Дом семьи Макграт, обнесенный забором с большими воротами, заключал в себе целый мир, уединенный и безопасный. В ранних сумерках решетчатые окна тюдоровского особняка блестели, словно драгоценные камни, среди пышной зелени сада. Пальмовые листья покачивались на ветру, в бассейне плавали маленькие свечи, ветви большого калифорнийского дуба были украшены золотыми фонариками. Официанты в черных костюмах предлагали хорошо одетым гостям шампанское на серебряных подносах, в стороне негромко играло джазовое трио.

Двадцатилетняя Фрэнсис Грэйс Макграт знала, чего от нее ждут этим вечером. Она должна быть воплощением благовоспитанной молодой леди, улыбчивой и невозмутимой. Лишние эмоции следовало держать при себе, скрывать под маской спокойствия. Правила приличия Фрэнки усвоила с самого детства — об этом позаботились дома, в церкви и в женской школе Святой Бернадетты. Беспорядки по всей стране, протесты на улицах и в студенческих кампусах — все это было для нее чуждым, далеким миром, таким же непостижимым, как и конфликт во Вьетнаме. Фрэнки кружила среди гостей, потягивала холодную кока-колу, иногда останавливалась, чтобы поболтать с друзьями родителей, стараясь улыбаться и надеясь, что ее тревогу никто не заметит. Все это время она искала в толпе своего брата Финли, который опаздывал на собственный праздник.

Фрэнки боготворила старшего брата. Несмотря на разницу в два года, они с детства были неразлучны и очень похожи: оба темноволосые и голубоглазые. Каждое долгое лето они гоняли на великах по сонному острову Коронадо, предоставленные сами себе, и возвращались домой уже после захода солнца.

А теперь Финли уезжает и не может взять ее с собой.

Рев автомобильного двигателя нарушил мирное течение вечеринки, несколько машин просигналили в унисон.

Фрэнки заметила, как мама вздрогнула от резкого звука. Бетт Макграт терпеть не могла все показное и вульгарное и уж точно не считала, что о своем прибытии нужно возвещать гудками.

Через пару минут Финли с шумом распахнул задние ворота — привлекательное лицо раскраснелось, черные кудри растрепались. Он стоял в обнимку со своим лучшим другом Раем Уолшем, оба еле держались на ногах и громко смеялись — было видно, что они порядком выпили. Вслед за ними ввалилась шумная компания их друзей. Мама направилась к толпе хохочущих парней и девушек — в элегантном черном платье, со стильно уложенными волосами она выглядела безупречно. Бабушкин жемчуг напоминал о том, что когда-то Бетт Макграт была Бетт Александер из Ньюпорт-Бич.

— Мальчики, — любезно сказала она, — спасибо, что почтили нас своим присутствием.

Финли отпустил Рая и попытался встать ровно.

Папа махнул музыкантам, чтобы те перестали играть. Сад наполнился весенними звуками ночного Коронадо — тихим мурлыканьем океана, шелестом пальмовых листьев над головой, лаем собак где-то на пляже. Папа вышел вперед, в одной руке он держал сигарету, в другой — стакан с коктейлем «Манхэттен». На нем был черный костюм, такого же цвета галстук и белоснежная рубашка. Коротко стриженный, с квадратным подбородком, он выглядел как бывший боксер, который, став знаменитым, научился хорошо одеваться, — что было не так уж далеко от истины. Мама с папой выделялись даже в этой толпе нарядных и красивых людей — от них веяло успехом. Мама родилась в богатой, влиятельной семье и сразу оказалась наверху социальной лестницы, папа же забрался туда сам и уверенно встал рядом.

— Дорогие родственники, друзья и недавние выпускники академии, — громко сказал папа.

Когда Фрэнки была маленькой, он говорил с легким ирландским акцентом, но теперь от него не осталось и следа. Вокруг своей иммиграции папа выстроил целую легенду — легенду о тяжелом труде и заслуженном успехе. О деньгах и возможностях, которые ему принесла женитьба на дочери босса, он обычно не упоминал, но все и так об этом знали. А еще все знали, что после смерти тестя и тещи он увеличил семейное состояние почти втрое, скупая и строя недвижимость по всей Калифорнии.

Он обнял свою стройную жену и притянул поближе к себе — насколько она позволяла на людях.

— Спасибо вам, что пришли! Сегодня мы говорим бон вояж нашему дорогому Финли. — Папа улыбнулся. — Больше никаких безумных гонок и полицейских участков в два часа ночи.

Послышались вежливые смешки. Все здесь прекрасно знали, какой извилистой дорогой Финли шел во взрослую жизнь. С детства он был всеобщим любимчиком, сорванцом, способным растопить даже самое холодное сердце. Над его шутками всегда смеялись, девочки не давали ему проходу. Все просто обожали Финли, хотя с ним бывало нелегко. В четвертом классе его оставили на второй год — в основном из-за проблем с дисциплиной. Порой он даже в церкви позволял себе выходки, а когда подрос, стал увлекаться девчонками в коротких юбках и с сигаретами в сумочках. Как только смех затих, папа продолжил:

— Выпьем же за Финли и его великое приключение. Мы очень гордимся тобой, сынок!

Официанты принесли еще шампанского «Дом Периньон», и все подняли бокалы. Гости окружили Финли, мужчины хлопали его по плечу и поздравляли, девушки пытались пробиться вперед, чтобы привлечь его внимание.

Папа снова махнул музыкантам, и те заиграли. Почувствовав себя лишней, Фрэнки ушла в дом. На огромной кухне официанты деловито раскладывали канапе по подносам.

Фрэнки свернула в кабинет отца, ее любимую комнату в доме. Большие кожаные кресла, скамеечки для ног, два огромных книжных шкафа и массивный письменный стол. Она включила свет. В комнате пахло кожей, сигарами и дорогим лосьоном после бритья. На столе аккуратными стопками лежали проектные планы и разрешения на строительство. Одна из стен в кабинете была отведена семейной истории. В основном там висели фотографии, доставшиеся маме от родителей, но были и те, что папа прихватил с собой из Ирландии. В центре — фотография прадедушки Макграта в военной форме, он отдавал честь. Рядом в рамке висела медаль, которую дедушка Франсис получил за участие в Первой мировой. Свадебная фотография родителей располагалась между «Пурпурным сердцем» дедушки Александера и газетной вырезкой с изображением корабля, на котором он служил в конце войны. На стене не было ни одного снимка отца в форме. К его великому стыду, он оказался не годен для военной службы. Он до сих пор об этом сокрушался, но только в кругу семьи и только когда выпьет. После войны он убедил маминого отца начать строить доступное жилье для ветеранов в Сан-Диего. Папа назвал это личным вкладом в военные нужды, предприятие оказалось весьма успешным. В папиных речах сквозило столько боевой гордости, что со временем жители Коронадо будто совсем забыли, что он не служил. Фотографий Финли и Фрэнки здесь пока не было. Отец считал, что место на этой стене нужно заслужить.

Вдруг дверь за спиной Фрэнки тихо открылась и кто-то сказал:

— Ой, прости. Не хотел мешать.

Она повернулась и увидела Рая Уолша. В одной руке у него был коктейль, в другой — пачка сигарет «Олд голд». Наверняка искал укромное место, чтобы покурить.

— Я тут прячусь от вечеринки, — сказала она. — Праздновать нет настроения.

Он оставил дверь открытой.

— Кажется, я занят тем же. Ты, наверное, меня не помнишь…

— Джозеф Райерсон Уолш по прозвищу Рай. Тот самый рай на земле. — Фрэнки попыталась улыбнуться, именно так он представился ей прошлым летом. — И почему ты прячешься? Вы же с Фином не разлей вода. И вы оба так любите вечеринки.

Он прошел в комнату, и ее сердце забилось быстрее. Так случалось каждую их встречу, хотя они никогда даже толком не разговаривали. Вот и теперь ей нечего было сказать, она чувствовала себя одинокой и брошенной.

— Я буду скучать по нему, — тихо сказал Рай.

Она поняла, что сейчас заплачет, и быстро отвернулась. Рай приблизился и встал рядом. Они вместе разглядывали фотографии и награды семьи Макграт. Мужчины в форме, женщины в свадебных платьях, медали за храбрость и боевые ранения, сложенный треугольником американский флаг, который подарили ее бабушке по отцовской линии.

— Почему здесь почти нет женщин, а те, что есть, в свадебных платьях? — спросил Рай.

— Это ведь стена героев. Мы чтим память тех, кто служил своей стране.

— Женщины тоже могут быть героями. — Он закурил.

Фрэнки рассмеялась.

— Что тут смешного?

Она повернулась к нему, вытирая слезы.

— Я… ну… ты же не думаешь…

— Думаю, — сказал он и посмотрел на нее так пристально, как не смотрел еще ни один мужчина. У нее перехватило дыхание. — Фрэнки, сейчас шестьдесят шестой год. Мир меняется.

Через несколько часов гости постепенно начали расходиться, а Фрэнки все обдумывала слова Рая.

Женщины тоже могут быть героями.

Раньше ей никто такого не говорил. Ни учителя в школе Святой Бернадетты, ни родители. Ни даже Финли. И почему Фрэнки никогда не приходило в голову, что девочке — женщине — тоже есть место среди героев в кабинете отца, что женщина может изобрести или открыть нечто важное или стать медсестрой и спасать солдат на поле боя?

Эта мысль противоречила всем ее представлениям о мире и о себе. Монахини, учителя и родители годами твердили ей, что дело женщины — заботиться и помогать.

Учительница. Медсестра. Стенографистка. Вот подходящее будущее для девушки вроде нее. Всего неделю назад мама, услышав о трудностях Фрэнки с биологией, мягко сказала: «Кому есть дело до лягушек, Фрэнсис? Ты ведь будешь медсестрой лишь до замужества. Кстати, пора бы об этом подумать. Перестань гнаться за знаниями, замедли темп. Кому нужен этот досрочный выпуск? Ты лучше почаще ходи на свидания». Фрэнки внушали, что ее работа — быть хорошей хозяйкой, растить послушных детей и следить за домом. В католической школе их целыми днями учили правильно утюжить швы, красиво складывать салфетки и сервировать стол. Среди ее однокурсниц и подруг из женского колледжа Сан-Диего мятежных настроений не наблюдалось. Девочки шутили, что пришли сюда только за «степенью миссис». Фрэнки и сама с трудом могла объяснить, для чего ей медицинское образование. Все, что ее по-настоящему волновало, — это хорошие оценки и одобрение родителей.

Когда музыканты сложили инструменты, а официанты стали убирать бокалы, Фрэнки сняла босоножки и вышла за ворота. Босиком она пересекла пустой бульвар Оушен — широкую мощеную улицу между пляжем и домом родителей.

Впереди открывался золотистый песчаный пляж Коронадо. Слева — знаменитый отель «Дель Коронадо», а справа — авиабаза «Северный остров», которую недавно начали именовать родиной военно-морской авиации.

Прохладный ночной ветерок норовил растрепать пышную прическу, но каждая прядь была намертво закреплена толстым слоем лака.

Фрэнки села на холодный песок, обхватила руками колени и посмотрела на океан. Над водой висела полная луна. Неподалеку мерцал оранжевый огонек пляжного костра, ночной воздух был наполнен запахом дыма.

Как женщине открыть для себя целый мир? Как отправиться в путешествие, не имея билета и даже приглашения? Для Финли это легко — дорожку давно протоптали. Он просто должен делать то, что делали все мужчины в их семье: служить своей стране и затем управлять бизнесом по недвижимости. А удел Фрэнки — замужество и материнство.

Сзади послышался чей-то смех и шорох шагов по песку. Светловолосая девушка сбросила туфли и плюхнулась в воду. Следом бежал Рай, не снимая ботинок, он с хохотом бросился в океан. Кто-то фальшиво напевал «Шагай как мужчина»[1].

Рядом с Фрэнки уселся пьяный Финли и привалился к ее плечу.

— Где ты была весь вечер, рыбка? Я скучал.

— Привет, Фин, — тихо сказала она и прижалась к нему.

На нее нахлынули детские воспоминания: как они строили песчаные замки на пляже, как покупали фруктовый лед в дребезжащем фургоне мороженщика, который разъезжал по бульвару Оушен все лето, как под палящим солнцем они ждали хорошей волны — часами сидели на доске для серфинга, свесив ноги в воду и делясь друг с другом самым сокровенным.

Всегда вместе. Лучшие друзья.

Финли хотел бы, наверное, чтобы на прощанье она с улыбкой сказала ему, как сильно им гордится. Но она не могла этого сделать. Они никогда не врали друг другу. И начинать было не время.

— Фин, ты уверен, что тебе нужно во Вьетнам?

— «Не спрашивай, что страна может сделать для тебя. Спроси, что ты можешь сделать для страны».

Фрэнки вздохнула. Они с Финли боготворили президента Кеннеди. Его слова много для них значили. Разве она могла возразить?

— Знаю, но…

— Да это не опасно, Фрэнки. Поверь. Я выпускник Военно-морской академии. Спокойно отслужу на корабле и вернусь, ты и соскучиться не успеешь.

Все говорили одно и то же: коммунизм — зло, которое нужно остановить; идет холодная война; время сейчас опасное. Если даже великого Кеннеди средь бела дня застрелил в Далласе какой-то красный, разве может простой американец чувствовать себя в безопасности? Все понимали, что коммунизм не должен пустить корни в Азии и что во Вьетнаме с ним надо покончить. В вечерних новостях крутили сюжеты про американских солдат — они маршировали по вьетнамским джунглям, улыбались журналистам и показывали большие пальцы. Никакого кровопролития.

Финли обнял ее.

— Я буду скучать, бусинка, — сказал он и запнулся.

Она поняла — он боится. Все это время он скрывал страх — от нее или от самого себя?

Фрэнки вдруг накрыла тревога, которую она подавляла весь вечер. Сил держаться больше не было. Настало время посмотреть правде в глаза.

Ее брат уходит на войну.

Следующие полгода Фрэнки писала брату каждое воскресенье. В ответ она получала забавные рассказы о его жизни на корабле и выходках других моряков. А еще открытки с изумрудными джунглями, синим морем и белоснежными песчаными пляжами. Финли писал о вечеринках в офицерском клубе, о барах на крышах Сайгона и о знаменитостях, которые выступают для солдат.

Пока брат отдавал долг стране, Фрэнки усердствовала в учебе и с отличием окончила колледж раньше срока. Получив диплом медсестры, она сразу устроилась на работу — стала выходить на ночные смены в больнице рядом с Сан-Диего. Вскоре она начала подумывать о том, чтобы съехать от родителей и снять собственное жилье. Неделю назад она написала об этом Финли.

Этой холодной ноябрьской ночью в коридорах больницы было тихо. Фрэнки в накрахмаленной белой форме и чепце поверх пышной прически проследовала за дежурной медсестрой в палату, куда никогда не приходили посетители, не приносили цветы. Там лежала совсем юная девушка. По дороге Фрэнки в очередной раз объяснили ее обязанности.

— Старшеклассница из приюта Святой Анны, — сказала дежурная медсестра и почти беззвучно добавила: ребенок — как будто само слово было грехом.

Все знали, что приют Святой Анны — обитель незамужних матерей, но о таком старались не говорить, девочки внезапно пропадали из школы, а потом возвращались через несколько месяцев, тихие и нелюдимые.

— Капельница почти закончилась. Я могла бы…

— Господи боже, мисс Макграт, вам еще рано. Сколько вы здесь? Неделю?

— Две, мэм. Я дипломированная медсестра. Мои оценки…

— …никого не интересуют. Важен опыт, которого у вас нет. Ваше дело — менять утки, наливать воду в графины и водить пациентов в туалет. Я сообщу, когда ваши полномочия расширятся.

Фрэнки тихо вздохнула. Она упорно училась, даже выпустилась досрочно — но не для того, чтобы выносить судна и поправлять пациентам подушки. Разве так она наберется опыта для работы в первоклассной больнице?

— Пройдите по палатам и проверьте капельницы. Да поскорее.

Фрэнки кивнула и отправилась на обход.

Было почти три, когда она вошла в палату номер сто семь.

Она тихо открыла дверь, опасаясь разбудить пациента.

— Пришли поглазеть?

Фрэнки замерла, не зная, что ответить.

— Я зайду позже…

— Останьтесь. Пожалуйста.

Фрэнки закрыла дверь и подошла к кровати. Лицо у парня было бледным и вытянутым, светлые волосы торчали в разные стороны, над верхней губой клочками росли усы. Его можно было бы принять за юного серфера с пляжа Треслс, если бы не инвалидное кресло в углу комнаты.

Под белым одеялом проглядывали очертания ног — точнее, одной ноги.

— Да ладно, смотрите, — сказал он, — не смотреть все равно не получится. Кто пройдет мимо такого зрелища?

— Я вам помешала, — Фрэнки хотела развернуться и уйти.

— Не уходите. Меня скоро упекут в психушку за попытку самоубийства. Принудительная госпитализация — или как эта хрень называется? Типа они знают, о чем я думаю. Может, вы последний нормальный человек, которого я вижу.

Фрэнки неуверенно приблизилась, проверила капельницу, затем сделала пометку в его карте.

— Лучше бы я застрелился, — сказал парень.

Фрэнки не знала, что в таких случаях говорят. Она впервые встретила человека, который пытался покончить с собой. Спрашивать, почему он это сделал, казалось невежливым, но и молчать тоже.

— Я отмотал там триста сорок дней. Думал, наконец-то свобода. Но быть дембелем еще хуже… Вьетнам, — добавил он, увидев замешательство на лице Фрэнки. — Джилли… моя девушка, она постоянно писала мне любовные письма, а потом я наступил на мину и мне оторвало ногу. — Он посмотрел вниз. — Она сказала, что я адаптируюсь, просто нужно время. И я пытаюсь…

— Ваша девушка так сказала?

— Да нет. Медсестра из Двенадцатого эвакогоспиталя. Без нее я бы откинулся. Она была рядом, пока я охреневал от этого дерьма. — Он в упор посмотрел на Фрэнки и потянулся к ее руке. — Мэм, побудете здесь, пока я не засну? Мне… снятся кошмары.

— Конечно, солдат. Я никуда не уйду.

Он уже спал, а Фрэнки все держала его за руку. Она думала о Финли, о его письмах каждую неделю, об этих смешных историях и красивых открытках. Привет, рыбка, здесь столько шелка и украшений. Мама бы скупила все вокруг. И черт, моряки умеют веселиться. Он постоянно писал, что война скоро кончится. Уолтер Кронкайт из вечерних новостей говорил то же самое.

Но война все продолжалась.

Мужчины умирали. Становились инвалидами.

Медсестра из Двенадцатого эвакогоспиталя. Без нее я бы откинулся.

Фрэнки никогда не думала о медсестрах во Вьетнаме, в газетах о них ничего не писали. Никто вообще не говорил о женщинах на войне.

Женщины тоже могут быть героями.

Фрэнки словно очнулась, в ней зарождалось новое отчаянное устремление.

— Я тоже могу служить своей стране, — сказала она спящему парню, руку которого все еще держала.

Мысль была мятежной, пугающей и такой пьянящей.

Но может ли она?

Как узнать, достанет ли тебе сил и мужества? Особенно если ты девушка из хорошей семьи, которую жизнь никогда не проверяла на прочность.

Она закрыла глаза и представила, как сообщает родителям, что поступила во флот и отправляется во Вьетнам, как пишет Финли письмо: «Барабанная дробь! Я в составе ВМС, скоро буду во Вьетнаме! До встречи!»

Если сделать все прямо сейчас, они и правда скоро встретятся. Там, во Вьетнаме.

На стене героев появится ее фотография — не за удачное замужество. А за спасение жизней на войне.

Родители будут гордиться ею так же, как гордятся Финли. Всю жизнь ей говорили, что военная служба — семейный долг.

Подожди.

Подумай, Фрэнки. Это может быть опасно.

Но ей не было страшно. На корабле-госпитале она будет далеко от боевых действий.

Когда она отпустила руку спящего солдата, решение уже было принято.

На улицах уже горели фонари, когда Фрэнки вернулась на остров. Весь центр Коронадо был украшен лентами и гирляндами, белобородые Санта-Клаусы у дверей магазинов звонили в колокольчики. Вдоль дорог висели цветные снежинки.

Когда Фрэнки вошла в дом, родители были в гостиной, они уже переоделись к ужину. Папа у буфета листал газету, мама курила в своем любимом кресле рядом с камином, уткнувшись в роман Грэма Грина. По всему дому были развешены праздничные гирлянды, в холле стояла огромная нарядная елка.

Увидев Фрэнки, папа отложил газету и улыбнулся:

— Привет, бусинка.

— У меня новости, — сказала она, сгорая от нетерпения.

— Ты встретила мальчика? — Мама закрыла книгу. — Наконец-то.

— Мальчика? Нет, — ответила Фрэнки после короткой паузы.

Мама нахмурилась:

— Фрэнсис, все девочки в твоем возрасте…

— Мама! — воскликнула Фрэнки. — Я хочу рассказать кое-что важное. — Она глубоко вдохнула. — Я теперь военная медсестра. Сегодня записалась в сухопутные войска. Перед вами младший лейтенант Макграт. Скоро я буду во Вьетнаме, и мы с Финли успеем встретиться до его возвращения!

— Не смешно, Фрэнсис, — сказала мама.

Папа посмотрел на Фрэнки, улыбка исчезла с его лица.

— Бетт, думаю, она не шутит.

— Ты записалась в сухопутные войска? — медленно спросила мама, будто слова были иностранными и она пыталась произнести их правильно.

— Я бы отдала честь, но не знаю как. Подготовка начинается через три недели. Форт Сэм-Хьюстон. — Фрэнки нахмурилась. Почему родители не поздравляют ее? — В нашей семье все служили. Вы были в таком восторге, когда Финли записался добровольцем.

— Служат мужчины, — отрезал папа. — Мужчины. — Он помолчал. — Подожди. Ты сказала «сухопутные войска»? Мы семья моряков. Живем на острове моряков.

— Знаю, но ВМС не отправят меня во Вьетнам, пока я два года не отработаю в больнице штата. С авиацией то же самое. Они сказали, у меня недостаточно опыта. Только сухопутные войска отправляют после базовой подготовки.

— Боже мой, Фрэнки! — Папа провел рукой по волосам. — Эти правила нужны не просто так.

— Скажи им, что передумала. Скажи, что не можешь. — Мама посмотрела на папу и медленно поднялась. — Господи, что мы будем говорить людям?

— Людям? — Фрэнки не понимала. Родители вели себя так, будто она их опозорила. Но это… какая-то бессмыслица. — Папа, ты столько раз собирал нас в кабинете и рассказывал о военных заслугах семьи. Ты всегда говорил, что хотел защищать родину. Я думала…

— Он мужчина, и то был Гитлер. Европа. А не страна, которой даже на карте не видно. Это не патриотизм, это глупость, Фрэнсис. — Глаза матери наполнились слезами, но она быстро их вытерла. — Что ж, Коннор, вот они, плоды твоего воспитания. Она выросла мечтательницей. Патриоткой.

Бросив на маму сердитый взгляд и рассекая сигаретный дым, отец вышел из комнаты.

Фрэнки хотела взять маму за руку, но та отодвинулась, не давая к себе прикоснуться.

— Мам?

— Нельзя было позволять твоему отцу забивать тебе голову. Все эти семейные фронтовые истории… Он рассказывал их так… вдохновенно. Конечно, сам-то он не воевал. В армию его не взяли, поэтому… Боже, все это теперь неважно. — Она отвернулась. — Я помню, каким мой отец вернулся с войны. Его там сломали. Кое-как собрали по кусочкам. Ему постоянно снились кошмары. Уверена, это из-за войны он умер так рано. — Голос дрогнул, но она продолжала: — Ты думала, что поедешь, увидишь брата и отправишься навстречу приключениям? Как можно быть такой глупой?

— Мама, я медсестра, а не солдат. Мне сказали, я буду далеко от фронта. И обязательно встречусь с Финли.

— И ты поверила? — Мама глубоко затянулась. Рука у нее подрагивала. — Все уже решено?

— Да. В январе начинается подготовка, а в марте я уеду. Но на свой день рождения через неделю я буду здесь и на Рождество тоже. Я знаю, как для тебя это важно.

Мама прикусила губу и медленно кивнула. Было видно, что она изо всех сил сдерживает эмоции, пытается выглядеть спокойной. Вдруг она бросилась к Фрэнки и обняла ее так, что у той перехватило дыхание.

Фрэнки прижалась к матери и уткнулась в ее волосы, жесткие от лака.

— Я люблю тебя, мам, — сказала она.

Мама отстранилась, вытерла слезы и серьезно посмотрела на Фрэнки.

— Не вздумай геройствовать, Фрэнсис Грэйс. Мне все равно, чему тебя учили и какие невероятные истории рассказывал твой отец. Не высовывайся, держись в стороне от опасностей. Слышишь меня?

— Все будет хорошо. Обещаю.

В дверь позвонили.

Звук словно доносился откуда-то издалека, его почти не было слышно в тишине невысказанных слов и прерывистого дыхания.

— Господи, это еще кто? — Мама подняла голову.

— Я открою, — сказала Фрэнки.

Мама осталась в гостиной одна. Фрэнки обогнула полированный столик красного дерева, где в узкой вазе белела единственная высокая орхидея, и открыла дверь.

На пороге стояли два морских офицера в парадной форме.

Фрэнки жила на Коронадо всю жизнь, над головой постоянно летали самолеты и вертолеты, по пляжу рядами бегали моряки. На каждом празднике и приеме кто-то всегда рассказывал истории о Второй мировой или Корейской войне. Городское кладбище было переполнено могилами солдат.

Она хорошо знала, что значат офицеры на пороге твоего дома.

— Проходите, — прошептала она, хотя больше всего на свете ей хотелось захлопнуть дверь.

За спиной она услышала стук маминых каблуков.

— Фрэнсис? Что… — Мама увидела офицеров и тихонько ахнула.

— Простите, мэм, — сказал один из офицеров, снимая фуражку.

Фрэнки потянулась к маминой руке, но мама руку отдернула.

— Входите. — Голос у мамы сорвался. — Я позову мужа…

На курсах основной подготовки Фрэнки отлично себя показала. Она научилась маршировать, надевать армейские ботинки и противогаз на время (тревогу могут объявить даже ночью, на войне каждая секунда на счету), накладывать шины, обрабатывать раны, бегать с носилками и ставить капельницы. А перевязки у нее получались быстрее всех в группе.

К началу марта Фрэнки была полностью готова применить свои навыки на практике. Она сложила вещи в большую армейскую сумку и тщательно проверила содержимое: бронежилет, каска, ботинки, туалетные принадлежности, белая медицинская форма и китель.

Совсем скоро она будет там. Пересадка в Гонолулу, пара часов ожидания — и вот она поднимается в самолет, который доставит ее во Вьетнам, единственная женщина на двести пятьдесят семь мужчин.

В отличие от солдат в свободных оливково-зеленых брюках, аккуратно заправленных в ботинки, Фрэнки должна была лететь в парадной форме: пилотка, зеленый китель, узкая юбка, капроновые чулки и черные лакированные туфли. И в придачу еще и пояс для чулок. Садясь на самолет в Техасе, она знала, что лететь в таком обмундировании будет неудобно, но двадцать два часа спустя поняла, что это совершенно невыносимо. Просто смешно носить чулки, когда все давно перешли на колготки.

Закинув сумку на багажную полку, Фрэнки села у окна, но едва коснулась сиденья, как подвязка для чулок отстегнулась и больно шлепнула ее по бедру. Все попытки застегнуть подвязку оказались безуспешны.

В узком проходе толкались солдаты, они болтали и громко смеялись. Многие были ее ровесниками или даже младше — восемнадцать, девятнадцать лет.

Рядом с ней остановился капитан в мятой, испачканной форме:

— Не возражаете, если я сяду, лейтенант?

— Конечно, нет, капитан.

Он сел на место у прохода. Даже в мешковатой форме было заметно, какой он худой. На лице залегли глубокие морщины. От одежды слегка пахло сыростью.

— Норм Бронсон, — устало улыбнулся он.

— Фрэнки Макграт. Медсестра.

— Вы молодец, Фрэнки. Медсестры нам очень нужны.

Самолет набрал скорость, оторвался от взлетно-посадочной полосы и устремился в облака.

— Как там? — спросила она. — Во Вьетнаме?

— Словами не объяснишь, мэм. Я могу рассказывать хоть целый день, но к такому не подготовишь. На месте вы сразу поймете, что к чему. Главное, не высовывайтесь. — Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

Фрэнки впервые видела, чтобы кто-то так быстро засыпал.

Она открыла небольшую черную сумку, достала информационный буклет и прочла его в тысячный раз. Повторение и зубрежка всегда ее успокаивали, она была образцовой студенткой, а теперь хотела стать образцовой медсестрой. Это был единственный способ доказать родителям, что она поступила правильно, а не только храбро. Успех всегда много для них значил.

Готовясь к поездке, она обвела все воинские части и госпитали на карте Вьетнама и запомнила их расположение. Наизусть выучила правила поведения в армии: что можно и что нельзя делать на базе, какую форму в каких случаях носить, как обращаться с огнестрельным оружием и самое важное — всегда гордиться тем, что ты на военной службе.

В армии во всем была логика. Правила существовали не просто для галочки, они поддерживали порядок и дух товарищества. Вся система была устроена так, чтобы солдаты — мужчины и женщины — подчинялись уставу и работали в команде. Это могло спасти им жизнь. Быть частью целого, знать свое дело и без вопросов выполнять приказы — все это Фрэнки вполне устраивало.

Она много раз говорила маме, что настоящей войны не увидит — в отличие от этих мужчин, летящих сейчас вместе с ней. Ее не отправят на передовую, в нее не будут стрелять. Она едет спасать чужие жизни, а не рисковать собственной. Военные медсестры работают в больших светлых зданиях, таких как Третий полевой госпиталь в Сайгоне — защищенный высоким забором и расположенный далеко от линии фронта.

Фрэнки закрыла глаза и позволила ревущему двигателю себя убаюкать. Она слышала, как галдят и смеются солдаты, как кто-то открывает кока-колу, как раздают сэндвичи. Она представила Финли на этом самолете — вот он сидит рядом и держит ее за руку. На мгновение она забыла, что его больше нет, и улыбнулась. «Скоро увидимся», — подумала она, но улыбка быстро исчезла.

Засыпая, она услышала, как капитан Бронсон тихо пробормотал:

— Отправляют долбаных детей…

Прошло несколько часов, Фрэнки лежала на кровати, сдерживая слезы и рвоту и мечтая поскорее оказаться дома. Тут дверь с грохотом распахнулась. В барак вошли две женщины в окровавленной одежде, одна была чернокожей и коротко стриженной, в шортах, футболке и армейских ботинках, другая — высокая и рыжеволосая, с маленьким хвостиком на затылке, как у Олив Ойл[5], на ней были зеленые брюки и такого же цвета рубашка. Обе старше Фрэнки, но лишь немного.

— Погляди, Бабс. Свежее мясо, — сказала рыжеволосая девушка, снимая рубашку.

Кровь у нее была даже на лифчике. Совершенно не смущаясь, она подошла к Фрэнки.

— Я Этель Флинт. Из Вирджинии. Работаю в неотложке. — Она схватила руку Фрэнки и встряхнула с такой силой, будто взвела винтовку. — А это Барб Джонсон, операционная медсестра из какого-то захолустья в Джорджии. Осторожно, она та еще змея. Последнюю девочку каждый день до слез доводила.

— Неправда, Этель, и ты это знаешь, — сказала чернокожая девушка, стягивая влажную футболку. — Господи, ну и жара.

Фрэнки уставилась на Барб. Если честно, ей редко доводилось общаться с чернокожими. Барб прищурила глаза и оценивающе посмотрела в ответ, Фрэнки почувствовала себя школьницей, которая ошиблась дверью.

— Меня зовут… — начала она. Голос сорвался на середине фразы. — Меня зовут Фрэнки Макграт.

— Переодевайся, Фрэнки, — сказала Этель, снимая лифчик и надевая оливково-зеленую футболку с V-образным вырезом. На шее у нее висела серебряная цепочка с жетонами. — Сегодня черепашья вечеринка в твою честь…

Барб хмыкнула:

— Полегче, Этель. Не путай девочку.

— Ну, может, я слегка преувеличила, но сегодня мы встречаем двух черепах и провожаем одного старожила.

— Кто такие черепахи? — спросила Фрэнки.

— Это ты, девочка, и все те, кто только что прибыл. — Этель вздохнула, как замученная жизнью старуха. — Шевелись. А то я умру от жажды. День был долгий, и мне срочно нужна кока-кола.

Фрэнки было неловко раздеваться перед посторонними, но показаться недотрогой совсем не хотелось, поэтому она начала стягивать одежду.

Дойдя до нижнего белья, она вдруг поняла, что ни в сумке, ни в чемодане нет ничего, во что она могла бы переодеться. Кроме аккуратно сложенной зеленой формы, пижамы, нежно-голубого платья, которое, по заверениям мамы, идеально подошло бы для выхода в свет, и белой формы медсестры там ничего не было.

— Еще и чулки с поясом, — сказала Этель, глядя на нее, затем порылась в ящике, вытащила пару обрезанных шорт и армейскую футболку и протянула их Фрэнки. — Не переживай, ты не первая такая. Нам тоже никто не рассказывал, что на самом деле надо брать с собой.

— Или что здесь на самом деле творится, — добавила Барб.

Фрэнки сняла пояс и бежевые чулки. Чувствуя, как соседки по комнате ее разглядывают, она быстро натянула на себя то, что дала ей Этель. Футболка была огромной, она почти полностью закрывала обрезанные шорты, которые Фрэнки перетянула ремнем, чтобы не потерять их на ходу.

Она вытащила из чемодана каску с бронежилетом и надела. Бронежилет был очень тяжелым. А каска сползала на глаза.

— Это вечеринка, а не фильм с Джоном Уэйном[6], — сказала Барб. — Сними эту хрень.

— Но… — Фрэнки так резко повернулась, что каска больно ударила по переносице. — В правилах сказано…

Барб вышла из барака, громко хлопнув дверью.

Этель аккуратно сняла каску с головы Фрэнки и положила ее на кровать.

— Знаю, сегодня был трудный день. Мы поможем тебе освоиться. Но не прямо сейчас, ладно? И пожалуйста, никакого бронежилета.

Фрэнки расстегнула жилет и отбросила его в сторону. Он приземлился прямо на каску. Фрэнки чувствовала себя глупой и уязвимой — огромная футболка, почти закрывающая шорты, голые ноги и блестящие новые ботинки, которые она так тщательно полировала. Почему ей не пришло в голову взять кроссовки? Авторы буклета «Что взять с собой» вообще были во Вьетнаме? Перед отъездом она подстриглась прямо как Твигги[7], но тридцать восемь часов в дороге и местная влажность не пошли прическе на пользу, на голову словно натянули черную шапочку для плавания. Выглядит, наверное, как двенадцатилетка.

Этель шла быстро и говорила на ходу:

— С приездом в Тридцать шестой, Фрэнк. Можно звать тебя Фрэнк? Вообще-то это подвижной госпиталь, но мы давно никуда не переезжали, только разрастаемся все больше и больше. У нас несколько лечащих врачей и четыре хирурга, ты их сразу узнаешь. Они считают себя богами. Медсестер здесь всего девять, еще пара медбратьев и куча санитаров. Почти все отделения работают с семи до девятнадцати ноль-ноль шесть дней в неделю, но людей не хватает, поэтому приходится работать до последнего раненого. Если звучит чересчур, так и есть, но ты привыкнешь. Поторопись. Ты уже отстаешь.

В сгущающихся сумерках Фрэнки не видела и половины того, что находилось вокруг: ряды бараков, большое деревянное здание столовой, туалеты для медсестер, часовня, полукруглые ангары с эмблемой госпиталя, едва различимой при таком освещении.

Пройдя между ангарами, они оказались на открытой площадке — небольшом клочке красной земли, окруженном темными постройками. Было очевидно, что их соорудили на скорую руку. Где-то неподалеку было Южно-Китайское море — достаточно близко, чтобы различать шум волн.

В тусклом свете фонарей виднелись кольца колючей проволоки, протянутой по периметру лагеря. А вот и вход в бункер, укрепленный мешками с песком, сверху на деревянной балке надпись: «Офицерский клуб». Вместо двери — занавеска из маленьких разноцветных бусин.

Они зашли внутрь. Бусины тихо застучали.

Помещение оказалось больше, чем выглядело снаружи. У дальней стенки тянулась барная стойка из фанеры, вдоль нее стояли высокие стулья. Бармен деловито разливал напитки. Молодая вьетнамка в свободных штанах и длинной тунике бегала с подносом от стола к столу. Около музыкального проигрывателя лежали груды магнитофонных бобин. Из огромных динамиков гремела песня «Как перекати-поле»[8], людям приходилось кричать, чтобы услышать друг друга. Трое парней играли в дартс.

В воздухе висел сигаретный дым, от которого у Фрэнки вскоре защипало глаза.

В клубе было полно народу, мужчины и несколько женщин сидели за столиками или просто привалились к стенам. Какой-то парень вообще стоял на голове, скрестив голые ноги. Почти все курили и пили.

Песня закончилась, и стало тихо. До Фрэнки донеслись обрывки разговора, смех и чей-то возглас: «Любовью здесь и не пахнет».

Этель захлопала, чтобы привлечь внимание.

— Эй, ребята! Это Фрэнки Макграт. Она из… — Этель повернулась к ней: — А откуда ты?

— Из Калифорнии.

— Из солнечной Калифорнии! — Этель подтолкнула Фрэнки вперед, представляя ее остальным.

Около бара сидела Пэтти, она курила и играла в карты с капитаном. Она обернулась, с улыбкой помахала рукой.

Кто-то поменял бобину на магнитофоне. Заиграла песня «Девочки из Калифорнии»[9].

Все захлопали, кое-кто крикнул:

— Добро пожаловать, Фрэнки!

Кто-то обхватил ее за талию и повел танцевать.

Это был высокий и худой привлекательный мужчина в белой футболке и потертых джинсах. Светлые, песочного цвета волосы были аккуратно подстрижены согласно уставу, но ухмылка и косяк во рту давали понять, что он из тех парней, от которых папа велел держаться подальше. Как и вообще от всех мужчин на фронте. («Военные холостяки, Фрэнки, это женатые мужчины, которые думают, что под взрывами бомб в постель можно затащить кого угодно. Не ступай на эту дорожку. Не опозорь нас».)

Он выдохнул сладкий дым и протянул ей косяк:

— Хочешь затянуться?

Фрэнки удивленно уставилась на него. Ей не первый раз предлагали марихуану (она ведь училась в колледже, пусть и католическом), но это же Вьетнам. Война. Опасное время. Она не курила в женском колледже Сан-Диего и уж конечно не будет курить здесь.

— Нет, спасибо. Но я бы взяла…

До того, как она успела сказать кока-колу, над клубом прогремел взрыв. Стены задрожали, с потолка посыпалась пыль, какой-то ящик свалился с полки, кто-то крикнул: «Не сейчас, чарли, я же пью…»

Еще один взрыв. Сквозь занавеску из бус пробивался красный свет.

По всему лагерю разнесся сигнал воздушной тревоги. Из громкоговорителя раздавалось: «Внимание, всем найти укрытие. Уровень опасности красный. Мы под ракетным обстрелом. Повторяю, уровень красный. Найдите укрытие».

Ракетный обстрел?

Снова взрыв. Еще ближе. Бусины на шторах дрожали.

Фрэнки вырвалась из рук мужчины — кем бы он ни был — и бросилась к выходу.

Он схватил ее и потянул назад.

Ею овладел страх, она закричала и попыталась вырваться. Он притянул ее ближе. Кто-то прибавил громкость на магнитофоне, с потолка сыпались пыль и грязь.

— Ты в безопасности, Макграт, — прошептал он ей в ухо. Она чувствовала его дыхание на своей шее. — Насколько это возможно в этой проклятой стране. Дыши. Я держу.

Фрэнки слышала грохот взрывов, чувствовала, как земля дрожит под ногами.

Она вздрагивала от каждого звука. Боже. Что я наделала? Она подумала о Финли.

С сожалением сообщаем…

Никаких останков.

— Я держу тебя, — сказал он снова, когда ее дыхание участилось, и обнял еще крепче. — Не переживай.

Снова завыла сирена.

Она почувствовала, как его руки ослабили хватку.

— Кажется, все, — сказал он.

Тут раздался еще один взрыв, и он засмеялся:

— А это мы. Возвращаем должок.

Она подняла глаза, ей было стыдно. Что она за солдат? Стоит здесь, трясется, готова расплакаться в первый же день.

— Но… укрытие… разве нам не нужно…

— Разве можно портить вечеринку в день прибытия из-за какого-то там обстрела? Я Джейми Каллахан. Костолом. Из Джексон-Хоул. Просто смотри на меня, Макграт. Отбрось все остальное.

Она пыталась сосредоточиться на дыхании, на его словах, его голубых глазах, пыталась держаться спокойно.

— Вы врач? — выдавила она.

Он улыбнулся, и она поняла, что он молод — по крайней мере, не слишком стар. На вид ему было лет тридцать.

— Ага. Пятое отделение. Хирургия. — Он наклонился к ней: — Может, будем работать вместе…

Она услышала его тихий, возбужденный голос, почувствовала запах алкоголя и марихуаны в его дыхании, и вдруг странный перевернутый мир стал ей знаком и понятен — врач пристает к медсестре.

— Мой отец предупреждал о таких, как вы.

Взрывы прекратились.

— Ну вот и все, — сказал он с улыбкой. Но что-то в этой улыбке было не так, будто он и сам испугался.

Кто-то снова прибавил громкость. «Эти сапожки созданы для ходьбы»[10].

Все стали подпевать, разбиваться на пары и танцевать.

Вот так запросто. Праздник снова был в самом разгаре, люди курили, пили и смеялись, как будто никто только что не сбрасывал на них бомбы.

— Как насчет виски, девочка из Калифорнии? — Джейми улыбнулся.

Фрэнки не сразу смогла ответить.

— Я… не знаю… — Ей исполнилось двадцать один уже несколько месяцев назад, но она ни разу не пила крепкий алкоголь.

Джейми наклонился к ней:

— Дрожь как рукой снимет.

— Правда? — с сомнением спросила Фрэнки.

Он с грустью посмотрел на нее.

— На сегодня — да.

На следующее утро, когда Фрэнки проснулась, она не сразу поняла, где находится.

Но тут в нос ударил запах — рыба, дерьмо, гниющие овощи. А еще жара. Пот тек ручьем. От простыней исходил неприятный кислый запах.

Она была в своем душном бараке — она была во Вьетнаме. Голова трещала от боли.

Фрэнки села, свесив ноги с кровати.

Ей показалось, что ее сейчас вырвет.

Вчера вечером она выпила две стопки виски.

Две стопки…

И совсем ничего не съела.

Последнее, что она помнила, было то, как она танцевала с Этель под «Понедельник, понедельник»[11]. Кажется, в какой-то момент шорты все-таки упали прямо на новые блестящие ботинки. Так она это помнила. Кто-то рядом тогда сказал: «Отличные ножки, Фрэнк!» Вроде бы это была Этель. Она громко смеялась, пока Фрэнки натягивала шорты.

Боже. Не самый лучший способ произвести хорошее впечатление.

Где Барб и Этель?

Ей было дурно, а еще ужасно хотелось пить. Она причесала короткие волосы и огляделась. На грязном деревянном полу сидела огромная серая крыса. В розовых тоненьких лапках она держала надкушенную шоколадку. Заметив взгляд Фрэнки, крыса перестала жевать и выпучила черные глаза-бусинки в ответ.

Еще вчера Фрэнки наверняка запустила бы в крысу чем-то тяжелым. Но сегодня сил на это не было.

Она встала и, не обращая внимания на крысу, которая не обращала внимания на нее, натянула оливково-зеленую форму, брюки она, как полагается, заправила в начищенные до блеска ботинки.

Крыса протрусила мимо и скрылась за комодом.

— Ладно, — сказала себе Фрэнки, стоя в душной комнате. — Ты сможешь.

Ей нужно было что-то съесть, выхлебать целое море воды и приступить к службе. Теперь она будет пить только из специальных мешков и не забудет про таблетки от малярии и диареи.

Выйдя из барака, она впервые увидела, что лагерь представляет собой большой комплекс построек на клочке ярко-красной земли. Деревьев тут не было, зато хватало разномастных строений — домики, палатки и бараки. Полукруглые ангары, где размещали раненых, походили на гигантские консервные банки, которые разрезали вдоль и воткнули в землю, а у входа навалили мешки с песком.

Фрэнки шагала по главной улице городка, с одной стороны тянулась крытая площадка, а с другой — длинные ряды зданий. Она прошла мимо мужских казарм, мимо аптеки и маленькой церкви, мимо штаба Красного Креста и магазина. Дорога упиралась прямо в высокую водонапорную башню, под которой находилась сцена. Сейчас там никого не было.

Перпендикулярно сцене располагалась столовая. Фрэнки остановилась перед открытой дверью длинного деревянного строения. Столовая была разделена на две части, одна — для офицеров, другая — для солдат.

Она подошла к столу с хлебом, кексами, бадьей арахисовой пасты и баночкой масла. Налила себе кофе и залпом выпила, надеясь, что это спасет от головной боли. Осушив первую чашку, намазала кусочек хлеба арахисовой пастой и запила это восемью унциями молока.

Ее тут же затошнило, и она кинулась в уборную, но, успев преодолеть лишь половину пути, согнулась пополам рядом с магазином.

Когда в желудке ничего не осталось, она вернулась на дорогу и побрела к кабинету майора Венди Голдштейн. Главная медсестра в выцветшей, отглаженной форме сидела за столом, зарывшись в кучу бумаг.

Фрэнки вошла в кабинет и отдала честь.

— Младший лейтенант Макграт прибыла на службу, — отчеканила она.

Майор Голдштейн подняла глаза. Из-за светлых волос и бледной кожи она могла показаться хрупкой, но только на первый взгляд.

— Который час, лейтенант?

Фрэнки посмотрела на черные настенные часы, защищенные черной проволочной сеткой.

— Восемь ноль три, майор Голдштейн.

Майор поджала губы.

— Отлично. Я уж подумала, вы не умеете определять время. Если вам сказано явиться в восемь ноль-ноль, я жду вас ровно в восемь ноль-ноль. Вам ясно?

— Да, майор, — сказала Фрэнки. — Мне… было плохо.

— Не пейте воду — или всю службу проведете в уборной. Разве вам никто не сказал? Думаю… — Она остановилась на середине фразы и резко втянула воздух. Затем наклонила голову и прислушалась. — Черт.

Фрэнки услышала гул приближающихся вертолетов.

— Нас атакуют?

— Не так, как вы думаете. — Майор захлопнула бежевую папку. — Сейчас и проверим, из какого вы теста, Макграт. С назначением разберемся завтра. Будьте здесь в восемь ноль-ноль. А сейчас за работу. Идите к лейтенанту Флинт из неотложки.

— Из неотложки? Но я не…

— Это не приглашение на вечеринку, Макграт. Живее.

Фрэнки была настолько сбита с толку, что забыла отдать честь. Она уже не понимала, когда это нужно делать, а когда нет. Поэтому просто развернулась и вылетела из кабинета. Она бежала к полукруглым амбарам, в которых размещались все отделения. Новые ботинки ужасно натирали.

Над вертолетной площадкой кружили три вертолета с красным крестом на фюзеляже. Пулеметчиков видно не было — это были санитарные вертолеты, Фрэнки о таких читала. Они доставляли раненых с поля боя, а не отстреливались от врагов. Два вертолета приземлились, один еще висел в воздухе.

К ним сразу подбежали две медсестры и санитар, начали выгружать раненых, укладывать на носилки.

Как только первый вертолет оторвался от земли, третий опустился на его место. Санитаров прибавилось, раненых все выгружали и выгружали. Машина «скорой» уже ехала в сторону предоперационной.

Наконец Фрэнки нашла ангар, где располагалось отделение неотложной помощи.

Санитары бегали туда-сюда, занося раненых, кто-то из солдат кричал, держа в руках собственную ногу, у кого-то ног вообще не было. Форма в крови у всех, у некоторых еще дымились волосы — их только что потушили санитары или товарищи. Открытые раны на груди — у одного солдата торчало ребро. Этель, вылитая амазонка, стояла в самом центре этого хаоса — регулировала движение, определяла тяжесть ранений, говорила, куда нести одних пациентов, а куда других. В этом безумии она была словно рыба в воде. Санитары следовали ее указаниям. Раненых было так много, что некоторых приходилось оставлять снаружи, они лежали на носилках и ждали, когда в предоперационной освободится место.

Фрэнки была потрясена. Крики, дым, плач.

Какой-то санитар, увидев Фрэнки, сунул ей в руки ботинок.

Она опустила глаза — из ботинка торчала нога.

Фрэнки выронила ботинок, метнулась в сторону, и ее вырвало. К горлу снова подкатила рвота, и вдруг Фрэнки услышала:

— Фрэнк. Фрэнк Макграт. — Этель схватила ее за руку.

Фрэнки захотелось убежать.

— К такому меня не готовили. — Она замотала головой.

Этель взяла ее за подбородок, заставила посмотреть на себя.

— Я знаю. — Она откинула волосы окровавленной рукой. — Знаю.

— На курсах нас учили делать перевязки и брить солдат перед операцией. Я не должна быть здесь. Я…

— Ты можешь помогать, придерживать им голову.

Фрэнки кивнула.

Этель взяла ее за руку и завела внутрь — туда, где раненые ждали своей очереди.

— Это приемный покой. Здесь оценивают тяжесть ранений. Мы решаем, кого и когда оперировать. В первую очередь берут тех, кого точно можно спасти. Видишь ширму? За ней лежат пациенты, которые вряд ли переживут этот день. Они на ожидании, за них возьмутся в последнюю очередь. Мы можем обработать пять огнестрелов и сделать столько же ампутаций, а можем все это время провозиться с одной травмой головы. Понимаешь? А ходячие больные у нас тут. — Этель указала на группу солдат возле ширмы, они болтали, курили и делали все, чтобы поддержать своих тяжелораненых товарищей. — Их осмотрят, когда будет время.

Этель подвела Фрэнки к одному из солдат, который лежал на носилках, вся его форма была в крови, одной руки нет. Фрэнки отвела взгляд.

— Дыши, Фрэнк, — спокойно сказала Этель. — Возьми его за руку.

Фрэнки подошла ближе и заставила себя посмотреть. Сначала она увидела только оторванную по локоть руку, торчащую белую кость и окровавленный хрящ.

Соберись, Фрэнки.

Она на секунду зажмурилась, выдохнула и открыла глаза. Теперь она видела перед собой солдата, чернокожего парня с грязной зеленой банданой на голове. Он, наверное, и бриться начал совсем недавно. Она очень осторожно взяла его за руку.

— Здравствуйте, мэм, — еле слышно сказал он. — Вы не видели моего друга Стиво? Мы были вместе…

Этель разрезала его форму, открылась огромная рана на животе. Этель посмотрела вверх. В глазах была усталость.

— На ожидание, — выкрикнула она.

Появились два санитара, подняли носилки и перенесли солдата за ширму.

Фрэнки взглянула на Этель:

— Он ведь умрет.

— Возможно.

Разве для этого Фрэнки приехала во Вьетнам? Чтобы смотреть, как умирают совсем молодые парни?

— Сегодня мы спасем многих, Фрэнк. Но не всех. Мы не можем спасти всех.

— Он не должен умирать один.

— Иди, Фрэнк. Будь ему сестрой, женой и матерью.

— Но…

— Просто держи его за руку. Иногда это все, что мы можем сделать. А потом возвращайся сюда…

«Когда он умрет», — хотела добавить Этель. Фрэнки зашла за ширму и ощутила, как тело налилось свинцом. Этот солдат — мальчик — был совсем плох. Она увидела, что он плачет.

Фрэнки осторожно приблизилась к нему, посмотрела имя и звание.

— Рядовой Фурнетт, — сказала она.

Внезапно стало тихо — по крайней мере, ей так показалось. Ни гула вертолетов, ни криков медсестер — Фрэнки слышала только тяжелое, булькающее дыхание солдата.

Она отвела взгляд от ужасной зияющей раны, из которой сочилась кровь и торчали гладкие кишки.

Она подошла еще ближе и взяла его холодную руку.

— Рядовой Фурнетт, — сказала она снова. — Я Фрэнки Макграт.

Он медленно моргнул. Слезы текли по его лицу, смешиваясь с грязью и кровью.

— Вы не видели Стиво? Рядового Гранта. Я должен был присматривать за ним. Он приехал сюда два дня назад. Наши мамы работают в одном салоне. На Батон-Руж.

— Я его видела, — с трудом сказала Фрэнки, в горле стоял ком. — С ним все хорошо. Он спрашивал о тебе.

Рядовой Фурнетт слабо улыбнулся.

— У меня… что-то болит, мэм. Укол перестал действовать. Черт, мне бы холодного пива. — Его начало трясти. Рука обмякла и еще сильнее похолодела. — Мэм.

— Да?

Повисло молчание, затем он снова заговорил:

— Надо было сказать… — Он тяжело захрипел. Изо рта потекла кровь. — Сказать, что люблю ее.

— Скажешь после операции. Как только тебя подлатают. Я помогу написать письмо.

— Я… — Он замолчал, вздрогнул и закрыл глаза.

Его пальцы разжались. Только что он был здесь, держал ее за руку, говорил о том, что не успел сделать, и вот его уже нет.

Следующим утром, когда Фрэнки проснулась, ни Этель, ни Барб в комнате не было. Она быстро собралась и ровно в восемь ноль-ноль стояла у кабинета майора.

— Лейтенант Макграт, — доложила она.

— Слышала, в неотложке от вас было не больше пользы, чем от тиары на голове, — сказала майор и открыла бежевую папку. — Сестринское дело в каком-то женском католическом колледже, почти никакого опыта в больнице и юный возраст в придачу. — Она посмотрела на Фрэнки сквозь очки в черной роговой оправе. — Что вы здесь забыли, лейтенант?

— Мой брат…

— Неважно. Мне все равно. Но не дай бог вы здесь, чтобы увидеть брата. — Майор Голдштейн подвинула очки к переносице. — Флот и ВВС не принимают таких, как вы. Они берут только опытных медсестер. — Она захлопнула папку и вздохнула. — В любом случае вы уже здесь. Без знаний и опыта, но здесь. Я назначила вас в неврологию. Ночная смена. Посмотрим, как вы справитесь там.

— Я сделаю все возможное.

— Ага. Добро пожаловать в Тридцать шестой, лейтенант Макграт. Проявите себя.

Фрэнки каждый раз останавливалась перед входом в операционное отделение, ей было страшно. Сомнения до сих пор ее не оставили, но теперь она, как черепаха (именно так ее назвали в день приезда), отрастила себе твердый панцирь, который защищал сердце от всех ужасов, что творились вокруг, а еще в ней появилась уверенность — преодолевая собственный страх, она помогала мужчинам, женщинам и детям, которые оказывались в операционной. Только так и можно было выжить.

Перед отъездом Пэтти научила Фрэнки всему, что знала сама, Барб в любой момент была готова прийти на помощь, и неважно, как мало она спала. Дружеское плечо Этель тоже всегда было рядом.

Этим жарким, дождливым июньским днем она ассистировала Джейми, когда донесся гул вертолета. Вертолетов. Теперь этот звук ее не удивлял — число раненых, которым требовались срочные операции, постоянно росло, «наплывов» становилось все больше. США вместе с армией Республики Вьетнам вторглись в демилитаризованную зону, отделяющую коммунистический север от капиталистического юга, который поддерживали американцы. Там шли ожесточенные бои. Фрэнки очень хотела, чтобы Пэтти была здесь, но она уехала домой на прошлой неделе. Проводы выдались грандиозными.

— Твою мать, — сказал Джейми через маску. Его рука по локоть была в животе мальчика. — Разрыв селезенки.

Фрэнки взяла зажим и протянула ему.

Через пару секунд двери операционной распахнулись. Барб в маске и халате вкатила еще одного раненого из предоперационной.

— Док, открытый пневмоторакс. Он совсем плох.

Джейми выругался себе под нос.

— Я займусь им… только вытащу селезенку… — Он протянул руку, взял у Фрэнки инструменты и вернул их — работал он быстро. Капельки пота скатывались по лбу и затекали под маску. Наконец Джейми отошел от стола. — Все. Остальное на тебе, Макграт.

— На мне?

Джейми снял перчатки и потянулся за новой парой. Приступая к пневмотораксу, он сказал:

— Можешь зашивать, Макграт. Ты много раз видела, как я это делаю. Края апоневроза бери пошире, сначала сделай все стежки, натяни их, потом завяжи пять прямых узлов. Посчитай. Должно быть пять.

— Я не смогу. — Она замотала головой.

— Черт, Макграт. Бояться нет времени. У тебя все получится. Приступай.

Фрэнки кивнула, собралась с силами и склонилась над пациентом.

— Ничего сложного, Макграт. Разве в школах для девочек не учат кройке и шитью? Ты сможешь.

Фрэнки глубоко вдохнула и выдохнула.

Ты сможешь.

Ей понадобилась лишь пара секунд, чтобы сосредоточиться — отвлечься от шума и хаоса, от дождя, стучащего по крыше. Она успокоилась и стала осторожно зашивать рану, стежок за стежком. Она считала узлы, следила очень внимательно.

— Молодец, — похвалил Джейми, посмотрев на нее. — Я знал, что ты сможешь.

Фрэнки еще никогда в жизни не была так сосредоточена. Шум в операционной постепенно стих. Она слышала лишь собственное сердцебиение, чувствовала трепетание пульса, чувствовала, как воздух наполняет легкие и медленно покидает их. Весь мир сжался до кровавого разреза на животе этого мальчика. Она взмокла от пота, но не прерывалась, чтобы смахнуть капли со лба. Завязав последний узел, она глубоко вдохнула и посмотрела на свою работу — швы выглядели безупречно. Она еще никогда так собой не гордилась.

Вот, подумала она. Вот для чего я приехала.

— Я закончил, — сказал Джейми.

— Я тоже, — кивнула Фрэнки.

Они посмотрели друг на друга, оба были в масках, но она точно знала, что он улыбается.

— Я же говорил, Макграт.

Ее хватило только на очередной кивок.

— Готовься, — сказал он. — Кажется, садится еще один вертолет.

Август выдался жарким и дождливым, из-за слишком влажного воздуха дышать порой было трудно. Вся одежда Фрэнки отдавала плесенью и пестрела пятнами. Толком отстирать или хотя бы просушить ее просто не получалось. Как и все в лагере, Фрэнки научилась не обращать на это внимания.

В сентябре сезон дождей наконец закончился, настало время невыносимой жары. В конце каждой смены маска и медицинская шапочка были насквозь мокрыми от пота. Ангары и бараки превратились в духовки. После отдыха в клубе, просмотра фильма под звездным небом или игры в карты с подругами Фрэнки падала на кровать и тут же засыпала.

— Вставай, Фрэнк.

— Нет. — Фрэнки, натянув на голову влажную простыню, повернулась на другой бок.

Через пару секунд ее ударили в плечо:

— Поднимайся. Уже тринадцать ноль-ноль.

Фрэнки застонала и с трудом открыла глаза. Обстрел этой ночью не прекращался несколько часов подряд, от взрывов стены барака ходили ходуном, крупные капли красной грязи то и дело падали с потолка прямо на лицо.

Фрэнки прикрыла глаза рукой.

— Уйди, Этель. Мы легли всего час назад.

— Вообще-то два, — сказала Барб. — А теперь подумай, какой сегодня день.

Фрэнки приподнялась на локтях и посмотрела на календарь над кроватью Этель — все числа были зачеркнуты.

— Отъезд Этель!

— Верно, соня, — сказала Этель, снимая розовые бигуди. — Вьетнам теряет лучшую армейскую медсестру. Я возвращаюсь в большой мир. Но я не оставлю эту дыру, пока не объемся пиццы на вечеринке. И захвати купальник, Спящая красавица. Нас уже ждет вертушка.

— Купальник?

Фрэнки не верила своим ушам. Вчера они работали четырнадцать часов подряд, ни разу даже не присев. Почти все время она провела в операционной. Спина и ноги отваливались. Сегодня их единственный выходной за две недели, а они отправляются в какой-то офицерский клуб на какие-то водные процедуры.

Этель сдернула простыню, и Фрэнки осталась в футболке, трусах и длинных носках. Даже в такую жару носки были обязательным предметом одежды, ночью они защищали ноги от насекомых и разных ползающих тварей. Трусы она не снимала на ночь по той же причине.

Фрэнки через силу слезла с кровати — ноги были ватными, а ступни словно пожевали собаки, — надела красный раздельный купальник с широким поясом, сунула ноги в кроссовки и побрела в уборную.

На полпути ее догнал жуткий запах. Дым и человеческое дерьмо. У какого-то бедного новобранца выдалось дерьмовое дежурство. В буквальном смысле. Он выгребал переполненные отхожие места и сжигал их содержимое в больших металлических бочках.

По деревянному настилу она зашла в душевые. В это время дня вода всегда была почти горячей — солнце успевало ее нагреть. Нежиться под горячим душем Фрэнки не стала, только быстро ополоснулась и вытерлась полотенцем, хотя в такую жару это было необязательно.

— Наконец-то, — сказала Этель, когда Фрэнки вернулась в барак. — Дебютантка и та собирается быстрее.

— Что ты знаешь о дебютантках? — Фрэнки застегнула штаны и зашнуровала кроссовки. Затем взяла ножницы и стала подрезать волосы, которые лезли в глаза. Зеркала в бараке не было, но это даже к лучшему.

Барб подвязала свое короткое афро небольшим платком, потом молча отобрала у Фрэнки ножницы и стала ровнять ей волосы. Фрэнки полностью ей доверилась. Такова была природа их дружбы. Она бы запросто доверила Барб и Этель свою жизнь.

— Пошли, сельская дебютантка, — сказала Барб, бросая ножницы на тумбочку. — Мальчики ждут.

— Мальчики? — Фрэнки сунула в рюкзак сменную одежду, и трое медсестер вышли из барака.

В Тридцать шестом сегодня было удивительно тихо. Обстрелы, конечно, продолжались (за колючей проволокой в джунглях гремели взрывы), но никаких сигналов тревоги. Фрэнки слышала выкрики парней. Они играли в футбол перед пустой сценой.

На вертолетной площадке стоял боевой вертолет — один из тех, на которых летали Морские волки. Медсестры подбежали к открытым дверцам. Из вертолета высунулся пулеметчик и помог им забраться на борт. В последний момент появился Джейми в спортивных шортах и выцветшей футболке «Варлокс» и тоже запрыгнул в кабину.

Пилот показал им большие пальцы и начал взлет. Лопасти закрутились. Прерывистый стук сменился мерным гудением. Вертолет слегка качнулся вперед, и они полетели на небольшой высоте. У открытых дверей рядом с оружием сидели пулеметчики.

Фрэнки приземлилась рядом с Джейми на брезентовое сиденье в задней части салона.

Через открытую дверь она смотрела на меняющиеся пейзажи: белые пляжи, бирюзовую воду, красные грунтовые дороги, что тянулись, словно вены, на юг, к Сайгону. Ближе к столице показалось зеленое полотно джунглей, пронизанное серебряными нитями. Дельта Меконга сверху была похожа на тонкое кружево. Джунгли то и дело озаряли оранжевые вспышки.

Через несколько минут вертолет мягко опустился на ровный, пустой клочок земли.

Пилот заглушил двигатели, снял летный шлем и повернулся к пассажирам:

— Еще одна идеальная посадка от Морского волка. Запишите это в своем дневнике, леди.

— Познакомься, Фрэнки, это Кипарис. Улыбайся, но не верь ни одному его слову. Он возомнил себя Джеймсом Бондом. Вертолеты и самолеты вскружили ему голову. Теперь он думает, что ему подвластно все на свете.

Кипарисом звали высокого худощавого парня с широкими плечами. Густые усы и клочковатая борода придавали его привлекательному лицу залихватский вид. На нем была камуфляжная футболка и короткие плавки. Избавившись от шлема, он тут же нахлобучил поношенную ковбойскую шляпу.

— Это Джеймс Бонд косит под меня, — объявил Кипарис, поглаживая свои неуставные усы. Он был неотразим и прекрасно это понимал. — Здрасьте, мэм.

Фрэнки не смогла устоять перед его южным обаянием и расплылась в улыбке.

— Ну а Кипарис косит под меня, — сказал второй пилот, рыжий жилистый парень с неряшливыми усами. Он улыбнулся Фрэнки и остальным девушкам, показав кривые зубы. — Зовите меня Койот, — и он завыл.

Койот помог девушкам вылезти из вертолета, придержав Фрэнки чуть дольше необходимого. Она чувствовала, как он пожирает ее глазами.

— Добро пожаловать в летний лагерь Морских волков, леди, — сказал он с протяжным техасским говором.

Это было так нелепо и так напоминало о доме, что Фрэнки не смогла удержаться от смеха.

Перед ними лениво текла широкая коричневая река, берег был сплошь заросший, болотистый. Вдалеке за рекой на фоне синего неба угадывался силуэт Сайгона. У берега стоял видавший виды катер, внутри, на переднем сиденье — стрелок с пулеметом, он внимательно отслеживал любое движение на суше, воде и в небе.

Небольшой сухой пятачок у реки превратили в место для пляжной вечеринки. Между двумя бамбуковыми шестами был натянут плакат: «Этель, мы будем скучать». Под ним мужчина в футболке «Роллинг Стоунз» жарил гамбургеры. Из магнитофона, который работал от переносного генератора, несся «Пурпурный туман»[22], достаточно громко, чтобы заглушать отдаленные звуки войны.

Тут собралось человек тридцать: медсестры из Тридцать шестого, Лонг-Бина и Вунгтау, санитары, врачи и медбратья. Фрэнки знала некоторых пилотов, среди которых были Морские волки, и знала почти всех Пончиковых кукол. Когда вышла Этель, все побросали свои дела, захлопали, заулюлюкали.

— Речь, речь, речь! — крикнул кто-то.

— Медсестры не произносят речей, — улыбнулась Этель, — они веселятся!

Толпа разразилась одобрительным воем. Зазвучала «Хорошая любовь»[23], и все начали танцевать.

Этель посмотрела на Кипариса:

— Отличный полет, ковбой.

Он притянул ее к себе. Фрэнки знала, что между ними завязалась крепкая дружба: они оба любили барбекю, танцы в стиле кантри и лошадей.

— Мои мальчики будут скучать по тебе.

— Я всего лишь одна из многих, Кипарис. Барб и Фрэнки уже дышат мне в спину.

Он поцеловал ее в щеку.

— Я рад, что ты уезжаешь из этой дыры, и злюсь, что оставляешь нас здесь.

— Ха. Да вы, Морские волки, готовы были загрызть друг друга за место в отряде. Тебе больше нравится здесь, чем на твоей ферме.

— Ну разве что иногда, — ответил он.

— Да, верно говорят, что лучшие времена — худшие времена, — сказала Этель.

— Еще пара философских сентиментальностей — и меня стошнит прямо на ваши ботинки, — сказала Барб. — Мы притащились сюда не затем, чтобы слушать о ваших чувствах. Мы здесь, чтобы пожелать счастливого пути лучшей, мать ее, медсестре Тридцать шестого госпиталя. И где же бухло?

Койот подскочил к пирамиде из термоящиков, открыл верхний и вытащил четыре холодных пива.

Фрэнки со щелчком открыла банку и отхлебнула. Она хотела сделать еще один глоток, но Этель схватила ее за руку:

— Пойдем, девочка из Калифорнии. — Она протащила Фрэнки через толпу прямо к пришвартованной моторке.

Откуда, черт возьми, тут взялась лодка?

За штурвалом стоял высокий парень с густыми усами, на футболке — эмблема пива. Он приподнял потрепанную ковбойскую шляпу:

— Здрасьте, мэм.

Койот запрыгнул на борт, издал протяжный вой и обнял Фрэнки.

— Что скажешь, Фрэнки Макграт? Ты в игре?

— Ты же знаешь, что да. — Она отхлебнула ледяного пива. В этот жаркий день оно было особенно прекрасно. И когда в последний раз она чувствовала себя такой молодой и свободной?

— У нас доброволец! — сказал Койот, развязывая швартовый канат. — Бродяга, мы готовы.

Парень за штурвалом ухмыльнулся и нажал на газ. Фрэнки воткнулась в Этель, та многозначительно подняла бровь:

— Самое главное правило Вьетнама, Фрэнк?

— Не пить воду?

— Это первое. А второе — не искать приключений.

Катер мчался по воде, разрезая волны, сердце Фрэнки замирало от восторга.

Они замедлили ход. Катер, покачиваясь из стороны в сторону, остановился на середине реки.

Сложив руку козырьком, Койот осмотрел оба берега:

— Все спокойно.

— А чего нам бояться? — спросил Бродяга. Он наклонился и вытащил пару старых деревянных лыж.

Фрэнки рассмеялась.

Затем он достал плавательный пояс, на котором было написано: «Так держать, парни», и протянул его Фрэнки.

Она перестала смеяться.

— Когда я сказала, что в игре…

— Я сразу понял, что ты мой человек. — Койот закурил сигарету и озорно улыбнулся.

— Я… я никогда не каталась на водных лыжах.

— Это несложно. Надевай пояс.

Фрэнки посмотрела на воду. Она слышала истории о раздутых, начиненных взрывчаткой трупах, что плавают в этой коричневой реке. К тому же это тропики. Здесь, наверное, водятся ядовитые змеи и крокодилы. И что насчет чарли? Вдруг они прячутся под водой с растением на голове и ждут, когда глупая американка решит прокатиться на водных лыжах?

Фрэнки сделала глубокий вдох и вспомнила слова Джейми.

Не бойся, Макграт.

Она выдохнула, разделась до купальника и застегнула пояс на талии.

— Да уж. — Этель дотронулась до ее плеча. — Я встала на водные лыжи еще в детстве. Это было в церковном лагере. Смешная история, но в другой раз. Главное — держись, корпус откинь назад, лыжи должны смотреть в сторону катера. Мы будем тянуть, а ты представь, что встаешь со стула. За рукоятку держись посередине. Если… когда будешь падать, сразу отпускай.

— Если я умру, прощайте, друзья.

Этель рассмеялась:

— Прощай, Фрэнк. С тобой было весело.

Фрэнки перекинула ноги через борт и опустилась в мутную коричневую воду. Она доплыла до задней части катера с лыжами в руках, потом пару минут пыталась вставить ноги в резиновые крепления. Раза три она теряла равновесие и падала лицом вниз, снова подняться было непросто. Рот она держала плотно закрытым — случайно хлебнуть воды из реки казалось страшнее, чем встретиться с ядовитой змеей.

Наконец все получилось. Она слегка откинула корпус, опустила трос между лыжами, взялась за рукоять и кивнула.

Катер потянул ее вперед. Она старалась держать лыжи ровно.

Бродяга нажал на газ и прибавил скорость.

Фрэнки решила выпрямиться и тут же упала вперед.

Катер затормозил и развернулся.

Этель бросила ей трос.

— Мы начнем тянуть, когда ты будешь готова.

Фрэнки кивнула и плотно сжала губы. О том, что вода могла затечь в нос и глаза, она старалась не думать.

После четырех безуспешных попыток Фрэнки совсем выдохлась. Она устало откинулась назад с рукоятью в руках и задумалась: «Сколько еще нужно мучиться?» Вдруг катер снова двинулся вперед, и она покатилась за ним, изо всех сил стараясь держать лыжи ровно и правильно распределять вес.

Она видела, как люди на катере ей аплодируют. По бокам пенились белые волны, лыжи рассекали воду. Ветер развевал волосы, над головой светило жаркое солнце — в этот волшебный момент она была обычной девчонкой, которая отдыхает на пляже вместе с друзьями. Она вспомнила Финли и как он учил ее кататься на серфе. Смотри, Фин, я поймала волну.

Ее переполняла радость, такая чистая, бурная и искренняя, что оставалось только одно — протяжно завыть.

Так она и сделала.

Джейми лежал в неврологии, голый, прикрытый лишь простыней. Голова забинтована, виден только один закрытый глаз. Из ноздри торчит трубка. ИВЛ помогает дышать. Вжух-вжух. Другой аппарат следит за сердцебиением. Доктор Роб сделал все что мог. Он отошел назад и покачал головой:

— Прости, Фрэнки. Завтра я напишу его жене. Тебе надо попрощаться.

Фрэнки сидела у кровати Джейми, держала его руку. Ладонь была теплой, даже горячей — значит, инфекция уже распространилась по телу.

— Мы отправим тебя в Третий госпиталь, Джейми. Держись. Слышишь?

В голове все время крутился их последний разговор, его последние слова. Я люблю тебя, Макграт.

И тишина в ответ.

Боже, как ей хотелось сказать ему правду, поцеловать, всего раз, чтобы у нее осталось это воспоминание.

— Мне нужно было…

Что? Что ей нужно было сделать? Что она могла? Да, любовь важна в этом испорченном мире, важна так же, как и честь. Он женат, и Фрэнки знала, что он любит жену.

— Ты сильный, — сказала она сдавленным голосом.

Медсестра внутри нее знала, что одной силы порой недостаточно, женщина — верила в чудесное исцеление.

— Лейтенант? Лейтенант?

Голос шел словно из ниоткуда. Царапающий, раздражающий звук, от которого хотелось заткнуть уши.

Она вдруг поняла, что рядом с ней стоят два санитара. А потом заметила, что один из них положил руку ей на плечо.

Фрэнки посмотрела на него. Сколько она здесь сидит? Спина жутко болела, в висках стучала головная боль. Казалось, прошли часы, но это было не так.

— Вертушка уже здесь. Его доставят в Третий. Неврология готова.

Фрэнки кивнула и встала. У нее подогнулись ноги.

Санитар не дал ей упасть.

У ног Джейми она заметила брезентовую сумку.

— Это вещи Джейми… капитана Каллахана?

— Да, мэм.

Она засунула руку в карман, вытащила фломастер и серый камешек, который подарил ей вьетнамский мальчик. Казалось, это было целую жизнь назад. Камень стал для нее талисманом. На одной стороне она написала «Борись», на другой — «Макграт». И положила камень в сумку с вещами.

Фрэнки наклонилась и поцеловала Джейми в забинтованную щеку — даже через повязку чувствовался жар.

— Я люблю тебя, Джейми.

Потом медленно выпрямилась и отошла. Ей пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы позволить им забрать его, вывезти из палаты и доставить к вертолетной площадке.

— Реанимация! Срочно! — прокричал санитар по дороге к вертолету и начал непрямой массаж сердца.

Сердце Джейми остановилось.

— Спасите его! — закричала Фрэнки.

Они погрузили Джейми в вертолет. Санитар запрыгнул на борт и продолжил делать массаж, пока они медленно поднимались.

Фрэнки стояла и смотрела на вертолет.

Она видела, как санитар убрал руки от груди Джейми и покачал головой.

— Не останавливайтесь! У него сильное сердце! — кричала она, но гул мотора заглушал ее голос. — Не останавливайтесь!

Вертолет поднялся в воздух и скрылся в темноте ночи, остался лишь далекий жужжащий звук, а потом исчез и он.

Все.

Как его сердце могло остановиться? Его большое, прекрасное сердце…

Фрэнки закрыла глаза, по щекам потекли слезы.

— Джейми, — сказала она дрожащим голосом. Она мечтала всего об одной минуте, о мгновении, чтобы сказать ему о своих чувствах. В другом мире и в другое время они были бы вместе.

Все, что осталось, — разрывы минометных снарядов, бьющие в такт с ударами ее сердца. Она повернулась, сзади стояла Барб, широко раскрыв руки.

Фрэнки кинулась в объятия подруги.

Обнявшись, они двинулись в сторону клуба. Табачный дым, как обычно, висел даже на улице. Внутри звучало «Нам нужно выбраться отсюда»[24] — их новый гимн.

Барб отодвинула занавеску и вошла.

Внутри было человек десять, все сидели небольшими группами. Сегодня никто не смеялся, не пел и не танцевал — не в эту ночь, не после того, что случилось с Джейми. Какие-то вещи можно отодвинуть на время, забыться в алкоголе или наркотиках. Но не это.

Барб принесла из бара бутылку джина и плюхнулась на грязный диван.

— Думаю, ты созрела для настоящего алкоголя.

Фрэнки села рядом с подругой и положила голову ей на плечо.

Барб отхлебнула из бутылки и протянула ее Фрэнки.

Она уже почти отказалась, но затем подумала: «Какого черта?» Сделала большой глоток и чуть не поперхнулась. На вкус — чистый спирт. Куда хуже, чем виски, который она пила — с Джейми — в свой первый вечер.

Ты в безопасности, Макграт… Я держу.

— За Джейми, — тихо сказала Барб и сделала еще глоток. — Он крепкий орешек, Фрэнки. И мог выжить.

«За Джейми», — произнесла про себя Фрэнки, беря из рук Барб бутылку. Ей хотелось заглушить боль. Она закрыла глаза, в темноте своего разума она видела только, как санитар прекратил делать массаж сердца.

Фрэнки задумалась, всего на секунду, как хорошо было бы никогда не становиться медсестрой, не служить во Вьетнаме, не работать в неврологии, не знать, что значит прекращение массажа сердца.

— У меня новости, — сказала Барб. — Ужасно говорить об этом сейчас…

— Что там? — устало спросила Фрэнки.

— Мне пришла дата отъезда. Отчаливаю двадцать шестого декабря.

Фрэнки знала, что это случится, но ей все равно было больно.

— Хорошо.

— Я не могу подписать еще один контракт.

— Знаю.

Финли. Этель. Джейми. Барб.

— Я так устала от прощаний, — тихо сказала Фрэнки и зажмурилась, чтобы не заплакать. Слезы тут не помогут. Все — значит, все. — За Джейми, — снова сказала она скорее себе, чем Барб, и потянулась за бутылкой джина.

Во Вьетнаме находилось больше четырехсот пятидесяти тысяч американских солдат, сколько из них погибло или пострадало, можно было лишь гадать. В «Звездах и полосах» искать ответ было бессмысленно. Подготовка большинства новых бойцов занимала теперь от силы шесть недель. В отличие от Второй мировой, когда солдат тренировали взводами и отправляли в бой вместе с теми, кого они уже знали, сюда новобранцы прибывали одни, их забрасывали в разные уголки страны без товарищей, без людей, на которых они могли положиться. Программу подготовки сократили, чтобы поскорее отправлять солдат в бой. Фрэнки гадала, кому во время войны могла прийти в голову эта идиотская мысль, но ее мнения, конечно, никто не спрашивал.

В хорошие дни, когда раненых было немного и вертолеты летали где-то вдалеке, медсестры играли во что-нибудь, читали, писали письма домой и устраивали выезды в местные деревни. В плохие дни, лишь заслышав знакомый рокот двухвинтового вертолета «Чинук» — работяги-тяжеловеса, способного вместить больше двух десятков раненых, — Фрэнки сразу понимала, что скоро будет горячо. Иногда пострадавших было так много, а ранения столь серьезны, что врачам и медсестрам приходилось работать по восемнадцать часов кряду — реанимировать и оперировать солдат и гражданских, не прерываясь, даже чтобы глотнуть воды или перекусить.

Фрэнки научилась думать и двигаться гораздо быстрее. Теперь она умела делать то, о чем раньше боялась даже помыслить, — сама начинала операции, в одиночку зашивала раны, ставила дренаж. Гэп доверял ей вводить морфин, объяснял каждый свой шаг во время операций. И все это под взрывы, под проливным дождем и с обязательным отключением электричества.

Было три часа ночи, последнего пациента только что перевезли в послеоперационное отделение.

Ни шума вертолетов. Ни грохота взрывов. Ни воздушной тревоги.

Тишина. Даже дождь не стучал по крыше.

Фрэнки взяла швабру и начала смывать кровь с бетонного пола. В ее обязанности это не входило, но она все равно это делала. Хотя ноги еле держали, внутри бурлил адреналин.

Она пыталась вытереть лужу крови, но та лишь расплывалась и снова собиралась на прежнем месте.

В операционную вошел Гэп, кивнул санитару, который за столом у входа занимался бумагами, и подошел к Фрэнки. Хирург тронул ее за плечо:

— Оставь это, Макграт.

В его взгляде она видела грусть, жалость и понимание — Фрэнки знала этот взгляд. Все медики смотрели так друг на друга после МАСПОТа, когда единственное, что ты мог посчитать, — людей, которых не спас.

За последние десять дождливых дней Фрэнки больше сотни часов провела за операционным столом рядом с Гэпом. Она знала, что он никогда не потеет, независимо от погоды и сложности операции, знала, что напевает «Ну что за позор»[25], когда все получается, и сердито цыкает, когда дела идут плохо. Знала, что он носит обручальное кольцо, очень любит жену и волнуется за сына. А еще она знала, что он крестится после каждой операции и что на шее рядом с жетоном у него висит святой Христофор — прямо как у нее.

— Выметайся отсюда, Фрэнки. В Парке намечается дискотека. Иди выпусти пар, а то сейчас взорвешься. — Он устало улыбнулся.

Фрэнки знала, что Гэп прав. Она сняла халат и вышла из операционной. По дороге завернула в свою хижину, взяла чистую одежду и полотенце.

Света в душевых не было, она быстро помылась и надела шорты с футболкой. Вернулась в хижину, сменила перепачканные кровью и глиной кроссовки на легкие плетеные сандалии с закрытыми носами и направилась в Парк, где уже вовсю гремели «Битлз».

У самодельного тики-бара трое мужчин курили и пили. Рядом шелестели пожухлые банановые ветки. Вокруг желтыми огоньками горели тики-факелы, отправляя в ночное небо клубы черного дыма.

Барб сидела в шезлонге рядом с колонками, курила и подпевала битловской «Эй, Джуд»[26].

Фрэнки взяла стул и села рядом. Перевернутая картонная коробка служила столиком, на котором стояла полупустая бутылка джина и переполненная пепельница.

— Уже помылась, — заметила Барб. — И когда ты все успеваешь?

— Кровь забилась даже в подмышки. Это вообще возможно? И да, вода была холодной. Это стоит добавить в туристический буклет Плейку.

— С таким сервисом они не продадут ни одной путевки.

Фрэнки достала сигарету из пачки и закурила.

— Сегодня пришла почта. Смотри, что прислал мой брат Уилл. — Барб протянула Фрэнки фотографию, вырезанную из газеты, — Белый дом и люди без счета перед ним. На одном из плакатов можно было разобрать «Джонсон вон!». На другом — «Ради чего мой сын погиб во Вьетнаме?».

— И правда, ради чего? — сказала Фрэнки, откинувшись на спинку стула.

— Мама прислала газету со статьей о протестах в Вашингтоне. Сотни тысяч людей собрались у Мемориала Линкольна.

Фрэнки не знала, что на это ответить, по правде говоря, она даже не знала, что об этом думать. Мир протестов и хиппи был так далек. Чем он мог помочь мальчишкам, которые здесь умирали? Скорее, наоборот. Из-за этих протестов парни чувствовали, что их жертвы напрасны, или еще хуже — что они делают что-то неправильное.

— Мир сошел с ума.

— Да-а, — протянула Барб, — не то слово. Слышала, Канада требует, чтобы США прекратили огонь в Северном Вьетнаме? Канада. Уж если они открывают рот, мы точно свернули не туда, — заключила Барб, выдыхая дым.

— Да.

Заголовок на первой полосе свежих «Звезд и полос» сообщал: «Война почти окончена. Победа близка».

То же самое писали после смерти Финли. Но сколько еще жертв было потом.

В войне нет победителей. По крайней мере, не в этой. Лишь боль, смерть и разрушения. Хорошие парни возвращаются домой или сломленными и искалеченными, или в похоронном мешке. На гражданских сбрасывают бомбы, целое поколение детей теряет родителей.

Как эти смерти и разрушения могут остановить коммунизм? Разве может Америка поступать правильно, сбрасывая бомбы на деревни, где живут одни дети и старики, и выжигая напалмом все вокруг?

— Что ты знаешь о своем командире? — спросила Фрэнки.

— Он крутой парень. О себе говорит немного. Я слышал, что он помолвлен с дочерью какого-то адмирала. Ты наверняка знаешь его лучше, чем мы.

— Нет, — сказала Фрэнки, — я совсем его не знаю. Дочь адмирала? Помолвлен? Неудивительно.

— Почему?

Фрэнки чуть не сказала: «Посмотри на него», но вовремя прикусила язык.

Даже в руках Койота, кружась в медленном танце, Фрэнки то и дело поглядывала на Рая. Она наблюдала, как он смеется со своими товарищами, как иногда отстраняется от них. Было видно, что его очень уважают. Каждый брошенный на него взгляд возвращал Фрэнки на прощальную вечеринку Финли. Тогда она тоже не могла отвести взгляд, и вот они уже стоят вдвоем в кабинете отца.

Женщины тоже могут быть героями.

Эти слова — его слова — привели впечатлительную двадцатилетнюю девочку в этот зал, на эту войну. Им суждено было встретиться здесь.

— У меня отдельный номер, Фрэнки. — Койот уткнулся носом ей в шею. — Мы могли бы уединиться…

— Койот, — тихо сказала она.

Он отстранился и посмотрел на нее.

— Ты права. Я должен пригласить тебя на настоящее свидание. Я хочу сделать все правильно, Фрэнки.

Заиграла следующая песня. Послышался треск мебели и тут же громкий смех.

Барб села мимо стула, буквально рухнула на пол. Фрэнки вырвалась из рук Койота и поспешила к подруге.

Рай успел первым, он помог Барб подняться. Она повисла на нем.

— Кости совсем размякли, — пробормотала Барб и пьяно ухмыльнулась Фрэнки. — Только взгляни на него, Фрэнки…

Фрэнки посмотрела на Рая и наткнулась на его взгляд. Слишком пристальный. Она ощутила странное волнение.

— Нам пора в отель.

— Я скажу полицейскому, вас отвезут.

Рай вывел Барб из клуба и усадил в полицейский джип. Фрэнки села рядом.

Койот выбежал на улицу:

— Фрэнки, буду ждать встречи…

— Пока, Койот. — Фрэнки помахала рукой из окна отъезжающего джипа.

В отеле она помогла Барб преодолеть ступени и добраться до номера.

Сидя на унитазе, Барб подняла на Фрэнки затуманенный взгляд.

— Держи меня. С равновесием беда.

— Или с алкоголем, — сказала Фрэнки, и обе засмеялись.

Она помогла Барб раздеться и уложила ее в постель.

— Как тебе этот котяра в солнечных очках? — пробормотала Барб, плюхнувшись на чистые белые простыни. — Красавчик, а?

— Да. — Фрэнки укрыла ее одеялом.

Она выключила свет, легла и попыталась заснуть под мерное сопение Барб. Казалось бы, проще простого. Она весь вечер пила, никаких обстрелов и МАСПОТов, никто не поднимет ее среди ночи. Она лежала на чистых простынях, пахнущих свежестью, но сон все никак не шел. Она была слишком взволнована сегодняшней встречей.

Зазвонил телефон. Фрэнки успела поднять трубку раньше, чем Барб проснулась.

— Алло.

— Мисс Макграт, — сказал вьетнамец на английском с сильным французским акцентом. — Вас хочет видеть один молодой человек. Он просит встретиться в баре на крыше.

Койот.

Фрэнки не хотелось видеться с ним сейчас, но она должна сказать ему правду: они с ним не пара. К тому же ей совсем не спалось.

Она натянула джинсы и футболку и вышла из номера. Лифт не работал. Фрэнки вздохнула и стала подниматься по лестнице, через четыре пролета она оказалась в слабо освещенном баре.

На сцене играло трио, мелодия плыла по залу, но никто не танцевал. В углу сидела небольшая группа мужчин и женщин, они курили и громко о чем-то спорили. Фрэнки услышала стук — пишущая машинка.

Журналисты. Этот бар, как и бар отеля «Рекс», считался их прибежищем. Она все думала, о чем они спорят. Может, их взгляды на войну так же противоречивы, как ее собственные? Может, они разобщены, как и вся Америка?

Фрэнки села за одинокий столик у окна. В небе сияла полная луна, в отеле «Континенталь» через дорогу светились лишь пара окон. Она вспомнила Джейми, когда-то он рассказывал ей об этом баре. Грусть отравила воспоминания, оставив крошечные следы от зубов. Фрэнки попыталась представить Джейми дома, в окружении семьи, но такой оптимизм был ей не по силам.

Рядом появилась худенькая вьетнамка и приняла у Фрэнки заказ, а через пару минут вернулась с бокалом сансера[27].

Фрэнки пила вино, глядя на ночные огни Сайгона. Даже приятная музыка не могла заглушить всех звуков войны — рокота вертолетов, хлопков и выстрелов. В ночном небе то и дело мелькали красные всполохи, расцветали оранжевые огни. Может, в этом и заключалась простая истина: война выглядит иначе, если смотреть на нее с безопасного расстояния. Но стоит подойти ближе, и все изменится.

— Фрэнки.

Рай.

Она удивленно подняла глаза.

К ним бесшумно скользнула официантка.

— Скотч. Чистый, — сказал Рай.

Официантка ушла, и он сел напротив Фрэнки. Рай молчал, пока вьетнамка не принесла заказ и не растворилась в зале.

— Увидев тебя… я словно вернулся в прошлое.

— Да.

— Финли был моим лучшим другом.

— И моим тоже.

Он откинулся назад, внимательно ее изучая.

— Итак. Военная медсестра. Я думал, ты давно замужем за сыном миллионера.

— Как-то на вечеринке я встретила парня, и он сказал мне, что женщины тоже могут быть героями. Такого мне никогда не говорили.

— Вряд ли это должен был сказать я. — Он не отводил взгляда.

Она гадала, что же он думает, кого перед собой видит. Младшую сестренку Финли? Или ту, кем она стала теперь?

— Мне нужно было это услышать, — тихо сказала она.

Заиграло что-то совсем неизвестное.

— Потанцуй со мной.

Девочка внутри нее мечтала об этом, женщина — знала, какими хрупкими бывают мечты, но война научила ее танцевать, пока есть возможность. Она поднялась.

Рай взял ее за руку. Фрэнки приникла к нему, и он прижал ее к себе. Они двигались в такт музыке, но по-настоящему не танцевали. Она могла поклясться, что чувствует, как бьется его сердце.

Рай не отрываясь смотрел на нее, и в его глазах она увидела желание. Ни один мужчина еще так на нее не смотрел. Он словно хотел съесть ее, проглотить целиком.

Песня закончилась, и Фрэнки отстранилась.

— Нам не стоило танцевать, — сказала она. — Я слышала, ты помолвлен.

— Она далеко отсюда.

Фрэнки слегка приподняла уголки губ. Это были не те слова, которые она хотела услышать.

— Мне уже разбивали здесь сердце, — тихо сказала она, отступая еще на шаг. — Офицер должен быть джентльменом, Рай.

Он сцепил руки за спиной. Солдатская выправка. Вежливая дистанция.

— Прости за то, что пришел. — В голосе вдруг послышалась резкость. — Мне здесь не место.

Она кивнула и снова попыталась улыбнуться.

— Только не умирай. В операционной я вижу слишком много пилотов.

— До свидания, Фрэнки.

— До свидания.

Декабрь в Центральном нагорье выдался адским. Вьетнамская народная армия убила сотни южан в Дакто. Операционное отделение и другие палаты были забиты местными жителями: дети, потерявшие родителей, старики, потерявшие дочерей, и женщины, потерявшие своих сыновей.

В сочельник Фрэнки провела больше десяти часов в операционной, силы были на исходе. Наконец она закончила с последним тяжелораненым. Остаток ночи обещал быть тихим.

— Иди, — сказал Гэп, — это последний. Опрокинь за меня стаканчик эгг-нога.

— Уверен?

— Так же, как в зуде при гонорее. Вперед.

Фрэнки стянула перчатки и выкинула в бак у двери. С шапочкой и операционным халатом она сделала то же самое.

— Счастливого Рождества! — сказала она проходившему мимо санитару.

— И вам, мэм! — улыбнулся он.

Фрэнки вышла из операционной. К ее удивлению, на улице было светло. Она нашла Барб в приемном покое, та стояла рядом с мертвым телом чернокожего парня. Форма разодрана от взрыва снаряда, половины лица просто нет. Руки и ноги раздроблены.

— Жетон сорвало взрывом. Имя неизвестно. Умер в самый сочельник, — сказала Барб.

— Кто-то должен его опознать. Его отряд в послеоперационной.

— Да. — Барб сложила руки солдата крест-накрест на груди. Накрыла их сверху своей ладонью.

Фрэнки знала, что Барб сейчас думает о брате, который два года назад вернулся из Вьетнама совсем другим человеком. Обозленным. Конфликтным. Непримиримым.

Фрэнки нашла чистую простыню и накрыла мертвого солдата.

— Покойся с миром, солдат, — прошептала она.

— В «Звездах и полосах» никаких упоминаний об американских жертвах. Семеро вчера умерли в операционной, один из них в одиночестве, никто не успел к нему даже подойти, — сказала Барб, не поднимая глаз.

Фрэнки кивнула.

Все сомнения (или надежды) окончательно ее покинули — американское правительство обманывало своих граждан. Закрывать глаза на эту простую истину было уже невозможно. Джонсон и его генералы лгут американцам и журналистам, лгут всем. Может, даже самим себе.

Осознание этого предательства стало для нее столь же ошеломляющим, как новость об убийстве Кеннеди. Понятия добра и зла отныне были размыты. Америка, в которую верила Фрэнки, исчезла, сверкающий Камелот юности был утрачен навсегда. А может, все это время она просто жила иллюзиями. Фрэнки знала только, что сейчас они находятся здесь, в этой далекой стране. Солдаты, моряки, пилоты, добровольцы рискуют жизнью неизвестно ради чего, правительству больше нельзя доверять, что бы оно там ни говорило.

Мужчины до сих пор прибывали во Вьетнам тысячами, и, вопреки выкрикам протестующих, почти все шли в армию добровольно, потому что верили в свою страну. Почему правительство (и хуже того, сами американцы) упорно не хотели этого замечать?

Фрэнки и Барб прошли мимо морга, где санитары заворачивали трупы.

Фрэнки первой услышала вертолет. Она задрала голову, приложила ладонь к глазам козырьком.

— Черт. — Жужжание становилось все громче. — Всего один.

Фрэнки и Барб побежали к вертолетной площадке, где уже садился боевой «хьюи».

На сиденье слева сидел Койот, он наклонился к Фрэнки и улыбнулся:

— Вот они, прекрасные медсестры, с которыми мы отпразднуем Рождество. Хотите повеселиться?

— Спрашивать дважды нас не нужно. — Барб запрыгнула в вертолет, вслед за ней забралась Фрэнки.

Уже в кабине Фрэнки увидела, что справа от Койота сидит Рай, на шлеме надпись «СамуРай», на глазах все те же очки-«авиаторы». Он ей улыбнулся, и она подняла вверх большой палец.

Койот протянул им наушники.

Фрэнки надела их и села на пол за спиной Рая, рядом у открытой двери сидел пулеметчик. Она свесила ноги за борт, и вертолет взмыл в воздух.

Они летели над голой красной землей эвакуационного госпиталя, над пустыми джунглями, где рядом с мертвыми деревьями землю укрывали оранжевые мертвые листья.

Выше. Еще выше. Вверх, в горы, в невозможно зеленый мир.

Через пару минут Рай прокричал в микрофон:

— Вон там!

«Хьюи» резко снизился, до земли осталось примерно шесть футов. Вертолет замер.

— Ровно две минуты, Койот. Не люблю быть мишенью.

Койот схватил винтовку и топор, спрыгнул на землю и побежал к деревьям.

Фрэнки смотрела вниз. В этой пышной зелени джунглей чарли могли прятаться где угодно… могли расставить мины или палки панджи — небольшие острые колья, зарытые в землю и обмазанные человеческими фекалиями, эти колья оставляли глубокую рану и провоцировали заражение крови.

— Безумие, — сказала Фрэнки. — Что он делает?

Через пару минут, которые тянулись целую вечность, вернулся Койот, в руках взъерошенное деревце. Он закинул его в кабину, а сам запрыгнул на левое сиденье.

— И все ради этих веток? Вы оба спятили, — прокричала в микрофон Фрэнки.

— Рождественская ель вообще-то, — рассмеялся Койот.

Они развернулись и полетели в облака.

Через двадцать минут вертолет приземлился в Семьдесят первом.

Койот повернулся, снял шлем и широко улыбнулся медсестрам:

— Мы с Самураем решили, что вам, девчонкам, на Рождество нужна елка.

Барб расхохоталась. Это был самый искренний смех, который Фрэнки слышала от своей подруги.

— Вы, Морские волки, на все сто оправдываете свою долбанутую репутацию. Надеюсь, в кармане вы прячете индейку, иначе моя мама точно надерет ваш волчий зад за то, что играете с нежным девичьим сердцем, — сказала Барб.

— У меня тут и ореховый пирог прямо из маминой духовки в Сан-Антонио, — ухмыльнулся Койот.

Спустя двадцать два бесконечных часа Фрэнки все-таки добралась до отеля «Кокосовые пальмы» на острове Кауаи и зарегистрировалась. Оказавшись в номере, она решила, что ванна может и подождать. Она задернула шторы, плюхнулась на кровать (кажется, самую мягкую в ее жизни) и тут же заснула.

Проснувшись, Фрэнки услышала, как за окном поют птицы.

Птицы. Поют.

Никаких взрывов и ударов ракет, никакого запаха крови, дерьма и дыма, никаких криков и гула вертолетов.

Капитан оказалась права, Фрэнки нужна была передышка.

В приятной полудреме она нежилась в мягкой постели, слушая птичье пение, и тут с удивлением поняла, что день уже в самом разгаре. Бодрая и буквально обновленная, она выбралась из постели и раздвинула тяжелые желто-белые шторы с гардениями. Она впервые увидела Кауаи.

— Ого!

Калифорния славилась своими великолепными бесконечными пляжами, но здесь, в этом месте, было что-то особенное, пейзаж напоминал россыпь драгоценных камней: золотой песок, изумрудная зелень, лазурное небо и пурпурные бугенвиллеи.

Фрэнки открыла окно и выглянула в светлый, прекрасный день. В воздухе витал сладкий аромат цветов и терпкий запах океана. На зеленом стриженом газоне росли высокие пальмы.

Она неторопливо приняла горячую ванну, наслаждаясь ароматом кокосового мыла. Высушив волосы, осознала, как они отросли. Все это время она словно выкорчевывала с головы сорняки, убирала то, что лезло в глаза, и теперь осталась наедине со своей неровной челкой. К счастью, с собой она захватила армейскую панаму. Вещь не самая модная, но во Вьетнаме она стала для Фрэнки верным другом, который защищал глаза от солнца. К панаме были приколоты десятки значков и нашивок — подарки от пациентов. На всех красовались эмблемы дивизий. Кричащие орлы, Морские волки, Большая красная единица.

Фрэнки надела выцветший трикотажный купальник, шорты и футболку «Вьетнам на лыжах» — все вещи были розоватого оттенка из-за красной вьетнамской земли. Впервые за долгое время она решила накраситься: тушь, помада, румяна. Потом застегнула сандалии, взяла солнечные очки и, прихватив полотенце, спустилась в вестибюль.

Есть хотелось нещадно, живот недовольно урчал, но свежий воздух ей нужен был больше еды. Свежий воздух и шум океана. Песок между пальцами, соленая вода на коже.

Фрэнки вышла из отеля и двинулась вдоль аккуратно подстриженной зелени, над головой шуршали пальмовые листья. Она пересекла тихую улочку и оказалась на пляже. Завтра она возьмет с собой фотоаппарат и запечатлеет всю эту красоту.

В этот солнечный день на пляже было полно народу, местные и туристы сидели на разноцветных подстилках. Родители не спускали глаз со своих детей, которые голышом бегали по песку, и лучезарно улыбались. Публика была разношерстная — от длинноволосых хиппи до коротко стриженных военных. Все кучковались у пляжного бара с соломенной крышей. «Бар „Ракушка“, закуски и коктейли», — гласила табличка.

Дети на досках для серфинга плавали по волнам. Фрэнки сразу вспомнила Финли. Как же она по нему скучала. Твоя волна, рыбка. Греби сильнее. Она глубоко вздохнула. Это было своеобразным прощанием, ее способом выразить скорбь и идти дальше.

Оставив на берегу шорты с футболкой, она вошла в океан. Вода была холодной, хоть и теплее, чем в Калифорнии. Она проплыла через набегающий прибой и перевернулась на спину.

Высоко в небе светило солнце. Фрэнки закрыла глаза и снова почувствовала себя ребенком — девочкой, качающейся на волнах.

Через какое-то время она вышла из воды, отыскала укромный уголок и расстелила полотенце.

Прикрыв глаза панамой и большими солнцезащитными очками, Фрэнки погрузилась в крепкий, глубокий сон и проснулась, когда солнце уже опустилось довольно низко. Она села, подтянула колени к груди и уставилась на океан. Перед глазами мелькали дорогие сердцу воспоминания: вот Финли плывет на доске, машет рукой, кричит «Догоняй!»; вот они едут по пляжу на арендованных лошадях, неуклюже подпрыгивая на их спинах, и Финли что-то бормочет про фамильные драгоценности; вот они вместе любуются закатом, мечтают и размышляют о будущем.

— Можно угостить вас коктейлем, мэм?

Фрэнки вынырнула из воспоминаний и подняла голову. Рядом стоял парень в шортах цвета хаки с армейским ремнем. На левой руке татуировка semper fi[30]. По его глазам она поняла: он все еще во Вьетнаме, возможно, где-то глубоко в джунглях. Она гадала, уйдет ли когда-нибудь этот загнанный, затравленный взгляд. Ей не хотелось задеть этого парня.

— Прости, морпех. Я здесь, чтобы побыть в тишине. Береги себя.

Он развернулся, наверняка уже высматривая новую жертву.

Фрэнки почувствовала, что кожа на ногах слегка саднит, и сообразила, что сгорела на солнце. Сколько она тут сидит?

Послышались шаги. Пора было переместиться куда-нибудь подальше от бара. В этот раз она не стала даже убирать панаму.

— Мне и одной хорошо. Спасибо.

— Правда?

Она медленно подняла голову и опустила очки.

Рай.

Он непринужденно стоял, сложив руки за спиной. На нем были пестрые шорты и светло-голубая футболка с надписью «Серфинг — это жизнь». На серфера он явно не походил: солдатская выправка, мускулистое тело и слишком короткие волосы.

— Какое совпадение, — сказала Фрэнки.

— Никаких совпадений. Я сильно постарался, чтобы вытащить тебя в отпуск.

— Так птичка-невеличка — это ты? Но зачем?

— Чтобы тебя увидеть.

— Рай, я же объяснила…

— Я разорвал помолвку.

Она хотела что-то сказать, но резко осеклась.

— Правда?

— Я больше не мог притворяться, уж точно не после Тет. Жизнь коротка и… — Он на секунду замолчал. — Между нами что-то есть, Фрэнки. Если ты этого не чувствуешь, я сразу уйду. Только скажи.

Фрэнки встала и посмотрела ему в глаза.

— Скажи, что не хочешь меня. — В его голосе чувствовалась неожиданная уязвимость.

Она бы ни за что не позволила себе играть с ним или обманывать.

— Я не могу этого сказать.

Он наконец задышал.

— Поужинаешь со мной сегодня?

Она знала, что он хотел не просто поужинать. Она тоже хотела большего. К тому же это ведь Рай Уолш, нарушитель всех правил. Именно он постоянно втягивал ее брата во всякие неприятности (хотя Финли и сам с этим отлично справлялся). Фрэнки прекрасно понимала, что с таким, как Рай, она не будет в безопасности. Но он все-таки офицер и, если повезет, джентльмен.

— Ты правда разорвал помолвку? Клянешься?

— Клянусь, я больше не помолвлен.

Она внимательно смотрела на него, внутри что-то ожило, как будто она проснулась после долгой зимней спячки.

— «Ужин» звучит отлично.

Подлетая к Плейку, Фрэнки услышала знакомый звук — очереди выстрелов. Вертолет пикировал и вилял, в какой-то момент он так резко накренился влево, что Фрэнки врезалась в Рая. Он прижал ее к себе.

— Держись, детка. Чарли не любят наших птичек, — прокричал он.

Рай достал из сумки свою каску, надел на нее и затянул ремешок.

— Это, конечно, меня спасет, — ухмыльнулась она.

Он рассмеялся.

— Дай мне побыть героем, а?

Когда вертолет коснулся земли, Рай снова прижал Фрэнки к себе и поцеловал.

Фрэнки расстегнула каску и вернула Раю. Она бросила на него последний взгляд, запоминая его улыбку, затем схватила сумку и выпрыгнула из кабины. Стоя на вертолетной площадке, она смотрела вверх.

— Береги себя, Самурай!

Рай сидел в проеме рядом с пулеметчиком и широко улыбался.

Он что-то прокричал на прощанье и помахал рукой.

Вертолет взял курс на север и набрал высоту.

Бах-бах-бах.

Она увидела, как в борт «хьюи» врезались яркие искры. Вертолет отклонился, и пулеметчик начал ответный огонь.

Еще один удар. Искры. И снова пулеметная очередь. «Хьюи» быстро маневрировал. В небе мелькали красные вспышки.

Обстрел прекратился, в тишине джунглей слышалось лишь мерное жужжание вертолетных моторов.

Жив.

На этот раз.

Часть ее теперь будет постоянно за него переживать ровно до тех пор, пока они оба в целости и сохранности не ступят на американскую землю.

18 марта 1969 года, в свой последний день во Вьетнаме, Фрэнки проснулась еще до рассвета. На соседней койке похрапывала Марджи.

Фрэнки включила лампочку рядом с кроватью и взяла фотографию, на которой они с Финли были в Диснейленде. Она долго вглядывалась в снимок, вспоминая те счастливые дни.

Привет, Фин. Я еду домой.

Она поступила на службу в армию, чтобы найти брата, но нашла там себя. На войне Фрэнки поняла, кто она и кем хочет быть, и теперь, как бы сильно ни устала от смертей и разрушений, все равно боялась возвращения домой. Какая она теперь — жизнь в Штатах?

Фрэнки встала, вытащила из-под койки чемодан. Откинув крышку, стала рассматривать вещи, которые собиралась отправить домой: памятные подарки от солдат, браслет из кожи и бисера, маленький золотой слоник «на удачу», шелк, который она купила для мамы в Сайгоне, зажим Келли, пару резиновых трубок, подарки для семьи и друзей и драгоценные снимки (какие-то она сделала сама, а какие-то ей дарили на память). Вот она, Этель и Барб в шортах и футболках танцуют в офицерском клубе, а вот еще одно фото, на котором они втроем (его оставила Барб), вот Джейми на фоне грузовика, он лучезарно ей улыбается, выставив большие пальцы, и, наконец, они вместе с Раем. Фотографий с пациентами было не меньше десятка. На них она и те счастливчики, с которыми удалось попрощаться.

Дома так называемое Лето любви подошло к концу, протесты стали громче, масштабнее и злее. Даже здесь война вызывала ярость. Солдаты, нарушая армейские порядки, рисовали на касках пацифики.

К шести она уже собрала чемодан и сумки, написала Марджи прощальную записку.

Она надела парадную форму, колготки и блестящие черные туфли. Зеркала в полный рост у них не было, но она знала, что больше не похожа на ту большеглазую девочку, что приземлилась во Вьетнаме два года назад. Да и форма пропахла плесенью.

Фрэнки открыла дверь хижины и увидела Рая. Он курил, прислонившись к столбу.

— Готова? — спросил он, забирая у нее из рук дорожную сумку.

— Не очень.

В лагере было удивительно тихо. Они направились к вертолету, залезли в кабину, и «хьюи» взмыл в воздух.

В аэропорту Сайгона Фрэнки поблагодарила пилота, сдала багаж и разрешила Раю проводить ее до «Птицы свободы», которая отвезет ее домой.

На взлетной полосе к самолету тянулась длинная вереница солдат. Поднявшись по трапу, они ныряли в огромный салон «Брэниффа». Было тихо — ни шуток, ни смеха. Только не сейчас, пока они еще во Вьетнаме.

— До твоего отъезда двадцать семь дней, — громко сказала Фрэнки, перекрикивая рев двигателей.

Двадцать семь дней. Для войны — вечность.

Не бойся, Макграт.

Мимо проехал джип с вооруженными солдатами, которые высматривали снайперов.

Раздалось несколько выстрелов. Где-то вдалеке прогремел взрыв. На одной из взлетных полос что-то загорелось.

Рай смотрел на нее.

— Фрэнки… Я не знаю, как сказать… Я… не…

— Я понимаю, — сказала она, дотронувшись до его небритого подбородка. — Я тоже тебя люблю.

Он выдохнул, не отрывая взгляда от ее лица.

— Как же я буду скучать.

Потом крепко обнял ее и поцеловал в последний раз. Фрэнки стояла, прижавшись к нему, сколько позволяло время, а затем медленно отпустила.

Никаких прощальных слов. Слова не приносили удачу.

Лишь поднявшись по трапу, она обернулась.

Один, высокий и стройный, Рай стоял в своей потрепанной форме, в надвинутой на глаза кепке с эмблемой Морских волков. Отсюда, с высоты трапа, он выглядел таким мужественным — идеальный моряк, — но она видела, как стиснуты у него челюсти. Он поднял руку, постоял так немного и прижал ее к груди.

Фрэнки кивнула, помахала в ответ и зашла в самолет. Почти все места уже были заняты солдатами, которые с опаской поглядывали на дверь, словно в любую секунду мог ворваться чарли с автоматом. Все понимали, что пока они не покинут воздушное пространство Вьетнама, ни о какой безопасности не может быть и речи.

Найдя место в правой части салона, Фрэнки закинула наверх сумку и села у иллюминатора. Увидев Рая, приложила руку к стеклу.

Дверь закрылась, щелкнула. Через пару минут самолет поехал по взлетной полосе, то и дело подпрыгивая на ямах от взрывов. Разогнавшись, он начал медленно взлетать.

Фрэнки смотрела в иллюминатор — мимо проплывали белые облака, раздираемая войной земля осталась внизу, они направлялись в сторону безопасного дома.

Пассажиры зааплодировали.

— Валим отсюда! — крикнул кто-то.

Фрэнки с удивлением поняла, что ей почти грустно.

Как бы плохо ни было во Вьетнаме, как бы сильно она ни злилась на правительство и на войну, как бы ни была напугана, здесь она чувствовала себя живой. Нужной и важной. Женщиной, которая меняет мир.

Это место навсегда останется в ее сердце. Здесь она нашла себя и теперь боялась, что «дом» больше не то место, которое она помнила.

Тишина.

Кошмар медленно отступил, Фрэнки поняла, что лежит на полу в своей спальне.

Свернувшись клубочком на ковре, она попыталась заснуть.

— Я волнуюсь за тебя, Фрэнсис, — сказала мама.

— Уходи. — Фрэнки отвернулась и накрыла голову подушкой.

Сколько дней она уже живет в мире без Рая? Три? Четыре?

— Фрэнки…

— УХОДИ.

— Фрэнсис? — Мама нежно коснулась ее плеча.

Фрэнки не реагировала до тех пор, пока мама со вздохом не вышла из комнаты.

Фрэнки убрала подушку с лица. Мама и правда думает, что она уже готова жить дальше?

Тут ее снова захлестнуло горе, и она погрузилась в него с головой. Небытие странным образом превратилось для нее в спокойствие, а боль — в утешение. По крайней мере, в этой темноте с ней был Рай. Она представляла их жизнь, детей, похожих на него.

Стало слишком больно, чтобы терпеть. Она попыталась отогнать эти мысли. Но они не уходили.

— Рай, — прошептала она, потянувшись к мужчине, которого не было рядом.

Жарким июньским днем, через три месяца после Вьетнама, Фрэнки впервые проснулась отдохнувшей.

Может, ей становится лучше.

Да.

Ей становится лучше.

Накинув халат поверх трусов и футболки «Вьетнам на лыжах», она спустилась на кухню за кофе.

За столом сидела мама в одежде для клуба, она курила и читала газету, рядом стояла чашка кофе. Фрэнки посмотрела на заголовок: «Лейтенант Шэрон Лейн погибла во Вьетнаме от взрыва снаряда».

Мама резко втянула воздух и положила газету на стол заголовком вниз. Затем подняла взгляд на дочь и попыталась улыбнуться.

— Доброе утро, дорогая. Или добрый день.

Фрэнки потянулась за газетой.

— Нет… — сказала мама.

Фрэнки вырвала газету у нее из рук и открыла статью.

Фрэнки отложила газету. Огонь противника. Осколок снаряда.

Почти мгновенно.

— Ты ее знала? — осторожно спросила мама.

— Нет.

И да. В чем-то мы все были похожи. На ее месте могла быть я.

Фрэнки зажмурилась и тихо прочла молитву.

— Может, отпросишься сегодня с работы?

Фрэнки открыла глаза. Ее переполняли страх и тревога. И злость.

— Если я буду отпрашиваться каждый раз, когда мне грустно, то вообще не буду работать.

— Вчера я столкнулась с Лорой Гиллихэн во «Фри-Брос». В магазине. Она сказала, что Ребекка была бы рада с тобой увидеться.

Фрэнки налила кофе, добавила немного сливок. Сердцебиение участилось, ее всю трясло.

Бекки Гиллихэн. Она сто лет не слышала этого имени. Когда-то очень давно они были подругами. В школе Святой Бернадетты они были неразлучны.

— Она вышла замуж. Все еще живет на острове. Я могу позвонить ей. Сказать, что ты заедешь перед работой. Тебе все равно нечем заняться до смены.

Фрэнки не слушала. Только чувствовала мамин обеспокоенный взгляд, чувствовала, как на нее смотрят. Ей надо было что-то сказать, сказать маме, что все хорошо, переживать не о чем, но она все думала о Шэрон Лейн.

Почти мгновенно.

Фрэнки вернулась к себе в комнату, разделась и встала под горячий душ, она плакала по незнакомой медсестре, пока не иссякли слезы.

После душа она надела то, что нашла в шкафу, — джинсы клеш и рубашку с этнической вышивкой. Она вдруг поняла, что ее почти трясет от голода, но, вместо того чтобы поесть, закурила сигарету.

На кухонном столе лежала записка.

Свет фар упирался в ажурную решетку, высвечивая золотую «М» в центре ворот. Когда Фрэнки была маленькой, у этого дома не было ни ворот, ни забора, открыто и горделиво он стоял на огромном участке и смотрел в океан. Тогда бульвар Оушен был тихой улочкой, по которой ездили только местные. Мир был куда безопаснее.

Убийство Джона Кеннеди изменило все. Детство Фрэнки разделилось на «до» и «после». После смерти президента «красная угроза» нависла над домом каждого американца — так вокруг особняка семьи Макграт вырос высокий забор. А вскоре появились и большие резные ворота, которые окончательно отгородили этот оазис и его обитателей от ужасов всего мира.

Как будто камень и цемент могли кого-то спасти.

Фрэнки заехала во двор и свернула к четырехместному гаражу, где припарковалась рядом с маминым «кадиллаком». Слева стоял серебристый «мерседес» отца с поднимающимися дверцами.

Уже у двери она поняла, что забыла в машине сумку, а вместе с ней и ключи. Сил совсем не было, но, чтобы попасть домой, пришлось вернуться к машине.

Было почти четыре. Тихо. Темно. Только в гостиной горела маленькая лампа, остальные комнаты были погружены в темноту. Фрэнки знала этот дом как свои пять пальцев, поэтому свет включать не стала. В гостиной она взяла стакан, бутылку и вышла на террасу.

Уволена.

За то, что спасла парню жизнь.

Что не так с этим миром?

Она налила… судя по всему, водки… выпила залпом и налила еще.

Господи, она скучает по Вьетнаму, скучает по той, кем была там. Она закрыла глаза и постаралась выровнять дыхание.

Послышались шаги. Сколько она здесь сидит — пьет, курит, плачет? Сколько можно проливать слезы? Она вдруг поняла, что на улице рассвело. Значит, она сидит так уже несколько часов.

Зажегся свет.

На крыльцо вышел отец в пижаме и халате с именной вышивкой. Увидел ее и замер.

— Какого?..

Сразу за ним появилась мама, тоже в пижаме.

— Фрэнсис? Что случилось? Ты в порядке?

Фрэнки вспомнила, что сидит в окровавленной медицинской форме.

— Сегодня я спасла пациента. Сделала трахеотомию.

— Ты? — Отец недоверчиво поднял бровь.

— Да, папа. Я.

— Мы слышали, что ты устроила на вечеринке у Бекки, — сказал отец.

Фрэнки не сразу поняла, о чем он, — вчерашний вечер был словно целую вечность назад. Тема сменилась так резко, что она растерялась и забыла о злости. Она не хотела их разочаровывать. Снова.

— Я ничего не собиралась устраивать. Просто…

— Что ж, не собиралась, но устроила. Несомненно, это будет обсуждать весь клуб. Дочь Коннора Макграта слетала во Вьетнам и слетела с катушек.

— Ты подсела на наркотики? — Мама скрестила руки на груди.

— Что? Какие наркотики? Нет, конечно. Просто все так на меня смотрят, когда я говорю о Вьетнаме…

— Ты разрушила мою легенду про Флоренцию, — сказал папа.

— Легенду? — Фрэнки не могла в это поверить. — Легенду?

До нее наконец дошло — вот что всегда было важно. Его репутация. Этот человек с глупой стеной героев к героизму не имел никакого отношения и жил в вечном страхе, что стыдная правда однажды раскроется.

— Если не хочешь прослыть лжецом, может, просто не будешь лгать, папа? Может, просто будешь мной гордиться?

— Гордиться? Тобой? За то, что позоришь нашу семью на каждом шагу?

— Я была на войне, пап. На войне. Мой вертолет пытались сбить, госпиталь постоянно обстреливали. В ушах звенело по несколько дней, если бомба падала слишком близко. Но ведь ты ничего об этом не знаешь, правда?

Он побледнел и стиснул зубы.

— Хватит.

— Да. Хватит! — заорала она.

Фрэнки обогнула его и пошла к себе в комнату — чтобы не сказать чего похуже.

Дверь в отцовский кабинет была открыта. Фрэнки увидела фотографии и памятные подарки на стене героев. Она, не раздумывая, вошла в святая святых и принялась швырять на пол рамки с фотографиями. Зазвенело стекло.

— Какого черта ты творишь?! — завопил папа, появившийся в дверном проеме.

— Такого! Твоя стена героев. Все это — наглая ложь, правда, папа? Ты не заметишь героя, даже если он укусит тебя за задницу. Поверь. Я видела настоящих героев.

— Твоему брату было бы стыдно за твое поведение.

В дверях возникла мать, бросила на него умоляющий взгляд:

— Не надо, Коннор.

— Как ты смеешь говорить о Финли? — Фрэнки кипела от гнева. — Ты его настоящий убийца. Он пошел на войну ради тебя, он хотел, чтобы ты им гордился. Может, скажешь ему, что это не поможет? Ах да, он ведь мертв.

— Выметайся, — сказал отец почти шепотом. — Выметайся из этого дома и не возвращайся.

— С удовольствием, — прошипела Фрэнки.

Она сорвала со стены фотографию брата и вышла из кабинета.

— Верни ее!

— И не подумаю. Он не останется в этом лицемерном доме. Ты убил его, папа. Как ты с этим живешь?

Она бегом поднялась в спальню, покидала вещи в дорожную сумку, взяла сумочку.

На улице она почувствовала укол сожаления, снова полились слезы. Господи, как же ей надоело плакать. Как надоели все эти жуткие перепады настроения. Она не должна была говорить этих ужасных вещей своему отцу.

Она бросила сумки и фотографию Финли на заднее сиденье «жука», залезла внутрь и захлопнула дверцу.

Она знала, что едет слишком быстро, но все равно жала на газ. Отдышаться никак не получалось. Она убегала, спасалась, словно героиня фильма ужасов, но опасность была не сзади, она засела внутри нее и пыталась вырваться. Фрэнки понимала, что если это случится, то произойдет нечто страшное. Стоит на секунду расслабиться, как ярость и боль уничтожат ее.

Она потянулась за сумочкой и попыталась найти в этом хаосе сигареты.

Из маленьких черных колонок заиграла музыка. «Разожги во мне огонь». И тут ее накрыло — она потеряла себя, Вьетнам, своих любимых. Слезы застилали глаза, но вытереть их она не могла. Она нажала на газ, хотя собиралась сбавить скорость.

Что-то мелькнуло.

Вспышка.

Свет фонаря. Прямо перед машиной пробежала собака.

Фрэнки вильнула и так резко затормозила, что ударилась головой о руль.

Где она?

Она медленно пришла в себя и увидела смятый капот «жука».

Она врезалась в фонарный столб и вылетела на обочину.

Она могла кого-то убить.

— Господи… — выдохнула она со страхом и облегчением. Все тело трясло. Ее мутило.

Так продолжаться не может. Ей нужна помощь.

К родителям возвращаться нельзя. Не сейчас, а может, и никогда — после того, что она наговорила отцу.

Она завела «жука» и дала задний ход. Машина с трудом выехала на дорогу.

На траве сидела собака и смотрела прямо на нее.

Фрэнки ненавидела себя сильнее, чем когда-либо. Она была голодная, усталая и пьяная. Пьяная, но все равно села за руль.

Она съехала на обочину и вышла, оставив ключи в машине. Бдительные жильцы незамедлительно сообщат в полицию о разбитом «фольксвагене». Там позвонят формальному владельцу, Коннору Макграту, и он увидит пустой разбитый автомобиль.

Она надеялась, что это его напугает. (В кого она превратилась, если хочет сделать больно собственному отцу?)

Фрэнки закинула сумку за спину и зашагала по улице.

Сев на паром, она заметила, что все на нее пялятся, и только тогда вспомнила, что на ней до сих пор белая окровавленная форма.

В туалете Фрэнки переоделась в джинсы и футболку. Она забыла взять с собой обувь, поэтому так и осталась в белых ботинках, забрызганных кровью.

На материке она дошла до автобусной остановки. Каждый шаг давался все труднее, она чувствовала себя маленькой, никчемной, потерянной.

Одинокой.

Где ей могут помочь?

В голову пришло только одно место.

Она села в автобус, проехала пару остановок и вышла рядом с поликлиникой Союза ветеранов.

Больница была закрыта. Фрэнки села на лавочку перед входом. Она беспокойно курила одну сигарету за другой, снова и снова прокручивала в голове ужасные вещи, которые видела, говорила и делала.

В восемь тридцать в здании зажегся свет. На стоянку начали заезжать машины.

Фрэнки зашла внутрь. Широкий вестибюль переходил в коридор, стены выкрашены в бежевый. На сиденьях, сгорбившись, сидели мужчины: одни помоложе, с длинными волосами и в потрепанной одежде (армейские рубашки с коротким рукавом или рваные футболки, джинсовые куртки), другие постарше — наверное, ветераны Корейской или Второй мировой. Еще пара человек нервно ходили взад-вперед.

Фрэнки подошла к стойке регистрации.

— Я… Мне нужна помощь, — сказала она. — Со мной что-то не так.

Женщина за стойкой подняла на нее глаза:

— Какая помощь вам нужна?

Фрэнки приложила руку ко лбу, на котором после аварии налился синяк. Головная боль мешала думать.

— Я… (Сошла с ума. Помешалась. Что еще?) Мои мысли… Я злюсь, и плачу, и… Недавно мой парень погиб на войне.

Женщина в недоумении уставилась на нее.

— Что ж. Знаете, это ведь больница для ветеранов.

— Да, точно. Я ветеран Корпуса армейских медсестер. Только что из Вьетнама.

Женщина недоверчиво на нее посмотрела.

— Доктор Дерфи в своем кабинете. До девяти утра он свободен. Думаю, вы могли бы…

— Спасибо.

— Третья дверь слева.

Фрэнки пошла по широкому коридору, на пластиковых сиденьях под портретом Ричарда Никсона сидело еще больше мужчин. Она рассматривала плакаты и брошюры, которые предлагали ветеранам самую разную помощь: трудоустройство, государственное пособие, образование и переподготовку.

Фрэнки остановилась у двери доктора Дерфи, глубоко вдохнула и постучала.

— Войдите.

Она открыла дверь и вошла в тесный кабинет. За столом, на котором царил полнейший беспорядок, сидел пожилой мужчина, он годился ей в дедушки. Повсюду громоздились стопки бумаг. На стене за его спиной висел плакат с изображением котенка, который повис на одной лапе, а внизу надпись: «Держись».

Доктор посмотрел на нее сквозь очки в черной оправе с толстыми стеклами, словно сделанными из бутылки колы. Те клочки волос, что еще не выпали, он зачесал на одну сторону и, кажется, сбрызнул лаком. Клетчатая рубашка была застегнута до самого воротничка.

— Здравствуйте, юная леди. Вы заблудились?

Фрэнки устало улыбнулась. Какое облегчение наконец оказаться здесь. Сказать «Мне нужна помощь» и получить ее.

— Заблудилась, но теперь я в правильном месте. Наверное, нужно было прийти раньше.

Он прищурился, взгляд его медленно пополз вниз — с ее лица к мятой футболке и джинсам, к забрызганным кровью ботинкам.

— Девушка за стойкой сказала, что у вас есть время до девяти. Я могла бы записаться, но мне нужна помощь прямо сейчас, если вы не возражаете.

— Помощь?

Она опустилась в кресло перед ним.

— Я два года провела на войне. В апреле должен был вернуться мой парень, но он погиб, вместо него прибыла телеграмма «С прискорбием сообщаем». А то, как люди к нам относятся. Нам нельзя говорить о Вьетнаме. Мы служили своей стране, а теперь нас называют детоубийцами. Мой отец на меня даже не смотрит. А еще меня уволили с работы за то, что я слишком хороша, за то, что я спасла парню жизнь. Ну и похоже, что я совсем не могу справляться с эмоциями после возвращения. Либо вою как банши, либо заливаюсь слезами. Моему отцу было так стыдно, что он рассказывал всем, будто я во Флоренции. — Все это она выпалила на едином вдохе и обессиленно умолкла.

— У вас сейчас менструация?

Фрэнки понадобилось несколько секунд, чтобы осознать вопрос.

— Я же сказала, что проблемы у меня из-за Вьетнама, а вы спрашиваете об этом?

— Вы были во Вьетнаме? Дорогая, во Вьетнаме не было женщин. Вы думаете о том, чтобы навредить себе? Или окружающим?

Фрэнки медленно встала. Это казалось совершенно невозможным.

— Вы не будете мне помогать?

— Я помогаю ветеранам.

— Я и есть ветеран.

— Вы воевали?

— Нет. Но…

— Видите? У вас все наладится. Поверьте. Идите домой. Встретьтесь с друзьями. Снова влюбитесь. Вы молоды. Просто забудьте о Вьетнаме.

Просто забудьте. Это твердили все.

Но почему у нее не получается? Доктор был прав. Она не воевала, не была ранена, ее не пытали.

Но почему она не может забыть?

Фрэнки развернулась и вышла из кабинета. У стены под недремлющим оком Никсона все так же сидели мужчины. В вестибюле она заметила таксофон, тут же подумала о Барб и остановилась.

Только лучшая подруга могла вытащить ее из этой бездны отчаяния.

Она подошла к телефону и выбрала звонок за счет вызываемого абонента.

Барб ответила после второго гудка:

— Алло.

— Это телефонист. Вы согласны оплатить звонок от Фрэнки Макграт?

— Да, — быстро сказала Барб.

Телефонист переключил линию.

— Фрэнки? Что случилось?

— Прости. Я знаю, что это ужасно дорого…

— Фрэнсис. Что случилось?

— Я… не знаю, Барб. Мне совсем тяжко. Я словно рассыпаюсь на части. — Она хотела выдавить смешок, чтобы все звучало не так страшно, но у нее не получилось. — Родители меня выгнали. Я разбила машину. Меня уволили с работы. И все это за последние двадцать четыре часа.

— Ох, Фрэнки…

Жалость в голосе Барб разрушила остатки самообладания. Фрэнки заплакала и остановиться уже не смогла. Да, она была жалкой.

— Мне нужна помощь.

— Где ты?

— В бесполезной поликлинике для ветеранов.

— Рядом есть где остановиться?

Фрэнки не могла думать. Она плакала.

— Фрэнки?

Она вытерла глаза.

— Рядом есть мотель «Хрустальный пирс». Мы с Финли катались там по пирсу…

— Иди туда. Сними номер. Поешь что-нибудь. И никуда не уходи, ладно? Я уже еду. Слышишь?

— Барб, перелет слишком дорогой…

— Никуда не уходи, Фрэнки. Сними номер в «Хрустальном пирсе» и оставайся там. Поняла меня?

В свои двадцать пять Фрэнки двигалась с осторожностью, которая приходит лишь с возрастом. Она всегда держалась настороже, ждала беды в любой момент. Она не доверяла ни траве под ногами, ни небу над головой. Вернувшись с войны, она поняла, как на самом деле уязвима и как легко выбить ее из колеи.

Но она научилась скрывать панику и срывы даже от лучших подруг, которые весь первый год в Вирджинии внимательно следили за ее настроением, пытаясь угадать глубину гнева и горя, тяги к саморазрушению. Поначалу излюбленная тактика всех Макгратов — «все хорошо» — давалась Фрэнки с трудом.

Первое время ей снились ужасные кошмары, они все так же скидывали ее с кровати, изматывали.

Но время и дружеская поддержка сделали то, что все обещали, — горе и боль постепенно начали таять, сделались податливыми в ее руках. Фрэнки поняла, что из них можно вылепить и нечто хорошее — если следить за своими мыслями и поступками, бережно относиться к жизни и держаться подальше от войны.

В первое Рождество на ферме она наконец решилась написать матери, и та незамедлительно ответила. Все в их семейном стиле: ни слова о той страшной ночи, из-за которой Фрэнки стремительно пересекла полстраны. Они с матерью встали на привычные рельсы, и, хотя дорога была извилистой, обе были твердо намерены больше не сходить с пути. Фрэнки хорошо запомнила то мамино письмо и частенько его перечитывала.

— Ты у меня в долгу, — повторила Фрэнки.

Барб стояла в их маленькой гостиной с бревенчатыми стенами в одном белье. Тихо гудел старенький черно-белый телевизор — Хью Даунс рассказывал, что за три дня администрация Никсона арестовала тринадцать тысяч протестующих. На маленьком экране показывали «Матерей Золотой звезды» и ветеранов, которые бросали медали, затем пошли кадры протестов в Кентском университете, где национальная гвардия открыла огонь по безоружным студентам.

— Ты была рада, что поучаствовала в марше.

— Да. И ты будешь рада, когда мы сходим на благотворительный обед и поможем военнопленным вернуться домой. Я пошла за тобой. А теперь прошу тебя пойти за мной.

— Почему ты вообще хочешь пойти? Ты не жена военного моряка.

— Но должна была ею стать, — мягко сказала Фрэнки. — А еще Фин. Даже представлять не хочу, как он всеми забытый сидел бы в какой-нибудь клетке. Почему ты так не хочешь идти?

— Все эти жены военнослужащих, да еще колготки. Ты же знаешь, я не надевала их уже много лет.

— Уверена, ты сможешь совладать с колготками и пообедать с этими женщинами. А потом я отведу тебя выпить рома с колой.

— Это мне точно понадобится.

Нарядом Фрэнки мама могла бы гордиться: темно-синий брючный костюм, под пиджаком с большими заостренными отворотами блузка с геометрическим узором. Волосы она забрала в тугой, высокий хвост.

Фрэнки кое-что знала о женах военных моряков. В Коронадо их было полно. Они соблюдали жесткую социальную иерархию в зависимости от ранга мужей. Фрэнки даже не удивилась, когда узнала, что они до сих пор посылают друг другу визитные карточки. Сообщать об этом Барб она не стала.

В одиннадцать пятьдесят они с Барб (на которой были черные сапоги, черная мини-юбка и черная водолазка) подъехали к отелю «Хэй Адамс».

Мимо отеля к Капитолию двигался нескончаемый поток протестующих. Тысячи людей снова намеревались взбаламутить рутину правительственной жизни.

Полиция в полном защитном обмундировании оцеплением окружала ограду Капитолия.

— Мы должны быть с ними, — сказала Барб.

— Не сегодня, — сказала Фрэнки. — Пойдем.

В отеле они зашли в лифт и поднялись на крышу, откуда открывался вид на Белый дом и Монумент Вашингтону.

В ресторане на крыше был растянут огромный плакат: «Не дадим их забыть».

Фрэнки вздрогнула. О них уже забыли. Даже она.

На входе стояли две превосходно одетые женщины, они продавали билеты и раздавали конверты для пожертвований.

Фрэнки купила два билета и потащила Барб внутрь. Там все напоминало загородный клуб в Коронадо: белые скатерти, фарфоровые тарелки, столовое серебро. У стены небольшая сцена с микрофоном.

В зал потянулись женщины в элегантных платьях и брючных костюмах, они оживленно переговаривались, многие останавливались поздороваться почти у каждого столика. Видимо, жены офицеров. Фрэнки и Барб нашли свободные места и сели. Тут же рядом возник официант и наполнил бокалы вином.

— Видишь? — сказала Фрэнки. — Все не так ужасно.

Зал постепенно заполнялся. Официанты переходили от стола к столу, подавая гостям салат из тунца и сладкого перца.

На сцену вышла стройная светловолосая женщина в вязаном голубом платье.

— Приветствую вас, дорогие жены и подруги военнослужащих. Добро пожаловать в столицу. Я Энн Дженкинс из Сан-Диего. Мой муж капитан Майк Дженкинс сейчас находится в тюрьме Хоало в Ханое[37]. Я и другие жены благодарим всех вас за ваши пожертвования, за ваше время, за то, что помогаете вернуть пленных домой.

Зал погрузился в тишину. Гости отложили вилки.

— Многие из вас знают, что мы ведем эту борьбу уже долгое время. Информация, которая поступает от администрации Никсона, лживая или в лучшем случае неполная. Сообщениям «погиб в бою» или «пропал без вести» нельзя верить. Муж Джейн Адсон был сбит в шестьдесят шестом. Сначала правительство сообщило, что он погиб, что от него ничего не осталось. Джейн провела церемонию похорон. Мы все его оплакивали. А через полгода я получила от мужа письмо, где он писал, что недавно видел великолепный рассвет. Именно так называлось судно Адсона. Мы считаем, это может означать, что он жив и находится в «Ханой Хилтон». А теперь я хочу вас спросить, что Джейн должна сказать детям? То, что творится, — неприемлемо. И Джейн такая не одна. В прошлом году я говорила с сенатором Бобом Доулом, он признался, что если сократить слова «военнопленные» и «пропавшие без вести», то большинство сенаторов даже не поймут, о ком идет речь. Просто задумайтесь. В прошлом году люди, которые управляли нашей страной — страной, которая ведет войну, — не знали, что значит «пропасть без вести». К счастью, мистер Доул и сам ветеран, он на нашей стороне, мы надеемся, что ситуация скоро изменится. Хватит молчать, хватит вежливо спрашивать. Хватит быть леди. Хватит быть «просто» женами. Пришло время действовать, быть сильными и гордыми, как и полагается женам военных, пришло время требовать. Мы организовали штаб-квартиру в Вашингтоне. И теперь ищем подходящее место в Сан-Диего, где живет большинство из нас. Наша цель — узнать имя каждого военнопленного американца во Вьетнаме и давить на правительство, пока их не вернут домой. Составлять список имен нам помогают наши мужья, которые находятся в тюрьмах. Сейчас мы знаем почти всех заключенных тюрьмы Хоало. Мы намерены создать целый политический аппарат лишь с одной целью: чтобы каждый в этой стране узнал имена военных, которые сидят во вьетнамских клетках.

— Но как? — раздался голос из зала.

— Начнем с писем и интервью. Расскажем людям истории наших пропавших мужей. Кто готов писать письма, чтобы вернуть наших храбрых мужчин домой?

Аплодисменты. Женщины хлопали стоя.

Энн подождала, пока шум уляжется.

— Спасибо. Благослови вас Господь. Если вы не можете писать письма, пожалуйста, сделайте пожертвование на наше общее дело. У нас все получится, дамы. Больше никакого молчания. Мы не дадим их забыть.

Энн кивнула и спустилась со сцены, она останавливалась у каждого столика, чтобы со всеми поздороваться. Наконец она дошла и до столика Фрэнки.

— Энн, это было потрясающе, — сказала одна из женщин за их столом.

— Спасибо. Боже, ненавижу публичные выступления. — Энн посмотрела на Барб, а затем на Фрэнки. — Добро пожаловать, дамы. Вы жены военнослужащих?

— Мы армейские медсестры, — ответила Фрэнки. — Старший лейтенант Фрэнки Макграт и старший лейтенант Барб Джонсон.

— Храни вас бог, — хором сказали сидящие рядом женщины.

— Все мы знаем моряков, которые вернулись домой только благодаря медикам и врачам. Вы из Вашингтона, дамы? — спросила Энн.

— Из Джорджии, — ответила Барб.

— С острова Коронадо, мэм, — сказала Фрэнки.

— Коронадо? — переспросила Энн. — Фрэнки Макграт. Ты дочь Бетт и Коннора Макграт?

— Что есть, то есть, — кивнула Фрэнки.

Энн улыбнулась.

— Твоя мама замечательная женщина. Неустанно продолжает собирать средства даже после… гибели твоего брата. Пару лет назад мы с ней возглавляли комитет по благоустройству. Никто не устраивает мероприятия лучше, чем она. Я очень расстроилась, когда услышала об ее инсульте.

— О чем? — Фрэнки нахмурилась.

— Об инсульте. Это напоминание всем нам. Трагедия может случиться в любой момент. Даже после стольких страданий. Пожалуйста, передай отцу, что я молюсь за нее.

Этой ночью Фрэнки наконец-то выспалась.

Утром она открыла шкаф и обнаружила, что там полно одежды. Самое необходимое.

Улыбнувшись, она натянула полосатые вельветовые штаны и белую блузку с цветочной вышивкой, а затем поехала к дому родителей. На крыльце, держась за ходунки, стояла мама.

— Ты… опоздала, — взволнованно сказала она.

— Я не опоздала, мам. — Фрэнки помогла ей сесть в машину.

Мама неуклюже забралась на сиденье.

— Мне очень понравился дом, мам. В каждой вещи я вижу тебя. Знаю, ты очень постаралась, чтобы сделать его уютным. Спасибо, что не дала папе его снести.

Мама судорожно кивнула, она еще не вполне контролировала свои движения. Фрэнки заметила, как она встревожена, как вцепилась пальцами в сиденье.

— У тебя кружится голова? — спросила Фрэнки.

Мама кивнула:

— Да. — Даже это короткое слово вышло у нее невнятно. — Дерьмо.

Фрэнки могла пересчитать по пальцам одной руки, когда мама при ней ругалась.

— Нужно время, мам. Не будь к себе слишком строга. Физиотерапевт поможет с реабилитацией. И эрготерапевт.

Мама тихонько фыркнула. Согласна она или нет? Понять было трудно.

В Сан-Диего Фрэнки свернула к медицинскому центру, там помогла матери выбраться из машины. Держась за ходунки побелевшими от усилий руками, мама медленно доковыляла до вестибюля. Фрэнки зарегистрировала маму, и они сели в зале ожидания.

— Страшно, — пробормотала мама.

Такое Фрэнки от мамы тоже слышала впервые.

— Я с тобой, мам. Мы вместе. Все будет хорошо. Ты справишься.

— Ха.

— Элизабет Макграт? — позвала медсестра.

Фрэнки помогла матери подняться и придерживала ее, пока та на ходунках брела через вестибюль. Напоследок мама повернулась и посмотрела на Фрэнки испуганными глазами.

— Я буду ждать тебя здесь, мама. — Фрэнки ласково улыбнулась.

Мама как-то слабо дернула головой.

Фрэнки вернулась в кресло. На столике рядом лежала стопка журналов, она полистала их, наткнулась на статью о военнопленных, которые все еще находились во Вьетнаме.

Она вспомнила о Лиге семей военнопленных, об их стремлении вернуть своих мужей, сыновей и братьев домой. Когда Фрэнки и Барб были на благотворительном обеде в Вашингтоне, собравшиеся там как раз искали место для штаб-квартиры в Сан-Диего.

Фрэнки отправилась на поиски таксофона, нашла один неподалеку.

— Мне нужно связаться с офисом Лиги семей в Сан-Диего, — сказала она оператору.

— Вы имеете в виду Национальную лигу семей американских военнопленных и пропавших без вести в Южной Азии? — уточнил телефонист.

— Да.

— Соединяю.

Женский голос:

— Лига семей. Меня зовут Сабрина. Чем я могу помочь?

— Привет. Вы принимаете пожертвования? — спросила Фрэнки.

— Ого, конечно. Хотите приехать к нам в офис?

— Да. У меня есть немного времени. — Фрэнки записала адрес и поспешила к машине.

В бардачке она нашла «Путеводитель Томаса», посмотрела дорогу и завела мотор.

Проехав почти весь город, она припарковалась на милой улочке рядом с небольшим зданием, которое когда-то, похоже, было рестораном. Над дверью висела нарисованная от руки табличка: «Лига семей военнопленных и пропавших без вести».

Входная дверь была открыта, и она зашла внутрь.

Небольшой офис, из мебели только стол, заваленный стопками рекламных листовок. За столом сидела женщина.

— Добро пожаловать в Лигу семей!

Еще одна женщина, стоя на коленях, рисовала плакат. На лицо свисал каскад белокурых кудряшек. Она тоже помахала Фрэнки:

— Привет! Добро пожаловать.

У женщины за столом была красивая экзотическая внешность: длинные черные волосы, высокие скулы. Рядом с ней в коляске спал малыш.

— Я Роуз Контрерас. Ну же, проходите. Вы жена моряка?

— Нет. Я Фрэнки Макграт, армейская медсестра, старший лейтенант в отставке.

— Храни вас бог, — мягко сказала Роуз. — Вы знаете имя заключенного?

— Нет. Я бы хотела сделать пожертвование.

— Мы рады любым пожертвованиям, — сказала Роуз. — Как видите, сейчас средств у нас не много.

Фрэнки открыла сумочку и достала кошелек.

— Но, Фрэнки…

— Да?

— Знаете, что нам действительно нужно? Привлечь внимание общественности. Три наши пожилые леди, Энн, Мелиса и Шери, замужем за большими шишками. Они у нас выступают перед Сенатом и делают публичные заявления. А я возглавляю комитет по письмам. Наша цель — писать письма всем и каждому, кто мог бы помочь. Заваливать их письмами. И то же самое с газетами. Не хотите присоединиться?

Письма. Это то, чем она могла бы заняться, пока сидит с мамой, ждет ее с процедур.

Фрэнки улыбнулась:

— С удовольствием, Роуз.

1972 год. Война продолжалась.

Еще больше смертей, больше тяжелых ранений, больше сбитых вертолетов, больше заключенных в тюрьме Хоало, больше пропавших без вести.

Фрэнки, как и очень многие американцы, в ужасе смотрела вечерние новости. В прошлом году «Расследование зимнего солдата» — инициатива, спонсируемая «Ветеранами Вьетнама», — показало всем самую темную сторону этой войны, открыло глаза на зверства, которые американцы творили в джунглях, деревнях и на поле боя. За резню в Ми Лае лейтенанту Уильяму Келли дали пожизненное. Кроме того, Америка вторглась в Камбоджу. Все это усиливало ненависть и отвращение к вернувшимся ветеранам.

Иногда, смотря новости, Фрэнки не могла сдержать слез.

Вывести ее из равновесия мог даже пустяк. Черт, порой она принималась плакать, даже когда по радио в машине начинала звучать музыка, которая была связана с Финли, Джейми или Раем. Каждая слеза напоминала о том, что ее стабильность в лучшем случае нестабильна.

Никто больше не верил, что Америка сможет победить. Даже на Коронадо среди консервативной республиканской публики росли сомнения.

«Пора уезжать». Фрэнки часто слышала, как отец говорил это своим друзьям, будто война была дорогим неудавшимся отпуском.

Когда мама достаточно окрепла, чтобы водить машину и оставаться одна, Фрэнки пришлось заняться и своей жизнью — по крайней мере, ее имитацией. Она устроилась в больницу при медицинском центре. На этот раз образование и опыт позволили ей сразу получить должность операционной медсестры, да еще и в дневную смену, и благодаря медицине в ее жизни снова появились цель и смысл, в которых она так нуждалась. Фрэнки старалась занимать все свое свободное время: бесконечно строчила письма, помогала Лиге семей во всем, брала дополнительные изматывающие смены в операционной. Все что угодно, лишь бы поменьше думать и не мучиться от бессонницы.

Но она знала, что сегодня ничто из этого не поможет.

Четвертое июля.

Фрэнки страшно боялась этого праздника. Последние несколько лет она закрывалась дома, включала музыку погромче и просто старалась пережить эту шумную ночь. В Вирджинии Барб и Этель ее не трогали, а в прошлом году мама еще недостаточно окрепла для своего ежегодного приема. Но в этот раз все было иначе.

Вечеринка в доме родителей — последнее, в чем Фрэнки хотела участвовать, но выбора у нее не было. После пятнадцати месяцев терапии и упорных тренировок мама собиралась триумфально вернуться в светскую жизнь Коронадо, и присутствие Фрэнки было обязательно.

Все хорошо. Я справлюсь.

Она надела фиолетовые шорты и тонкую белую блузку, выпрямила и уложила волосы, которые за это время порядком отросли, и накрасилась. Лишь бы замаскироваться получше.

Наступил вечер, от бунгало до дома родителей она шла по пляжу мимо легендарного отеля «Коронадо» с красной крышей. С карнизов весело подмигивали фонари.

Вокруг кипела жизнь. Семьи, дети, собаки. Люди плескались в воде, кричали и смеялись.

Она шагала по песку, пока не пришло время повернуть и пересечь бульвар Оушен, на котором в этот теплый вечер было шумно и многолюдно: водители выискивали место для парковки, мужчины доставали вещи из багажников, женщины с детьми и собаками искали, где поставить раскладные стулья.

Над кирпичным забором возвышался тюдоровский особняк, в зарешеченных окнах горел свет. На ветвях калифорнийского дуба мерцали фонарики. Стол и уличный бар были украшены красными, белыми и синими флажками. Фрэнки зашла во двор и закрыла за собой калитку.

День независимости всегда был любимым праздником отца. Они отмечали его так, как отмечали любое светское мероприятие. На полную катушку. Во дворе устроили шведский стол по-американски: ребрышки и сочные гамбургеры, кукуруза в масле, картофельный салат и, конечно, красно-бело-синий торт-мороженое на десерт. Каждый должен был принести какое-то блюдо, и женщины Коронадо всегда старались друг друга превзойти.

Гости, судя по всему, собрались уже не один час назад, громкие голоса намекали на обильные возлияния.

— Кем себя возомнила Джейн Фонда? Антиамериканка, вот она кто, — кричал какой-то мужчина.

Чуть в стороне трое музыкантов играли дурной кавер «Купе-двойка»[40].

Во дворе был растянут плакат: «Боже, храни Америку и наши войска».

— В которых, конечно, одни мужчины, — пробормотала Фрэнки.

Она медленно выдохнула, стараясь не злиться. И не обижаться.

Если бы только Барб и Этель были здесь. Они слишком давно не виделись. У Ноя и Этель совсем недавно родилась дочь, которую они назвали Сесили, а Барб готовилась к сверхсекретному мероприятию «Ветеранов», о котором ей пока нельзя было рассказывать.

Фрэнки пробиралась мимо гостей, натянуто улыбаясь знакомым и выхватывая по пути обрывки фраз. Мужчины в костюмах обсуждали солдат, которые «сидели на героине и бомбили деревни», а женщины в ярких нарядах картинно содрогались, обсуждая Чарлза Мэнсона: «…закрывайте входные двери. Им следовало его казнить. Проклятые либералы».

Фрэнки сосредоточилась на дыхании, она старалась держаться спокойно.

— Джин со льдом и ломтиком лимона, — сказала она бармену.

Как только ей вручили стакан, в центр двора вышел отец. Как и всегда, он с легкостью завладел вниманием публики. Он махнул рукой, и музыканты перестали играть. Фрэнки увидела его улыбку на миллион, которая вернулась к нему вместе с маминым восстановлением. Но кое-что все-таки изменилось — осознание, что здоровье не купишь ни за какие деньги. На папе были полосатые брюки с широким ремнем и синтетическая рубашка с большими отворотами. За последний год он отпустил бакенбарды, в которых проглядывала седина, и стал зачесывать свои черные кудри на одну сторону. Глаза прикрывали массивные квадратные очки.

— Благодарю всех за то, что пришли. Как вы знаете, празднование Дня независимости в этом доме — добрая традиция острова Коронадо. Впервые мы собрали друзей в честь независимости Америки в тысяча девятьсот пятьдесят шестом году, когда весь мир следил за каждым шагом Элвиса Пресли.

Толпа зашумела — какие сладкие воспоминания о совсем иной жизни.

— Не думаю, что мои де… моя дочь помнит свою жизнь до вечеринок Макгратов в День независимости. — Он замолчал. Казалось, слова даются ему с трудом. — Однако в прошлом году мы не отправили ни одного приглашения. Все вы знаете почему. И я благодарю каждого из вас за письма и цветы. После инсульта Бетт нам пришлось нелегко.

Тут в дверях появилась мама — спина прямая, подбородок высоко поднят. Не так давно она начала красить волосы, чтобы скрыть седину, а потом коротко подстриглась — ничего более стильного она еще в жизни не делала. Безупречный макияж, модный брючный костюм — она, как и всегда, выглядела потрясающе. Мама осторожно переступила порог. Только тот, кто очень хорошо ее знал, мог заметить, как она сосредоточена, с каким усилием ей дается каждый непринужденный шаг.

Папа подошел и подал ей руку.

Мама улыбнулась гостям и заговорила:

— Это был долгий путь. Не могу передать, как сильно я благодарна за вашу поддержку. Миллисента, твои запеканки буквально спасли меня. Джоанн, я так и не поняла, что за зверь этот маджонг, но твой голос очень меня успокаивал. Доктор Кенуорт, спасибо за то, что вытащили меня с того света. — Она посмотрела на папу, затем снова обвела взглядом гостей. — Фрэнсис… — Тут она увидела Фрэнки и помахала. — Вы все были моей опорой.

Фрэнки заметила, как нежно папа сжал ее руку, а затем поцеловал в щеку.

Гости зааплодировали. Послышались радостные возгласы.

— И еще кое-что, — опять заговорил папа. — Прежде чем мы приступим к еде, напиткам и танцам, я бы хотел поприветствовать капитана Лео Столла. Он только что вернулся из Вьетнама. А также Уолтера Рида. — Папа поднял бокал: — За вашу службу! Спасибо от благодарной нации!

Фрэнки стукнула пустым стаканом по бару:

— Еще.

Музыканты снова заиграли «Американский пирог»[41], причем так медленно, что песню едва можно было узнать.

За вашу службу. От благодарной нации.

В ней закипала злость. Осушив второй стакан, Фрэнки бросила взгляд на ворота.

Она уже может уйти?

Кто-нибудь вообще заметит?

Дрожащей рукой она потянулась за сигаретой.

От благодарной нации.

— И снова неожиданная встреча, — сказал кто-то.

Фрэнки резко повернулась и чуть не врезалась в мужчину, который стоял прямо за ней.

Он поймал ее.

— Генри Асеведо, — пробормотала она.

В его прическе что-то изменилось, волосы такие же длинные, но влажный вечерний бриз распушил их. Он явно побрился прямо перед вечеринкой, на лице не было и тени щетины. Тонкое лицо обрамляли короткие бакенбарды.

— Что ты тут делаешь? — спросила она, отступая на шаг. — Сомневаюсь, что это твоя компания.

— Твоя мама и ее друзья из Лиги юниоров собирают средства на постройку нового реабилитационного центра для наркоманов и алкоголиков. Она пригласила некоторых членов правления, в том числе и меня. — Он пожал плечами и улыбнулся.

— Ты совсем не похож на члена правления чего бы то ни было. И это комплимент.

— Я выбирал между вечеринкой в этой компании и компанией неуправляемой семейки моей сестры в пригороде.

— Я бы выбрала пригород.

Генри улыбнулся.

— Ты явно никогда там не была.

Фрэнки услышала характерный свист артиллерийской мины и грохот взрыва.

— Ложись! — закричала она и упала на землю.

Тишина.

Фрэнки зажмурилась.

Она распласталась на родительском газоне. Какого хрена? Она встала на четвереньки, колени дрожали.

Кто-то запустил петарду. Наверное, бутылочную ракету. И она тут же рухнула на землю. Да что с ней не так? Она легко могла отличить петарду от артиллерийской мины.

Боже мой.

Генри присел на корточки рядом с ней и дотронулся до плеча с такой нежностью, что ей захотелось плакать.

— Уходи, — сказала она и отвернулась.

Такого с ней не было уже несколько лет, с того случая в загородном клубе.

— Я помогу.

Она позволила ему поднять себя на ноги, но все так же смотрела в землю.

— Всех этих придурков с петардами и бутылочными ракетами из Мексики нужно посадить, — сказал он.

Неужели он считает, что это нормально — бросаться на землю при звуке взрыва петарды?

— Проводишь меня домой? — спросила Фрэнки.

Она знала, что ее слова звучали как приглашение, но это было не так. Она его не хотела.

Разве что совсем чуть-чуть.

Все, чего она сейчас хотела, — не оставаться одной.

Он обнял ее за талию, чтобы она не упала.

— Моя машина…

— Давай пройдемся.

Они вышли за ворота.

Бульвар Оушен превратился в настоящий дурдом с машинами и туристами. На песчаном пляже толпились семьи, дети, студенты и военные. Все смешалось. Лай собак. Детский смех. Усталые родители, которые пытались удержать разыгравшихся детей. Совсем скоро начнут запускать фейерверки, которые контрабандой привозили из Мексики. Бутылочные ракеты. М-80. Все небо будет словно в артиллерийском огне, и звук будет соответствующий.

Фрэнки держалась поближе к Генри. Только сейчас она осознала, что забыла надеть сандалии перед выходом и заявилась на вечеринку босиком.

Фрэнки не знала, что сказать этому мужчине, который, приобняв, вел ее домой.

Наконец они дошли.

В ночной темноте маленькое серое бунгало отливало серебром. Ярко-красная дверь, белый кирпичный колодец. Она вдруг увидела его таким, какой он есть. Дом из другой эпохи, совсем из другой жизни. Дети. Собаки. Велосипеды.

От этой мысли ее пронзило печалью.

— Держу пари, ты все детство провела на пляже Коронадо. Наверное, разъезжала на велике по бульвару Оушен с разноцветными карточками в колесах. Ну что за сказка.

— Да, с братом, — тихо сказала она, повернулась и посмотрела на Генри: — Спасибо.

Он театрально поклонился:

— К вашим услугам, миледи.

Фрэнки ощутила, как в ней внезапно всколыхнулось желание. Впервые за эти годы. Ей захотелось прикосновений, тепла. Захотелось не быть одной.

— Ты женат?

— Нет. Моя жена Сюзанна умерла от рака груди семь лет назад.

Теперь она видела в нем глубокую тоску — он тоже познал утрату, познал одиночество и теперь мог разделить свое одиночество с ней.

— Сколько тебе лет? — спросила она, хотя это было совсем неважно.

— Тридцать восемь. А тебе?

— Двадцать шесть.

Он ничего не ответил, и ей это понравилось. В словах было слишком много смысла, а ей сейчас хотелось просто быть, без всякого смысла.

— Зайдешь? — тихо спросила она.

Он прекрасно все понял и молча кивнул.

Она открыла калитку, и они вошли на задний двор, который она так и не привела в порядок. В нестриженой траве проглядывали желтые проплешины. Закопченным мангалом она так ни разу и не воспользовалась, на крепкие дубовые ветви просились качели из покрышек. Двор совсем заброшен — как и ее жизнь.

Она закрыла за ними калитку, легкий щелчок был подобен стартовому свистку. Генри притянул ее к себе и обнял. Она ощущала его силу и возбуждение, в его руках она была желанной. Такого она не чувствовала очень давно.

Он чуть отстранил ее, посмотрел в глаза.

Фрэнки повела его в дом. В спальне она словно впервые заметила, какой вокруг бардак. Постель не заправлена, на полу валяется одежда, на тумбочке сгрудились грязные стаканы. Накануне она перебрала с выпивкой и, кажется, просто провалилась в сон. Она не помнила.

Он увлек ее к кровати.

Фрэнки снова почувствовала себя девственницей, напуганной, неуверенной. Она медленно стянула шорты и расстегнула блузку.

На ней остались белые трусы, кружевной лифчик и золотой медальон святого Христофора, который мама отправила ей во Вьетнам.

— У меня был… только один мужчина, очень давно, — сказала она, сама не понимая зачем. — И я не хочу… чего-то большего. Во мне этого нет.

— Чего нет, Фрэнки?

— Любви.

— А.

— Я влюблена в другого.

— Где же он?

— Его больше нет.

Он прижал ее к себе. Фрэнки растаяла, их губы слились в робком поцелуе.

Сначала она думала только о Рае, о том, каким не был этот поцелуй, кем не был Генри, но потом отбросила контроль и отдалась нарастающему желанию.

— Да, — выдохнула она низким, хриплым голосом, когда его рука медленно скользнула по разгоряченной коже под резинку трусов.

Это была не любовь, но на одно прекрасное мгновение ее тело ожило, затрепетало, загудело. Это была не любовь, но что-то очень на нее похожее.

Почти четыре месяца спустя в свой выходной Фрэнки подъехала к загородному клубу Коронадо и остановилась у белого портика. К ней тут же подбежал парковщик.

— Спасибо, Майк, — сказала она, бросая ему ключи от «мустанга».

Клуб был украшен к Рождеству от носа до кормы, как говорили моряки. На каминной полке лежали гирлянды из искусственной хвои, утыканные маленькими свечками. Живая ель мерцала разноцветными гирляндами, с веток свисали игрушки в фирменном стиле гольф-клуба. Из колонок звучало «Печальное Рождество»[43] Элвиса Пресли. Без сомнения, очень скандальный выбор для клуба.

Рядом с камином стояли несколько мужчин в кримпленовых костюмах, потягивали «Кровавую Мэри».

Мама уже перебралась в столовую, где пахло ванилью и хвоей. За ее спиной была видна идеально подстриженная изумрудная лужайка. За полностью сервированным столом мама сидела абсолютно прямо. На ней было трикотажное платье с воротником-хомутом, на коротких черных волосах — шерстяная беретка, в ушах — длинные серьги.

Фрэнки села напротив.

— Прости, что опоздала.

Мама подозвала официанта и попросила два бокала шампанского.

— Мы празднуем? — спросила Фрэнки.

— Всегда, — ответила мама, зажигая сигарету. — Я ведь снова хожу и разговариваю.

Фрэнки сделала глоток шампанского, и ее тут же замутило.

Скомканно извинившись, она опрометью кинулась в туалет, где ее вырвало.

Дважды.

Она подошла к раковине и прополоскала рот.

Вчера утром ее тоже вывернуло.

Нет.

Нет.

Она положила руку на живот. Кажется, он немного вздулся? Стал чувствительным?

Ребенок?

Но… она ведь принимает таблетки. Разве они могли подвести ее? Она почти фанатично принимает их каждое утро. Хотя один раз могла и забыть… или даже два.

Она вернулась к столу, но садиться не стала.

— Ты какая-то бледная, Фрэнсис, — сказала мама.

— Меня только что вырвало. Дважды.

Мама нахмурилась:

— У тебя похмелье? Температура?

Фрэнки замотала головой.

Мама пристально посмотрела на нее:

— Фрэнсис, ты… была с мужчиной?

Фрэнки нерешительно кивнула и покраснела.

— Мы вместе уже несколько месяцев.

— И ты ничего не сказала маме с папой? Понятно. А когда последний раз у тебя были эти дни?

— Точно не помню. Когда я стала пить таблетки, их почти… не было.

— Тебе срочно нужно к врачу.

Фрэнки в ужасе кивнула.

— Садись. После обеда мы с тобой поедем к Арнольду. Он нас примет.

Спустя полтора неловких часа за обедом они вышли из клуба и поехали к доктору на Оранж-авеню.

— Здравствуй, Лола. Мне нужна консультация по поводу беременности, — сказала мама на стойке регистрации.

Немолодая женщина посмотрела на маму:

— Вы…

Мама раздраженно махнула рукой:

— Не я, Лола. Моя дочь.

Лола вытащила ручку из пышного начеса.

— Доктор найдет время. Приятно видеть вас в добром здравии.

Фрэнки, скрестив на груди руки, сидела в приемной.

Через какое-то время вышла медсестра и отвела ее в смотровую.

— Вот, наденьте халат. Завязки спереди. Доктор скоро подойдет.

Фрэнки сняла одежду и облачилась в халат.

Беременна.

Она так и этак крутила это слово в голове.

В дверь тихо постучали.

Вошел доктор, поправил очки в черной роговой оправе.

— Привет, Фрэнки. Давно не виделись.

— Здравствуйте, доктор Мэсси.

В последний раз они виделись, когда ей было семнадцать, она собиралась уезжать в колледж, и он провел с ней беседу о сексе, которая оказалась гораздо откровеннее маминого рассказа, хотя тоже начиналась со слов: «В твою первую брачную ночь…» Дальше Фрэнки почти ничего не запомнила, слушать о пенисах и вагинах от старика было ужасно неловко.

— Не знал, что ты вышла замуж.

Фрэнки с трудом сглотнула и ничего не ответила.

Если доктор Мэсси и отметил молчание, обращать на это внимание он не стал.

— Забирайся на кресло.

Фрэнки села, закинула ноги на металлические рогатины. Голова доктора оказалась у нее между бедер. Фрэнки уставилась на ослепительно белую стену и зажмурилась, когда доктор еще больше раздвинул ее ноги, отстранился и надел перчатки.

— Будет немного холодно, — извиняясь, сказал он и засунул в нее зеркальце.

После визуального осмотра он провел пальпацию, затем встал, прикрыл ее бедра подолом и подошел сбоку. Аккуратно развязав шнуровку халата, прощупал ее грудь и живот.

После чего отошел.

— Когда была последняя менструация?

— Точно не знаю.

— Ты принимаешь противозачаточные таблетки?

— Да.

— Не стоит слишком на них полагаться. Особенно если не принимать их регулярно. Нужно сдать пару анализов, но по всем признакам ты действительно ждешь ребенка. Срок около двух месяцев.

Два месяца.

— Господи… Я не готова… Я даже не замужем…

— Католические службы усыновления подыскивают детям очень порядочные семьи, — мягко сказал он. — Твоя мама об этом знает.

Фрэнки вспомнила пару девочек из старшей школы, которые исчезали на несколько месяцев, а потом возвращались тихими и похудевшими. Все понимали, что они уезжали в приюты для одиноких матерей, но об этом не шептались даже у них за спиной, таким это считалось постыдным. А еще ходили слухи, что одна девочка из их школы умерла после незаконного аборта.

Для себя Фрэнки не могла такого даже представить, но совсем не потому что полагала это неправильным. Да, она хотела стать матерью, но не матерью-одиночкой. Ей нужен полный комплект: муж, ребенок, семья и любовь.

Она кивнула и положила руки на живот.

Ребенок.

Она не готова, пока нет. Она закрыла глаза и на секунду представила совсем другую жизнь — ту, в которой любит она и любят ее, где прошлое не затемняет настоящее, где нет стыда, тревоги и злости. Жизнь, в которой она стала бы мамой.

Одевшись, Фрэнки вышла из смотровой.

Мама сидела в приемной в той напряженно-прямой позе, что стала для нее обычной, — она словно боялась, что плохая осанка вызовет новый инсульт. Она посмотрела на Фрэнки, их взгляды встретились.

Из глаз Фрэнки полились слезы.

Мама неловко встала, слегка прихрамывая, подошла к Фрэнки, взяла ее за руку и вывела из больницы. Они сели в «кадиллак», и мама тут же закурила.

— Тебе нельзя курить, мам, — отрешенно сказала Фрэнки. — Будет еще один инсульт.

— Кто этот парень?

Фрэнки почти засмеялась.

— Это мужчина, мама. Генри Асеведо.

— Врач, который хочет открыть реабилитационную клинику для наркоманов?

— Да, он.

— Но… когда это началось?

— После вашей вечеринки на Четвертое июля.

Мама слегка улыбнулась.

— Врач. Хорошо, вы с Генри поженитесь. Скромная церемония. Ребенок родится чуть раньше. Но это происходит сплошь и рядом.

— Я не выйду замуж, мама. На дворе не сорок второй год.

— Ты хочешь растить ребенка одна, Фрэнсис? Хочешь сдать его в приют? И что скажет Генри? Он кажется мне хорошим человеком.

По щекам снова побежали слезы. Если бы все было по-другому. Если бы это был Рай, они бы поженились, и она была бы готова.

Что скажет Генри?

Не тот мужчина. Не то время.

— Не знаю.

Звучала какая-то песня. Фрэнки узнала мелодию, затем слова. «Эй, Джуд…»

Она была в офицерском клубе, танцевала с Раем. Он обнимал ее, рука по-хозяйски лежала на спине, прижимая ее все ближе. Он что-то прошептал, но она не расслышала. «Что? — переспросила она. — Что ты сказал?»

Я женат.

Все это время я был женат.

Внезапно музыка стала такой громкой, что зазвенели стекла.

Она открыла глаза. Взгляд затуманился от слез.

Музыка затихла.

Она была в своем доме, в своей кровати.

Она села, рядом стояли Этель и Барб, в их глазах было столько грусти, что рана Фрэнки снова закровоточила.

Он врал.

Она вспомнила тот свой вопрос, неправильно сформулированный, вопрос, который задала ему на Кауаи, вспомнила его ответ: «Клянусь, я больше не помолвлен». Она прокручивала эти слова снова и снова.

— Солнышко, пора вставать, — сказала Этель. — Генри скоро приедет.

Фрэнки не могла пошевелиться. Она вернулась с авиабазы и рухнула на кровать, заливаясь слезами, не в силах прекратить плакать. Голова раскалывалась, и в конце концов Фрэнки просто заснула.

Она знала, что подруги готовы поддержать ее, оградить от всех бед, но не от боли предательства, Фрэнки даже не знала, что существует такая нестерпимая боль. По дороге домой она попросила подруг остановиться, чтобы купить местную газету. Несколько раз перечитала статью о Джозефе «Рае» Уолше, местном герое, который познакомился со своей прекрасной женой еще в колледже, они поженились до того, как он ушел на войну, и сегодня он впервые увидел дочь Джозефину, или просто Джоуи.

— Фрэнки, — нежно сказала Барб. Села на кровать и убрала мокрые волосы с ее лица.

Фрэнки откинула одеяло. Встала, стараясь не смотреть подругам в глаза, — они слишком напоминали ей о Рае. Она снова чуть не захлебнулась в любви, боли и унижении.

Какой же она была дурой. Разве Этель не предупреждала ее? Мужчины здесь только и делают, что врут и мрут.

Она ушла в ванную, встала под горячий душ, позволив потоку воды окутать ее, смыть с лица слезы.

В пустой кухне с высокого шкафчика безвольно свисало винтажное платье из магазина «Ган-сакс». Смотреть на него она не могла, поэтому повернулась и вышла.

Барб и Этель сидели во дворе, который уже украсили для предстоящей церемонии. Одиннадцать раскладных стульев (для родителей Фрэнки, для Барб, Этель, Ноя, Сесили и небольшой семьи Генри) стояли перед деревянной аркой, которую по наставлению мамы украсили белыми розами. Как будто Фрэнки была наивной дебютанткой, а не беременной медсестрой, прошедшей Вьетнам.

Еще два дня назад она почти предвкушала свадьбу с Генри Асеведо, она хотела родить от него ребенка и начать новую жизнь.

Сегодня она не могла об этом даже думать.

Барб встала и подошла к Фрэнки. А за ней и Этель.

— Генри тебя любит, Фрэнк, — сказала Этель. — Без всяких сомнений.

— А ты его любишь? — осмелилась спросить Барб.

Эти слова словно погрузили Фрэнки под воду, воздуха не хватало. Она знала, что лучшие подруги поддержат любой ее выбор, женщины, которые прилетели к ней по первому зову, были готовы встать рядом у алтаря или подставить свое плечо, если она отменит свадьбу.

Они любят ее, и поэтому они здесь.

Но сейчас она не хотела их видеть, не хотела видеть их жалость.

Прочь.

Вот чего она хотела. Найти место, чтобы спрятаться.

— Если отменишь свадьбу, возвращайся со мной в Вирджинию, — робко сказала Этель. — Ваш домик свободен. Ты понравишься Ною, а Сесили нужна ее тетя.

— Или поехали со мной в Чикаго, — предложила Барб.

Они предлагали ей новый путь, новую жизнь. Они даже не представляли, как ее сломало предательство Рая.

Но теперь она отвечала не только за себя. Она готовилась стать мамой.

— В субботу я выйду за Генри, — тихо сказала она. Разве у нее есть выбор? — Он будет отличным отцом. Наш ребенок этого заслуживает.

Она знала, что так будет правильно. Если она что-то и умела в жизни, так это поступать правильно, несмотря ни на что. Даже если от боли было трудно дышать.

Рай обманул ее. Он никогда ее не любил.

Генри любит ее и ребенка, и он хочет создать семью. Малыш заслуживает этот шанс, и она обязана сделать все возможное.

— Ты уверена? — спросила Барб, кладя руку ей на плечо.

Фрэнки посмотрела на лучших подруг.

— Я скоро стану мамой. Теперь это первое, о чем я должна думать.

— Тогда сегодня у тебя девичник. Пора начинать, — сказала Этель.

Она прошла в гостиную, включила проигрыватель и открыла дверь.

Двор заполнили знакомые такты «Девочек из Калифорнии».

— Сразу вспоминается первый день Фрэнки в Тридцать шестом, — сказала Барб и потянула Фрэнки танцевать. — Испуганная девочка с глазами-блюдцами.

— Вы тогда разделись прямо передо мной. Все белье в крови. Я думала, что попала на луну, — сказала Фрэнки.

Заиграла следующая песня. «Рождены для свободы».

В середине танца Фрэнки почувствовала спазм в животе. Все сжалось, потом тело пронзила острая боль, у Фрэнки перехватило дыхание.

По ногам что-то потекло. Она сунула руку в трусы. На пальцах была кровь.

Кто-то постучал в дверь. Еще до того, как они успели ответить, в дом зашел Генри. Он сразу проследовал через гостиную на задний двор.

— Привет, девчонки, вечеринка в самом разгаре…

Он увидел кровь на бедрах Фрэнки.

— Это невозможно, — прошептала она. — Я все делала правильно.

Генри подхватил Фрэнки на руки и отнес в машину. Машина мчалась с такой скоростью, что Фрэнки ощущала запах жженой резины.

Подъехав к дверям больницы Коронадо, Генри резко затормозил.

Он вытащил Фрэнки из машины и с ней на руках побежал в приемное отделение.

— Нам нужна помощь. Моя невеста беременна, что-то не так!

Впервые за долгое время Фрэнки снова проснулась на полу. Она не понимала, почему ночные кошмары о Вьетнаме вернулись именно сейчас. Может, потому что увидела Рая. А может, новые травмы разбудили старые. Она знала только, что с ней все плохо, что бороться или притворяться больше нет сил. По крайней мере, не сейчас.

Мамины таблетки помогали притупить боль. Две белые заглушали кошмары и помогали заснуть, но утром она чувствовала себя вялой и разбитой. Тогда она принимала желтых «помощников», они взбадривали — возможно, даже слишком. Вечером ей снова приходилось пить снотворное, чтобы успокоиться и заснуть. Все это превратилось в замкнутый круг, точно приливы и отливы океана за окном.

Она перестала заходить к родителям, перестала отвечать на телефонные звонки и письма подруг. Ей не хотелось слушать их ободряющие речи — так же, как никто не хотел слушать ее отчаяние.

Чтобы себя занять, она стала брать дополнительные смены. Большинство вечеров она проводила в больнице, оттягивая возвращение домой.

Как и сегодня.

Смена давным-давно кончилась, но Фрэнки, все еще в форме, стояла у кровати Мардж, старой женщины с последней стадией рака легких — страшная фаза, когда организм начинает отказывать во всем, отвергает пищу, больной перестает двигаться. Пациентка была пугающе худой, пальцы скрючены, подбородок торчит, рот приоткрыт. Дыхание напоминало предсмертный хрип, время этой женщины было на исходе, но она упрямо цеплялась за жизнь. Фрэнки знала, что сегодня ее навещала целая толпа внуков и четверо взрослых дочерей — родным сообщили, что конец близок. Сейчас часы показывали одиннадцать двадцать, посетители давно ушли, но Мардж все держалась. На окне висели разноцветные карандашные рисунки. Запах цветов перебивал больничный антисептик.

Мардж ждала сына, который не пришел с остальными. Все это знали. Муж ворчал, а дочери закатывали глаза. Все считали, что Лестер «совсем уже потерял совесть».

Фрэнки нанесла немного бальзама на сухие, бесцветные губы Мардж.

— Все ждете Лестера, да? — спросила она.

В ответ лишь тяжелый, сдавленный хрип. Фрэнки нежно взяла руки Мардж и принялась смазывать их кремом.

Дверь открылась, на пороге стоял кудрявый парень с кустистыми бакенбардами. Усы закрывали почти весь рот, на подбородке пучками торчала борода. На нем была грязная футболка «Команда Роу» и мешковатые коричневые штаны из вельвета.

Внимание Фрэнки привлекла татуировка на внутренней стороне предплечья. Белоголовый орел и надпись «Рожден летать». Она знала, что это значит. Кричащие орлы — сто первая воздушно-десантная дивизия.

Семья называла Лестера наркошей и вором, говорили, что он делает свечи в какой-то хиппи-коммуне в Орегоне. Никто ни разу не упомянул, что он ветеран.

— Лестер? — спросила Фрэнки.

Он кивнул, стоя в дверях. Вид у парня был потерянный. Может, он под кайфом. А может, просто сломлен.

Фрэнки подошла, осторожно взяла его за руку и подвела к кровати.

— Она ждет вас.

— Привет, ма. — Он медленно потянулся к матери и взял ее за руку.

Мардж громко и, кажется, облегченно вздохнула.

Фрэнки обошла кровать с другой стороны, чтобы не стоять у него над душой.

Лестер наклонился:

— Прости, ма.

— Лест, — прошептала Мардж.

Сделав последний вздох, она отошла.

— Значит, все? — Он поднял на Фрэнки глаза, полные слез.

Фрэнки кивнула.

— Она ждала вас.

Он вытер глаза и прокашлялся.

— Нужно было прийти раньше. Не знаю, что со мной не так. Я просто… черт, это все Вьетнам…

Фрэнки подошла к нему:

— Понимаю. Я из Семьдесят первого. Центральное нагорье, — сказала она. — С шестьдесят восьмого по шестьдесят девятый.

Он посмотрел на нее:

— Значит, мы оба ходячие мертвецы.

Еще до того, как Фрэнки успела ответить, он повернулся и вышел из палаты, тихо прикрыв за собой дверь.

Его внезапное появление и столь же внезапный уход оставили Фрэнки в смятении.

Не снимая форму и медицинские тапочки, она вышла из больницы.

Мы оба ходячие мертвецы.

Он словно увидел ее насквозь, через маску, за которой она так старательно скрывалась.

Проезжая по мосту Коронадо с включенным радио, из которого доносилась «Часть сердца моего»[46] в исполнении Дженис, Фрэнки нащупала на пассажирском сиденье плетеную сумку и вытащила баночку со снотворным.

Сама она сегодня не заснет, а оставаться в сознании и вспоминать прошлое — хуже, чем сидеть на таблетках.

На светофоре она открыла крышку и проглотила таблетку, поморщившись от вкуса.

Фрэнки припарковалась около дома и вышла из машины, слегка покачиваясь. Телефон в бунгало разрывался от звонков. Она снова не взяла трубку.

Ей нужно поесть. Когда она ела в последний раз?

Вместо этого она налила себе выпить и проглотила еще одну таблетку, надеясь, что двух хватит, чтобы пережить эту ночь. Может, сразу выпить третью? Только в этот раз.

Любовь научила ее лгать. Все это длинное, ленивое лето ее жизнь держалась на лжи и любви к Раю.

Она никому не сказала, что ее отстранили от работы, поэтому у нее появилось время, когда никто не пытался ей позвонить или ее увидеть. Жила она на сбережения, старалась экономить.

Жизнь превратилась в клубок из страсти и чувства вины. День за днем она обещала себе прекратить. Никаких таблеток, никакого Рая. Он тоже был своего рода наркотиком.

Каждый день она зарекалась пускать его в дом, пока он не разведется, но когда он появлялся на пороге с улыбкой, адресованной только ей, сердце таяло. Однако как бы хорошо ей ни было в его объятиях, вся радость испарялась, когда он покидал ее постель. Каждый новый день напоминал ей о том, как она слаба, бесчестна, распущенна и одержима. Снова, снова и снова.

Ночью, оставшись одна, она изводила себя мыслями о том, что он сейчас лежит в постели с женой, представляла, какую боль эта порочная связь причинит невинной Джоуи. Но как бы сильно она себя ни презирала, она не могла отказать Раю. Она словно была голодающей, для которой на два часа в день открывались двери булочной, и в эти часы, набивая живот до отвала, она чувствовала, что возрождается к жизни.

— Останься на ночь, — как-то раз попросила она, и от мольбы в собственном голосе ей стало тошно.

Ей хотелось сказать: «Выбери меня сегодня», но она знала, что он не может остаться. Они с Мелиссой побывали у адвоката. Рай уже подыскивал себе жилье, но он не мог разочаровать Джоуи. Дочь он любил без памяти.

— Ты же знаешь, я не могу, — сказал он, поглаживая ее руку.

Она взглянула на часы, хотя обещала себе этого не делать. Три пополудни. По телу пробежал озноб тревоги, за которым последовала волна сожаления. Потому что он уходит или потому что она снова впустила его?

— Я так жду, когда вы с Джоуи познакомитесь. Ты ей понравишься, — сказал он.

Эти слова немного ее успокоили.

— Я очень надеюсь. И у нас тоже будут дети, да?

— Конечно. Я хочу дочку, похожую на тебя. — Он улыбнулся. — Джоуи хочет братика или сестренку. Постоянно говорит об этом.

— Я люблю тебя. — Она прижалась к нему. Принялась целовать шрамы на его плече. На груди в седеющих светлых волосах проглядывали белые сморщенные рубцы от ожогов. — Как бы я хотела быть той, кто писал тебе письма.

— Я тоже, милая. Я не хочу слишком давить на Мисси, но… ты… скоро мы перестанем прятаться.

Рай провел рукой по ее обнаженному телу. В ней тотчас разгорелось желание, она сильнее прижалась к нему, дыхание участилось.

Она перевернулась на спину, давая ему завладеть собой. Поцелуи пробуждали в ней ту часть, что принадлежала только ему.

Фрэнки очнулась в больничной палате. Все тело одеревенело, особенно левая рука, в висках пульсировала боль. Она попыталась вспомнить, почему здесь оказалась…

Мужчина на велосипеде. Мост.

— Господи.

В коридоре послышались шаги и голоса.

В палату вошел отец, мрачный, злой. За ним — полицейский с седыми короткими волосами. Латунные пуговицы на рубашке цвета хаки еле сдерживали выпирающий живот, тонкий темный галстук пытался скрыть проглядывающую между пуговицами белую майку.

— Я убила его? — прошептала Фрэнки.

— Нет, — сказал офицер. — Но были близки к этому. Его велосипед вы превратили в груду металла. И кстати, чуть себя не угробили.

— Ты была пьяна, Фрэнки. Ты могла умереть. — Голос отца дрогнул. — Что бы я сказал маме? Что у нас умер еще один ребенок?

У Фрэнки перехватило дыхание. Она хотела умереть. В голову ворвалась страшная мысль: «Я и правда этого хотела. Я ведь ехала прямо в стену. Почему не свернула в другую сторону?»

Отец посмотрел на полицейского:

— Ей можно домой, Фил?

— Да, — кивнул полицейский. — Вождение в нетрезвом виде. Вам сообщат, когда предъявят обвинение.

Фрэнки свесила ноги с кровати и медленно встала. Голова кружилась. Когда они выходили из больницы, папа поддерживал ее. Коллеги уже наверняка в курсе, что она чуть не убила человека.

— Тот мужчина, которого я сбила… он точно в порядке? Ты не врешь?

— Фрэнки, с ним все хорошо. Его зовут Билл Брайтман. Директор местной школы.

На парковке их ждал серебристый «мерседес». Отказавшись от помощи, Фрэнки сама забралась на пассажирское сиденье.

Отец завел машину. Двигатель заревел, но они не сдвинулись с места.

После долгого молчания он повернулся к ней:

— Фрэнки, ты что, хотела умереть? Меня спросила об этом мама.

— Третий стакан был лишним, — ответила Фрэнки. — Я исправлюсь. Обещаю.

— Хватит! — отрезал отец.

В его глазах она увидела страх за нее, печаль их общей утраты и злость, оттого что она не оправдала его ожиданий.

Фрэнки понимала, что он прав. Сегодня она чуть не убила человека. Чуть не убила себя. Может, именно этого она и хотела.

— Я люблю тебя, Фрэнки, — грустно сказал отец. — Знаю, у нас были разногласия, но…

— Пап…

— Ты… совсем разбита.

Фрэнки не могла смотреть в его обеспокоенные глаза.

— Я живу так уже много лет, — сказала она. — С самого возвращения из Флоренции.

Удивительно, как быстро может успокоиться буйный, встревоженный мир. В начале 1974-го, когда война закончилась и Никсон ушел с поста президента, страна наконец вздохнула с облегчением. Конечно, борьба продолжалась — битвы за гражданские права и права женщин не прекращались, а движение, начавшееся в 1969 году со Стоунволлских бунтов в Нью-Йорке, добавило к новостной повестке и борьбу за права геев.

Ветераны Вьетнама растворились в общем пейзаже, спрятались на виду у населения, которое когда-то их презирало, считая людьми второго сорта. Хиппи тоже сильно изменились — окончили университеты, покинули коммуны, отрезали волосы и начали устраиваться на работу. Изменилась даже музыка. Больше никакой сердитой музыки войны и протестов. Теперь все подпевали Джону Денверу, Линде Ронстадт и Элтону Джону. «Битлз» распались. Дженис и Джими были мертвы.

В это время Фрэнки вела собственную борьбу за преображение. Она попала в реабилитационный центр не по своей воле. Нет, не так. Скорее, попала бессознательно.

Хотя к февралю Фрэнки чувствовала себя намного лучше, она отлично понимала, что легко может сорваться и снова полететь вниз. Порой думать о новой жизни было невыносимо. Почти все, что наполняло ее все эти годы — воспоминания, любовь, сны, — было окрашено в черный цвет. Пока она не представляла, кем станет без своей боли, без необходимости ее скрывать.

Но трезвость и терапия давали свои плоды. День за днем. Впервые за эти годы Фрэнки почти удалось представить свое будущее без боли и притворства. Она больше не верила в концепцию «держаться до последнего», она знала, что, закрывая глаза на травматическое событие, ты только растишь и подпитываешь темные воспоминания, которые рано или поздно сожрут тебя изнутри. Фрэнки смирилась с тем, что потеряла лицензию медсестры, и хотя она надеялась однажды ее вернуть, но больше не принимала будущее как нечто должное.

Ей все еще снились кошмары, а иногда она просыпалась на полу своей маленькой, пустой комнаты. В основном так случалось после тяжелого сеанса терапии и группового занятия. Она все еще тосковала по людям, которых потеряла, но Генри и доктор Алден часто напоминали, что сожаления — пустая трата времени. Лишь кочка на трудном жизненном пути. День за днем она заново училась жить, не останавливаться и двигаться дальше.

Удивительно, но из всех сожалений и разочарований, которые привели ее к пьянству, таблеткам и потере лицензии, с Раем справиться оказалось легче всего.

Фрэнки начала лечение, опустошенная романом с женатым мужчиной, уничтоженная своей верой в его любовь. Она знала, что была слабой и грешной, но в глубине души верила, что Рай любил ее. Любовь в каком-то смысле оправдывала ее ужасный поступок.

Но однажды доктор Алден спросил:

— Когда Рай впервые сказал, что любит тебя?

Фрэнки резко выпрямилась. Рай вообще когда-нибудь признавался ей в любви?

Она промотала в голове все воспоминания и нашла только: «Боюсь, я буду любить тебя до самой смерти».

Тогда это казалось романтичной, красивой фразой. И только теперь она увидела, что за ней стояло. Темная сторона любви. На самом деле он говорил: «Я не хочу тебя любить».

Для него это не было настоящей любовью. Он и на Кауаи приехал, потому что думал, что она скоро улетит домой и их роман станет приятным завершением ее службы. А она верила каждой секунде, которую они проводили вместе.

Хуже всего было то, что его ложь открыла в ней самой безнравственность, которой (она могла поклясться) до него не существовало. Сначала она считала себя дурой, но постепенно осознала, что она просто человек.

Теперь Фрэнки понимала, как на самом деле уязвима и что ей нужно бережно относиться к себе.

— Я боюсь, что уже не поверю в любовь, — сказала она как-то доктору Алдену.

— Но тебя любят очень многие люди, Фрэнки. Разве не так? — спросил тот.

Она закрыла глаза, вспоминая лучшие моменты своей жизни: отец подбрасывает ее в небо и называет бусинкой, мама нежно обнимает ее, когда ей грустно, Финли учит кататься на серфе, делится секретами и держит за руку. Джейми помогает поверить в себя, не дает ей опустить руки. Не бойся, Макграт. Барб и Этель всегда готовы подставить дружеское плечо.

— Это правда, — тихо сказала она. Теперь эти воспоминания стали ее щитом, ее силой и надеждой.

В конечном счете самым сложным в восстановлении был не Рай. И даже не отказ от таблеток.

Яростнее всего она боролась с Вьетнамом. Кошмары все еще преследовали ее. Она обсуждала их с доктором, рассказывала свои истории, надеясь, что они отступят, и хотя разговоры действительно помогали, она знала, что доктор Алден не понимает ее. Не понимает по-настоящему. Она видела, как иногда он морщится и вздрагивает на словах вроде напалм. Такие моменты напоминали ей, что он никогда не был на войне. Это дерьмо невозможно понять, пока сам в нем не побываешь.

А еще она знала, что, покинув безопасный медицинский центр, она снова окажется в мире, где ветераны Вьетнама, и особенно женщины, должны быть невидимы.

Однако независимо от того, что о ней думал мир, независимо от ее готовности к этому шагу пришло время покинуть центр. Она и так пробыла здесь слишком долго, первоначальный восьмимесячный срок оказался действительно лишь первоначальным. Генри мягко намекнул, что пора бы освободить место для нового человека, которому очень нужна помощь.

— Ты готова, — сказал Генри, сидя за столом в своем кабинете.

Фрэнки встала. Она не чувствовала себя готовой. После Вьетнама отношения с миром у нее совсем не складывались.

— Так думаешь только ты. Да, и доктор Алден тоже.

Она подошла к комоду и взяла фотографию его племянника Артуро в военной форме.

— Только посмотрите на эту улыбку, — сказала она.

Прямо как у Финли.

— Он стал намного дисциплинированнее, этого не отнять. — Генри улыбнулся. — Сестра говорит, что до Аннаполиса его было невозможно заставить убрать вещи или заправить постель, а теперь ему это, похоже, даже нравится.

— Немного дисциплины никому не повредит, — сказала Фрэнки.

Она взяла в руки снимок Генри и его невесты Натали. Скоро они должны были пожениться где-то за городом. Они были идеальной парой: выходные проводили на природе, ходили в походы и не пропускали ни одного политического мероприятия. Натали организовывала сборы средств для его медицинского центра.

— Пригласишь меня на свою хиппи-диппи свадьбу?

— Конечно. Ты покидаешь центр, Фрэнки, но не мою жизнь. Мы друзья. Ты всегда можешь мне позвонить.

Она повернулась к нему.

Он откинулся в своем кожаном кресле, седеющие волосы были собраны в небрежный хвост.

— Спасибо, — сказала она. — За все. И прости…

— Любовь не требует извинений.

— Что за бред, — рассмеялась Фрэнки. — Впрочем, в любви я не эксперт.

— Ты знаешь, что такое любовь, Фрэнки.

Он встал, обогнул стол и обнял ее.

Она прижималась к нему сильнее, чем следовало, но в последние месяцы он стал для нее спасательным кругом, якорем и маяком. Не врачом, но другом, таким же важным, как Этель и Барб.

— Я буду скучать, — сказала она.

Он коснулся ее щеки.

— Только не доводи себя до того состояния, в котором приехала. Проси помощи, когда она нужна. Полагайся на людей, которые тебя любят, а главное, полагайся на себя. Двигайся вперед. Найди наставника. Найди свое дело. У тебя все получится. — Он помолчал. — Ты заслуживаешь любви, Фрэнки. Самой искренней и настоящей. Не забывай об этом.

Фрэнки смотрела на него. Она могла бы снова сказать, что научилась принимать собственную слабость и силу, что поняла: Рай не просто лжец, а жестокий эгоист. Но теперь все это было неважно. Рай был неважен. Если она встретит его на улице, то просто пройдет мимо, не почувствовав ничего, кроме легкого укола грусти, и Генри это знал.

— Я рада, что жизнь свела нас вместе, Генри Асеведо.

— И я, Фрэнки.

Она наклонилась и подняла старую дорожную сумку, которую мама собрала для нее много месяцев назад, когда мир ушел у Фрэнки из-под ног.

Проходя по коридору, она увидела, как Джилл Лэндис проводит групповое занятие: перед психологом полукругом сидели восемь новичков.

Сгорбленные парни с длинными волосами рассказывали о героине.

Фрэнки остановилась, встретилась с Джилл взглядом и помахала. Прощай.

Здесь как во Вьетнаме — люди приезжали, отбывали свой срок, меняли себя и двигались дальше. Кто-то возвращался в большой мир, кто-то нет. Хуже всего приходилось ветеранам. Статистика самоубийств среди них была очень тревожной, цифры пугали.

Фрэнки не стала заходить к себе в комнату, опасаясь, что обязательно найдет способ остаться. Она вышла на улицу, на прохладный воздух.

Рядом с раскидистой джакарандой она увидела мамин черный «кадиллак».

Дверцы открылись. Мама с папой выбрались из машины.

Даже издалека было видно, как они рады. И как взволнованы.

За эти несколько лет Фрэнки принесла им столько тревог. Вьетнам. Травма. Выкидыш. Рай. Вождение в нетрезвом виде. Таблетки. Она понимала, как тяжело пришлось им, людям, для которых приличия и репутация значили все. Она даже не представляла, что они на этот раз сказали друзьям. Возможно, вместо реабилитационного центра для наркоманов она отправилась в Антарктиду наблюдать за пингвинами.

В любом случае спрашивать она не будет. Осознав собственные недостатки, она перестала судить других.

Вероятно, родители ее не понимали и уж точно не одобряли многих ее поступков, но сейчас они здесь.

Ты знаешь, что такое любовь, Фрэнки.

Фрэнки двинулась через посыпанную гравием парковку.

— Фрэнсис! — воскликнула мама.

Они посмотрели друг на друга — мать и дочь.

— Ты так похудела, — сказала мама, — но выглядишь отлично.

— Ты тоже, — сказала Фрэнки, погружаясь в мамины объятия, которые теперь были какими-то особенно крепкими. Они обе хорошо знали, какой хрупкой может быть жизнь. На глазах у мамы выступили слезы.

Затем Фрэнки повернулась к отцу, смотревшему на нее поверх блестящей черной крыши «кадиллака».

Благодаря Фрэнки он наконец-то осознал, что деньги и успех не защитят семью от невзгод и потерь. Забор вокруг дома не гарантирует безопасность, только не в этом изменчивом мире. Время тоже оставило на нем свой след: он отрастил бакенбарды, сменил чопорные костюмы на рубашки для боулинга и свободные штаны, но в глазах все так же читалась тревога за дочь.

Фрэнки помнила, как тем вечером он вытаскивал ее из воды. Его слезы навсегда останутся в ее памяти. То, что тем вечером отец понял о ней, о них, никогда не сотрется. Она знала, что переживать за нее он будет всегда. Знала и то, что он никогда в этом не признается. Ее родители были из молчаливого поколения. Они не верили в слова так, как верили в оптимизм и упорство.

— Выглядишь замечательно, Фрэнки.

— Спасибо, пап.

Он открыл заднюю дверь и положил ее сумку, Фрэнки села рядом.

Когда отец завел двигатель и из колонок зазвучал голос Перри Комо, время будто повернуло вспять. Фрэнки снова была десятилетней девочкой на заднем сиденье родительской машины — девочкой, которая на каждом повороте скатывалась в сторону и натыкалась на брата.

— От сумки до сих пор несет плесенью, — заметила мама. — Не понимаю, как такое возможно.

— Сезон дождей, — сказала Фрэнки, глянув на черную дорожную сумку, которая объехала с ней полмира. — Все всегда мокрое. Высушить что-то невозможно.

— Должно быть, это… неприятно, — сказала мама.

Их первый настоящий разговор о Вьетнаме.

Фрэнки не смогла сдержать улыбку. Они тоже пытались измениться, шли маленькими, но значимыми шажками.

— Да, мам, — сказала Фрэнки, продолжая улыбаться. — Это было неприятно.

Приглашение от двадцать восьмого августа пришло в запачканном белом конверте с вашингтонским штемпелем. На обратной стороне кто-то написал: «Сохраните дату».

Фрэнки удивилась своей первой реакции.

Злость.

Теперь мы возводим мемориалы погибшим?

Теперь? Спустя десять лет после того, как дорогие соотечественники бесцеремонно похоронили их и забыли?

Несмотря на упорную работу последние восемь лет, Фрэнки так до конца и не избавилась от чувства стыда за службу во Вьетнаме, которым ее наградили сограждане, не простила правительство за то, как оно обошлось с ветеранами, которые вернулись домой сломленные телом и духом. Но это было не все. В конце семидесятых, сидя в своей гостиной, Фрэнки наткнулась на телепередачу, где ветеран Вьетнама рассказывал, что «Агент Оранж» вызвал у него (и многих других) рак. «Во Вьетнаме я умер, просто не знал этого», — сказал он. Вскоре мир узнал, что гербициды приводят к выкидышам и врожденным патологиям. Возможно, именно это стало причиной выкидыша у Фрэнки.

Вот как о ней позаботилось ее собственное правительство. Если бы политики в Вашингтоне построили этот мемориал в качестве извинений перед военнослужащими — мужчинами и женщинами, — перед их семьями, тогда, может, Фрэнки чувствовала бы себя по-другому. Но нет. Правительство не собиралось чествовать ветеранов Вьетнама. Ветеранам пришлось делать это самим — тем, кто остался.

Она услышала, как сзади подошла Донна. Остановилась.

Донна работала на ранчо уже больше семи лет. Фрэнки отлично помнила тот холодный день, когда Донна постучала в дверь. Крашеные черные волосы, торчащие в разные стороны, бледная испитая кожа, хриплый и тихий голос. «Я медсестра, — сказала она. — Кучи, шестьдесят восьмой. Мне рассказали про тебя в комитете по делам ветеранов. Я не могу…»

Спать, закончила тогда про себя Фрэнки. И все. Этого было достаточно. Они обе все поняли. Она взяла Донну за руку и провела в дом. Они сели у камина на раскладные стулья и начали говорить.

Групповая терапия — так это называла Джилл из медицинского центра. Порой это дает понять, что ты не один. Они были там друг для друга, она и Донна, держали друг друга на плаву. Донна убедила Фрэнки, что пора побороться за медицинскую лицензию, и эта борьба во многом ей помогла. Когда Фрэнки снова разрешили быть медсестрой, она уже достаточно окрепла.

Так началось ранчо. Они с Донной объединили усилия и стали отстраивать дом на деньги, вырученные от продажи бунгало в Коронадо.

Они вдвоем устроились в местную больницу в Мизуле. После работы Фрэнки стала посещать вечерние курсы по клинической психологии в колледже, и через год Донна сделала то же самое. В свободное от учебы и работы время они ремонтировали и перестраивали ранчо, но никогда не пропускали встречи анонимных алкоголиков.

В то первое лето к Фрэнки приехали друзья и родители, чтобы помочь ей обустроиться. Мама и папа, Барб, Джери и их подросшие близнецы, Этель и Ной с двумя детьми, Генри с Натали и их шумные мальчики. Они разместились в доме и палатках во дворе. Днем все вместе работали, а вечером садились у огня, разговаривали, смеялись и вспоминали.

После окончания колледжа и получения магистерской степени Фрэнки и Донна начали расклеивать объявления рядом с Управлением по делам ветеранов. Всем женщинам, служившим во Вьетнаме. Мы пережили войну. Переживем и это. Присоединяйтесь.

Вскоре на пороге ранчо появилась Джанет — лицо серое от застарелых синяков, смех готов в любую секунду сорваться на плач. Джанет провела с ними почти год.

С этого момента ранчо начали называть «Последним хорошим местом», оно стало настоящим прибежищем для женщин-ветеранов Вьетнама. Они появлялись, жили сколько им требовалось и двигались дальше. А по их следам приходили другие женщины. После них оставались мольберты, картины, спицы и клубки шерсти, рассказы, мемуары и музыкальные инструменты. Днем они работали: сколачивали доски, красили стены, кормили лошадей, дергали сорняки. Делали все, что было нужно по хозяйству.

Сначала они учились дышать, затем разговаривать, а потом, если все шло хорошо, они учились надеяться. Фрэнки показывала им, что слова несут исцеление, а тишина — радость. Достичь покоя или хотя бы чего-то похожего было гораздо сложнее.

Помогая всем этим женщинам, Фрэнки неожиданно для самой себя вернула в свою жизнь страсть и самоуважение. Она полюбила это место, полюбила жизнь, которую обрела в этой глуши, она любила женщин, что приходили за помощью и помогали ей в ответ. Каждое утро она просыпалась с надеждой. И каждое лето на ранчо приезжали родители и друзья, чтобы провести тут свой отпуск. Для них это место тоже стало прибежищем.

— Группа готова.

Фрэнки кивнула и посмотрела на серебристый браслет — она до сих пор носила его в память о военнопленном, который никогда не вернется домой.

Донна подошла к ней. За годы совместной работы обе прибавили в весе и окрепли, да и как иначе, если вбиваешь столбы для ограды, таскаешь тюки сена, запрягаешь лошадей. Обе постоянно ходили в джинсах, ковбойских сапогах и фланелевых рубашках — никакие подплечники и строгие костюмы до этой части Монтаны не добрались.

— Все только и говорят о мемориале, — сказала Донна. — Многим пришли приглашения.

— Ага, — кивнула Фрэнки.

— Тут есть над чем подумать.

Они стояли у кухонного окна и смотрели на осенние поля. Каждая знала, о чем думает другая, они уже сто раз говорили об этом.

Фрэнки взяла кружку с кофе и вышла из кухни, за ее спиной послышался стук — Донна ссыпала в кастрюлю фасоль, чтобы замочить перед готовкой.

На улице царило буйство осенних красок, на острых пиках далеких гор лежали тяжелые шапки снега. Лыжный сезон в этом году начнется рано. Река Кларк-форк извивалась меж желтых полей ярко синей лентой, бурлила и пенилась на отполированных валунах, ее журчание звучало детским смехом.

Теперь ранчо «Последнее хорошее место» было не узнать, — вместо покосившейся постройки появился беленый фермерский дом с тремя спальнями и двумя ванными. Вся мебель была подержанная, что-то купили на барахолках, а что-то переслала мама после продажи бунгало.

Многие из постоялиц преодолевали боль, рисуя картины прямо на стенах — что-то вроде граффити. Одна из стен — Фрэнки называла ее стеной героев — была полностью покрыта фотографиями женщин, которые прошли через ранчо, и их друзей-сослуживцев. К сосновой обшивке приколоты сотни фотографий. В центре — снимок Барб, Этель и Фрэнки, они стоят перед офицерским клубом в Тридцать шестом эвакогоспитале. А сверху, над фотографиями, большие буквы: ЖЕНЩИНЫ.

В трех отремонтированных домиках, прежде служивших жильем работникам, поставили двухъярусные кровати и письменные столы. А четвертый переделали — душевые, умывальники и туалеты.

Амбар еще не успели полностью привести в порядок, но крышу заменили, и в стойлах теперь пофыркивали семь лошадей. Фрэнки по себе знала, что уход за животными и верховая езда целительны.

На покрытом соломой полу амбара полукругом стояли шесть раскладных стульев.

Этим холодным утром четыре из них были заняты.

Фрэнки взяла свой стул и придвинулась ближе к центру полукруга.

Женщины смотрели на нее. Одна — отрешенно, другая — со злостью, третья — без особого интереса, четвертая тихонько плакала.

— Я получила приглашение на встречу сослуживцев Тридцать шестого госпиталя, — сказала Фрэнки. — Она приурочена к открытию мемориала ветеранам Вьетнама. Наверняка кто-то из вас тоже получил приглашение.

— Ха, — усмехнулась Гвин. Ее можно было принять за старуху, хотя лет ей было не так уж и много. Глаза ее потемнели от злости. — Будто я хочу что-то там вспоминать. Да я трачу полдня, чтобы забыть.

— А я поеду, — сказала заплаканная Лиз. — Я хочу почтить память павших. Этот мемориал важен, Гвин.

— Слишком мало, слишком поздно, — отрезала Марси, которая сидела, уперев локти в колени. Это был ее первый день на ранчо, и настроена она была скептически.

— С меня хватит Вьетнама, Лиз, — сказала Гвин. — Сначала все в один голос просили забыть. Отпустить. А теперь, значит, мне предлагают откатиться назад? Ну уж нет. Ни за что. Я никуда не еду.

— И очень разочаруешь своих сослуживцев, — сказала Рамона.

— Мне не впервой, — буркнула Гвин. — После возвращения я разочаровываю буквально каждого, кого встречаю.

Фрэнки слышала эти слова от каждой женщины, которая приезжала на ранчо в попытке оправиться от ран, нанесенных войной. Она знала, что им нужно услышать.

— Знаете, я ведь не боялась идти на войну, хотя стоило бы. Теперь же я боюсь идти к мемориалу, хотя в этом нет ничего страшного. Люди заставляли нас думать, что мы сделали что-то плохое, что-то постыдное. О нас забыли. Забыли обо всех ветеранах Вьетнама. Но особенно о женщинах.

Все закивали.

— Я часто спрашиваю себя, смогла бы я снова это сделать, смогла бы снова записаться в армию? Осталась ли во мне хоть часть той мечтательной девушки, которая рвалась служить своей стране? — Фрэнки оглядела сидящих перед ней женщин. — Думаю, я бы сделала это, даже зная, что мне предстоит. В каком-то смысле те два года на войне были лучшими в моей жизни.

— И худшими, — сказала Гвин.

Злость в глазах Гвин напомнила Фрэнки, каково было там, во Вьетнаме.

— И худшими, — согласилась она, — ты права, Гвин. Но не думаю, что чье-то возможное разочарование — повод не ехать на эту акцию. Многие из нас слишком долго зависели от мнения других людей. Мы должны делать то, что нужно нам. Ведь мы так долго молчали, так долго оставались в тени.

— Все это для мужчин, — сказала Гвин. — Я вроде рассказывала, как в Далласе пыталась записаться на групповую терапию для ветеранов Вьетнама? Всегда одно и то же. «Это не для вас. Вы женщина. Во Вьетнаме не было женщин».

Женщины опять закивали.

— Нам не ставят памятники, — сказала Гвин.

— Но боль у нас та же, что и у мужчин. Мы так же боремся с отголосками войны уже целое десятилетие. Пытаемся оставить все позади. Знаю, новость про «Агент Оранж» вскрыла старые раны, — сказала Фрэнки.

Эта тема поднималась в их кругу постоянно.

— У меня было четыре выкидыша. — Глаза Лиз снова наполнились слезами. — Ребенок мог спасти меня, мог спасти каждую из нас. Эту хрень распыляли прямо у нас под носом, нас всех медленно убивали.

— Иногда мне кажется, что умереть было бы проще, чем выносить эту жизнь, — сказала Гвин. — Возможно, у всех нас будет рак.

Фрэнки вглядывалась в лица женщин, каждую терзала своя боль.

— Кто из вас пытался покончить с собой? — спросила она.

Этот табуированный вопрос она задавала каждой новой группе.

— Я думала, так будет лучше… просто исчезнуть, — ответила Гвин.

— Это очень храбрые слова, Гвин, но мы и так знаем, что ты храбрая. Вы все храбрые. И очень сильные.

— Когда-то я и правда такой была, — сказала Лиз.

— Ты и сейчас такая. Сидишь в амбаре, пропахшем навозом, в богом забытой дыре, и делишься ужасными и очень личными вещами с незнакомцами. — Фрэнки на миг замолчала. — Но разве мы незнакомцы? Мы женщины, которые пошли на войну, мы медсестры Вьетнама, которым дома пришлось молчать. Мы потеряли себя, забыли, кем хотели быть. Но я — доказательство того, что все может измениться к лучшему. Вы можете измениться. Все начинается здесь. На этих стульях мы напоминаем себе и друг другу, что мы не одни.

^{Мемориал женщинам Вьетнама, Вашингтон, округ Колумбия}

^{© 1993, Eastern National, скульптор Гленна Гудакр. Фото: Грег Стэйли}

Эта книга — плод настоящей любви, она созревала долгие годы. Идея романа пришла ко мне еще в 1997 году, но тогда я была слишком молода. Как писательница я не была готова к столь важной, серьезной теме. Мне не хватало опыта и зрелости, чтобы правильно изложить свою точку зрения. Прошло больше двух десятилетий, прежде чем я вернулась к осмыслению Вьетнамской войны.

Хотя во время Вьетнама я была ребенком — училась в школе, — я очень хорошо его помню: протесты, мрачные военные сводки в новостях, списки все новых и новых жертв. Я хорошо помню, как к ветеранам (многие были отцами моих друзей) относились после возвращения. Все это произвело на меня неизгладимое впечатление.

Меня очень вдохновляли рассказы женщин, служивших во Вьетнаме. К сожалению, большинство этих по-настоящему героических историй незаслуженно забыты и обделены вниманием.

Об их службе мы знаем и помним непростительно мало. Мы не знаем даже точного числа женщин, что служили во Вьетнаме. Согласно заявлениям Мемориального фонда женщин Вьетнама, во время войны на территории Вьетнама находилось около 10 000 американских женщин-военнослужащих. Большинство из них служили медсестрами в сухопутных войсках, военно-воздушных и военно-морских силах, но были среди них и врачи, и авиадиспетчеры, и разведчики. Женщины часто приезжали во Вьетнам в качестве журналистов, многие работали в Красном Кресте, в Объединенных организациях обслуживания вооруженных сил, в Американском комитете Друзей на службе обществу, в Католической службе помощи и других гуманитарных организациях.

Истории и рассказы этих удивительных женщин о войне и о возвращении в Соединенные Штаты стали для меня настоящим откровением. В памяти многих женщин навсегда отпечаталась фраза: «Во Вьетнаме не было женщин». Для меня большая честь рассказать их историю.

Эта книга не появилась бы на свет без помощи, участия, честности и поддержки капитана Дайан Карлсон Эванс, бывшей медсестры сухопутных войск, служившей во Вьетнаме. Она основала Мемориальный фонд женщин Вьетнама и посвятила большую часть послевоенной жизни сохранению памяти своих сестер-ветеранов. В книге Healing Wounds, написанной совместно с Бобом Уэлчем, Дайан честно и открыто рассказывает о своем военном опыте, эта книга стала для меня большим подспорьем. Выражаю Дайан свою безграничную благодарность. Вы настоящая вдохновительница.

Также хочу выразить благодарность отставному полковнику Дугласу Муру, пилоту санитарного вертолета, обладателю креста «За выдающиеся заслуги», которым он был награжден за службу во Вьетнаме. Дуглас совершил 1847 боевых вылетов, эвакуировал почти 3000 раненых, а в 2004 году его имя появилось в Галерее славы пилотов санитарных вертолетов. Спасибо вам за то, что нашли время прочитать и оценить первый черновик «Женщин», и спасибо за терпеливые ответы на мои бесконечные вопросы.

Спасибо Дебби Александре Мур, начальнику по вопросам отдыха военнослужащих специальных сухопутных войск во Вьетнаме 1968–1970 годов, за ее помощь и воспоминания.

Спасибо доктору Бет Паркс, которая служила операционной медсестрой седьмого хирургического отделения в Двенадцатом эвакуационном госпитале в Кути в 1966–1967 годах. Сейчас доктор Паркс — профессор на пенсии, авантюристка, писатель и фотограф. Она прочитала рукопись в рекордные сроки, поделилась личными фотографиями и воспоминаниями. Ее опыт и знания по-настоящему обогатили текст. Я буду вечно благодарна ей за помощь.

Я старалась сделать этот роман как можно более исторически достоверным. Сначала названия городов и госпиталей были вымышленными, так я надеялась предоставить себе большую свободу действий, но мои читатели-ветераны настояли на географической точности. Поэтому все упомянутые в романе госпитали и города настоящие, однако в угоду повествованию кое-где пришлось прибегнуть к художественным вольностям. Все ошибки и огрехи, разумеется, на моей совести.

Также я бы хотела поблагодарить Джеки Долат за честные воспоминания об обществе Анонимных алкоголиков и программах реабилитации в Южной Калифорнии семидесятых годов.

Как всегда, хочу сказать спасибо моей семье за постоянную поддержку и одобрение, особенно хочу поблагодарить моего мужа Бена, который безропотно путешествует, слушает и все еще терпит жену-писательницу, хотя та порой, даже сидя с ним за обеденным столом, находится далеко-далеко. Большое спасибо моей маме — память о тебе во время войны никогда не исчезнет. Спасибо за то, что твердо верила в правильные вещи. Папа, спасибо за твой дух авантюризма, за то, что показал мне мир за пределами собственного двора. Большое спасибо Дэбби Эдвардс Джон, мне не выразить словами, насколько я тебе благодарна. Спасибо моему сыну Такеру, я люблю тебя и очень горжусь. Спасибо Маккензи, Логану, Лукасу, Кэти, Кейли и Брейдену: любите и изучайте историю. Вы наше будущее.

И наконец, я бы хотела вспомнить человека, с которым мы никогда не встречались. Полковник Роберт Джон Уэлч, пилот военно-воздушных сил, был сбит во Вьетнаме и пропал без вести 16 января 1967 года. Полковник так и не вернулся домой. Я купила браслет с его именем, когда училась в начальной школе, и носила его много-много лет. Все эти годы мои мысли и молитвы были с его семьей.

«Соловей»

«С жизнью наедине»

«Четыре ветра»

«Зимний сад»

«Улица светлячков»

«Лети, светлячок»