнь раненый Горелов. Молодой солдат остановился, обернулся и посмотрел вдаль, где уже не мог из-за деревьев видеть место последнего боя своего командира. Он смахнул рукавом куртки с лица горячий пот и побежавшие из глаз слезы. Потом привычно кивнул, будто подтвердил этим жестом понимание поставленной перед ним боевой задачи. Снова повернулся, теперь уже лицом в сторону лесного массива, коснулся ладонью кобуры с наганом на поясе и продолжил свой трудный путь, следуя точно на восток.

Он шел по лесам и полям, в обход попадавшихся на пути дорог, селений, отдельных видимых вдали зданий и сооружений. Почти два часа непрерывной ходьбы. Силы у парня еще были. Сказывалась молодость и крестьянская закалка. Интенсивные действия последних дней, стремительные, на грани физического истощения перемещения, почти всегда бегом в составе группы опытных и выносливых разведчиков, измотали его организм. Но он держался, внутренне крепился, терпел. Одежда на нем постепенно приходила в негодность. Смены белья с собой уже не было. Ботинки начинали разваливаться от постоянного нахождения в сырости холодных осенних лесов. На спине его висел солдатский вещмешок с аккуратно и бережно свернутым и уложенным в него боевым знаменем неизвестной ему воинской части. Там же рядом находилась плащ-палатка. В карманах лежали тщательно хранимые и захваченные днем ранее у немецких мотоциклистов эрзац-хлеб и одна банка консервированного гороха, а еще моток веревки, острый нож, спички, две обоймы патронов в подсумке и какая-то мелочь. На боку, на поясном ремне, висела кожаная кобура с заветным и таким важным для Валентина сейчас командирским наганом. С другой стороны находилась фляжка с водой. Плечо оттягивала висевшая за спиной винтовка, полученная еще в партизанском отряде и содержавшая на прикладе не один десяток отметок, сделанных ее владельцами в разное время и говоривших о числе уничтоженных с ее помощью врагов. Последние зарубки полчаса назад, во время последнего короткого привала, сделал лезвием ножа на прикладе уже сам Валентин, мысленно прикинув, сколько гитлеровцев он положил днем ранее в нескольких кровавых стычках с ними.

Из головы парня всю дорогу не выходил его сегодняшний с Окуневым бой. Чем он закончился для последнего, молодой солдат мог лишь догадываться. Одновременная интенсивная стрельба из разных видов оружия оборвалась громким взрывом гранаты. Потом все стихло, будто была поставлена кем-то заключительная точка, завершилось сопротивление одной из сторон. Учитывая значительный перевес сил, надеяться на счастливый исход дела для командира разведчиков было глупо. Окунев шел на верную смерть. Решил расплатиться своей жизнью за возможность для Валентина беспрепятственно покинуть район боя и дать ему уйти к линии фронта.

От этой мысли сердце, казалось, выпрыгивало из груди парня. А сам только и укорял себя за то, что так легкомысленно покинул поле боя и не прикрыл метким огнем из винтовки своего командира.

Лес перед ним начинал редеть. Впереди уже маячила белым снежным полотном широкая поляна. Молодой солдат сбавил ход и стал внимательно осматриваться по сторонам, как всегда делал, когда менялся ландшафт перед ним или на пути попадалось открытое пространство. В этот раз было именно так. Но то, что увидел он на другой стороне занесенной снегом поляны, почти сразу остановило его. Он увидел небольшие сани или санки, висевшие на стене, потемневшей от времени, показавшейся за пределами леса бревенчатой постройки.

Молодой солдат остановился, присел, чтобы ветви деревьев не мешали обзору, и огляделся. Перед ним открывалась небольшая деревня. Несколько типичных для этой местности домов, обнесенных кое-где покосившимися оградами. Та постройка, на стене которой он увидел санки, жилой не являлась из-за отсутствия на крыше трубы и видимых следов ног поблизости. Значит, это либо сарай, либо амбар. Людей рядом нет, не слышно голосов, звуков присутствия домашнего скота и лая собак. Деревня словно вымерла к приходу из леса незваного гостя.

Он словно завороженный направился к ним, едва ли не полностью утратив осторожность. Они не маленькие. Вполне, на его взгляд, могли уместить на себе взрослого человека в положении сидя с вытянутыми ногами. Полозья снизу широкие. Рядом на крюке висел моток длинной и плотной веревки. Как раз то, что нужно. План в голове парня созрел сам собой. Он приободрился от новых мыслей, что будоражили его мозг.

Окунев перед расставанием с ним посетовал на то, что не выполнил приказ своего командования, не доставил найденное золото Госбанка страны через линию фронта. Его коробило это и терзала мысль о том, что он не сможет довести начатое дело до конца. Подчиненные погибли. А вдвоем с Валентином, без транспорта, на одних руках, в тылу врага и под его натиском и преследованием они, возможно, будут обречены на гибель. А само золото попадет в руки гитлеровцам. Значит, напрасны будут все жертвы. Зря погибли разведчики, зря бежал из плена и прошел столько испытаний сам Валентин.

Сейчас в руках молодого солдата заветные санки. Компактные, крепкие на вид, довольно легкие. Именно такие и нужны сейчас ему, чтобы осуществить созревший в голове план. Он решил выполнить приказ. Задумал по своим следам вернуться назад, к реке, к месту подтопления немецкого мотоцикла, что служил бы ему ориентиром. Берег с его стороны пологий, глубина небольшая. Войти и выйти можно быстро. Главное – не испугаться холодной воды и действовать быстро, соблюдая осторожность. Нужно будет нырнуть, нащупать ящик с золотом, продеть веревку за поручень на боку, а потом, уже с берега, вытянуть ящик из воды.

Во время привала он срезал фрагмент толстой ветки с молодого дерева и при помощи ножа изготовил из него крюк, один конец которого крепко связал имевшейся веревкой. Именно так, с помощью простого приспособления он задумал зацепить ящик, находясь в воде. План созревал быстро, менялся в деталях, но оставался неизменным: прибыть, осмотреться, раздеться, войти в реку, вытянуть ящик на берег, уложить его на санки, крепко привязать и уходить к линии фронта.

Дорога назад прошла для него почти незаметно. Погруженный в раздумья, Валентин шел по своим следам почти машинально и тянул за собой добытые в деревне санки, что легко скользили за ним по свежему снежному покрову. Вот и приметные очертания тех самых мест, что видел он в самом начале своего пути от места боя, реки и переправы, за которой он уничтожил огнем из пулемета нескольких гитлеровцев. Вот и дорога, огибавшая лес. Вот и его следы, почти незаметные под слоем только что прошедшего снегопада. Он был здесь около трех-четырех часов назад. В километре отсюда последний раз повернулся в сторону, где дрался с немцами его командир.

Валентин свернул туда, где русло реки должно было вывести его к месту подтопления вражеского мотоцикла. Еще через некоторое время, наткнувшись на лежавшее на боку в низине старое сухое дерево, он остановился и осмотрелся по сторонам. Идти дальше с санками не имело никакого смысла. До берега реки оставалось не более трехсот метров. Чувствуя приближение к цели, молодой солдат придвинул сани к стволу сухого дерева. Прикрыл их сверху парой больших веток, припорошил снегом и, снова осмотревшись по сторонам, двинулся вперед.

Осторожно, пригнувшись, вглядываясь и вслушиваясь в происходящее вокруг него, он шел к предполагаемому месту на реке, воды которой скрывали заветный ящик с золотом. Берег реки с полосой редкого кустарника, обрамлявшего русло с одной его стороны. Взгляд влево – и перед ним возникли знакомые очертания леса с противоположной стороны. Значит, он где-то рядом, цель близка, ошибки в ориентировании нет. Все получилось.

– Сафронов! – испуганно дернулся от неожиданности Валентин, услышав до боли знакомый голос.

Это был командир. Он лежал в густых зарослях между деревьями и жестом руки приказывал ему пригнуться и двигаться в его сторону.

– Товарищ Окунев! Товарищ Окунев! – радостно прошептал Валентин, приближаясь едва ли не ползком к нему. – Вы живы?! Вы Живы?!

– Тихо, тихо, Сафронов, – не отрываясь от наблюдения за чем-то происходящим впереди, остановил его командир.

Молодой солдат был настолько рад встрече с ним, что на некоторое время забылся и утратил контроль за обстановкой. Он смотрел на Окунева с ребячьей радостью. Ликовал в душе, что тот выжил в бою, не погиб, не пропал, не сгинул.

Оказавшись рядом, Валентин заметил, что лицо командира очень бледное, исчерчено большим, чем раньше количеством морщин. Щеки глубоко запали, а под глазами появились темные круги. Меняя положение тела, Окунев тихо захрипел, а лицо его выдало гримасу сильной боли.

– Вы ранены? – спросил его Валентин.

– Зацепило немного, – ответил тот, продолжая вести наблюдение.

Молодой солдат заметил окровавленный бинт на его руке, обвивавший часть ладони и запястье. Здоровой рукой Окунев держал бинокль. Возле него на земле лежал немецкий карабин.

– Слишком умные нам с тобой, Сафронов, немцы попались, – хрипло прошептал он, не отрываясь от бинокля. – Очень похоже на то, что мою задумку о сокрытии золота на дне реки и отвлечение внимания с помощью утопления мотоцикла, они раскусили. Поняли, что железо сверху для отвода глаз. Главное – под ним. Умные! Нечего сказать. Эсэсовцы. Какая-то специальная команда. Два офицера, один штатский, три солдата. Одеты не так, как обычные вояки. У них руны в петлицах. Высокие, крепкие, подготовленные. Мотоцикл у них, похоже, свой. А вот грузовая машина и водитель выданы местной комендатурой. Шофер из кабины не выходит и ни во что не вмешивается. И еще утром их больше было. Только мы с тобой, Сафронов, больше половины их людей, одну машину и пару мотоциклов разнесли в клочья.

Валентин повернулся вперед, в ту самую сторону, куда смотрел его командир. На противоположном берегу реки действительно находились гитлеровцы. Почти все они стояли возле того самого места у реки, где вчера был отправлен на дно захваченный у врага мотоцикл. А перед ним спущено на дно золото.

– Мы с тобой ящик с патронами к пулемету тащили в руках, отвлекая их внимание. Делали вид, что золото несем. Следы оставляли как надо. Только ящик тот бросили потом, а они его нашли и все поняли. Недоработка вышла. Моя в том вина, – посетовал Окунев, кривя лицо от досады и боли в ране.

Один из гитлеровцев на противоположном берегу реки в это время попытался спуститься по круче вниз, к самому мотоциклу, заднее колесо и корма коляски которого возвышались над водой. Остальные стояли рядом и что-то подсказывали ему, глядя вниз, на водную поверхность.

– Сейчас подцепят его тросом к грузовику и вытянут на раз. А там и до золота легко добраться будет. Только кому-то за ним нырнуть придется, чтобы один конец веревки зацепить, – произнес Окунев, продолжая смотреть на происходящее в бинокль.

Грузовой автомобиль по команде немецкого офицера начал медленно сдавать назад, кормой подъезжая как можно ближе к берегу. Один из солдат уже готовил веревку для осуществления задуманного плана и ждал, когда машина остановится. Видя это, Окунев еще сильнее начал нервничать. Валентин понимал, что его командир пытается быстро найти решение из сложившейся ситуации, но ничего не получалось придумать.

В это время немцы на берегу реки собрались вместе и разглядывали противоположный берег, лес и открытое пространство перед ним. Один из них куда-то влево указывал рукой и обводил ею поляну за кустами, одновременно что-то объясняя остальным.

– Товарищ Окунев, – обратился Валентин к командиру. – Они план свой меняют. Не будут немцы мотоцикл со дна реки доставать.

– Как это? – изумился тот и посмотрел на молодого солдата.

– Они сейчас к переправе поедут и на наш берег перейдут. Отсюда он пологий, в воду легче заходить. Ящик с золотом они постараются сразу зацепить и достать. Мотоцикл для этого им вытягивать не надо.

– И то верно! – дернул бровями Окунев. – Не зря я тебя хочу к нам в отряд зачислить. Умен ты, Сафронов. Силен, вынослив, смел, сопли не распускаешь, слез не льешь. Быть тебе разведчиком.

Гитлеровцы действительно, как и было только что отмечено молодым солдатом, прекратили какую-либо возню, быстро погрузились на свою технику и направились в сторону переправы, возле которой еще утром состоялась схватка разведчиков с солдатами подразделения охраны.

– Если успешно выберемся к своим, я с тобой, Сафронов, по всем инстанциям пойду, по всем кабинетам. Все силы отдам, чтобы тебя за пребывание в плену не укоряли, клеймо на тебе не ставили. Костьми лягу, а в отряд тебя зачислю. Мы с тобой еще до Берлина дойдем! – проговорил Окунев, провожая в бинокль удаляющуюся машину врага. – Занимай позицию у раздвоенного дерева справа и готовься к бою. Первым делом уничтожаем офицеров и штатского. Только все нужно делать быстро. Они калачи тертые, так просто не отступят. Считай, зубами в наше золото вцепились. Так что пусть они его только из реки достанут, а потом открывай огонь. Стреляй первым. У тебя глаз вернее и рука тверже.

Валентин кивнул в ответ, давая командиру взглядом и мимикой знать, что прекрасно понял поставленную перед ним боевую задачу. Он двинулся в сторону упомянутого дерева, ствол которого делился надвое у самой земли, а корни утопали в густом, хорошо маскирующем кустарнике. С этого места ему отчетливо была видна корма утопленного в реке трофейного мотоцикла. Оставалось только дождаться гитлеровцев. Остававшийся в стороне Окунев был хорошо ему виден. Он тоже приготовил к бою захваченный карабин и ждал появления врага.

Последняя произнесенная им фраза терзала Валентина. Командир сам был отменным стрелком и прекрасно владел оружием. Стрелковая позиция у него была нисколько не хуже, чем возле раздвоенного дерева. Но почему-то сейчас право первого выстрела он отдал своему подчиненному. Значит, тут что-то не так. Бледное, обескровленное лицо, морщины, хриплый тихий стон. Окунев ранен, и это очевидно. Только насколько серьезная у него рана – Валентин не знал. Времени на более детальное и подробное общение у них сейчас не было.

Вскоре из леса послышался звук двигателя мотоцикла. Он и следом идущий грузовой автомобиль уже показались из-за деревьев, а еще через минуту остановились на берегу реки. Гитлеровцы, все, кроме водителя машины, подошли к кромке воды. Один из них быстро скинул с себя почти всю свою одежду и под ободряющие громкие крики остальных начал медленно заходить в ледяную воду. Через некоторое время он что-то крикнул им, после чего еще двое начали тянуть к берегу веревку, противоположный конец которой явно был зацеплен за предмет, находящийся в воде. После приложенных усилий и проделанной физической работы, увесистый патронный ящик, содержавший ценный груз, оказался вытянутым на берег. Гитлеровцы бросились к нему, утратив на короткое время контроль за обстановкой вокруг, за что сразу же поплатились.

Валентин держал на прицеле одного из офицеров. Как только тот наклонился к добыче, пуля разнесла ему голову. Остальные моментально бросились в разные стороны в поисках спасения. На ходу, вторым выстрелом, сделанным Окуневым из трофейного карабина, был сражен человек в гражданской одежде. Глядя прямо перед собой, Валентин быстро перезарядил винтовку, но не смог снова прицельно выстрелить, так как все гитлеровцы успели скрыться от внезапно начавшегося губительного огня. Тот, кто был в воде, бросился назад в реку и скрылся где-то за ветвистыми кустами, растущими на берегу. Там же нашел свое спасение еще один немец. Третий, оказавшийся посмелее, рывком запрыгнул в кузов грузовой машины и находился там, явно намереваясь дать отпор разведчикам. Валентин подловил его в тот момент, когда он попытался встать, удерживая в руках готовый к бою автомат. Пуля пронзила грудь солдата, а его тело рухнуло на землю, перелетев через борт кузова. Почти одновременно с Сафроновым сделал выстрел Окунев. Его пуля сразила сидевшего в кабине машины водителя, который начал запускать двигатель, явно задумав покинуть место едва начавшегося боя. Бортовая дверь резко распахнулась, и он вывалился из нее под колеса грузовика, корчась от боли.

– Двое в воде! Бегом за ящиком! Я прикрою! – крикнул Окунев Валентину.

Молодой солдат вскочил и побежал вперед, к заветному золоту, к своей главной цели. Справа, со стороны реки, прозвучал пистолетный выстрел. Потом еще один. Стрелявший оба раза промахнулся. Валентин упал за колесами мотоцикла, прекрасно понимая, что огонь велся именно по нему. До ящика с золотом ему оставалось пройти всего с десяток шагов.

– Он в кустах! Смотри правее! – надрывал голос Окунев.

Не дожидаясь ответных действий бойца, он выстрелил в сторону немца, не давая тому поднять голову. Понимая, что командир прикрывает его огнем, Валентин кинулся к ящику и упал рядом с ним, сразу начав оглядываться по сторонам и в первую очередь остерегаясь новых выстрелов из пистолета в его сторону. В это время Окунев широкими шагами двигался прямо к реке, в том направлении, откуда вел огонь засевший в береговых зарослях немецкий офицер. Карабин он держал прямо перед собой, целился и выстрелил сразу после того, как увидел признаки опасности.

– Сафронов, отходи с грузом к лесу! Я прикрою! – снова прокричал он молодому солдату.

Окинув взором окрестности, Валентин крепко схватил конец веревки, привязанный к ящику с золотом, и потащил его к тому самому месту, откуда минуту назад вел огонь из винтовки по врагу.

– Быстрее! Я за тобой! По твоим следам к тебе приду! – услышал он позади себя громкий крик Окунева.

Молодой солдат проворно шел, следуя к тому самому месту, где оставил, предварительно замаскировав ветками и снегом, санки с вещмешком, в котором лежал еще один ценный для него и Окунева груз – полковое знамя. Периодически он оглядывался, пытаясь отыскать глазами своего командира. Но того нигде не было видно. И только два последовавших друг за другом хлопка выстрелов из карабина, говорили парню о том, что тот еще жив и ведет бой с врагом.

Отпечатки его же ног на свежем снегу привели Сафронова к оставленным в лесу санкам. Валентин скинул с них ветки, потом еще раз обернулся и, не видя нигде Окунева, начал быстро укладывать на них ящик с золотом, прочно привязывая его веревкой к деревянной раме и поручням по бокам конструкции.

Еще через минуту, когда почти все было готово к возобновлению пути к линии фронта, из леса, тяжело дыша, прижимая раненую руку к туловищу, появился командир. Валентин сразу заметил то, что он непривычно волочет ноги, еле поднимая их над землей во время бега. Да и сами движения его выглядели так, словно к конечностям человека были привязаны гири. Одежда на Окуневе топорщилась во все стороны, а не сидела привычно ровно и гладко, как на военном человеке, что наблюдалось раньше. Трофейного карабина при нем не было. А в руках он нес немецкий автомат и солдатскую амуницию, видимо принадлежавшую тому гитлеровцу, который снял ее с себя, чтобы залезть в ледяную реку. Кроме бинта на руке, ничто не говорило о ранении Окунева. Но весь его вид показывал, что он пока скрывает от Валентина, что с ним произошло на самом деле.

– Иди первым, я за тобой, – проговорил тот через силу, когда оказался возле саней. – Ушел целехоньким офицер. Не удалось мне подстрелить его. Так что, думаю, он по нашим с тобой следам за нами двинется. Тем более что и второй, который в реку заходил, похоже, тоже цел. Я буду приотставать немного, чтобы тебя прикрывать. А ты не останавливайся, на меня не смотри.

– Так вы же ранены, товарищ Окунев! – возмутился Валентин, глядя на своего командира, вид которого начинал вызывать у него немало опасений.

– Это приказ, Сафронов! – резко перебил его тот.

Молодому солдату ничего не оставалось, как слепо подчиниться и следовать вперед. Он перекинул за спину винтовку, схватился за веревку, которая была привязана к санкам, и шагнул по следам, оставленным им самим полчаса назад на снежном покрове.

Примерно через час пути Валентин начал сбавлять темп. Вот-вот должно было начать смеркаться. Возобновился с новой силой снегопад, прекратившийся еще в первой половине дня и едва не полностью скрывший его следы в лесу. Нужно было передохнуть самому и дать возможность прийти в себя командиру, осмотреть его рану, возможно, сменить повязку. Молодой солдат остановился, как только увидел перед собой укромную, окруженную деревьями лесную поляну с небольшой впадиной посередине, где когда-то росло высокое дерево.

– Товарищ Окунев, – обратился он командиру, когда тот появился перед ним. – Темнеет уже. Да и снег повалил обильно, следы наши скроет уже через час. Давайте передохнем, костер разведем. Я вам чая горячего приготовлю. Рану вашу надо осмотреть.

Командир ничего не ответил. Только кивнул в знак согласия и медленно опустился на сани сверху, сел возле ящика, а потом лег боком прямо на него. Затем он сложился почти пополам, подтянул под себя ноги, прижал руки к животу и закрыл глаза.

Валентин наклонился к Окуневу, чтобы поближе, в остатках дневного света, рассмотреть его лицо. Он хотел настоять на своем, осмотреть рану, сделать перевязку. Полагал, что после осмотра разведет костер, наломает лапника и соорудит командиру и себе постель, чтобы не спать прямо на снегу. Нарвет травы, которую приметил, чтобы добавить ее в приготовленный на огне кипяток к имевшейся в вещмешке последней щепотке чая. Напоит им уставшего и измученного Окунева.

– Сафронов, – тихо, через силу и боль прохрипел тот, не открывая глаза и продолжая лежать на санях.

Несколько раз тяжело вздохнув, кривя лицо, что говорило о его мучениях, Окунев продолжил:

– Пуля немецкая в боку застряла. Еще утром в бою получил. Похоже, что кровотечение у меня внутреннее. Значит, не доживу до утра. Болит, мочи нет. Тяжко мне, Валентин.

Он впервые назвал молодого солдата по имени. Не официально и подчеркнуто, не по уставу, а просто и напрямую. Слова Окунев произнес, не открывая глаз. Он лежал неподвижно в одной позе и тихо, с хрипом, надрывно говорил, делая длинные паузы между фразами.

Только сейчас молодому солдату стало понятно истинное положение дел с ранением у его командира. Именно по этой причине тот прижимал на ходу к животу руку, шагал, пригнувшись, и тяжело переставлял при ходьбе ноги. Но все равно он нашел в себе силы идти по следам Валентина, причем быстро, без остановок, с постоянным контролем обстановки вокруг, когда ожидалось возможное преследование со стороны врага и его внезапное нападение.

– Ты, Сафронов, должен обязательно дойти до линии фронта, перейти ее и сдать золото и знамя в особый отдел любой дивизии, в полосе действия которой окажешься, – тихим хриплым голосом продолжал говорить Окунев. – Ты дойдешь. Ты сильный и умный. Я верю в тебя, Сафронов. Будь внимательным, и ты достигнешь цели. Сделай все, чтобы золото не досталось врагу. Оно государственное, народное. Люди последнее несли в отделение Госбанка, чтобы помочь своей стране одолеть врага, помочь обороне. Кресты нательные с себя снимали, чтобы отдать их родной армии. Такое дорогого стоит. Запомни это, Валентин. У такого золота цена повышенная. Его простой народ собрал для победы.

Молодой солдат хотел перебить командира, успокоить его, сказать, что тот уже скоро получит медицинскую помощь, что он доставит его к санитарам, к медикам. Но осекся. Понял, что Окунев не тот, кто примет подобные слова за правду. Помощи нет, и ниоткуда она к ним не придет. Они находятся вдвоем в холодном заснеженном лесу. Впереди еще долгий путь по тылам врага, и смерть будет караулить их повсюду.

– Наган обязательно передай в особый отдел. Про патрон скажи. Там слово кодовое имеется. По нему, кто надо, поймет, что ты свой, а не засланный предатель. Это твой пропуск в новую жизнь. Запомни это, Валентин, – медленно проговорил, а потом замолчал и протяжно захрипел от боли Окунев.

Молодой солдат наклонился к нему.

– Меня не хорони, – медленно и очень тихо произнес командир, с трудом шевеля губами. – Не трать силы на рытье могилы. Они тебе, Валентин, еще понадобятся.

Молодой человек осмотрелся вокруг. Темнота уже почти полностью опустилась на лес. В последних отблесках света он успел наломать и собрать некоторое количество полусухих палок и развел в крохотной низине костер. Набрал в котелок снега для растопки и приготовления чая и поставил его на огонь. Потом нагреб охапку веток, набрал при тусклом свете огня лапника и принялся укладывать его вокруг санок, на которых лежал раненый Окунев. Затем соорудил над ним и вокруг него нечто вроде шалаша, в котором оставалась открытой только голова командира. А сверху закидал все это плотным слоем снега, чтобы сохранить тепло тела разведчика. Котелок с горячим чаем Валентин попытался поднести к его губам, но так и не смог этого сделать. Окунев никак на этот жест не реагировал. Он был без сознания или очень крепко спал.

Молодой солдат прикинул свои силы на следующий день. Идти еще далеко, возможно, около двух суток. И чем ближе он будет подходить к линии фронта, тем больше у него шансов на опасную встречу с врагом. К тому же не исключено преследование со стороны тех, кого еще днем они с Окуневым не смогли уничтожить. Не исключены засады, блокирование путей, оцепление и прочесывание лесных массивов. А он остался совершенно один с ценным грузом и тяжело раненным командиром, которого нельзя никак бросить одного, негде оставить. А значит, его придется тащить вместе с золотом, прилагая для этого еще больше сил и времени. Но он готов ко всему. Он сильный, он сможет, он выстоит. Лишь бы только Окунев выжил.

Валентин развернул плащ-палатку и сел на нее возле саней, накинув сверху на себя ее широкую полу. Он приблизил лицо к командиру и послушал его дыхание. Легкий и еле заметный поток теплого воздуха скользнул по его щеке. Окунев был жив. Утомленный событиями прошедшего дня, Валентин незаметно для себя уснул, завернувшись в плащ-палатку. Проснулся он, когда было еще темно. Костер, разведенный в низине в паре метров от него, уже давно остыл. Вокруг лежал толстый слой свежевыпавшего снега, засыпавший и самого Валентина, и сооруженный им шалаш из веток над санками, где лежал раненый Окунев.

Едва проснувшись, парень первым делом нагнулся к командиру, чтобы послушать, дышит ли он. Окунев не дышал. Валентин коснулся ладонью его щеки, провел по лицу. Оно показалось ему ледяным. Затем он остановил пальцы под самым носом командира в попытке уловить даже минимальное колебание воздуха. Но все было тщетно.

– Нет! Нет! Не может быть! – простонал Валентин.

Он вскочил и начал сбрасывать с Окунева снег и ветки, укрывавшие его от холода. Потом схватил его за ворот куртки и начал с силой трясти, будто хотел разбудить крепко спящего человека, привести в чувство. Но тот не шевелился. К тому же тело командира показалось парню будто окаменевшим, закоченевшим от мороза.

Окунев был мертв!

Валентин с тяжелым чувством понял это. Он опустился на колени перед санями и горько заплакал, громко всхлипывая, шмыгая носом и кашляя. Горячие слезы потекли из его глаз ручьем. Он вытирал их рукавами куртки, но ее ткань не впитывала влагу, а потому он просто размазывал ее по лицу.

Последний раз он плакал в одиннадцатилетнем возрасте, когда на охоте впервые в жизни сам застрелил зайца из ружья и тогда понял, что лишил жизни живое существо. Вид убитой им пушистой зверюшки, ее широко раскрытые и застывшие глаза навсегда запали ему в душу.

– Это ничего. Привыкнешь, – сказал тогда Валентину отец, оказавшийся рядом, чтобы похвалить сына за меткий выстрел, а вынужден был успокаивать того, утешать и подбирать нужные слова.

Валентин больше никогда с тех пор не лил слез. Всегда терпел, держался, мужал. Он закалял в себе характер, как делают все мальчики, кто уже осознал, что впереди предстоит нелегкая, порою суровая, сложная жизнь.

Окунев был мертв. Сколько просидел на коленях возле тела своего командира, молодой солдат не знал. Как только появились первые признаки рассвета, он взял саперную лопатку и разбросал снег из той низины, где еще вечером развел костер. Затем расстелил на ее дне плащ-палатку и перетащил туда тело командира. Сверху он снова, как и накануне вечером, соорудил над ним навес из веток и набросал толстый слой снега. Хоронить Окунева в специально вырытой могиле Валентин не стал. Таков был последний приказ того, нарушить который молодой солдат не решился. Перед тем как продолжить свой трудный и опасный путь к линии фронта, он поднял над последним пристанищем командира ствол винтовки и салютовал по обычаю глухим щелчком курка, как было принято у разведчиков, когда приходилось хоронить боевых товарищей в суровых фронтовых условиях.

Первую остановку для короткого отдыха после начала движения Валентин сделал через несколько часов. Глубокий, выпавший прошедшей ночью снег еще не осел, не стал плотным, а потому создавал ему немало проблем в пути. Он скрывал под собой ветки и коряги, прятал от взгляда солдата провалы в земле, вынуждал спотыкаться и даже падать. Но тот все терпел и стойко переносил сложности непростого пути.

В первый день следования к линии фронта Валентин, пока был полон физических сил, передвигался быстро. Он хотел как можно дальше оторваться от своих преследователей, которые, по его мнению, ни за что не оставят его в покое и не упустят возможности овладеть несколькими десятками килограммов золота. Он почти бежал и редко переходил на шаг. Останавливался на короткое время, когда видел перед собой открытые участки местности, постройки, селения или дороги. Обходил места возможного появления людей. Бегом преодолевал поля, выбирая такой маршрут, чтобы меньше находиться за пределами лесных массивов.

Особую трудность в первый день пути представляла для него река, русло которой преградило ему дорогу и вынудило следовать вдоль ее берега несколько километров. С предельной осторожностью Валентин преодолел путь вдоль реки. Неожиданно он наткнулся в зарослях на спрятанную кем-то простенькую лодочку с плоским дном и низкими бортами. Раздевшись донага, он сложил в нее весь свой скарб и добрался вплавь в ледяной воде до противоположного берега реки, толкая ее перед собой. А потом, борясь с холодом, быстро оделся и снова поволок за собой санки с ценным грузом и уложенным поверх него трофейным автоматом, добытым в бою еще Окуневым.

Перед наступлением темноты Валентин обошел по самому краю попавшее ему на пути огромное, в несколько квадратных километров, заснеженное поле. Поднявшись на пригорок, в основании которого начинался очередной лесной массив, он остановился, вооружился биноклем и долго оглядывал горизонт, смотрел на увиденную вдали дорогу и на пару деревень, дома в которых попались ему на глаза. Где-то за пройденным полем он рассмотрел колонну немецких грузовых машин. Через какое-то время заметил там же движение нескольких мотоциклов и бронетранспортера. Потом увидел простые крестьянские телеги и еще одну колонну автомашин.

Ожидаемых признаков преследования нигде видно не было. Это успокоило парня и вселило в него уверенность в том, что в ближайшую ночь он сможет отдохнуть, развести костер, согреться с его помощью, просушить на огне одежду и приготовить нехитрый ужин из имевшихся у него остатков продуктов питания.

Рано утром Валентин продолжил путь, который по мере приближения к линии фронта становился все более трудным из-за царившего вокруг оживления. На каждой лесной дороге или тропе были видны на снегу отпечатки колес транспорта или подошв солдатской обуви. Местами ему приходилось останавливаться, прятаться в зарослях и пережидать, пока впереди не скроется за деревьями очередная попавшаяся на пути колонна вражеских машин, повозок, бронетехники или мотоциклов. Иногда ему приходилось обходить посты охраны разъездов, перекрестков дорог или населенных пунктов. С каждым часом количество немецких солдат увеличивалось. Порою казалось, что они были повсюду. Но стоило потерпеть, перестать волноваться и внимательно осмотреться, тогда открывался путь обхода, и Валентин шел дальше, продолжая волочь за собой санки с тяжелым ценным грузом.

Временами ему казалось, что кто-то идет по его следу, замести который на снегу у него не было никакой возможности. И если в лесу он еще мог скрыться от посторонних глаз, то пересечение им дорог, лесных троп и открытых участков местности выдавало его недавнее присутствие в этих местах. И тогда он начинал отчетливо понимать, что в одиночку противостоит огромной силе, способной уже скоро перекрыть ему путь, заблокировать где угодно и потом уничтожить, завладев тем, ради чего он жертвует собой.

Увидев на выходе из леса очередную поляну, с одной стороны упиравшуюся в край леса, а с другой уходившую куда-то своей расширяющейся частью в горизонт, не заметив нигде опасности, Валентин преодолел ее, пробежав сразу несколько сотен метров. Затем он свернул в лес, обогнул его по краю, немного углубившись в чащу, и вернулся почти к тому самому месту, откуда вышел на поляну. Небольшая, поросшая деревьями возвышенность, где он решил сделать очередную остановку для короткого отдыха, открывала перед ним вид на оставленные им же следы на снегу. Валентин набросал лапника, лег на него сверху с биноклем в руках и стал наблюдать, решив совместить привал с проверкой, нет ли преследователей.

Его расчет, подкрепленный холодным рассудком, оказался верным. Менее чем через час, когда молодой солдат уже хотел закончить привал и продолжить путь, по отпечаткам его следа на край леса вышли четверо гитлеровцев. Один из них напомнил ему того самого офицера, который стрелял в него из пистолета у реки. Второй был похож на заходившего в воду немца, когда из нее потом был извлечен ящик с золотом. Третий и четвертый, по мнению Валентина, являлись простыми солдатами, которые могли пополнить команду преследователей из любого воинского подразделения гитлеровцев в качестве откомандированных.

Молодой солдат приготовил к бою винтовку. Дождался, когда все четверо выйдут на покрытое снегом поле и будут отчетливо видны на нем, как на белом ковре. Потом прицелился и нажал на спуск. Пуля точно поразила солдата, который шел первым. Остальные бросились назад, к лесу, чтобы скрыться в нем. Но преодолеть для этого им нужно было не менее ста метров. Этим и воспользовался Валентин. Имея немалый опыт стрельбы по движущимся мишеням, приобретенный им во время охоты на бегущего зверя или летящую птицу, он без проблем поразил вторым выстрелом еще одного гитлеровца. Уцелевшие оказались заблокированы в поле меткой стрельбой молодого солдата. Пути назад и вперед им были перекрыты. Но противниками они были серьезными, грамотными, умными и расчетливыми. Что-то громко крикнув своему подчиненному, офицер быстро побежал к лесу, что открывался впереди, за пределами поля. Солдат, следуя указанию командира, рванул назад, к исходной точке. Почти сразу он споткнулся обо что-то невидимое под снегом и упал. Это замедлило его передвижение, отчего выбор следующего выстрела пал именно на него. Валентин быстро взял гитлеровца на прицел и выстрелил, снова метко поразив цель.

Оставалось уничтожить убегающего немецкого офицера – командира преследователей. Тот уже успел преодолеть немалое расстояние по заснеженному полю. Попасть в такую цель было сложно даже опытному стрелку, а потому Валентин допустил промах. Это вызвало в нем нервозность. Цель удалялась. Следующий выстрел молодой солдат сделал после тщательного прицеливания. Хлопок, отдача в плечо, и пуля поразила гитлеровца. Стрелок выдохнул. Ему удалось заметно облегчить свою боевую работу. Оставалось только дойти до главной цели пути – линии фронта.

Молодой солдат внутренне ликовал и как ребенок радовался достигнутому результату. Улыбка не сходила с его лица, а глаза наполнились влагой. Он поднял взор к небу и тихо, почти про себя обратился к своему погибшему командиру:

– Немного осталось, товарищ Окунев. Теперь только дойти нужно.

Встав и снова схватившись за лямку на тяжелых груженых санках, он двинулся дальше точно по своим следам и уже вскоре вернулся почти на то самое место, где решил сделать крюк, чтобы вычислить своих преследователей. Просвет между деревьями открыл ему вид на заснеженное поле, где он около часа назад оставил свои следы, а потом появились шедшие по ним гитлеровцы. Их тела сейчас были отчетливо видны ему: одно, второе, третье… Четвертого не было!

От неожиданности Валентин замер на месте. Еще раз пересчитал мертвых врагов. Их было только трое. Четвертый исчез. Ближе всех лежал тот, которого он застрелил первым и блокировал этим путь всей группы вперед. Затем пуля настигла второго, отрезав остальным дорогу назад. Его тело тоже отчетливо проглядывалось вдали. Потом Валентин хотел сразить офицера, считая его приоритетной целью в бою как главного в команде преследователей. Но в нужный момент выстрелил в того самого немца, который упал и показался ему слишком легкой мишенью из-за своей временной неподвижности. И чтобы уничтожить врага наверняка, молодой солдат открыл огонь именно по нему.

Валентин испытал досаду. Он обругал себя за неосмотрительность. Стал укорять себя за то, что не стрелял именно в офицера, а поддался искушению поразить легкую цель. Понял, что уцелей в схватке с ним упавший на снег солдат, то ничего бы не случилось потом. В одиночку тот не стал бы охотиться за русским разведчиком, да еще и очень метким стрелком.

Другое дело – немецкий офицер. Матерый эсэсовец, опытный и беспощадный враг, словно следопыт, идущий по следу своей жертвы. Он уже несколько дней, вероятно без сна и отдыха, в быстром изнуряющем темпе идет по пятам Валентина. Сейчас они остались один на один в заснеженном лесу. Восемнадцатилетний солдат с навыками стрелка-охотника, выносливый, сильный и смелый. А против него матерый враг, который ни перед чем не остановится, чтобы завладеть желаемым.

Валентин обвел внимательным взглядом окрестности. Противника он нигде не увидел, но знал, что тот все равно будет идти за ним. Станет следить, выжидать, преследовать и в нужный момент атакует. Ему показалось, что это произойдет именно в то мгновение, когда его молодой организм совсем устанет, захочет расслабиться, отдохнуть, поспать. Мысли о негативном исходе дела взбодрили его, придали сил, он почувствовал азарт. Лицо парня исказила кривая и злая улыбка. Он бросал вызов своему врагу. Осознанно ввязывался в схватку с ним один на один. И на кону была честь воинского подразделения, знамя которого было упаковано в его вещмешок, а еще несколько десятков килограммов народного золота, лежащего в патронном ящике.

Молодой солдат развернулся и бегом устремился вперед, на восток, к предполагаемой линии фронта. Он бежал и бежал почти без остановок. Отдыхал только тогда, когда нужно было осмотреться по сторонам, преодолеть новый открытый участок местности, пересечь тропу или дорогу, переждать прохождение армейских колонн противника.

Чтобы провести ночь без опасения быть атакованным своим врагом внезапно и в темноте, где тот сможет воспользоваться его усталостью, Валентин стал петлять по лесу, нарезая круги, которые походили на тот, что он сделал возле большого открытого поля, на котором уничтожил трех гитлеровцев. Этим он рассчитывал заставить своего преследователя нервничать и ждать повторения огневой засады. Тот клюнул на задумку молодого солдата, прочитал его намерения, остановился и в какой-то момент не решился идти дальше. Валентин понял это, когда в бинокль увидел немецкого офицера возле выхода к протяженному лесному оврагу, длина которого позволяла вести обзор на приличном расстоянии. Вот только стрелять он тогда не решился. Гитлеровец вел себя осторожно и прятался за деревом, понимая, что может поймать пулю в любой момент.

Воспользовавшись коротким затишьем в погоне за собой, Валентин нашел в лесу такой же протяженный овраг, развел в нем костер и попытался отдохнуть перед следующим дневным переходом. Линия фронта была уже где-то рядом. Звуки канонады доносились до него. С мыслями о скором преодолении линии фронта Валентин временами впадал в непродолжительный сон. Потом резко пробуждался благодаря ощущаемому им чувству опасности. Осматривался по сторонам, вслушивался в звуки ночного леса и снова засыпал, чтобы максимум через полчаса опять проснуться.

Так прошла для него ночь. Рано утром, когда первые признаки рассвета стали показываться на небе, он решил никуда больше не идти. С этой мыслью он задумал подловить своего преследователя и расправиться с ним на месте. Пользуясь темнотой, Валентин установил санки с грузом так, чтобы они плотно примыкали к невысокой, в метр высотой, молодой елочке, растущей на краю оврага. На нее молодой солдат накинул свою куртку, обвязал ее ремнем с наганом в кобуре, флягой и малой саперной лопаткой в матерчатых чехлах позади. Перекинул сверху винтовку, чтобы даже с небольшого расстояния могло показаться, будто это он сгорбившись сидит на санках, наклонив вперед голову. С другой стороны возведенного сооружения Валентин развел костер, имитируя свой отдых перед горящим огнем. Таким приемом он решил подловить немецкого офицера, заставить его совершить ошибку ценою в собственную жизнь.

Взяв трофейный автомат, воткнув за пояс пару запасных к нему магазинов с патронами, молодой солдат тихо ушел от саней и сооруженной на них приманки по оврагу в сторону и начал ждать в засаде своего преследователя. Пребывание на морозе без куртки, волнение заставляли его дрожать, но он не сдавался. Понимал, что сам себе предоставил последний шанс на победу над очень опасным врагом.

Через некоторое время до него начали доноситься звуки осторожного передвижения по лесу чьих-то ног. Еще невидимый за деревьями, человек был где-то рядом, очень близко, возможно, всего в нескольких десятках метров от Валентина. Двигался он крайне тихо, стараясь ничем себя не выдать. Вот только звуки эти время от времени доносились до парня с разных сторон, что свидетельствовало о том, что преследователь не один. С ним подкрепление. За ночь фриц смог найти подмогу. Это значительно ухудшало положение молодого солдата и почти лишало его шанса на выполнение последнего приказа командира.

Немецкий офицер появился уже скоро. Он был один и шел в паре десятков метров от края оврага, в котором прятался Валентин. В вытянутой перед собой руке он держал пистолет, направляя его в ту самую сторону, где на санях поверх ящика с золотом возвышалась изготовленная парнем кукла. Молодой солдат видел офицера и уже готовился открыть огонь из автомата, оставалось только дождаться удобного момента, не вспугнуть врага, вынудить его оказаться в неудобном для ответного огня положении.

Гитлеровец медленно переставлял ноги, старался делать это тихо, мягко, по-кошачьи, чтобы не вспугнуть того, кто был перед ним. Это говорило о том, что он клюнул на уловку, почти угодил в расставленные сети, в смертельную ловушку. В ответ на его действия Валентин начал медленно привставать и поднимать перед собой готовый к бою трофейный автомат. От выстрела в немецкого офицера его отдаляли секунды.

Неожиданно его противник остановился и навел пистолет на укрытую и опоясанную ремнем куртку парня, надетую на молодую елочку. Он выстрелил раз, потом еще. Пули точно легли в цель. Потом гитлеровец сорвался с места и в несколько прыжков добежал до санок с лежащим на них патронным ящиком с золотом. Он упал перед ним на колени и обнял руками свою добычу. От вида происходящего Валентин едва не потерял дар речи, но вовремя взял себя в руки. Поведение гитлеровца, которого обуяла алчность, поразило его. Спохватившись, собравшись с духом, он перевел ствол автомата в сторону немецкого офицера, собираясь открыть по нему огонь, как вдруг встрепенулся.

Кто-то, кого он не видел поблизости, облаченный в белый балахон с капюшоном на голове, появившийся словно ниоткуда, в несколько прыжков настиг немца со спины, сбил его с ног, на лету схватил рукой за шею и вместе с ним свалился в овраг. За ними туда же прыгнул еще кто-то, стремительно выбежавший из-за деревьев, и так же одетый в широкий балахон из белой материи. В ту же секунду, не дав до конца вникнуть в происходящее перед ним, кто-то ударил из-за спины Валентина по руке, сжимавшей рукоять автомата, отчего он уронил его. А самого парня при этом сильно толкнули в спину и вдавили телом в заснеженный склон оврага, в котором он прятался и откуда собирался атаковать немецкого офицера.

Молодой солдат не успел никак среагировать в ответ. Все было слишком неожиданно для него. Оказавшись на снегу, он попытался вырваться из-под давившего на него сзади человека. Дернулся в сторону, но услышал резко сказанные слова:

– Лежи тихо! Не дергайся! Застрелю!

Валентин повернул назад голову. Смахнул рукавом с лица налипший снег. Перед ним в овраге стоял еще один человек в белом балахоне с капюшоном на голове. В руках он держал наведенный на парня автомат с круглым дисковым магазином. Недалеко от него находился еще один, такой же на вид, только выше ростом и вооруженный винтовкой со штыком.

– Кто таков? Откуда будешь? – быстро, один за другим обрушились на обескураженного парня вопросы, произносимые одним из обладателей странной белой одежды с капюшоном на голове, из-под которого выглядывала простая армейская зимняя шапка с эмалевой красной звездочкой впереди.

Валентин уставился на нее. Потом перевел взгляд на ее обладателя, на того самого, кто навел сейчас на него автомат с круглым патронным диском. На второго, высокого, с винтовкой со штыком. Лица обоих показались ему родными. Первый коренастый, смуглый, с раскосыми азиатскими глазами, явно не славянской внешности. Второй голубоглазый, с открытым взглядом, со светлыми пышными усами.

– Наши! – вырвалось у Валентина. – Наши!

– Что у вас там, Ерохин? – послышался голос со стороны.

Из оврага к ним выбежал еще один человек в белом балахоне. Капюшон был откинут, на голове красовалась кубанка с красной армейской звездой впереди.

– Да вот, товарищ лейтенант, – ответил ему усатый. – Тот самый, который немца караулил. Взяли мы его.

– Наши! – снова растерянно вымолвил озадаченный Валентин, расплываясь в улыбке при виде представителей родной Красной армии.

– Кто будешь? Кто таков? – внимательно, окидывая взглядом с ног до головы, посмотрел на парня обладатель кубанки со звездой. – Почему немца караулил? Мы за тобой уж с полчаса как приглядывали. Шибко дивились, когда ты свою куртку на елку надевал да ремнем обвязывал. Чуть не засмеялись. Да потом разобрались, что к чему, когда немца того увидели.

Глядя на мужчину и слушая, что он говорит, Валентин наконец окончательно понял, что попался в лапы вовсе не гитлеровцам. Его повязали бойцы родной Красной армии. От этого на глазах его появились слезы. Он обмяк и не знал, что сказать в ответ. К такой неожиданной встрече он совсем не был готов, а потому растерялся и молчал.

– Ну! Немой, что ли? – нахмурился, глядя на парня, лейтенант в кубанке на голове.

Нужно было что-то ответить. Валентин судорожно подбирал слова, хотел быть кратким. От того, что он сейчас скажет о себе, возможно, будет зависеть его судьба. Перед ним явно разведчики. Ребята суровые, резкие. Могут неправильно понять. Возиться с ним они не будут. Их действия связаны с риском, а потому к церемониям и долгим разговорам они не привыкли. Их работа – война.

– Я из партизанского отряда, – наконец начал говорить Валентин, справившись с волнением. – Выполняю приказ товарища Окунева.

Произнеся фамилию погибшего командира, он прекрасно понимал, что она абсолютно ничего не скажет тем, кто встретил его в заснеженном лесу. Но все равно произнес ее, добавляя важности себе и своему пребыванию на этом месте и в это время.

– Мне нужно в особый отдел той дивизии, в полосе действия которой я перейду линию фронта, – скороговоркой проговорил он, стараясь сделать серьезным свое лицо. – Со мной ценный груз Госбанка и полковое знамя. Все это нужно доставить в наш тыл и передать представителям власти.

Разведчики перед ним застыли в недоумении, потом переглянулись между собой. В это время к ним приближались еще двое. Они вели перед собой схваченного гитлеровца, руки которого были связаны за спиной, а изо рта торчал тряпичный кляп.

– Эсэсовец, товарищ лейтенант. По документам вроде как майор. Или что-то такое. Хрен разберешь, не по-нашему написано, – произнес тот, кто шел впереди.

– Да ну! Ценный язык! За такого могут и к наградам представить! – произнес командир разведчиков, рассматривая приведенного к нему немецкого офицера. – Мы как раз и должны были взять такого. Командование приказало.

Он повернулся к Валентину и спросил его:

– Так это он за тобой охотился?

Молодой солдат перевел взгляд на эсэсовца. Еще пару минут назад тот казался ему самым страшным существом на свете, олицетворением злой силы. Сейчас же перед ним стоял поверженный враг, жалкий на вид, униженный, раздавленный. Глаза на его вытянувшемся лице испуганно бегали по сторонам, выражая недоумение от того, что, уже удерживая в руках желанную добычу, он не только не получил ее, но еще и угодил в настоящий капкан.

Валентин улыбнулся, посмотрев на эсэсовца, и ответил командиру разведчиков:

– Нет! Не за мной! За грузом Госбанка особой ценности! Несколько дней за мной шел. Из-за него мои товарищи погибли. Я один уцелел. Мне нужно теперь обязательно груз в патронном ящике и полковое знамя, что в вещмешке лежит, через линию фронта перенести и в особый отдел доставить.

Лейтенант покачал головой. Он и его бойцы все вместе разом уставились на Валентина. Стали оценивающе разглядывать его с ног до головы, удивляясь тому, как он ловко придумал заманить в ловушку эсэсовского офицера. Но ни один из них еще не знал и даже не догадывался, через какие испытания пришлось пройти этому восемнадцатилетнему парню, чтобы оказаться сейчас перед ними.

– Повезло тебе, партизан, – наконец произнес лейтенант. – Линия фронта в этих местах почти отсутствует. Немцы еще не закрепились тут как следует. Мы небольшой коридор удерживаем, чтобы в тыл к ним ходить. Так что через пару-тройку часов будешь со всем своим ценным грузом Госбанка у нас в дивизии.