Шэнь Цунвэнь (1902–1988) — один из наиболее значительных представителей современной китайской литературы. Его произведения переведены на многие языки мира и изданы в десятках стран. Это книга — первая попытка дать российскому читателю сколько-нибудь целостное представление о прозе Шэнь Цунвэня. В сборник включены двенадцать рассказов и четыре главы автобиографии, впервые переведенные на русский язык, а также ранее опубликованная повесть «Пограничный городок» в новой редакции. Эти произведения отражают почти два десятилетия творчества автора и связаны между собой единством места — все события происходят на малой родине писателя в провинции Хунань, одном из самых красивых и загадочных регионов Китая.
Натурализм, честность, беспристрастность прозы Шэнь Цунвэня органично соединяются с мягкостью, лиризмом, тонким юмором, феноменальной способностью передавать мельчайшие детали окружающего мира и едва уловимые движения человеческой души. Не случайно писателя чаще всего сравнивают с А. П. Чеховым.
1.0
В январе 2022 года исполнилось 120 лет со дня рождения Шэнь Цунвэня (1902–1988), разностороннего и очень одаренного человека — литератора, публициста, ученого, без преувеличения, одного из наиболее значительных представителей современной китайской литературы и одного из лучших стилистов-прозаиков всех времен. Его произведения переведены на многие языки мира и изданы в десятках стран. Пик популярности писателя в Китае пришелся на пореформенные 1980-е годы. До этого его больше тридцати лет не признавали ни в КНР, ни на Тайване.
Писатель Шэнь Цунвэнь сформировался во многом под влиянием неповторимой красоты природы провинции Хунань, людей, населяющих эту землю, и происходивших там в первые десятилетия XX в. событий. Самые яркие впечатления его детства и юности были связаны с самобытной культурой народности мяо (близкой по крови со стороны матери); семьей (любившей, но не всегда понимавшей будущего писателя); службой в армии, начавшейся в пятнадцатилетием возрасте (предсказуемой, поскольку дед и отец были военными).
Многие произведения Шэнь Цунвэня «родом из детства»: основаны на лично пережитом опыте. Темы, сюжеты, образы подсказаны событиями, в которых он принимал непосредственное участие или которые наблюдал с близкого расстояния. Сам писатель в предисловии к одному из переизданий рассказов и эссе о Хунани признавался: «Странно, что произведения, которые написаны в разное время и отражают разный жизненный и чувственный опыт, имеют одну общую характеристику — все они пронизаны местной идиллической атмосферой с оттенком одиночества и печали, как будто я всю жизнь горевал по людям и событиям, которые когда-то описал». И хотя творческая деятельность Шэнь Цунвэня связана в основном с Пекином, где он прожил около шестидесяти лет, родной город Фэнхуан в Западной Хунани (Сянси) всегда занимал особое место в его сердце. Думается, что его чувства к малой родине были такими же яркими, как подсолнух восходящего солнца в рассказе «Сяосяо» и мерцающий пурпурно-золотой подсолнух отраженного от снега огня в рассказе «Наутро после снегопада».
Произведения Шэнь Цунвэня о малой родине неизменно сопоставляются с утопическим прозопоэтическим текстом «Персиковый источник» великого китайского поэта IV–V вв. Тао Юаньмина. Разные по времени создания, жанру, а также историческому, социальному, литературному контексту, они и в самом деле обнаруживают немало общего. Поскольку живописные пейзажи Хунани в свое время вдохновляли Тао Юаньмина, родину легендарного рыбака из «Персикового источника», утверждал Шэнь Цунвэнь, нужно искать в районе города Чандэ — в Улине, где горы и река образуют идеальное место для жизни, судоходства и торговли. Недалеко от этих мест находится и загадочная двенадцатикилометровая пещера Цилян, упоминаемая в сказке-притче «Лунчжу» и, возможно, в самом деле послужившая прообразом пещеры в «Персиковом источнике».
Неудивительно, что местом действия произведений Шэнь Цунвэня становится реально существующий город Чадун и другие поселения, расположенные на границе юго-западной части Хунани с провинциями Сычуань и Гуйчжоу (эти рубежи определили выбор названия для повести «Пограничный городок»). Чтобы добраться до этих мест, нужно преодолеть долгий путь по реке: «Расположенный на границе провинции Хунань город Чадун был самой последней ее пристанью» («Место, где я вырос» из автобиографии Шэнь Цунвэня). Благодаря отдаленному изолированному положению все городки и селения Шэнь Цунвэня сохранили свою первозданную чистоту. Время там текло медленно и неспешно, за весельем приходила повседневная работа, за радостью — несчастье, день сменялся ночью. Жизнь героев Шэнь Цунвэня определялась древними, восходящими к мифологическим представлениям обычаями: «Утром и вечером хозяйка мыла руки, зажигала благовония и шла поклоняться божествам, и ежемесячно в пятнадцатый день каждому из них подносила вино, испрашивая благополучия для людей и скота» («Необыкновенная история обыкновенной жизни»); «К встрече Нового года в деревне собирали пожертвования на изготовление фонарей для соревнований танцующих драконов» («Рожденный Благородным»); «С наступлением двенадцатой луны местные жители под звуки соны почти каждый день принимали в свой дома невесток» («Сяосяо»). Таких примеров можно привести немало. Наличие в повествовании описаний обрядов и праздников указывает на цикличность происходящего, на принадлежность текстов мифологическому, вечному времени.
Внешний мир представлен в произведениях расплывчато, нечетко, а потому кажется далеким, не враждебным, но таящим в себе опасность (порожистые реки, нападения бандитов, мздоимцы-чиновники, стриженые студентки). В рассказе «Рожденный Благородным» безземельный крестьянин по имени Гуйшэн, не зная, как реагировать на длинный монолог помещика о важности тунгового масла в условиях надвигающейся мировой войны, лишь переминается с ноги на ногу и непонимающе улыбается. «В то время как внешний мир бился в агонии, в Чадуне печалились, только когда погибал буйвол, или тонуло судно, или с кем-то из жителей случалась беда» («Пограничный городок»). Но, несмотря на то что жизнь там удалена от большого мира, она вовсе не лишена движения: Чадун, Чэньчжоу («Матрос Боцзы»), Пуши («Рожденный Благородным») или безымянный городок с домами на сваях в рассказе «Муж» — все это речные порты, расположенные на пересечении торговых путей, куда заходят многочисленные суда. На улочках и набережных ведется оживленная торговля, теснятся лавки, цирюльни, харчевни, мастерские; во время праздников проводятся ярмарки, на которые съезжаются торговцы и покупатели со всей округи. Подобно жителям волшебной страны из «Персикового источника», некогда бежавшим от бедствий, жители этих городков и деревень живут в радости и достатке, не зная войн, бремени налогов и произвола властей, а прилежный труд стирает пропасть между бедными и богатыми. Взрослые работают в поле, а старики и дети спокойны и сердечны.
Шэнь Цунвэнь создает выразительные образы молодых деревенских женщин: сиротки Сяосяо, отданной замуж в двенадцать лет за трехлетнего мужа; Цяосю, бедной воспитанницы в богатом семействе, невольно повторившей путь греха своей матери; внучки старика паромщика по имени Цуйцуй. Не менее выразительны и образы стариков. Размеренная, но не всегда спокойная жизнь таких персонажей опоэтизирована их трудолюбием, открытостью, чистосердечием и стремлением помогать людям. Старый паромщик заготавливает целебные травы, настоями из которых лечит больных («Пограничный городок»). Матушка Мань, будучи хозяйкой самой богатой усадьбы в деревне, помогает каждому обратившемуся к ней односельчанину, поддерживает больных, одалживает деньги тем, кто в них нуждается («Необыкновенная история…»). Шэнь Цунвэнь, с любовью создавая образы своих персонажей, показывает, что труд воспринимается ими не только как средство существования, но и как естественный источник радости. «Сяосяо нянчила „братика“, помогала по хозяйству, делала все, что умела и могла. Часто ходила к ручью стирать пеленки и между делом находила время, чтобы насобирать полосатых улиток, которыми забавляла сидевшего тут же малолетнего мужа» («Сяосяо»). «На следующее утро, как только начало светать, Гуйшэн с серпом отправился на гору. Под горой гладко стелился туман, как будто там развернули большой белый ковер, который медленно растягивался и становился все тоньше…. Казалось, что все вокруг — расплывчатое и непостоянное — парит над облаками» («Рожденный Благородным»). Такими сценами писатель словно бы выражает надежду на возможность возвращения к утраченной неиспорченности мира.
В произведениях Шэнь Цунвэня, как и Тао Юаньмина, ярко прослеживается даосско-буддийская традиция. Их персонажи не нуждаются в общении с себе подобными, им не нужны духовные наставники, а для счастливой жизни достаточно одной только природы. Недаром герои волею судеб оказываются рядом с даосскими храмами («Сон цвета киновари», «Маленькая книга, большая книга»), живут отшельниками в горах («Красавица Шаньто»), любуются природой и мечтают стать художниками («Сон цвета киновари», «Наутро после снегопада»), рассуждают о поэзии и невозможности выразить красоту природы средствами языка («Огород»). Они живут в гармонии с природой, подчиняясь ее вечному ритму, ощущая себя равными по значению другим частям окружающего их мира.
Вода и производные от этого архетипического образа — реки и ручейки, заводи и омуты, лодочники и лодочницы, причалы и порты, мосты и дома на сваях — буквально заполонили произведения писателя. Самый мощный и выразительный из всех связанных с водой образов — река. В китайской традиции она с давних пор символизирует бесконечность времени. Вода, очищая человека от «пыли мира», создает условия для контакта с вечностью. Еще Конфуций в трактате «Лунь юй» сравнивал поток воды с течением жизни; это сравнение прочно вошло в традиционную культуру и мировосприятие китайцев. Конфуций говорил: «Мудрый любит воду». Образ воды подталкивал Шэнь Цунвэня к философским раздумьям о скоротечности человеческой жизни, о ценности благородных отношений между людьми, о гармонии и совершенстве природы.
В построении Шэнь Цунвэнем пространственно-временных координат не менее важен и другой компонент традиционных космогонических представлений. Гора, согласно верованиям китайцев, играет роль сакрального центра. Дедушка-паромщик и его внучка из «Пограничного городка» живут на высоком берегу у подножия белой пагоды. Пагода предназначается для хранения буддийских реликвий и выполняет функцию геомантического стабилизатора, обозначая святое место. В ночь смерти старика паромщика пагода под натиском стихии разрушается. По словам Шэнь Цунвэня, белая пагода в повести — «символ утраченной и обретенной заново человеческой чистоты и добродетели». И жители, сознавая это, собирают средства на ее восстановление.
Возможно, не столь символический, но очень поэтичный образ гор создается в рассказе «Сон цвета киновари». Герой-рассказчик зачарован красотой зимних пейзажей в горах: «Вдалеке возвышались залитые солнцем горы. Одни словно грелись, подставив лучам макушки в снежных шапках, на других лишь редкими полосами белели косые снежные отметины, третьи выглядели безмолвным нагромождением скал». В этом и других рассказах великолепно изображены сцены охоты в горах. Писатель не избегает натуралистических описаний животных, попавших в смертельную западню, он считает это естественным продолжением того, что именуется у него «полнотой жизни». «За столом я слушал рассказ жениха об охоте на тигра, и мне казалось, будто я присутствую при этом зрелище среди прекрасной в своей естественности природы, где люди неистово бьются с другими существами, превращая смертельную схватку в игру, а кровопролитие — в религиозный ритуал» («Наутро после снегопада»). Однако сравнение охоты с игрой, театральной сценой и даже с жертвоприношением говорит о том, что такого рода эпизоды — повод для более сложных со-размышлений писателя и читателей о взаимоотношениях человека и природы, человека и высших сил.
Иссиня-серые камни — характерный и выразительный микрообраз в прозе о Хунани. Они постоянно напоминают о том, что действие происходит в горах, что горы эти вулканического происхождения и подспудно таят в себе опасность для человека. Тема гор у Шэнь Цунвэня напрямую связана с мотивом жизни и смерти. Поднимая человека в горы и тем самым приближая к небу, писатель напоминает о непредсказуемости исхода предпринятых действий. Такие эпизоды могут носить рискованный, но все же бытийный характер: «Прошло уже три дня, как Дуншэн отправился сопровождать торговцев, и он до сих пор не вернулся… Неужто ему что-то попало в глаз и он сорвался в жерло давным-давно потухшего вулкана?» («Необыкновенная история…»). Но порой поднимаются до философско-поэтических высот, как, например, в рассказе-притче «В лунном свете». Герой рассказа, только что переживший минуты восторга, сидя на вершине горы, размышляет о том, как интересно жить на свете, когда «Солнце и Луну можно попросить остановиться, и они останавливаются». Но полет его мыслей и чувств прерывается трагедией и добровольным уходом из жизни вместе с любимой девушкой. Любовь — это Божий промысел, но «Божий промысел не совпадает с местными обычаями». Их возвращение в деревню означало бы неотвратимую беду: «Одни пары тайно бежали. Другие, держась за руки, не издав ни звука, прыгали в разверстую пасть Земли, умирая в жерлах тысячелетних вулканов. Третьи рискнули вступить в брак, но если их тайну раскрывали, жизнь женщины превращалась в ад». Согласно традиции, грешниц не только топили с привязанным на спину каменным жерновом, но и бросали в яму или в жерло вулкана. Попытки человека физически и/или морально поставить себя выше других в консервативных сообществах, которые описывает Шэнь Цунвэнь, неизбежно приводили к трагедии. Нарушение традиций и сложившихся устоев заканчивались для женщины побегом или смертью, а мужчин приводило в армию или в разбойничью шайку. В любом случае конец был плохим: женщины либо оказывались на дне реки, либо, убежав от наказания, становились проститутками где-нибудь «на бесчисленных маленьких лодках, пришвартованных у причалов вдоль берегов реки Юаньшуй». Мужчины же так или иначе превращались в пушечное мясо. Особенно пронзительно писатель показывает исход героев в рассказах «Цяосю и Дуншэн» и «Необыкновенная история обыкновенной жизни». Трагическим представляется и конец жизни героя по имени Гуйшэн в «Рожденном Благородным».
«Персиковый источник» прочно вошел в духовный мир старого Китая именно потому, что оказался гениальным художественным воплощением темы ухода, важнейшей для каждого китайского интеллектуала. Следует подчеркнуть, что авторами утопий ухода, как правило, являются поэты. На протяжении всей жизни Шэнь Цунвэнь стремился в своей прозе достичь выразительности, граничащей с поэзией. В 1941 году в одной из лекций он говорил: «Любой вид искусства позволяет автору передавать лиризм, свойственный поэзии, и проза не является исключением. Знание поэзии заставляет автора развивать особую чувствительность к стилистическим инструментам, чуткость в выборе языковых средств и умение в сценах, описывающих будничные радости и горести, удачи и потери, воссоздавать то, что именуется жизнью. Когда поэтические по своей сути размышления о человеческой жизни становятся движущей силой прозы, это непременно влечет за собой углубление смысла».
Рассказы Шэнь Цунвэня о Западной Хунани скорее не проза, а поэзия. Они кажутся прозрачными, не содержащими скрытого смысла, как вода в реке, как тихий звон разбивающейся яшмы в шелесте бамбука, однако их структура достаточно сложна. В произведениях сборника звучат лирические напевы. Поет природа — птицы, насекомые, вода. Молодые люди песней объясняются в любви, песня определяет выбор девушкой будущего супруга. «Неумение петь для мужчины считалось позором. А женщине, не умевшей петь, нечего было и мечтать о хорошем муже. Открыть сердце любимому помогали не деньги, не внешность, не знатное происхождение и не притворство. Сделать это могла только искренняя, наполненная страстью песня» («Лунчжу»). Кажется, между музыкой людей и музыкой природы нет противоречий, все сливается в единую мелодию жизни, гармонии человека с окружающим миром. И даже такой пронзительный рассказ, как «Цяосю и Дуншэн», построенный на постоянном возвращении к мотиву смерти — гибели матери героини, которую односельчане, следуя традиции, утопили в реке, заканчивается поэтичной, исполненной музыкальности фразой: «Ничто не вечно, лишь одно незыблемо, несмотря на всю непрочность этого мира: то, на что смотрела своими яркими, нежными, все прощающими глазами молодая вдова, так любившая жизнь, — нежная тишина вечерних сумерек и отражение облаков и звезд в воде, разбитое двумя веслами».
В пространстве произведений Шэнь Цунвэня почти все элементы утопии Тао Юаньмина меняют свои значения на противоположные — уход нередко становится исходом, идиллия оборачивается трагедией. Это своего рода двойная игра, противоход «естественному» развитию сюжета. Шэнь Цунвэнь, предпринимая вслед за Тао Юаньмином символическое «рождение вспять», возвращение к утраченной неиспорченности мира, подвигает читателя сразу же отправиться в обратный путь и осознать невозможность, даже опасность таких иллюзий.
Упор на связь произведений с существовавшей многие века традицией не случаен, хотя, возможно, и утомителен. Знакомство с прозой Шэнь Цунвэня не может вас, как и исследователей, не убедить в том, что главная особенность мастера — ярко выраженная китайскость того, как и о чем он пишет. В его произведениях Западная Хунань сама становится персонажем: романтический взгляд и тонкий юмор реалиста помогают Шэнь Цунвэню создать яркие чувственные образы пышной южной природы и описать особый, близкий к первозданному, ритм жизни затерянных в горах поселений ханьцев и коренных малочисленных народов туцзя и мяо со всеми местными обычаями и табу. Писатель делает это с этнографической точностью и в то же время с абсолютной естественностью.
На выбор тем произведений, характеров героев и стиль повествования Шэнь Цунвэня оказал влияние не только Тао Юаньмин. Со всей очевидностью можно говорить о наследовании традиций китайского классического романа (особенно романа Ши Найаня «Речные заводи»); классической прозы малых форм эпох Тан и Цин (прежде всего Пу Сунлина); даосского философа IV–III вв. до н. э. Чжуан-цзы, историка I–II вв. до н. э. Сыма Цяня. На творчество писателя оказали заметное влияние и буддийские сказки Джатаки индийского происхождения (см. «Лунчжу» и «Красавица Шаньто»).
К счастью, для российского (шире — западного) читателя китайскость произведений Шэнь Цунвэня не представляется непреодолимым препятствием к их пониманию. Как и другие китайские авторы первой половины XX в., он испытал значительное влияние западных писателей, особенно русских и французских мастеров XIX и начала XX в.: А. П. Чехова, А. Доде, А. Франса, А. М. Горького, Ги де Мопассана, И. С. Тургенева. Он был знаком также с творчеством У. Шекспира, А. Жида, Дж. Джойса.
Шэнь Цунвэнь был реалистом по убеждениям и романтиком в душе. Это в равной степени относится и к другим писателям его поколения, с которыми Шэнь Цунвэнь расходился лишь в отношении к лингвистическим экспериментам и к модернизму — в конце 1930–40-х гг., в последние годы художественного творчества. В период КНР он не писал литературных произведений. Так что рассказ «Необыкновенная история обыкновенной жизни» (последний в тетралогии «Наутро после снегопада») — практически последний его беллетристический опыт.
Выбор произведений Шэнь Цунвэня для этой книги определяется прежде всего единством места действия — в сборник вошли исключительно тексты, связанные с малой родиной писателя. Причем предпочтение отдавалось рассказам, которые никогда раньше не публиковались на русском языке. В процессе работы рассматривались все доступные переводчикам издания. Писатель при участии своей жены Чжан Чжаохэ тщательно отредактировал большую часть произведений для собрания сочинений «Шэнь Цувэнь вэнь цзи» (1983). Эти версии считаются окончательными. Однако переводчики предпочитали издания, вышедшие до 1949 года, чтобы восстановить то, что автор и его жена в 1980-е могли счесть провокационным. Следует отметить, что в большинстве своем внесенные писателем изменения незначительны и в основном касаются лексики — усиливают местный колорит или конкретизируют двусмысленные отрывки. Пожалуй, единственным серьезным вмешательством было исключение последнего абзаца в рассказе «Сяосяо», добавленного в 1980-е года. Трудно сказать, улучшило ли это китайские оригиналы, но ясности для переводчиков добавило. Однако, когда появлялись сомнения, совместимы ли внесенные изменения с оригинальным творческим видением Шэнь Цунвэня, переводчики отдавали предпочтение более ранним текстам писателя.
Перевод любого литературного произведения неизбежно означает интерпретацию. В отношении работ Шэнь Цунвэня это верно вдвойне в силу сложности и многозначности его работ. В этой книге переводчики стремились избежать излишней буквальности под видом максимальной приближенности к оригиналу (возможно, это привело к некоторой избыточности постраничных сносок и комментариев). В то же время в планы переводчиков не входило «улучшение» Шэнь Цунвэня, корректирования его оригинального творческого видения. Пусть же наше прочтение прозы еще не открытого российскими читателями китайского автора вдохновит других переводчиков на новые интерпретации.
Переводчики выражают благодарность своему коллеге из Китая Кун Дэкуню, работающему на кафедре китаеведения Восточного института Дальневосточного федерального университета, за его обстоятельные комментарии по различным аспектам языка и культуры.
Лодка пришвартовалась к берегу на речном причале в Чэньчжоу[1].
Теперь пассажиры могли по сходням спуститься на берег. Сходни одним концом перекидывались на каменные ступени причала или прямо на отмель, другим — приставлялись к борту, и, проходя по ним, человек неизбежно покачивался из стороны в сторону. Всем, кто хотел оказаться на берегу, приходилось испытать на себе шаткость таких мостков.
Немало лодок пристало к берегу. Они стояли строем — не сосчитать было мачт, больших и маленьких, беспорядочно вздымавшихся над водой. Казалось, тросы на мачтах сплелись в единый клубок, но, конечно, так только казалось.
На носу и на корме каждой лодки всегда стояли люди в сине-голубых безрукавках, с длинными трубками в зубах. Их руки и ноги, открытые всем ветрам, напоминали мохнатые лапы пещерных чудовищ, какими они представляются детскому воображению. При взгляде на них невольно приходили на ум волшебные скороходы и другие легендарные герои. Матросы были именно такими! Видели бы вы этих удальцов, когда они ставят снасти — тогда их сноровка проявлялась в полной мере! Их грубые руки не только держали веревки — стоило им ухватиться за совершенно гладкую мачту, как они в два счета оказывались наверху. А чтобы показать, что для них это детские забавы, они, работая наверху со снастями, еще и песни распевали.
И всегда поблизости находились другие матросы на мачтах — они подхватывали, и по округе разносились песни, то задорные, то лирические.
За этими импровизированными концертами, задрав головы, наблюдали матросы, не занятые делом. Смотрели, бросали снизу реплики. Однако никто и не помышлял без команды рулевого забраться наверх и присоединиться к поющим. Вольничать они не смели. Хоть руки и чесались, никто не позволял себе без нужды подниматься на мачту, чтобы просто распевать песни, вызывая улыбки женщин. И что же им оставалось? Только ругаться.
— Сукин сын, чтоб тебе сорваться!
— Эй, салага, а если сорвешься, все равно глотку драть будешь?
— …
Это были безобидные насмешки, и выкрикивались они исключительно в шутку.
Матросы на мачтах не только не замолкали, но, наоборот, прибавляли жару. Они меняли репертуар, адресуя песни стоявшим внизу. Если только что исполнялась лирическая «Ветка ивы», то они затягивали арию из пекинской оперы «Сыновья внимают наставлениям отца». «Сыновья» посмеивались и, запрокинув головы, смотрели на исполнителей — обижаться друг на друга было не заведено.
На каких-то лодках матросы пели песни, а на каких-то темнокожие здоровяки громадными ручищами выкатывали из трюмов металлические бочки и по качающимся сходням спускали на глинистую отмель. Выносили коробки, обтянутые полотном и опоясанные металлической лентой, морскую капусту, кальмаров, ящики с лекарствами… Грузы, втиснутые вместе с пассажирами на борт, болтались в лодке по двенадцать — двадцать дней, ожидая прибытия на берег и разгрузки. Пассажиры, сойдя с лодок, разбредались кто куда: одни возвращались домой, другие отправлялись на постоялые дворы или шли в харчевни, намереваясь выпить и подкрепиться. Товары же, в руках или на спинах, переносили на склады большеногие[2] женщины.
Но были в этой суматохе и такие, кто никуда не спешил. Сквозь царящий вокруг шум и гам они ловили голос того, кто пел на мачте. Сердце поющего тоже томилось в ожидании, и как только песни смолкали и зажигались красные фонари, певец оказывался рядом с той, что умела услышать его, несмотря на расстояние и преграды. Стоит ли говорить, что красные фонари зажигали с наступлением ночи. А ночь на реке — это совсем другая жизнь.
В непогоду над лодками поднимали навесы, и люди под навесами слушали шум ветра и дождя. Ветер ревел, как сумасшедший, волны бушевали, лодки, пришвартованные впритык, сильно качало — на реке Юаньшуй это обычное явление. Люди в лодках ничему не удивлялись, не испытывали ни радости, ни отвращения. В их сердцах не было места любви и ненависти, как у обычных людей. Обычный человек может засмотреться на луну, его привлекает красота восхода и заката. Люди в лодках не обращали внимания на такие вещи. Чтобы вызвать у них эмоции, следовало подходить к делу совсем с другой стороны. Например, говядина и квашеная капуста вполне могли повлиять на настроение матросов. Или, скажем, остановка с заходом в порт. Нечего и говорить, что говядина нравилась им больше, чем квашеная капуста, а швартовка к причалу не шла ни в какое сравнение даже с говядиной.
Той ночью снова шел дождь, отмель стала такой скользкой, что невозможно было удержаться на ногах, однако на лодках все равно нашлись люди, которым не терпелось сойти на берег и отправиться на набережную.
Одним из них был матрос по имени Боцзы[3]. Днем он без устали взлетал на мачту и распевал песни, а вечером, не чувствуя усталости, подобно многим другим матросам, туго набил пояс медными монетами и осторожно спустился по сходням на берег. Сначала он шел вдоль глинистой отмели. На небе не было ни луны, ни звезд, на голову сыпал и сыпал мелкий дождь. Ноги увязали в грязи, из-за налипшей глины он с трудом их передвигал. Но Боцзы продолжал идти к цели — его манил ярко-красный свет фонаря небольшого дома на набережной. Там ждала его радость, от которой в сердце распускались цветы.
Огоньков было много, не счесть. И на каждый шли матросы, поодиночке и группами. Не успевала маленькая комната наполниться светом, как у матросов в груди вскипала и бурлила радость, и они от счастья закрывали глаза. Песни и смех, вырывавшиеся из осипших глоток, выплескивались из домов наружу и вместе со светом зажженных огней вливались в уши и глаза вахтенных, оставшихся на лодках и лишенных такого счастья. Тем, кто нес вахту или же не имел денег, эти звуки были приветом из другого мира, и он отзывался в их душах проклятиями. И, ругая своих товарищей, они представляли себе, как спускаются по трапу на берег и, не испачкав ног, взлетают на ступени хорошо знакомого им дома на сваях.
Вино, табак и женщины — то, чем, по мнению романтически настроенных литераторов, не стоит бахвалиться. Но для матросов это обычное дело. Хотя вино они пьют очень горькое, табак курят самый что ни на есть дешевый, а о женщинах и говорить нечего… Однако у каждого в груди бьется сердце, и у каждого есть голова, которую можно потерять. Даже те, для кого в порядке вещей питаться квашеной капустой, тыквой и несвежим мясом да без конца сквернословить, в иные моменты становятся сладкоречивыми, отыскивают скрытые в сердце нежные слова и, обращаясь к своей женщине, неуклюже ласкают ими ее тело, ножки и все остальное. Погружаясь в атмосферу счастья, они забывают обо всем на свете: не помнят о прошлом, не думают о будущем. Женщины помогают этим несчастным скитальцам отрешиться от жизненных тягот и бесплодных надежд, вводя их в состояние эйфории, сродни той, что появляется после табака и вина. Матросы же рядом с женщиной верят, что сбудутся их самые смелые, самые осязаемые сны. За это они готовы отдать ей все накопленные за месяц деньги и всю свою нерастраченную силу. Принеся эти дары к ногам женщины, они не просят у нее сочувствия и не жалеют себя.
Их жизнь, раз в ней есть то, о чем и вспомнить не грех, все же может считаться счастливой. Пусть им и не хватает сострадания, но у них есть и радости!
Один из них, сошедший на берег в поисках счастья, — Боцзы, наконец, добрался до места.
Сначала он постучал в дверь особым, известным только матросам, способом, потом посвистел.
Дверь открылась, и, когда одна нога, перепачканная в глине, переступила через порог, а другая, такая же грязная, еще оставалась снаружи, его шею крепко обвили женские руки, и к свежевыбритому лицу, огрубевшему от солнца и дождя, прижалось широкое и мягкое лицо.
Боцзы почувствовал знакомый аромат масла для волос. Он не смог бы с ходу объяснить, как в самый первый миг, когда руки обвивают шею, он все и сразу узнает в этой женщине. Ах, это лицо, мягкое-мягкое, с легким запахом пудры, которую можно попробовать на вкус! После первых объятий он прильнул к ее губам, нащупал влажный язык и укусил его.
Женщина, отбиваясь изо всех сил, начала браниться:
— Ах ты, негодник! Я уж думала, что в Чандэ тебя смыло в озеро Дунтинху мочой тамошних шлюх.
— Папочка сейчас откусит тебе язычок!
— Это я скорее откушу тебе…
Боцзы прошел в комнату и остановился под праздничным красным фонарем, женщина смотрела на него с лукавой улыбкой. Они стояли лицом к лицу, он был на голову выше. Слегка присев на корточки, он притянул ее к себе за талию. Она всем телом подалась вперед.
— Папочка устал грести веслами, хочет потолкать тележку.
— Толкай мать свою! — при этом женщина ощупывала тело Боцзы в поисках подарков.
Все найденное она складывала на кровати, считая и называя каждый предмет:
— Одна баночка крема для лица, рулон писчей бумаги, полотенце, одна склянка… А что в склянке?
— А ты угадай!
— Мать твоя пусть гадает! Это пудра, которую ты забыл мне принести?
— Ты только взгляни, какой марки эта склянка! Открой и посмотри!
Женщина не была обучена грамоте, поэтому, взглянув на этикетку с двумя красавицами, открыла склянку и приложила ее к носу, понюхала и громко чихнула. Боцзы рассмеялся и, не обращая внимания на сопротивление, отобрал склянку, поставил на стол из белого дерева[4], схватил женщину и повалил на кровать.
Под ярким светом лампы были видны многочисленные грязные следы, оставленные Боцзы на желтом полу.
Дождь усилился.
Извне доносились звуки песен и шутливых перебранок. Комнаты были разделены тонкими перегородками из белого дерева, так что если бы кто-то и вознамерился говорить тише, чем курить, даже эти звуки оказались бы доступны чужим ушам. Но все были слишком заняты, чтобы прислушиваться.
Грязные следы, оставленные Боцзы на полу, постепенно высохли и стали видны еще более отчетливо. Лампа по-прежнему горела и освещала ярким светом пару, лежащую поперек кровати.
— Боцзы, скажу я тебе, ты — бык.
— Да нет же. Ты не поверишь, я совсем смирный!
— Это ты-то смирный! Да ты проведешь кого угодно, лишь бы только войти в Храм Небесного владыки!
— Клянусь, я не вру!
— Твоим клятвам только мать твоя поверит, я не верю.
Боцзы был действительно энергичным и напористым, как молодой бык. Управившись, он тяжело выдохнул и свалился на кровать, словно груда заляпанных грязью пеньковых веревок.
Тиская пышную грудь женщины, он принялся кусать ее тело: губы, плечи, бедра… Это был тот же Боцзы, который днем карабкался на мачту и горланил песни.
Лежа на спине, женщина улыбалась его шалостям.
Спустя немного времени они соорудили на подносе для курения «Великую стену» и с разных ее концов закурили опиум.
Женщина калила опиум и пела для Боцзы народную песню преданной жены «Мэн Цзяннюй». Боцзы затягивался дымом, пил чай и чувствовал себя императором.
— Слышь, б…, в последнее время, скажу я тебе, девочки стали такие фартовые, что жизни не жалко.
— Что ж ты тогда им жизнь не отдал, а вместе с лодкой вернулся сюда?
— Я предлагал свою жизнь, да им она ни к чему.
— И тогда в твоей никчемной жизни очередь дошла до меня.
— Твоя очередь, твоя… Пора бы уж очереди дойти и до меня! Скажи, когда же, наконец, ты станешь только моей?
Женщина поджала губы, взяла курительную трубку, уложила в нее приготовленный шарик опиума и заткнула ею рот Боцзы, чтобы тот не молол чепухи.
Боцзы сделал затяжку и снова произнес:
— Вот скажи, вчера к тебе кто-нибудь приходил?
— Мать твоя приходила! Тебя здесь давно уже ждут, я дни считала, думала уже, что твой труп…
— Если б папочке и впрямь довелось пускать пузыри на перекатах Цинлантань[5], то-то бы ты обрадовалась!
— Да, я была бы просто счастлива! — женщина сказала это явно сердясь.
Боцзы нарочно заводил ее — ему это нравилось. Увидев, что женщина, отпустив голову, загрустила, он отодвинул поднос с опиумом к изголовью кровати.
Как только «Великая стена» исчезла, уже через минуту с края кровати свисали грязные сапоги Боцзы, а маленькие бинтованные ножки в шелковых башмачках обхватывали его бедра.
Дурная шутка, праведный гнев, и все продолжается, и все начинается сначала.
Боцзы медленно брел под дождем по глинистому берегу, держа в руке вместо факела подожженный кусок измочаленного каната, который ярко освещал его путь в радиусе трех чи[6]. Струи дождя перед ним превращались в нити света. Боцзы шел сквозь плотную пелену дождя, даже не пытаясь от него защититься. Он ступил в мутные воды реки, чтобы добраться до лодки.
Хотя дождь лил как из ведра, Боцзы не спешил: то ли из боязни поскользнуться, то ли оттого, что для некоторых вещей дождь не помеха, а защита — или, лучше сказать, не имеет никакого значения.
Он думал о том, что по-настоящему занимало его, и только это он видел перед собой. И, думая об этом, он не обращал внимания на дождь сверху и грязь под ногами.
Кто знает, спала ли его женщина в этот час или же с другим матросом занималась привычным для нее делом на кровати из белого дерева. Боцзы не думал об этом. Он представлял ее тело, которое помнил до мельчайших подробностей — все изгибы и сокровенные места, выпуклости и впадины — даже за тысячу ли[7] от нее ему казалось, что все это можно потрогать и обмерить. Ее смех, ее движения, — все это намертво, как пиявка, присосалось к его сердцу. То, что он получал от встреч с этой женщиной, стоило месяца тяжелого труда, стоило тягот матросских будней в непогоду и зной, стоило карточных проигрышей, стоило… Эти встречи дарили ему радость на много дней вперед. Уходя в плавание на полмесяца или месяц, он будет с удовольствием работать, с удовольствием есть и спать, ведь сегодня ночью он получил надежду на все сразу. Куска счастья, который он получил сегодня ночью, хватит, чтобы вспоминать и переваривать два месяца. А не пройдет и двух месяцев, как он снова вернется.
Накопленных денег за поясом как не бывало, но он считал эти траты приятными. К тому же он не был совсем уж беспечным и кое-что отложил для себя, чтобы во время рейса было на что играть в карты. Куда ушли деньги, что он получил взамен, — Боцзы не хотел в этом разбираться. Деньги пришли и ушли, какой смысл их пересчитывать. Впрочем, иногда он пытался вести подсчеты, но стоит ли говорить, что всегда приходил к одному — никаких денег не жалко, все окупилось сполна.
Тихонько напевая под нос популярные мелодии «Мэн Цзяннюй» и «Игра в мацзян», Боцзы подошел к сходням и осторожно поднялся на борт. Здесь он уже не решился запеть следующую песню «Восемнадцать прикосновений»[8]: жена хозяина лодки кормила грудью маленького наследника; слышно было, как малыш чмокал губками, а мать его убаюкивала.
Каждая лодка в Чэньчжоу принадлежала какому-то клану, для каждой было определено место для швартовки на берегу, путаница не допускалась. Каждое судно должно было взять свой груз и доставить в нужное место. Боцзы еще дважды в эту ночь сбега́л по шатким сходням на берег, потом лодка отчалила.
В огороде семьи Юй[9] росла прекрасная капуста — все оттого, что семена были особенные, и как ни старались местные огородники, ни у кого не получалось вырастить такие большие кочаны. Причину этого видели в том, что семья Юй была маньчжурского происхождения, и семена они привезли из Пекина. А уж Пекин всегда славился своей капустой.
Глава семьи, чиновник Юй Хуэйчэн, приехал сюда перед Синьхайской революцией 1911 года, ожидая назначения на новую должность. Он привез с собой семью и прихватил семена капусты, скорее всего, только для собственных нужд. Кто бы мог подумать, что вскоре после его смерти произойдет революция, маньчжуры будут свергнуты, и члены знатных маньчжурских семей, обладавшие некогда большим влиянием, лишатся былого положения и привилегий. В ту пору повсюду скитались некогда служилые, а ныне бездомные и нищие маньчжуры, которым не на что было жить. К счастью, семья Юй спаслась от бед благодаря семенам капусты. Они стали выращивать овощи и продавать, и об их огороде узнали все жители города.
Хозяйка, госпожа Юй, в молодости была красавицей и даже сейчас, в возрасте пятидесяти лет, сохранила следы былой красоты. У нее был сын — высокий светлокожий юноша двадцати одного года. Он получил хорошее домашнее образование, обладал прекрасными манерами и держался с достоинством. Однако представители новоиспеченного местного помещичества, до зубовного скрежета ненавидевшие и презиравшие маньчжуров за их былое превосходство, редко общались с молодым главой семьи Юй. Они считали его всего лишь сыном торговки овощами. Однако юноша не был похож на сыновей обычных торговцев; хотя у него не появилось близких друзей в этом городе, он пользовался уважением.
Чтобы ухаживать за огородом, семья Юй нанимала работников. Каждую осень хозяйка давала распоряжение рыть овощную яму, а зимой, после первого снега, весь урожай капусты закладывали туда на хранение, благодаря чему капуста была доступна горожанам круглый год. В огороде на двадцати му[10] земли выращивали не только капусту, но и немало других овощей. У хозяйственной госпожи Юй горожане в любой сезон могли купить отличные овощи. Это приносило семье определенный доход. За десять лет — не было бы счастья, да несчастье помогло — мать с сыном разбогатели.
Из-за их маньчжурского происхождения никто с ними особо не общался. Помимо того что семья Юй — зажиточная и торгует овощами, горожане о них почти ничего не знали.
Летними вечерами госпожа Юй, умевшая держаться просто и естественно, в старомодном белом платье из тонкого льна, с веером в руке стояла на берегу ручья и наслаждалась прохладой. Ее сын, в рубашке и брюках из белого шелка, стоял рядом с ней. Они часто вот так подолгу стояли в тишине, не говоря друг другу ни слова, слушая, как в вечернем воздухе разносятся звуки цикад и журчит вода в ручье, который, огибая огород, устремлялся на восток. В его прозрачной воде видны были рачки и рыбки, настолько мелкие, что, казалось, они были созданы лишь для того, чтобы ими любовались; в эти часы отдыхали и они.
В дуновениях вечернего ветерка смешивались ароматы орхидей и жасмина. Цветы и деревья, растущие в огороде, мягко покачивались. Разглядывая сквозь ветви ивы первые звезды, матушка Юй думала о поэтах прошлого. Ей никак не удавалось припомнить, кто же написал чудесные строки про облака на закате и одиноких диких уток. Определенно, кому-то уже удалось точно передать настроение такого вечера; улыбнувшись, она спросила у сына, не может ли он привести пару-другую строк, соответствующих моменту:
— Подобный закат наверняка вдохновлял древних так же, как вдохновляет сегодня нас. Чтобы по-настоящему прочувствовать эту красоту, нужно написать не одно стихотворение.
— Древние, должно быть, писали об этом, но я не могу вспомнить, кто именно.
— Может быть, Се Линъюнь. Или Ван Вэй. Нет, тоже не могу вспомнить, я и вправду старею.
— Мама, попробуй составить семисложное четверостишие, а я продолжу.
— Дай подумать…
Матушка Юй задумалась и долго шептала что-то себе под нос, но никак не могла подобрать слова. Это действительно трудно. Не зря в буддизме считается, что красоту можно постичь только сердцем и никак нельзя облечь в слова. Она улыбнулась и сказала:
— Бесполезно. Я не поэт.
И через некоторое время спросила:
— Шаочэнь, а ты?
Юноша, смеясь, ответил, что невозможно передать словами то, что создано природой, — стихи лишь разрушат естественную красоту. Мать вновь не сдержала улыбки. Они прошли по мосту, и тени их скрылись за белой оградой.
В другие прохладные летние вечера мать и сын приходили в огород смотреть, как рабочие ставят решетки для тыкв или поливают растения, и вели обычные разговоры про осенние овощи и цены на редьку. Иногда они приходили ухаживать за рассадой или собственноручно рыть оросительные канавы — это было для них естественно, не в пример тем напыщенным поэтам, что, проведя час под навесом для тыкв, берутся сочинять пасторальные стихи, подражая древним. Однако между подлинным и нарочитым большая разница.
Зимой, когда выращенная в огороде семьи Юй капуста продавалась на рынке, все жители города с большим удовольствием ее ели и нахваливали. Одобрительно отзываясь о капусте, вспоминали и о тех, кто ее вырастил, благодарили матушку Юй с сыном. Знали о них немного, но то, что они делали, всем нравилось. В этом городе, как и в других, глупцов было раз в десять больше, чем умных людей. Болтали, например, что каждый кочан капусты хозяйка Юй наглаживает руками, потому они такие крепкие и сочные. Подобные россказни свидетельствовали о зависти горожан благополучию этой семьи.
Матушка Юй преуспела также в заготовке капусты: все части кочана — корни, листья, кочерыжки — обрабатывались разными способами, приобретая разные вкусы. Знания молодого хозяина по этой части были не столь богаты, уступая его познаниям в литературе. Но при этом он каждый день отводил для работы в огороде больше времени, чем для чтения книг. Сердце его было чистым, как белое перо голубя, он находил время и для учебы, и для отдыха, и огород не был ему в тягость. Он не умел торговаться с людьми из-за мелочей, и эта его слабость вызывала у горожан еще большее уважение.
Юноша был не из тех, кто, выучившись грамоте, не хочет работать руками, и не из тех, кто заносится, разбогатев; он поддерживал хорошие отношения с местными жителями, а с мелкими торговцами общался на равных. Хоть Шаочэнь по праву относился к образованной интеллигенции, он не придавал этому особого значения и не считал, что он выше других. Шаочэнь всегда был честен с людьми и от них ждал того же. Порядочность и честность он считал высшими добродетелями. Так его воспитала матушка Юй.
Этому юноше уже давно пришла пора жениться, а у него все еще не было невесты. В этом городе молодые люди сами выбирали себе мужей и жен, тем не менее в дом Юй стали захаживать свахи. Ведомые преданностью к профессии, эти свахи, пожилые и опытные, усердно ходили из дома в дом, преувеличенно расхваливали молодых, в надежде удачно соединить их судьбы и получить за это скромное вознаграждение. Поняв, наконец, что их усилия бесплодны, они потеряли интерес к семье Юй и больше не появлялись в их доме.
Однако благодаря активности свах или по каким-то иным причинам многие в городе узнали о Шаочэне, и появилось немало девушек, тайно желавших войти в эту семью.
На двадцать второй день рождения сына матушка Юй приготовила праздничный ужин. Вечером они сидели друг против друга и пили вино, глядя в окно на огород. Это было в начале декабря, только что прошел снег, в огороде было белым-бело. Срезанные, но еще не заложенные в ямы на хранение кочаны капусты были свалены в большие кучи; покрытые снегом, они напоминали могильные курганы. Еще не убранные кочаны стояли рядами, как маленькие снеговики. Выпив немного вина, мать и сын заговорили о погоде и овощах, о том, что для капусты и редьки нужен сильный снег, тогда они станут по-настоящему ароматными. Распахнули окно. Весь огород был как на ладони.
Спускались сумерки. В огороде было тихо и безветренно. Снег прекратился. Вороны, днем промышлявшие на грядках, разлетелись. Матушка Юй сказала:
— Отличный снег в этом году!
— Сейчас только начало декабря, и никто не знает, сколько еще будет таких снегопадов.
— В этих краях даже такой снежок считается чем-то невероятным, да и на улице не холодно. А для Пекина снег — обычное дело.
— Говорят, Пекин сейчас совсем не такой, как раньше.
— Да и здесь за десять лет все изменилось!
Матушка Юй задумалась о событиях и переменах, произошедших в жизни за двадцать лет, что она провела в этом городе, и сделала глоток вина.
— Тебе в этом году двадцать два, твой отец покинул этот мир восемнадцать лет назад, республика существует уже пятнадцать лет; не только страна стала другой, но и наша семья сильно изменилась. Мне в этом году пятьдесят, я старею. Как было бы хорошо, если бы твой отец был жив!
Юноша был слишком мал, когда умер отец, он помнил только длинную тонкую трубку[11] в его руке. В те времена было модно курить иностранный табак, а сейчас даже рабочие могут купить сигареты марки «Мэйли»[12], и никто больше не курит трубки с длинными мундштуками, и огнива уже не в ходу.
Матери тяжело дались эти долгие двадцать лет. Сейчас сын уже взрослый, и, если удача улыбнется, у нее скоро появится внук. Меж тем слова матери «я старею» напомнили Шаочэню о том, что уже давно камнем лежало у него на сердце. Наконец появился повод произнести это вслух. Он сказал, что хотел бы поехать в Пекин.
В Пекине жил брат госпожи Юй, который при последнем императоре занимал невысокую должность при дворе. Насколько им было известно, он держал лавку в переулке Цичжан, торговал льдом и заморскими деликатесами, и дела у него шли неплохо.
Идея сына ехать в Пекин застигли матушку Юй врасплох; юноша предвидел это, потому и молчал, чтобы не волновать ее раньше срока. Госпожа Юй, скучавшая по старшему брату, спросила:
— Ты хочешь просто навестить своего дядю или у тебя есть другие планы?
— Я хочу учиться.
— Какая польза от учености такой семье, как наша? Жизнь все время меняется. Меня пугает твой отъезд.
— Тогда давай поедем вместе!
— И здесь все бросим?
— Я поеду на три месяца, а потом вернусь. Еще не знаю точно.
— Если ты уедешь, то, скорее всего, года на три, а то и на пять. Я не стану препятствовать. Хочешь ехать — поезжай. Но учеба не так важна, поверь. Чтобы быть хорошим человеком, не нужно много учиться. Для таких, как мы, больше знаний означает больше бед!
Мать произнесла эти слова с грустью, потом предложила выпить вина и спросила, собирается ли он ехать после Нового года или планирует встретить его в Пекине. Сын ответил, что из-за экзаменов ему нужно поторопиться, лучше выехать до Нового года, и добавил, что дороги сейчас меньше загружены.
Хоть мать и согласилась на дальнюю поездку сына, она все же сочла, что не стоит спешить; решили, что сын уедет во второй половине следующего месяца. Потом они вернулись к теме снега, и матушка Юй вспомнила, что хотела в честь праздника подарить восьми работникам кувшин вина. Работникам такой подарок явно пришелся по душе.
Вскоре встретили Новый год, а там пришло и время отъезда Шаочэня. Мать заранее написала об этом пекинскому дяде. Молодой человек сел на маленький пароход до Чанша, оттуда добрался на машине до Уханя и поехал на поезде в Пекин.
Прошло три года.
За это время огород семьи Юй так и остался огородом семьи Юй. Постепенно в городе узнали, что молодой хозяин учится в Пекинском университете, эта новость стала большой неожиданностью для всех. Как об этом узнали — запутанная история, в двух словах не пересказать. В огороде госпожи Юй все так же выращивали самую лучшую капусту. Однако кое-что изменилось: сын теперь часто присылал матери книги и газеты, а она, по-прежнему занимаясь огородом, начала разводить белых кур и полюбила каждый день в свободное время кормить их кукурузой, возиться с цыплятами и читать книги, журналы и газеты, присланные из Пекина.
За это время город столкнулся со многими бедами, события следовали одно за другим. Случились революция[13] и северный поход[14], как результат, погибло много бесстрашных молодых людей, их трупы так и остались гнить в полях под открытым небом. Все они были объявлены жертвами революции. Потом на местах были созданы партийные комитеты Гоминьдана и профсоюзы. После переворота 21 мая 1927 года[15] снова было много жертв, профсоюзы были распущены, в местных комитетах произошла смена партийного руководства. Тогда же Пекин переименовали в Бэйпин[16].
После переименования столицы волнения в северной части страны успокоились, как будто явился настоящий Сын Неба и восстановил в Поднебесной мир и порядок. Из Бэйпина по-прежнему часто приходили письма, но книг и журналов сын стал присылать меньше.
Матушка Юй каждый месяц посылала сыну шестьдесят юаней, в письмах всегда расспрашивала его о здоровье и время от времени интересовалась, не подыскал ли он себе подходящую невесту. Она чувствовала, что стареет, хотя внешне за три года почти не изменилась и не утратила свойственного ей изящества. Благодаря сыну она узнала много нового о событиях в стране, но это никак не изменило ее прежних представлений о добродетели. К тому же были и хорошие новости — двое работников с ее помощью обзавелись семьями. Мать написала об этом сыну, и тот ответил, что она поступила правильно.
В письмах сын повторял, что ничто не мешает приехать матери к нему в гости в Бэйпин, а присматривать в это время за огородом можно доверить работникам. Мать, хоть и не считала эту затею невыполнимой, всерьез об этом не думала.
Когда сын написал, что в конце семестра приедет домой на месяц, она очень обрадовалась. Письмо пришло в апреле, и с этого дня матушка Юй начала готовиться к приезду сына. Пожилая женщина постоянно думала, чем бы его порадовать. В июле она уже ничем другим не могла заниматься, только ждала его возвращения. Даже послала работника в далекий Чанша, чтобы встретить его; потратила немало денег на покупки, как будто ожидала, что сын вернется домой с невестой.
Наконец, сын приехал. И действительно привез с собой жену. Хоть мать и узнала об этом только когда молодая женщина ступила на порог, хоть и промелькнуло у нее в душе легкое недовольство, она, впуская нового члена семьи в свой дом, как будто помолодела на десять лет.
Глядя, как сын, немного осунувшийся за это время, представил молодой супруге работников и их жен: «Это наши друзья», — мать была так счастлива, что не могла вымолвить слова.
Новость о том, что молодой хозяин вернулся домой, вскоре распространилась по всему городу; столь же быстро все узнали о красоте его жены. Местные помещики по-прежнему нечасто одаривали своим вниманием семью Юй, но, поскольку столичные гости были здесь в новинку, вскоре в дом Юй зачастили с визитами сыновья из зажиточных семей. Даже местное управление по образованию, когда проводило очередное собрание, пригласило молодую пару из Бэйпина присоединиться к ним. Незнакомые молодые люди, интересующиеся судьбами страны, узнав о приезде молодого Юя, собирались группами по трое-пятеро и приходили, чтобы выразить ему свое восхищение.
Матушке Юй казалось, что внешне ее сын почти не изменился, остался таким же, как до отъезда, но стал больше интересоваться жизнью общества. Во многих вопросах он, как и прежде, остался наивен и идеалистичен, ему удалось сохранить в себе лучшие человеческие качества. Все новые знания, полученные им за эти годы, органично соединились с тем, что было заложено природой и домашним воспитанием, и никто бы не сказал, что он получил образование в Пекине. За исключением того, что невестка была слишком хороша собой, матери и посетовать-то было не на что.
Погода в конце лета была еще жаркой, и они любили все вместе проводить время у прохладного ручья, слушая журчание воды и стрекот цикад, или же сидели в тени под навесом, разговаривая о жизни и любуясь вечерней зарей. Все было так же, как пять лет назад, только теперь их стало трое. Казалось, будто семья Юй и другие жители города обитают в разных мирах; хотя те и другие стали больше общаться, горожане по-прежнему смотрели на них несколько отстраненно, с любопытством и завистью.
Поскольку невестка любила хризантемы и хотела полюбоваться ими до отъезда в Бэйпин, матушка Юй велела работникам оставить в огороде небольшой участок земли под цветы, искала хорошие сорта, руководила выращиванием рассады и затем вместе с сыном высаживала ее в землю. Однажды в августе, после обеда, они работали в саду. Сын был в простой домашней одежде, с закатанными по локоть рукавами; в руках, перепачканных землей, он держал лопату.
Матушка Юй смотрела на молодых людей, которые вместе ухаживали за цветами, и гадала, когда же исполнится ее заветная мечта стать бабушкой.
Пока они возились с хризантемами, сын рассказывал матери, как их выращивают в Пекине и как удается получить крупные цветы благодаря привитым черенкам. Мать же с восхищением смотрела на работавшую рядом с ним на корточках невестку — она была удивительно красива. Тут неожиданно явился посыльный из уезда и сообщил, что пару велено препроводить в управу для разговора по какому-то незначительному делу. Молодые даже не успели руки помыть, как их увезли. Домой они больше не вернулись.
Хотя мать забеспокоилась, поначалу она не придала случившемуся большого значения.
На следующий день она слегла: оказалось, что тела сына, невестки и еще троих молодых людей, разделивших с ними трагический конец по другим причинам, брошены для всеобщего обозрения на краю городской площади.
На третий день несколько крепких мужчин отнесли тела убитых за город и скинули в выкопанную накануне общую могилу. Из-за дождя могила была наполовину заполнена мутной водой. Мужчины наспех забросали яму землей, оставив тела медленно гнить. Покончив с этим и закинув на спины веревки и инструменты, они, не оглядываясь, отправились в ямынь[17] за вознаграждением.
Госпожа Юй от горя несколько раз теряла сознание, но осталась жива. Невзирая на утрату сына и невестки, она была вынуждена заниматься похоронами, оплатой штрафов, письменными поручительствами и многими другими делами. Только через три дня из публичных объявлений, расклеенных на улицах, она и горожане узнали, что ее сына казнили за членство в коммунистической партии. Городские сплетники рассудили, что хозяйку не тронули и землю не конфисковали оттого, что служащие ямыня тоже любят капусту. Убитой горем матери дали понять, что ей положено не умирать, а заниматься огородом и выращивать овощи. Она продолжила жить и продавать капусту.
Пришла осень, в огороде зацвели хризантемы.
Хозяйка безмолвно смотрела на цветы.
Видно, огороду семьи Юй суждено было превратиться в сад, ибо хризантемы в нем разрастались все сильнее. Местные помещики и нувориши облюбовали это место для проведения праздников и застолий.
Хозяйка огорода высохла и сморщилась, подобно семидесятилетней старухе. Каждый день она, сидя на лужайке в саду, кормила кур и думала о давно и безнадежно утраченном.
Постепенно огород семьи Юй действительно превратился в сад семьи Юй. Гражданская война закончилась, в стране воцарился мир. Каждую осень влиятельные граждане пировали в саду, созерцая хризантемы и получая удовольствие от хорошего вина и еды из овощей, выращенных здесь же. Любуясь цветами, в порыве вдохновения они складывали стихи. Там были строки о признательности хозяйке сада за пользу, которую она приносит стране, с пожеланиями счастья и долголетия. Были и стихи, в которых, по аналогии с классическими образцами, ее представляли, как старую крестьянку, вздыхающую о былом. Стихи эти, согласно традиции, записывали на стенах или вырезали на камнях, чтобы оставить память о себе следующим поколениям. Местная знать собиралась и развлекалась в саду семьи Юй; даже вернувшись домой, в хмельных снах люди продолжали веселиться, играя в «камень, ножницы, бумага» и осушая чарки в компании с господином У Лю — Тао Юаньмином, древним поэтом и большим любителем выпить.
Огород семьи Юй превратился в сад семьи Юй через три года после смерти молодого хозяина. Мать прожила эти долгие три года в молчании и одиночестве. Однажды, в день рождения сына, когда шел сильный снег, она поняла, что ей незачем встречать другие весны и другие осени. Она взяла шелковый шарф, накинула на шею петлю и покинула этот мир.
С наступлением двенадцатой луны местные жители под звуки соны[18] почти каждый день принимали в свои дома невесток.
За соной следовал свадебный паланкин, который осторожно несли на плечах двое носильщиков. Невеста, сидевшая в паланкине, была заперта на медный замок, и, хотя на ней был праздничный красно-зеленый наряд, который она никогда прежде не надевала, ей все равно хотелось плакать. Эти юные девочки понимали, что с замужеством их жизнь полностью изменится, что они разлучаются с матерью и теперь им самим предстоит готовиться к материнству. Им и во сне не снилось, что ради продолжения рода придется ложиться в одну постель с кем-то, кого они почти не знали. При одной мысли об этом становилось страшно — вот девочки и плакали, так повелось.
Но были и такие, кто выходил замуж без слез. Сяосяо[19], когда ее везли в паланкине, не плакала. Она рано осиротела и маленькой девочкой была отдана на воспитание в деревню к дяде — старшему брату отца, который работал в поле. Целыми днями она ходила с бамбуковой корзинкой по обочинам дорог и разделительным межам на полях, собирая собачьи фекалии. Замужество означало для нее лишь переход из одной семьи в другую. Поэтому в тот день девочка не плакала, а смеялась. Ей не было стыдно или страшно; вот так, ничего не зная и ни о чем не ведая, она и стала мужней женой.
Когда Сяосяо выходила замуж, ей было двенадцать лет, а мужу не исполнилось еще и трех. Он был лет на девять младше нее, и его лишь недавно отлучили от материнской груди. По заведенному в здешних местах обычаю, войдя в дом, ей полагалось звать его братиком. Ее обязанностью стало каждый день выносить братика на прогулку к ивняку за деревней и гулять с ним на берегу ручья. Стоило малышу проголодаться, она кормила его, стоило заплакать — забавляла: то положит на голову маленькому мужу сорванный цветок тыквы или веточку щетинника, то начнет целовать, приговаривая: «Братик, чмок! Еще раз, чмок!» — вот так, осыпая поцелуями грязное личико, она заставляла ребенка смеяться. Придя в радостное возбуждение, он становился непослушным, мог схватить своими короткими ручками Сяосяо за волосы. А по-детски светлые волосы, если они растрепаны, привести в порядок непросто. Иногда, когда малыш особенно долго тянул за косичку и стягивал красный шелковый шнурок, она, рассердившись, шлепала его, и ребенок, естественно, начинал реветь. Тогда Сяосяо притворялась, что сама вот-вот заплачет, и, показывая пальцем на заплаканное лицо мальчика, говорила: «Вот, если кто-то не слушается, бывает плохо!»
Ясные дни сменялись непогодой, жизнь шла своим чередом. Сяосяо нянчила братика, помогала по хозяйству, делала все, что умела и могла. Часто ходила к ручью стирать пеленки и между делом находила время, чтобы насобирать полосатых улиток, которыми забавляла сидевшего тут же мужа. Засыпая по ночам, она часто видела сны, которые снятся девочкам ее возраста. Ей снилось, как она нашла много-много медных монет у задней калитки или еще где-нибудь; снилось, как она ест что-то вкусное, как лазает по деревьям, как, обернувшись рыбкой, резвится в воде; или что ее тело вдруг становится совсем маленьким и невесомым, и она взмывает в небо к звездам, где нет никого, только белый и золотой свет. Тогда с криком: «Мама!» — она просыпалась, а сердце продолжало бешено биться.
Разбуженные домочадцы всякий раз ругали ее: «Сумасшедшая, и что только у нее на уме! Днем ничего не делает — знай себе забавляется, вот ночью сны и снятся!» Сяосяо ничего не говорила на это, только посмеивалась, думая о других радостных снах, которые иногда прерывались плачем мужа. Муж засыпал вечером рядом со своей матерью, чтобы ей удобнее было кормить его грудью, но, то ли от большого количества молока, то ли по какой-то другой причине, он нередко просыпался среди ночи, чтобы справить малую или большую нужду. Когда свекровь ничего не могла поделать с плачущим ребенком, Сяосяо потихоньку слезала с постели и в полусне шла к кровати, брала мальчика на руки, убаюкивала, отвлекая внимание светом лампы и сиянием звезд. Или целовала его и, встретившись с ним глазами, по-ребячески корчила гримасы: «Эй, эй, смотри — кошка!» — и так развлекала его, пока муж не начинал улыбаться. Потом ребенка клонило в сон, и его глаза медленно закрывались. Когда он засыпал, Сяосяо укладывала его в постель и некоторое время наблюдала за ним, а потом, заслышав далекий крик петуха и понимая, что скоро утро, ложилась в свою кроватку и, свернувшись калачиком, засыпала. Несмотря на бессонную ночь, девочка шла встречать восход солнца: ей доставляло удовольствие открывать и закрывать глаза, чтобы наблюдать, как подсолнух с пурпурной сердцевиной и желтыми лепестками меняет формы прямо у нее на глазах. Это было так же весело и интересно, как смотреть сны.
Когда Сяосяо вышла замуж и стала маленькой женой крошки мужа, ей не приходилось страдать так, как раньше. Достаточно было взглянуть на нее, чтобы понять, как она физически окрепла за последний год. Ее дни проходили в трудах и заботах, но она быстро росла и развивалась, словно бы не думая о муже. Это было похоже на то, как с каждым днем становится все пышнее и раскидистей куст клещевины в дальнем углу сада, хотя его никто не замечает.
Летние ночи сами по себе прекрасны, как сон. После ужина все садились отдыхать в вечерней прохладе посреди двора, обмахивались веерами из листьев рогоза, смотрели на звезды в небе, похожие на светлячков, слушали стрекот кузнечиков, подобный мерному жужжанию прялки. Непрерывный поток далеких и близких звуков напоминал шум дождя, а лицо обдувал ветерок, наполненный ароматами злаков и цветов, — столь приятная обстановка располагала к шутливым разговорам.
Сяосяо была высокой и частенько без посторонней помощи забиралась на стог сена; прижимая к груди сомлевшего мужа, тихонько напевая придуманную на ходу незатейливую песенку, вскоре засыпала и сама.
На площадке во дворе собрались свекор со свекровью, дед, бабка и двое наемных работников; они сидели порознь на низеньких скамейках и болтали.
Рядом с дедом светился во мраке курившийся дымком пучок. Это был жгут, сделанный из полыни, для отпугивания комаров. Свернутый в спираль, он лежал у ног, словно чернохвостая змея. Время от времени дед поднимал его и помахивал, отгоняя назойливых насекомых.
Перебирая события прошедшего дня, дед сказал:
— Слышал, как Саньцзинь сказал, будто бы третьего дня снова проходили здесь студентки.
Все стали громко смеяться.
Чем был вызван этот смех? Просто тем, что у студенток нет косичек, они собирают волосы в перепелиный хвостик, как у монашек, хотя и непохожи на них. Они носят одежду, как у иностранок, но выглядят совсем не как иностранки. То, что они едят, чем пользуются… словом, все у них не как у людей, одно упоминание о них вызывало смех.
Сяосяо не знала, о чем идет речь, она не смеялась. Поэтому дед заговорил снова:
— Сяосяо, когда ты вырастешь, ты тоже сможешь стать студенткой!
Все покатились со смеху.
Сяосяо, будучи совсем не глупой девочкой, поняла, что такая перспектива таит в себе что-то нехорошее, поэтому поспешила возразить:
— Дедушка, я не стану студенткой!
— Да ты же вылитая студентка, так что тебе не отвертеться.
— Все равно не стану!
Собравшиеся стали подначивать Сяосяо, в один голос заявляя:
— Сяосяо, дедушка правильно говорит, ты не можешь не пойти в студентки!
Сяосяо, от волнения не зная, как быть, выпалила: «Ладно, если надо, стану, я не боюсь!» Сяосяо и правда не понимала, что плохого в том, чтобы быть студенткой.
Появление студенток в здешних местах всегда было необыкновенным событием. Каждый год с наступлением жары в шестой лунный месяц, то есть в начале летних каникул, они по трое-пятеро появлялись здесь, приезжая из одного невообразимо шумного места и уезжая в другое, далекое. В глазах деревенских жителей они были пришелицами из другого мира: странно одевались и еще более странно вели себя. Когда проходили студентки, деревенские целыми днями отпускали шуточки в их адрес.
Дед был родом из здешних мест, но, вспомнив то, что знал о жизни студенток в больших городах, пошутил, что Сяосяо нужно стать студенткой. Услышав ее ответ, он счел его забавным, но в то же время почувствовал и некоторый страх, уловив в сказанных Сяосяо словах, что шутка была не совсем безобидной.
Дед знал о студентках примерно следующее: они одеваются не по погоде, едят вне зависимости от того, голодны или сыты, спать ложатся за полночь, днем ничем путным не занимаются, лишь распевают песни, играют в мяч и читают иностранные книжки. Все они могут позволить себе любые расходы; на те деньги, которые они транжирят за год, можно было бы купить шестнадцать буйволов. В провинциальных столицах, если студенткам хочется куда-то отправиться, им не нужно, идти пешком, достаточно залезть в большую «коробку», которая доставляет их в нужное место. В городах есть «коробки» на любой вкус, большие и маленькие, и все они двигаются посредством моторов. В учебных заведениях парни и девушки ходят на уроки все вместе. Познакомившись с парнями, девушки спят с ними по собственному желанию, им не нужны свахи и свадебные подарки. Это у них называется «свободой». Студентки становятся окружными и уездными чиновниками, и, отправляясь к месту назначения, берут с собой семьи, однако по-прежнему называют мужа «господин», а сына «молодой барин». Они не держат коров, но пьют коровье и козье молоко, словно телята или ягнята. Покупая молоко, они наливают его в металлические бидоны. В свободное время студентки ходят в похожие на большой храм дома, где показывают представления. Вынимая из кармана серебряный доллар (на который в деревне можно купить пять куриц-несушек), они отдают его за клочок бумаги, с которым можно зайти внутрь, сесть и смотреть теневые представления, разыгрываемые иностранцами[20]. Когда их обижают, они не ругаются и не плачут. Некоторые из них в двадцать четыре года все еще не замужем, есть и такие, кто решается выйти замуж в тридцать, а то и в сорок лет. Они не боятся мужчин, думают, что мужчины не смогут им навредить. Но если такое случается, они отправляются в ямынь и затевают тяжбу, чтобы взыскать с обидчика деньги. Полученные деньги они иногда забирают себе, а иногда делятся с судьей.
Они не стирают и не готовят, не выращивают свиней и не разводят кур; когда у них появляется ребенок, они нанимают няньку всего за пять или десять юаней в месяц, а сами продолжают целыми днями ходить по театрам, играть в карты и читать всякие бесполезные книжки…
Словом, они ведут себя нелепо и странно, совершенно не так, как крестьяне, а некоторые их поступки можно назвать прямо-таки из ряда вон выходящими. Это стало понятно из рассказа деда, услышав который, Сяосяо вдруг испытала смутное волнение — а что, если бы она тоже была студенткой? Стала бы она, подобно студенткам, о которых говорил дед, делать такие вещи? Как бы там ни было, быть студенткой не так уж и страшно — эта мысль впервые пришла в голову простой деревенской девушке.
Услышав то, что дед рассказал о студентках, Сяосяо потом еще долго смеялась, а насмеявшись вдоволь, сказала:
— Дедушка, если вдруг завтра увидите на улице студенток, позовите меня, я хочу поглядеть на них.
— Смотри, как бы они тебя не поймали и не сделали своей служанкой.
— Я их не боюсь.
— А того, что они читают иностранные книжки и молитвы, — этого ты тоже не боишься?
— Да пусть хоть сутру «Бодхисаттвы Гуаньинь об устранении бедствий» или заклинание «крепко сожми»[21]. Я ничего не боюсь.
— Они кусаются, как чиновники, особенно любят набрасываться на деревенских, проглотят вместе с потрохами и не подавятся, — этого ты тоже не боишься?
Сяосяо твердо ответила: «Нет, не боюсь».
Как раз в этот момент муж, которого Сяосяо держала на руках, вдруг, неизвестно почему, расплакался во сне, и молодая жена начала по-матерински успокаивать его, не то шутя, не то пугая: «Братик, братик, не плачь, ну, не плачь, а то придут студентки и покусают».
Но муж продолжал плакать, с ним нужно было походить. Поэтому Сяосяо, прижимая мужа к себе, отошла от деда, а тот продолжал рассказывать собравшимся другие басни в том же роде.
С тех пор образы студенток запали в душу Сяосяо. Она часто видела их во сне, причем во сне она шла бок о бок с ними. И тоже сидела в такой коробке, которая едет сама по себе; и ехать в ней было не быстрее, чем бежать своими ногами. Во сне коробка была похожа на хлебный амбар, внутри нее бегали маленькие серые мыши с красными глазками, иногда они забирались в дверные щели, из которых торчали их хвостики.
После того случая дед, обращаясь к Сяосяо, больше не звал ее «девчонкой» или «Сяосяо», а именовал не иначе как «студенткой». И Сяосяо, по рассеянности, откликалась.
В деревне один день похож на другой, меняются лишь времена года. Крестьяне занимаются привычными для них делами, их дни, как и дни Сяосяо, заполнены вечными хлопотами. У каждого своя жизнь и своя судьба. Многие современные люди, получившие хорошее образование и живущие в больших городах, носят летом нежные шелка, вкушают изысканные яства, пьют благородные напитки, не говоря о других радостях жизни. А для Сяосяо и ее семьи лето означало тяжелую физическую работу, ежедневным результатом которой были десяток цзиней[22] тонкой пряжи из конопли и двадцать-тридцать корзин тыкв.
Сяосяо, маленькая невестка, помимо того, что ухаживала за мужем, каждый день летом еще и пряла по четыре цзиня тонкой пряжи из конопли. С приходом осени в восьмом месяце работники убирали тыквы; было интересно гулять среди них, огромных, как котлы, припорошенных землей тыкв, лежащих рядами или сваленных в кучи. Время уборки тыкв знаменовало собой наступление настоящей осени, весь двор к этому времени был усыпан красными и желтыми листьями, принесенными ветром из леса за домом. В один из таких дней Сяосяо стояла рядом с тыквами и держала в руках букет из листьев, чтобы сплести мужу конусообразную шляпу.
Один из работников, парень по имени Хуагоу, двадцати трех лет от роду, взяв на руки мужа Сяосяо, отправился с ним к финиковым деревьям, чтобы угостить его плодами. Один удар бамбуковым шестом — и земля усыпана спелыми финиками.
— Хуагоу да[23], хватит стучать, нам ведь не съесть так много, — прокричала ему Сяосяо.
И хотя Хуагоу прекрасно слышал ее, он не остановился. Потом сказал, что ослушался только потому, что ребенок хотел фиников.
Тогда Сяосяо крикнула своему маленькому мужу:
— Братик, братик, иди сюда, не подбирай больше. Если переесть сырых — живот заболит!
Муж послушался и, прихватив с собой горсть фиников, подошел к Сяосяо, предлагая ей:
— Сестричка, ешь. Смотри, какой большой.
— Я не буду.
— Ну, съешь хоть один!
А как тут съешь, когда обе руки заняты! Плетение шляпы из листьев было в самом разгаре; Сяосяо как раз делала окантовку шляпы, это требовало кропотливой работы, и ей нужна была помощь.
— Братик, положи мне финик в рот.
Муж сделал, как она велела, и громко засмеялся, так как это показалось ему забавным.
Она попросила его, отложить финики и пальцами зажать края шляпы, чтобы ей было удобнее вплетать новые листья.
Муж выполнил и эту просьбу, но, как всегда, стал шаловливо крутиться, мурлыкая какую-то песенку. Этот мальчик был словно котенок, который, разыгравшись, обязательно начинал озорничать.
— Братик, что это ты поешь?
— Я пою песенку, которой меня научил Хуагоу да.
— Ну-ка, спой мне как следует, я послушаю.
И муж, помогая удерживать края шляпы, начал петь то, что запомнил:
Допев песню, смысла которой он совсем не понимал, муж спросил, понравилось ли ей. На что Сяосяо ответила, что понравилось, и тут же поинтересовалась, у кого он научился этой песне. Она знала, что у Хуагоу, и все же специально стала выспрашивать.
— Меня научил Хуагоу да, он сказал, что есть еще другие хорошие песни, когда я подрасту, он меня научит их петь.
Услышав, что Хуагоу хорошо поет, Сяосяо попросила того:
— Хуагоу да, спой мне какую-нибудь красивую песню.
У Хуагоу сердце было такое же грубое, как лицо; услышав, что Сяосяо просит его спеть и чувствуя, что она уже доросла до понимания смысла, он спел ей песню о десятилетней жене и ее годовалом муже. В ней пелось, что жена, будучи старше своего мужа, может позволить себе ходить на сторону, ведь ее муж — младенец, которому, кроме молока, ничего не надо. Муж Сяосяо этой песни совершенно не понял, но сама она кое-что заподозрила. Дослушав песню, она сделала вид, что все поняла, и сердито сказала Хуагоу:
— Хуагоу да, так не пойдет, это неприличная песня!
Хуагоу стал оправдываться, мол, нет в ней ничего неприличного.
— Нет, я поняла, это неприличная песня.
Хуагоу не нашелся что сказать, песня была пропета, с извинениями у него не получилось, оставалось только замолчать и больше не петь. Отметив про себя, что девочка уже кое-что соображает, он испугался, что она расскажет обо всем деду, из-за чего может выйти скандал, поэтому он, заговорив снова, перевел разговор на студенток. Он спросил Сяосяо, видела ли она, как те делают гимнастику, распевая иностранные песни.
Если бы Хуагоу не напомнил, она бы и думать забыла про студенток, но тут, снова вспомнив о них, спросила у Хуагоу, не встречал ли он здесь в последнее время студенток, ей хотелось бы посмотреть.
Хуагоу, перенося тыквы из-под навеса к стене, стал рассказывать ей о том, как студентки поют (источником этих сведений был все тот же дед Сяосяо). Хуагоу хвастался, что он недавно видел на улице четырех студенток с флагами в руках, они маршировали по дороге, вспотели и пели, как солдаты на параде. Нечего и говорить, что это были сплошные выдумки. Тем не менее рассказы Хуагоу раздразнили воображение Сяосяо, ведь он приводил их, как примеры «свободы».
Хуагоу был человеком несдержанным, задиристым и за словом в карман не лез. Услышав, как Сяосяо с долей восхищения сказала: «Хуагоу да, у тебя такие большие руки», он отвечал: «У меня не только руки большие».
— И рост у тебя немаленький.
— У меня все немаленькое.
Сяосяо не вполне понимала, что это значит; она полагала, что парень просто дурачится, и смеялась.
После этого разговора, когда Сяосяо ушла, прижимая к груди своего мужа, другой работник, который убирал тыквы вместе с Хуагоу и которого все называли Немым, потому что он обычно молчал, вдруг заговорил:
— Хуагоу, попридержи коней, она девственница, ей всего-то тринадцать, а до свадьбы еще двенадцать лет![24]
Ничего не сказав, Хуагоу дал парню зуботычину и пошел к финиковым деревьям собирать лежавшие на земле финики.
Если посчитать, то осенью, ко времени сбора урожая тыкв, исполнилось уже полтора года, как Сяосяо вошла в дом мужа.
Пролетели дни — морозные, снежные, дождливые, солнечные, — и все заговорили о том, как выросла Сяосяо. Небеса хранили ее: она пила холодную воду, ела грубую пищу и никогда не болела. И хотя свекровь ее была женщиной суровой, деспотичной и всячески пресекала все, что способствовало быстрому развитию невестки, казалось, что само деревенское солнце, сам деревенский воздух помогал девочке расти, и никакой гнет не мог этому помешать.
К своим четырнадцати годам Сяосяо по росту и физическому развитию не уступала взрослым, однако в душе все еще была наивной и бесхитростной девочкой.
Чем взрослее становилась Сяосяо, тем больше у нее появлялось домашних забот. Помимо того, что она пряла и сучила пряжу, стирала, присматривала за мужем, ей еще приходилось косить траву для свиней, вращать вручную мельничный жернов, шлихтовать ткань. Всему этому она училась, а научившись, прекрасно справлялась. Было понятно, что если напрячься и приложить больше усилий, то можно справиться и с дополнительными обязанностями: толстой и тонкой пряжи из конопли и хлопка, заготовленной Сяосяо за пару лет, хватило бы, чтобы на три месяца приковать ее к ткацкому станку.
Муж давно уже был отлучен от материнской груди, свекровь родила еще одного сына, и, казалось, одной только Сяосяо было дело до пятилетнего ребенка. Чем бы она ни занималась, куда бы ни шла, муж всегда был рядом с ней. Он немного побаивался Сяосяо, будто она была его матерью, поэтому слушался ее. Словом, они хорошо ладили.
В здешние места потихоньку приходил прогресс; вот и дед стал шутить по-другому: «Сяосяо, ради свободы тебе косу-то надо бы отрезать». Теперь Сяосяо улавливала смысл этих шуток — как-то летом она уже встречала студенток. Не воспринимая их особо всерьез, она тем не менее каждый раз шла к пруду, рассматривала свое отражение и безотчетно теребила кончик косы, представляя, как бы она выглядела без нее и что бы чувствовала при этом.
Вместе с мужем они часто ходили на северный склон крутой горы, где Сяосяо рвала траву для свиней.
Наивный ребенок, слыша, как поют другие, и сам начинал подпевать. А стоило ему запеть, как тут же рядом появлялся Хуагоу.
Хуагоу начал питать новые чувства к Сяосяо; смутно догадываясь об этом, она испытывала страх и беспокойство. Однако Хуагоу был мужчиной, и, как в любом мужчине, в нем было намешано много всего хорошего и плохого. Он был отличным работником, сильным и трудолюбивым, веселым и ловким на язык, поэтому муж Сяосяо любил играть с ним, а Хуагоу, в свою очередь, не упускал случая оказаться наедине с Сяосяо, находя разные способы и уловки, чтобы рассеять ее опасения.
Люди малы, а горы велики и покрыты густым лесом, поэтому, не зная, где ему искать Сяосяо, Хуагоу выбирал место повыше и затягивал песню, приманивая всегда крутившегося рядом с ней мужа. Как только тот откликался, Хуагоу тут же мчался напролом в нужном направлений и вскоре оказывался рядом с предметом своей страсти.
Увидев его, ребенок радовался, пребывая в счастливом неведении. Он хотел, чтобы Хуагоу плел ему из травы фигурки насекомых, мастерил из бамбука свистульки. Хуагоу находил способ отправить его куда-нибудь подальше на поиски подходящих материалов, а сам садился рядом с Сяосяо и пел ей свои грубоватые, двусмысленные песни, заставлявшие девушку заливаться краской от радости и смущения. Порой ей становилось страшно, и тогда она не разрешала мужу отходить. Но иногда ей казалось, что, когда рядом Хуагоу, будет лучше мужа куда-нибудь отослать. И наконец, настал день, когда Сяосяо, отдав Хуагоу свое сердце, стала женщиной.
В тот раз муж спустился к подножию горы собирать ежевику, а Хуагоу, спев немало песен, стал напевать ей еще одну:
Допев песню, Хуагоу сказал: «Я думал о тебе эти годы». И добавил: «Я из-за тебя спать не могу». А еще он поклялся, что никто ни о чем не узнает. Услышав это, еще ничего не понимавшая Сяосяо видела перед собой лишь его большие руки, а в ушах продолжала звучать последняя сказанная им фраза. Хуагоу снова стал петь для нее свой песни. Вся в смятении, она попросила его еще раз поклясться перед Небом, а когда он поклялся, она словно бы обрела некую защиту и отдала ему себя без остатка. Когда вернулся муж, он подбежал к Сяосяо — его ужалила в ручку мохнатая гусеница, в месте укуса образовался довольно большой отек. Сяосяо выдернула засевшее жало и постаралась высосать все из ранки, чтобы уменьшить припухлость. При этом она подумала о совершенной только что глупости, словно лишь сейчас поняла, что поступила не вполне правильно.
Хуагоу соблазнил ее в четвертом месяце, когда пшеница стала желтой, а в шестую луну, когда поспели сливы, ей вдруг стали нравиться недозревшие плоды. Она чувствовала, что с ее телом происходит что-то неладное, и, повстречав в горах Хуагоу, рассказала ему об этом, спрашивая совета.
Они говорили и говорили, но Хуагоу так и не сказал ничего путного. Хотя в свое время он и клялся перед небом, теперь он совершенно не знал, как поступить. Росту в нем было много, а смелости мало. Когда ты высок и силен, легко можно натворить худых дел, однако недостаток храбрости не позволит исправить совершенные ошибки.
Сяосяо, теребя в руках свою косу — длинную и блестящую, словно чернохвостая змея, — вспомнила о городе:
— Хуагоу да, — сказала она, — давай уедем в город, там свобода, найдем работу и будем жить, что скажешь?
— Так не пойдет. Нам в городе делать нечего.
— У меня живот растет, так тоже не пойдет.
— Надо поискать лекарство. На рынке есть лекарь, который торгует разными снадобьями.
— Лучше бы ты принес мне это лекарство поскорее, а то…
— Ты хочешь сбежать в город за свободой — не выйдет! Там все чужие, там на все свои законы, там даже побираться нельзя без разрешения.
— У тебя просто нет ни стыда, ни совести, ты мне жизнь сломал. Хочу ли я сбежать? Я умереть хочу!
— Я поклялся, что никогда не обману тебя.
— Обманешь или нет, — что мне с того! Помоги мне поскорее избавиться от этого куска мяса, что у меня в животе. Мне страшно!
Хуагоу так ничего и не сказал ей в ответ, и вскоре ушел. Когда некоторое время спустя вернулся муж с полной пригоршней боярышника, он увидел, что Сяосяо сидит одна на траве и плачет, глаза ее покраснели от слез. Он очень удивился этому и спросил:
— Сестричка, что случилась? Почему ты плачешь?
— Да ничего, букашка в глаз попала, больно.
— Дай я подую.
— Не надо, уже прошло.
— Вот, посмотри, что у меня есть!
Он вынул из кармана и стал раскладывать перед Сяосяо ракушки и камушки, которые насобирал в ручье. Сяосяо какое-то время смотрела на это глазами, полными слез, а потом, через силу улыбаясь, сказала:
— Братик, мы с тобой так хорошо ладим. Пожалуйста, не говори никому, что я плакала, а то кто-нибудь может огорчиться.
Разумеется, дома так никто и не узнал о случившемся.
Через полмесяца Хуагоу потихоньку собрал свои вещи и исчез, ни с кем не попрощавшись. Дед выспрашивал у Немого, вместе с которым тот жил, почему он пропал и где он? В горы к разбойникам подался, или записался в армию, подобно Сюэ Жэньгую?[25] Немой в ответ лишь покачал головой, сказав, что Хуагоу к тому же остался должен ему двести юаней, а перед тем, как уйти, даже словом с ним не обмолвился, — бессовестный. Немой говорил за себя, никак не объясняя причин бегства Хуагоу. Вся семья целый день гудела от удивления и обсуждала странный поступок работника до самой ночи. Однако он ничего не украл, никого не похитил, поэтому довольно скоро все позабыли о нем.
Сяосяо была той же Сяосяо, между тем ей не становилось легче. Было бы хорошо забыть Хуагоу, но ее живот рос и рос, и кто-то начал шевелиться внутри, заставляя Сяосяо испытывать чувство тревоги и проводить ночи без сна.
У нее испортился характер, появилась раздражительность; о переменах, произошедших в ней, знал только муж, с которым она стала обращаться строже.
Будучи по-прежнему неразлучна с мужем, она сама не очень хорошо понимала, что на нее находит, что творится в ее душе. Порой посещали мысли о том, что ей следовало бы умереть и что лучше всего, если прямо сейчас, тогда все уладится само собой. Но почему она должна умирать? Она так радовалась жизни и хотела жить дальше.
Когда кто-нибудь из домашних, не важно кто, случайно заводил речь о младшем брате мужа или о детях вообще, или же вспоминал о Хуагоу — эти слова, словно острые ножи, вонзались в сердце Сяосяо.
С наступлением восьмого лунного месяца она забеспокоилась, что правда скоро выплывет наружу, поэтому потащила мужа гулять в храм, где загадала желание и съела пригоршню пепла из курильницы. Это заметил муж, который тут же спросил, зачем она ест пепел. Сяосяо сослалась на боли в животе, при которых это средство помогает. Конечно, она все выдумала. Она молила всех святых о помощи, но те ей не внимали, и ребенок внутри нее продолжал расти.
Еще она часто ходила к ручью пить ледяную воду, что также не укрылось от глаз мужа; на его вопросы она отвечала, что, мол, просто хочется пить.
Никакие средства, к которым она прибегала, так и не смогли избавить Сяосяо от нежеланного существа. О большом животе знал только муж, но он не смел рассказать об этом родителям. Из-за того, что они так много времени проводили вместе, а также из-за разницы в возрасте, муж питал к Сяосяо смесь любви и страха — чувство более сильное, чем к собственным родителям.
Она все еще помнила клятву Хуагоу и другие события того дня. Стояла осень, и повсюду вокруг дома гусеницы превращались в куколок. Муж, словно специально дразня Сяосяо, часто напоминал ей о том случае, когда его ужалила мохнатая гусеница, тем самым каждый раз пробуждая в ней неприятные воспоминания. Из-за этого она возненавидела гусениц и непременно давила их ногой, если они попадались ей на глаза.
В один из дней вновь прошел слух о том, что в окрестностях появились студентки. Услышав эту новость, Сяосяо словно погрузилась в сон наяву и долгое время неотрывно, точно зачарованная, смотрела в ту сторону, где восходит солнце.
Она решила убежать, подобно Хуагоу; собрала немного вещей, намереваясь в поисках свободы примкнуть к студенткам на пути в большой город. Но еще раньше, чем она двинулась, ее намерения были раскрыты домочадцами. Для сельской местности это был очень серьезный проступок. Ей связали руки и заперли в чулане, оставив ее на целый день без еды.
Выяснив причину, подтолкнувшую ее бежать, семья обнаружила, что Сяосяо, которой через десять лет предстояло родить маленькому мужу сыночка и продолжить семейную линию, уже носит в себе семя другого человека. Разразился жуткий скандал. Спокойная семейная жизнь затрещала по швам. Все ругались, кричали и плакали, у всех нашлись свои дрова для общего костра. Чего только не приходило на ум доведенной до отчаяния Сяосяо: она думала о том, чтобы повеситься, утопиться, отравиться. Но она была так молода, и ей так не хотелось умирать, что она не решилась наложить на себя руки. Наконец, дед, исходя из реальной обстановки, здраво рассудил, что Сяосяо следует посадить под замок, приставить к ней надежную охрану из двух человек, и, переговорив с ее родственниками, решить, как с ней поступить: утопить или продать? Если тех волнует сохранение чести семьи, они выскажутся за то, чтобы утопить; если же они против смертного приговора — тогда надо ее продать. Из родственников у Сяосяо оставался только дядя, который работал на полях в ближайшей деревне. Когда его позвали, он поначалу думал, что его просто приглашают в гости выпить вина; прибыв и узнав, что честь семьи под угрозой, этот скромный и добросердечный глава семейства пришел в состояние крайней растерянности.
Беременность была налицо, и тут уж нечего было возразить. По традиции, Сяосяо должно было утопить. Но только главы семей, где чтили Конфуция, сотворили бы такую глупость во имя фамильной чести; дядюшка же Конфуция не читал, идея казнить Сяосяо была для него невыносима, и взамен он предложил выдать ее замуж во второй раз.
Такое наказание всем показалось вполне справедливым, ведь, согласно обычаю, стороной, терпящей убытки, является семья жениха, которая путем повторного замужества может вернуть себе хоть что-то в качестве компенсации. Сообщив Сяосяо о принятом решении, дядя засобирался в дорогу. Сяосяо, тихо всхлипывая, вцепилась в край его одежды. Дядя покачал головой и все-таки ушел, не сказав ей напоследок ни слова.
Время шло, а ни одна уважаемая семья не сватала Сяосяо; раз решено было услать ее с глаз долой, кто-то должен был согласиться ее принять, а до того момента она продолжила жить в доме своего мужа. Случай перестал казаться вопиющим и больше никого особо не волновал. Решение было принято, оставалось лишь ждать, поэтому все домочадцы постепенно успокоились. На первых порах мужу не разрешали проводить время с Сяосяо, но постепенно все стало, как прежде, и они вновь смеялись и играли, как брат с сестрой.
Муж знал о том, что Сяосяо ждет ребенка, знал также и о том, что из-за этого ее должны выдать замуж, и она уедет в далекие края. Но мужу совсем не хотелось, чтобы Сяосяо уезжала, да и самой Сяосяо не хотелось уезжать; все были совершенно сбиты с толку, и им приходилось поступать так лишь потому, что это предписывали правила. Когда задавались вопросом, кто же устанавливает правила, кто хранит обычай — старейшина рода? его жена? — никто не мог толком ответить.
В ожидании покупателя для Сяосяо прошел одиннадцатый месяц; никто не приходил, так что решили, пусть уж Сяосяо останется в семье на Новый год.
В середине второго лунного месяца следующего года Сяосяо родила круглоголового, большеглазого и громкоголосого мальчика. Все участвовали в заботах о матери и младенце; молодую мать потчевали цыплятами на пару и кашей из перебродившего клейкого риса — для укрепления здоровья. На милость богов сжигались ритуальные бумажные деньги. Всем членам семьи младенец пришелся по душе.
Поскольку родился мальчик, отпала необходимость для Сяосяо выходить замуж и уходить в чужую семью.
К тому времени, когда Сяосяо официально совершила поклоны новобрачной свекру и свекрови и начала жить супружеской жизнью, ее сыну было уже десять лет. Он выполнял половину взрослой нормы работы, смотрел за коровами, косил траву, став одним из добытчиков в семье. Мужа Сяосяо он называл дядей, и тот был не против.
Сыну Сяосяо дали имя Нюэр, Бычок. В двенадцать лет его женили, и жена была старше его на шесть лет — ведь только взрослая жена могла стать помощницей во всех делах, приносить пользу семье. Когда перед домом раздались звуки соны, сидевшая в свадебном паланкине новобрачная своим ревом просто свела с ума деда и прадеда.
В тот день Сяосяо стояла у вязовой изгороди перед домом и наблюдала за происходящим, прижимая к груди своего новорожденного крошку, — точно так же, как десять лет назад прижимала к себе мужа.
Весенние дожди продолжались семь дней, из-за чего река вышла из берегов.
Вода поднялась. Лодки, где можно было покурить опиум и насладиться обществом женщин, обычно швартовали на речной отмели, теперь же они оказались очень близко к берегу, и их пришлось привязать к сваям домов, выстроившихся вдоль реки.
Посетитель чайной «Сыхайчунь»[26], попивая на досуге чай и выглянув из окна, выходившего на реку, мог полюбоваться прекрасным видом пагоды, «окутанной цветами персика и пеленой дождя». А посмотрев вниз, видел, что в лодках женщины обслуживают клиентов и что там курят опиум. Дома и лодки были так близко, что спуститься вниз, подняться наверх, обменяться приветствиями не составляло труда. Когда взгляды пересекались, завязывалась беседа, с заигрываниями и недвусмысленными предложениями, вскоре посетитель заведения расплачивался за чай и, пройдя по сырому зловонному коридору, попадал прямиком в лодку.
Поднявшись на борт, он платил от половины юаня до пяти, после чего развлекался, как душе угодно: курил опиум и спал, или же предавался плотским утехам с женщинами. Эти дородные, крутобедрые молодые лодочницы пускали в ход все свои женские чары, чтобы ублажать оставшихся на ночь мужчин.
Женщины называли свой промысел «заработками», тем же словом, как и везде. Ради этих «заработков» они здесь и оказывались. Такое добывание средств имеет право на существование, как и любая другая работа, морали оно не противоречит, да и здоровью не вредит. Женщины добирались сюда из деревень, где люди пашут землю и копают огороды. Они покидали свои дома, бросали каменные жернова и телят, оставляли молодых и сильных мужей и, вслед за подружками, такими же, как они, отправлялись «на заработки». «Заработки» исподволь превращали сельских жительниц в горожанок; постепенно женщины отдалялись от деревни, а выучившись всему дурному и порочному, что только есть в городах, в конце концов губили себя. Эти изменения накапливались изо дня в день, потому-то никто и не придавал им особого значения. К тому же не было недостатка в таких женщинах, которые при любых обстоятельствах сохраняют деревенскую искренность и простоту; равно как не было — и никогда не будет — недостатка в молодых женщинах, что вновь и вновь прибывают на подобные лодки.
Все было просто: женщина, не особо спешившая заводить детей, отправлялась в город. Раз в месяц она отправляла полученные за пару ночей деньги своему мужу, который тем временем оставался в деревне и зарабатывал на жизнь честным крестьянским трудом. Такой ход вещей обеспечивал спокойную жизнь, никак не подрывал его положения как главы семьи и сулил неплохую выгоду, поэтому многие молодые люди после свадьбы отправляли своих жен в город, а сами оставались в деревне, занимаясь привычным сельским трудом. Это было совершенно обычным явлением.
Случалось, что кого-нибудь из таких мужей совсем заедала тоска по своей женушке, занимавшейся «заработками» на лодке, или же, согласно обычаям, ему необходимо было с ней свидеться на Новый год или другой праздник. Тогда муж, надев свежевыстиранную и накрахмаленную одежку и прицепив на пояс трубку, которую обычно никогда не выпускал изо рта во время работ, взваливал на плечи бамбуковую плетеную корзину, полную всякой снеди, вроде батата и лепешек из клейкого риса, и отправлялся в город, точь-в-точь будто бы проведать дальнего родственника. Он обходил все лодки на пристани, начиная с первой, и выспрашивал, пока наконец не выяснял, на какой же из них находится его жена. Он забирался в лодку, аккуратно положив свой матерчатые тапочки на навес над каютой, а затем, передав жене гостинцы, начинал разглядывать ее во все глаза, пытаясь рассмотреть в ней ту, что выходила за него замуж. Безусловно, она разительно отличалась от себя прежней.
Большой и блестящий от масла узел волос на затылке, выщипанные пинцетом и подведенные длинные брови, белое напудренное лицо, темно-красные румяна на щеках, одежда и манеры настоящей горожанки — все это настолько удивляло мужа-крестьянина, что он совершенно терялся. Женщина прекрасно понимала причины его замешательства. Она первая заводила разговор, спрашивая что-то вроде: «Ты получил те пять юаней?» или «Свинья-то наша опоросилась, нет?». И манера речи у нее теперь была иная, свободная и непринужденная, словно говорила госпожа, в которой ничего не осталось от прежней деревенской женушки.
Послушав расспросы о деньгах и свиньях, мужчина чувствовал, что эта лодка все же не лишила его статуса главы семьи, а эта горожанка еще не вычеркнула из памяти родную деревню. Осмелев, он тянулся за трубкой и огнивом, и вдруг новое диво — жена выхватывала у него трубку и вкладывала в его толстую грубую пятерню изящную сигарету фирмы «Хатамэн»[27]. Однако же замешательство оказывалось недолгим, муж закуривал и начинал говорить.
Вечером, после ужина, он по-прежнему наслаждался вкусом фабричных сигарет… И тут приходил гость — какой-нибудь владелец лодки или торговец. На ногах высокие сапоги из сырой воловьей кожи, из кошеля на ремне свисает толстая блестящая серебряная цепочка. Гость, уже изрядно выпивший, поднимался на борт, раскачивая его при каждом движении.
В лодке он начинал кричать, требуя поцелуев и дальнейших ласк; эта громкая, но при этом невнятная речь, эта внушительная манера держаться напоминали мужу деревенских чиновников и старосту. Не нуждаясь в объяснениях, он все понимал сам и ускользал на корму лодки. Укрывшись у руля, вынув изо рта сигарету и отдышавшись, он тихонько сидел, бездумно рассматривая речной пейзаж, полностью изменившийся с наступлением темноты. Река и берег озарялись яркими огнями фонарей. Муж думал об оставшихся дома курах и поросятах, будто только они — его верные друзья, его семья. Рядом с женой он чувствовал себя куда дальше от нее, чем когда был дома. Его охватывало смутное ощущение одиночества, ему хотелось домой.
А может, и вправду вернуться? Нет, затея сомнительная. Тридцать ли пробираться в темноте — на пути могут повстречаться и красные волки, и дикие кошки, да и бойцы отрядов народного ополчения ходят дозорами. Шутки с ними плохи, так что о возвращении и речи быть не может. Кроме того, хозяйка лодки хотела сводить его в храм трех повелителей Саньюаньгун[28] на вечернее представление, а после — отведать зеленого чая с печеньем в «Сыхайчунь». Раз уж он добрался до города, глупо упускать возможность поглазеть на яркие огни оживленных улиц, на городских жителей. И муж оставался на корме, наблюдая за речной жизнью, а дождавшись, когда хозяйка лодки на минуту освободится, пробирался на нос лодки по доске, закрепленной вдоль борта, держась за раму навеса, и тихонько сходил на берег. Нагулявшись, он тем же путем осторожно проползал обратно, опасаясь потревожить оставшегося в каюте гостя, который отдыхал в постели после трубки опиума.
Пришло время ложиться спать; со стороны западных гор до города донеслись звуки барабанов, возвещавшие о начале первой стражи[29]. Муж тихонько заглядывал в щелку — гость еще не ушел. Возражать он права не имел, и ему оставалось только забраться под новое ватное одеяло на корме и заснуть в одиночестве. Среди ночи, когда муж уже спал или пребывал в раздумьях, жена, выкроив минутку, выбиралась на корму и предлагала ему сладостей. Она помнила, что ее муж всегда любил сладости, поэтому — хотя тот и отказывался, мол, его тянет ко сну, или он уже поел — она запихивала конфету ему в рот. Затем, чувствуя некоторую неловкость, она удалялась, а муж катал во рту сахарный леденец, будто бы предназначенный извинить поведение жены. Жена возвращалась в каюту угождать гостю, а муж мирно засыпал.
Таких мужей в деревне Хуанчжуан много! Там много крепких, сильных женщин и честных, достойных мужчин, но при этом кругом царит бедность. Львиная доля скудных местных урожаев достается окрестным богачам. Простые же крестьяне, привязанные к земле за руки и за ноги, вынуждены три месяца в году утолять голод листьями батата пополам с мякиной. Какими бы бережливыми и трудолюбивыми они ни были, выживать все равно нелегко. При этом от деревушки, расположенной высоко в горах, было всего тридцать ли до речного порта. Вот женщины и отправлялись в город на заработки, и мужья хорошо понимали, какую выгоду сулит такая работа: жены по праву имени принадлежали им, дети также принадлежали им, а когда у женщин появлялись деньги, они получали свою долю дохода.
Лодки выстроились рядами вдоль реки, их было много, не сосчитать. Единственный, кто знал их число и порядок, кто помнил каждую лодку и каждого ее обитателя, был старый речной смотритель, глава баоцзя[30] Пятого округа.
Старик был слеп на один глаз. Поговаривали, что он потерял глаз в молодости, когда на реке завязалась драка меж ним и каким-то негодяем. Негодяя он убил, но глаза лишился. Однако смотритель легко обходился и одним. Вся река была у него под контролем. Его власть над этими маленькими лодками была абсолютной — такой на суше не было и у самого китайского императора.
Когда река разливалась и выходила из берегов, хлопот у смотрителя прибавлялось. Обязанности вынуждали его постоянно перемещаться, ему приходилось следить за всем: на одной лодке плакал голодный младенец, которого родители оставили без присмотра, сойдя на берег; на другой начиналась перебранка, а обязанность смотрителя — утихомиривать людей; плохо закрепленные лодки грозило унести разлившейся водой… Нынче же господину смотрителю надлежало обойти всю пристань и провести тщательное расследование происшествия, случившегося хотя и на суше, но затронувшего и реку. В городе за последние дни произошло три мелких грабежа. Полиция утверждала, что прочесала все побережье, но не нашла ни единой зацепки. И поскольку поиски на берегу результатов не дали, дело легло на плечи речного смотрителя. Хитрые полицейские приказали ему сегодня в полночь встретиться с речной полицией и вместе с полицейскими обыскивать каждую лодку до тех пор, пока злодеи не будут пойманы.
Смотритель получил этот приказ еще до полудня. За день ему нужно было переделать уйму дел. Он хотел отплатить добром людям, которые нередко угощали его хорошим вином и доброй едой, а потому отправился вдоль реки, заглядывая в каждую лодку и расспрашивая тех, кто был на борту. Для начала нужно было выяснить, не укрываются ли на какой лодке подозрительные чужаки.
Речного смотрителя по праву считали хозяином реки, ничто в его владениях не ускользало от его внимания. Когда-то он, как и все, кормился от реки и действовал по ту сторону закона. Но власти наняли его, чтобы взять под контроль все происходящее на реке — так уж у них было заведено. С течением времени смотритель разбогател, обзавелся женой и детьми, стал регулярно выпивать… словом, спокойная и размеренная жизнь постепенно превратила его в добродушного и справедливого человека. По долгу службы он помогал властям, но сердцем оставался с речным людом. А для речного люда он был образец добродетели, столь же авторитетный, как чиновники, но без примеси страха и отвращения. Для многих женщин на лодках смотритель стал как названый отец.
И вот он спрыгнул с деревянного трапа на нос свежевыкрашенной «цветочной лодки»[31], привязанной к сваям лавчонки, торговавшей семенами лотоса. Он знал, чья это лодка, и, оказавшись на борту, позвал:
— Эй, Лао Ци[32], дочка, ты здесь?
Ответа не последовало. Ни молодая женщина, ни пожилая хозяйка из лодки не вышли. Опыт подсказывал старику, что какой-нибудь молодой гость может быть на лодке и среди бела дня, поэтому он продолжил стоять на носу, осматриваясь и выжидая.
Спустя какое-то время он вновь крикнул: сначала позвал хозяйку, а после Удо, девчонку-служанку лет двенадцати, очень худую, с пронзительным голоском. Обычно она присматривала за лодкой, когда взрослые отлучались в город, бегала за покупками и готовила. Ей частенько доставались затрещины, и тогда она плакала, но скоро снова начинала напевать. Сейчас не отвечала и Удо. Он окликнул еще раз, опять безрезультатно. Однако поскольку внутри слышалось чье-то дыхание, лодка явно не была пуста. Смотритель, наклонившись, заглянул внутрь и, обращаясь в темноту каюты, спросил, есть ли кто там.
Ответа не было.
Смотритель рассердился и громко повторил:
— Кто тут?
Ему ответил незнакомый голос, принадлежавший молодому мужчине. Боязливо и робко незнакомец сказал:
— Это я. Они все на берег пошли.
— На берег?
— Да. Они…
Похоже, парень подумал, что такие короткие ответы могут оскорбить посетителя, и решил загладить свою вину. Он выбрался из мрака каюты, осторожно откинул полог и робко посмотрел на пришедшего.
Сначала его взгляд уперся в высокие и блестящие, будто натертые маслом хурмы, сапоги из свиной кожи, затем показался пояс с кошелем из мягкой оленьей кожи красновато-коричневого цвета, потом скрещенные руки с синими прожилками вен; на пальце красовался невероятных размеров золотой перстень. И наконец, он увидел квадратной формы лицо, словно собранное из множества кусочков мандариновой корки. Парень решил, что перед ним важный клиент, и заговорил, стараясь походить на горожанина:
— Господин, проходите внутрь, извольте присесть. Женщины скоро вернутся.
По говору и по накрахмаленной одежде смотритель без труда признал в нем деревенского парня. Поскольку женщин на лодке не оказалось, смотритель собрался было уходить, но этот парень неожиданно его заинтересовал.
— Ты откуда будешь? — спросил смотритель мягко, по-отечески, чтобы не спугнуть парня. — Не припомню, чтоб видел тебя раньше.
Тот подумал, что тоже раньше не встречался с этим гостем, и сказал:
— Да я вчера только пришел.
— Там наверху, на полях — еще не начали пшеницу убирать?
— Пшеницу? У нас перед водяной мельницей пшеница, ха, а наши свиньи, ха-ха, у нас там…
Тут парень сообразил, что отвечает важному городскому господину невежливо, что нужно знать свое место и не поминать «нашу мельницу», «наших свиней» и прочие приземленные вещи… и язык у него прилип к гортани.
Молодой человек робко посмотрел на гостя и улыбнулся, в надежде, что тот поймет его и простит.
Смотритель понял. Ему стало ясно, что парень — родственник кого-то с лодки. Он спросил:
— Куда пошла Лао Ци? Не знаешь, когда она вернется?
На этот раз молодой человек осторожнее подбирал слова, но ответ его был прежним:
— Я только вчера пришел.
И уточнил:
— Вчера вечером.
В конце концов он рассказал, что Лао Ци с хозяйкой и Удо отправились возжигать благовония в храм на берегу, поручив ему присмотреть за лодкой. Объясняя, почему ему это доверили, парень сказал, что он муж Лао Ци.
Поскольку Лао Ци звала смотрителя «названым отцом», то, выходит, «отец» сейчас знакомился с «зятем». Так что он не заставил себя просить; они прошли в каюту.
Там стояла небольшая кровать, на которой были аккуратно сложены в стопку постельные принадлежности из вышитого шелка и красного набивного ситца. Смотритель, согласно приличиям, присел на самый краешек. Свет проникал сюда через проем; хотя снаружи казалось, что здесь темно, внутри было достаточно света.
В поисках сигарет и огня для важного гостя молодой человек по неосторожности опрокинул кувшин с каштанами, и они раскатились по полу каюты, сверкая, как черное золото. Парень кинулся их собирать и отправлять обратно в кувшин, гадая, уместно ли предлагать такое угощение. А тот, ничуть не смущаясь, поднял с пола каштан, раскусил и съел, отметив, что высушенные на свежем воздухе каштаны и впрямь хороши.
— Очень вкусно! А тебе не нравятся? — спросил смотритель, увидев, что сам парень не взял ни одного.
— Очень нравятся. У меня за домом каштановое дерево, они оттуда. Их в прошлом году много уродилось. Видели бы вы, как они выскакивали из своих колючих домиков! Да как же они могут мне не нравиться? — Парень счастливо улыбался, будто рассказывал про собственного сына.
— Какие крупные. Нечасто такие увидишь.
— Я своими руками отбирал.
— Сам?
— Да, Лао Ци такие любит. Вот я их и приберег.
— А обезьяний каштан у вас там встречается?
— Обезьяний каштан? Не слышал о таком.
Смотритель рассказал деревенскому парню об обезьянах, живших в горах. Когда их ругали и дразнили, они швырялись в обидчиков каштанами размером с кулак. Поэтому всякий, кто хотел каштанов, шел в горы и нарочно дразнил обезьян.
Рассказом об обезьянах смотритель расположил к себе стеснительного парня. Тот стал сыпать сведениями о каштанах. Рассказал о месте под названием Лиао, Каштановая лощина, и о том, какими прочными и удобными получаются рукоятки для плуга, сделанные из каштанового дерева… Парню требовалось выговориться, а раньше не получалось. Вчера, когда он приехал, всю ночь напролет кутили и курили опиум гости; он, ютясь на корме, пытался поболтать с Удо, но та спала как убитая. Молодой человек хотел обсудить деревенские дела с женой сегодня утром, но женщины заявили, что им нужно в город, на мост Цилицяо, возжигать благовония, и велели ему стеречь лодку. Ему казалось, что он просидел в этой лодке уже целую вечность, но никто не возвращался. Он сидел на корме и смотрел на реку; хотя все было для него в диковинку, это его лишь больше удручало. Он задремал, и ему приснилось, что паводок добирается до его деревни. Сколько же карпов попало бы в запруду — вообразить невозможно! Он нанизывал рыбу за жабры на ивовые прутья и оставлял сушиться на солнце. Пытался подсчитать их, но не успел: на лодку вдруг пожаловал гость, и вся рыба ускользнула обратно в воду.
Собеседник хорошо слушал, поэтому парень вывалил на смотрителя все, что берег для жены, раз уж выпала возможность поговорить.
Он поведал смотрителю о деревне, вспомнил о непослушном поросенке, которого прозвал Малыш, о каменном жернове, который недавно обточил и подогнал каменщик, что напомнило ему байку о каменщиках. После речь зашла о маленьком серпе, который потерялся, да так, что смотрителю нипочем было не догадаться:
— Вот скажите, не чудеса ли? Везде его искал, клянусь. Под кроватью, на притолоке над дверью, в сарае. Куда он пропал? Да он будто сам убежал куда-то. Из-за этого я обругал Лао Ци, а та сразу в слезы. Но серп так и не нашелся. А потом, ну точно проделки черта, — да он же, оказывается, спрятался в бамбуковой корзине для риса, что на балке висела. Шесть месяцев в пустой корзине — оголодал, должно быть! Покрылся там весь пятнами ржавчины, будто прыщами, маленький хитрец. Я гадал: как он смог залететь в корзину полгода назад? Она там только для красоты и висела. И вспомнил: я же стругал им клин, да порезался до крови. Вспылил, ну и отшвырнул прочь… Полдня его шлифовал в воде. Теперь он по-прежнему острый, такой, что режет плоть как бумагу. С ним надо осторожнее, а то можно до крови порезаться. Я еще не рассказал об этом Лао Ци. Вот она точно не забыла, как плакала и убивалась тогда. Нашелся он, ха-ха, в самом деле нашелся.
— Хорошо, что нашелся.
— Да, я так рад. Я ж все время думал, что это Лао Ци его уронила в ручей, а сознаться постыдилась. Теперь-то ясно, что она меня не обманывала. Обидел ее почем зря, тогда ведь я сказал: «Что значит найти не можешь? Вот как поколочу тебя!» Да я-то волю рукам тогда не дал, нет. Но напугал ее сильно. Она аж полночи проплакала.
— А ты им траву косишь?
— Как? Нет, что вы, он для другого. Это же маленький серпик для тонкой работы, а вы говорите — траву косить. Вот кожуру с батата счистить или флейту вырезать, это да. Такой маленький, стоил всего три сотни медяков, а выкован на славу. Каждый просто обязан иметь при себе маленький ножичек, правда?
— Конечно, конечно. У каждого такой должен быть, согласен, — отвечал смотритель.
Сочтя, что и правда встретил понимающего собеседника, молодой человек продолжил выкладывать все, что было на душе и за душой, даже поделился надеждами обзавестись ребеночком в будущем году, и прочими мыслями, о которых стоило бы вести разговоры с женой в постели. Парень говорил и говорил, уже не стесняясь приправлять речь крепкими словечками, пока, наконец, смотритель не поднялся, чтобы уйти. Молодой человек понял, что он даже не спросил имени гостя.
— Господин, а как вас же величать? Прошу, оставьте свою карточку. Я скажу им, что вы приходили.
— Просто передай, что приходил большой мужчина, вот в таких высоких сапогах. Передай еще, чтоб вечером гостей не принимали, потому что я приду.
— Чтоб не принимали гостей, потому что вы пожалуете?
— Так и скажи. Я обязательно приду. А еще я угощу тебя вином. Мы ведь друзья теперь.
— Точно. Друзья.
Смотритель похлопал парня по плечу своей мясистой ручищей и сошел на берег, а затем поднялся на следующую лодку.
После ухода смотрителя молодой человек стал гадать, кем же был этот здоровяк. Ему впервые довелось говорить с таким благородным человеком. Он вовек не забудет этого. Этот господин мало того что общался с ним сегодня, так еще и другом назвал, и выпить пригласил! Молодой мужчина предположил, что это, должно быть, один из постоянных клиентов Лао Ци. Та наверняка вытрясла из него немало денег. Парня накрыла внезапная волна радости, ему захотелось петь, и он тут же на мотив припевок из деревни Сыси тихонько затянул:
Он ждал, но ни жена, ни остальные не возвращались. Он вспомнил изящество манер и речи большого господина, вспомнил его блестящие сапоги. Не иначе, такими красивыми их сделало самое лучшее масло горной хурмы. Вспомнил тяжелый золотой перстень, который стоил больше, чем он мог вообразить. Он не знал, чем его так привлекло это украшение. Вспомнил, как гость кивал головой, как разговаривал, — важный, словно губернатор или генерал — для Лао Ци он, поди, точно бог богатства Цайшэнь! Парень начал петь другую песню, забористую, как любили жители деревни Янцунь:
К полудню люди на лодках начали готовить обед. Сырые дрова у парня горели плохо, дым валил в разные стороны, заставляя его плакать и чихать, пластался над водой пеленой тонкого шелка. Слышно было, как повар в ресторанчике у реки стучит черпаком по кастрюле, как на ближней лодке в котел плюхается капуста. Лао Ци так и не появилась. Фокус с разжиганием сырых дров на борту молодому человеку не удался, маленькая железная печка осталась холодной. Он промучился с ней целую вечность, и, наконец, сдался.
Оставшись голодным, парень присел на низкий табурет и вновь задумался. Безрадостные мысли заполнили его голову; утренний гость, похожий на гигантский кошель, туго набитый деньгами, стоял перед глазами. Из головы не шло темное от вина, налитое кровью лицо с квадратной челюстью, пористое, будто мандариновая корка; оно вызывало отвращение и ненависть. Казалось бы, зачем ему вспоминать это? Он будто вновь услышал: «Вечером пусть не принимают гостей, я приду». Он посмел сказать их ему, мужу Лао Ци! Какой наглец! Почему вообще он это сказал? По какому праву?
Подобные раздумья лишь усиливали гнев, поселившийся в сердце, а голод подкреплял его. В этом простом парне бурлили первобытные эмоции. Петь больше не хотелось. Горло сдавило от ревности, какие тут песни. Не до веселья. Парень со злости решил вернуться домой, не дожидаясь завтрашнего дня. Он вновь попытался разжечь огонь, но в такой ярости, естественно, не справился с этим. И выбросил все дрова за борт в реку.
— Чтоб вас, чертовы дрова! Пропадите пропадом!
Поленья не проплыли и двух-трех чжанов[33], как их выловили люди с другой лодки. Казалось, они просто-таки ждали, когда течение принесет к ним дрова. Как только дрова добрались до них, они тотчас же разожгли огонь при помощи измочаленного каната; их лодка наполнилась дымом, пламя разгорелось, поленья затрещали. Это зрелище всколыхнуло в парне новый приступ гнева, он еще острее ощутил свое унижение и решил уйти немедленно, не дожидаясь возвращения женщин на лодку.
В конце улицы он столкнулся с женой и девчонкой Удо, они шли рука об руку, смеясь и болтая. Удо несла двухструнную скрипку хуцинь, совершенно новую, прекраснее и представить себе нельзя.
— Ты куда собрался?
— Домой возвращаюсь.
— А о лодке забыл? Глядите-ка, домой он возвращается. Ты чем недоволен? Что за выходки?
— Я иду домой, пусти меня.
— Возвращайся обратно на лодку!
Голос ее звучал твердо, а еще решительнее и жестче был взгляд. Посмотрев на хуцинь, парень сообразил, что тот куплен ему в подарок. Он подчинился. Потирая пылающий лоб, пробормотал:
— Обратно так обратно.
И поплелся за женой назад к лодке.
Тут подоспела хозяйка, старая сводница, в руках у нее были свиные легкие. Она бежала быстро, раскрасневшись и задыхаясь, как будто украла мясо с прилавка и боялась, что ее догонят и потащат в ямынь. Когда хозяйка поднялась на лодку, Лао Ци крикнула:
— Представляете, тетушка, а муж-то мой уйти решил!
— Что за чушь? Еще представление не посмотрел, а уж назад собрался!
— Мы на перекрестке столкнулись. Он, верно, сердится, что мы так поздно вернулись.
— Ох, это все я виновата да бодхисатвы. И мясник. Мне не надо было торговаться так долго из-за грошей, а ему не надо было вливать столько воды в эти легкие.
— Ах нет, это моя вина, — возразила Лао Ци, сопровождая мужа в каюту.
Она села напротив мужа, а потом нарочно расстегнула одежду на груди, открыв кокетливое нижнее белье из узорчатого шелка красного цвета. На нем была вышивка в виде пары уток-мандаринок, играющих в листьях лотоса, — Лао Ци вышила это сама всего месяц назад. Мужчина с вожделением уставился на жену. Чувства, словами неописуемые, забурлили у него в крови.
С кормы лодки доносился разговор хозяйки с Удо о припасах.
— Что ж творится-то! Кто-то стащил все наши дрова!
— А кто промыл рис?
— Бьюсь об заклад, он не смог развести огонь! Он деревенский, только с древесной смолой разжигать умеет.
— Разве мы не вчера только почали новую вязанку дров?
— Теперь их нет.
— Ну так сходи на нос и принеси новую, хватит болтать почем зря!
— Муж сестрицы умеет только рис промывать! — хихикала Удо.
Парень слушал, не говоря ни слова. Тихо сидел в каюте и смотрел на купленный ему хуцинь.
— Струны уже натянуты, попробуй сыграть, — предложила Лао Ци.
Продолжая молчать, молодой человек положил инструмент себе на колени, проверил канифоль. Он тронул струны, из-под пальцев вырвался незнакомый звук, и парень радостно улыбнулся.
Меж тем каюта наполнилась дымом. Когда женщины позвали мужчину к столу, тот вышел с хуцинем в руках и, встав на носу лодки, принялся настраивать струны.
После обеда Удо сказала:
— Братец, сыграй «Плач Мэн Цзяннюй у Великой стены»[34], а я спою.
— Я эту мелодию не знаю.
— Я слышала, ты очень хорошо играешь. Не ври.
— Я и не вру, я умею играть только «Мать провожает свою дочь».
Хозяйка сказала:
— Я тоже слышала от Лао Ци, что ты очень хорошо играешь. Я как увидела в храме этот хуцинь, сразу же предложила купить его тебе. Повезло, что он достался нам так дешево. В деревне такой, пожалуй, не купишь и за целый юань, верно?
— Ваша правда. А сколько стоил-то инструмент?
— Связку[35] медных монет и еще шесть сверху. Все сказали, что он стоит этих денег.
— Это кто ж такое сказал? — встряла Удо.
— Соплячка! А кто сказал, что нет? Много ты понимаешь! Закрой-ка рот! — рассердилась хозяйка.
Удо уже и сама прикусила язычок, стыдясь, что едва не сболтнула лишнее.
Этот хуцинь достался им совершенно бесплатно от знакомого торговца. Лао Ци улыбнулась тому, как хозяйка одернула Удо, чуть не раскрывшую маленький обман. Муж тоже усмехнулся, посчитав, что жена посмеивается над невежеством хозяйки.
Он закончил трапезу первым и взялся за хуцинь. Звуки, которые тот издавал, были чистыми и яркими. Удо в восторге отставила свою чашку и принялась подпевать, пока не схлопотала от хозяйки палочками по голове. Ей пришлось вернуться к еде, а затем она собрала посуду и принялась мыть котел.
К вечеру они натянули навес на носу лодки; парень играл на хуцине, Удо пела. Лао Ци тоже пела. Абажур керосиновой лампы, сделанный из вырезанных ножницами из красной бумаги картинок, залил всю каюту красным светом, будто на свадьбе. Молодого человека охватил восторг, на душе стало легко и радостно, как если бы это был Новый год. Но долго это не продлилось — двое пьяных в стельку солдат услышали музыку, пока шли по улице вдоль берега.
Они, шатаясь, спустились к лодке и стали раскачивать ее грязными руками. Их речь была невнятной, будто у них во рту катались грецкие орехи. Заплетающимися языками они орали:
— Это кто тут поет? А ну, отзовись! Давай-ка, спой нам сладко, пять сотен платим! Ты слышишь? Папочка пять сотен дает на бедность!
Звуки хуциня резко смолкли, в лодке наступила тишина.
Гуляки, не унимаясь, пинали лодку ногами, бум-бум-бум. Потом они попытались откинуть навес и стали искать, как он крепится. Попытки не увенчались успехом, и один из них закричал:
— Эй, потаскуха, значит, наши деньги тебя не устраивают? Прикидываетесь глухонемыми? Кто там с тобой развлекается? Думаешь, я его боюсь? Я не боюсь самого императора! Эй, музыкант, ты там? Черт меня подери, если я боюсь императора — да я не боюсь даже командующего армией или командира нашей дивизии — они оба те еще ублюдки, сволочи! Да, столетние[36] куриные яйца, никчемные тухлые яйца! Никого я не боюсь!
Другой хриплый голос добавил:
— Чертовы шлюхи! А ну, вылезайте и принимайте папочку на борт!
С берега на навес полетели камни, а в адрес обитателей лодки полился поток грязной брани и оскорблений. Все на борту запаниковали. Хозяйка убавила огонь в лампе и вышла откинуть навес. Парень, едва услышав клокочущие гневом голоса, схватил хуцинь и незаметно перебрался в кормовую каюту. Несколько мгновений спустя он услышал, как двое пьяных гостей, ругаясь, вошли в носовую каюту и, отпихивая друг друга, пытались поцеловать Лао Ци, Удо и даже хозяйку. Затем один спросил:
— Ну и кто же тут играл музыку? Тащите музыканта сюда, пусть споет папочке еще одну песню.
Хозяйка от страха и звука издать не могла, Лао Ци тоже не знала, как быть. Гуляки принялись громко скандалить:
— Мерзкие шлюхи! Вытаскивайте этого рогоносца, чтобы он поиграл для нас, в награду — тысяча! Сам Цао Цао, первый из героев, — и тот не был бы так щедр! Тысячу, слышите, тысячу! Давай его сюда, а не то спалим это корыто! Слышишь, старая подстилка? Не зли папочку! Что таращишься?! Не видишь разве, с кем разговариваешь!
— Господа, мы тут сидели тихо, по-семейному, здесь больше никого…
— Нет? Нет, говоришь? Ах ты, никчемная старуха, никакого толку от тебя! Старый сморщенный мандарин! К черту ублюдка-музыканта, я сам буду играть и петь!
С этими словами один из гостей встал, собираясь обыскать каюту на корме, У хозяйки от испуга отвисла челюсть. Лао Ци сообразила, что нужно делать и решительно схватив его руку, положила ее на свою пышную грудь. Тот мгновенно понял, что к чему, и снова сел.
— Ну, так-то лучше, так-то хорошо! Папочка может себе это позволить. Здесь он сегодня и заночует, — сказал он. После этого он пропел отрывок из пекинской оперы — арию императора Сун Тайцзу о своей супруге: «Во Дворце цветения персика я был пьян, пораженный необыкновенной красотой Сумэй».
Гуляка растянулся слева от Лао Ци, а его собутыльник, не говоря ни слова, расположился по правую сторону.
Когда в носовой каюте стало немного тише, молодой человек шепотом позвал через перегородку хозяйку.
Та тихонько выбралась к нему, все еще не в состоянии прийти в себя после нанесенных ей оскорблений. Парень, не до конца понимая происходящее, спросил ее:
— Что происходит?
— Это солдаты из лагеря, пьяные вдрызг. Подожди немного. Они скоро уйдут.
— Хорошо бы. Я же вам сказать забыл. Сегодня приходил человек, лицо у него квадратное, похож на большого начальника. Он передал, чтобы не принимали клиентов. Он вечером зайдет.
— Обут был в высокие кожаные сапоги? А голос — громкий, как гонг?
— Да, точно. А еще на пальце — большой золотой перстень.
— Похоже, это был названый отец Лао Ци. Он утром заходил?
— Ага. Мы долго разговаривали, потом он ушел. Я угостил его каштанами.
— Он что-нибудь еще говорил?
— Что обязательно зайдет, потому нельзя принимать клиентов… Еще сказал, что сводит меня выпить.
Хозяйка призадумалась — зачем же приходил смотритель? Неужто он сам собирался провести здесь ночь? Может, ему захотелось чьей-то компании, близкой по возрасту? Непонятно. Старая лодочница давно привыкла к городской грязи, ничто в мире не могло ее смутить, однако же слова солдат, что она «уже ни на что не годится», показались обидными. Она тихонько заглянула в переднюю каюту. Увидев, что там творится, она поморщилась, под нос обругала гостей свиньями и собаками, а затем вернулась назад.
— Ну, что они там делают?
— Ничего такого.
— Так что же там происходит? Они ушли?
— Ничего особенного, спят.
— Спят?
Хозяйка не видела выражения его лица, но уловила интонацию его голоса, потому предложила:
— Послушай, зятек, ты ведь нечасто бываешь в городе — давай сойдем на берег и прогуляемся? Нынче вечером в храме Саньюаньгун — представление, я могу сделать хорошие места. Исполняют пьесу «Цю Ху трижды шутит над своей женой».
Парень лишь покачал головой, не проронив ни слова.
Солдаты еще немного пошумели и, наконец, ушли. Три женщины, сидя у лампы в носовой каюте, перешучивались и высмеивали пьяных гостей. Муж Лао Ци остался сидеть на корме. Хозяйка дважды ходила к нему и приглашала присоединиться к компании — он не откликался. Не в силах сообразить, что же его так разозлило, хозяйка перешла к проверке узоров на полученных четырех банкнотах. Она разбиралась в фальшивках, эти казались подлинными. Хозяйка показала Лао Ци узоры и серийные номера при свете лампы, а затем поднесла деньги к носу, и, понюхав, сказала, что они, наверное, из мусульманского ресторанчика, поскольку от них пахнет говяжьим жиром.
Удо снова попробовала позвать парня:
— Братец, братец, гости ушли, давай допоем песни! А потом мы можем… — она не закончила фразу, поскольку ее одернула и увела прочь Лао Ци, у которой, казалось, было что-то свое на уме.
На лодке было очень тихо. Парень, еще недавно нежно перебиравший струны, теперь не издавал ни звука.
С берега доносились звуки барабанов, гонгов и сон. Торговец с прибрежной улицы женился, на свадьбу собирались гости, шли приготовления к долгому и шумному празднеству.
Лао Ци тихонько сунулась на корму, но тут же вернулась обратно, попытка примирения явно не удалась.
— Что с ним? — полюбопытствовала хозяйка.
Лао Ци покачала головой и вздохнула:
— Просто упрямится. Ну его.
Решив, что смотритель уже не придет, все легли спать. Женщины втроем расположились в носовой каюте, а молодой человек — на корме.
Патруль, ведомый речным смотрителем, явился посреди ночи, когда на реке уже все стихло. Четверо вооруженных полицейских остались на страже у носа лодки, а смотритель и начальник отряда поднялись на борт, освещая путь фонарями. Хозяйка зажгла лампу, она уже через такое проходила и знала, что это обычное дело. Лао Ци, накинув одежду, села на кровать и поприветствовала названого отца и командира патруля, велев Удо подать гостям чаю. Девчонка зашевелилась, досматривая сон, в котором собирала в деревне весенние ягоды.
Хозяйка растолкала спящего парня и привела его в носовую каюту. Тот, увидев речного смотрителя и важного чиновника в черной форме, испугался так, что потерял дар речи, и лишь гадал про себя, в какой переплет они попали.
— Это кто? — надменно спросил командир патруля.
За мужа ответил речной смотритель:
— Муж Лао Ци. Только что приехал из деревни в гости.
— Он прибыл только вчера, господин, — добавила Лао Ци.
Начальник некоторое время рассматривал парня, затем перевел взгляд на Лао Ци. Затем, как будто удовлетворенный объяснением смотрителя, он молча занялся осмотром помещения. Взгляд его остановился на кувшине с сушеными каштанами. Смотритель зачерпнул пригоршню и высыпал в большой карман красивого кителя начальника, тот так же молча улыбнулся.
Вскоре патруль направился к следующей лодке. Хозяйка уже собиралась опустить навес, как тут вернулся один из полицейских, чтобы передать ей сообщение:
— Эй, тетка, передай Лао Ци, что начальник еще вернется, чтобы тщательно ее проверить. Поняла?
— Скоро?
— Закончит патрулирование и придет.
— Правду говоришь?
— Да, когда я тебя обманывал, старая шлюха?
Муж Лао Ци искренне не понял, что так обрадовало хозяйку, поскольку не мог сообразить, зачем командиру патруля возвращаться и проверять Лао Ци. От вида сонной жены его гнев, вызванный предшествовавшими вечерними событиями, развеялся. Он хотел помириться с ней, хотел лечь рядом и поговорить о семейных делах, потому что им было что обсудить. Он подошел и присел на край кровати.
Хозяйка, видимо, понимала, о чем он думал. Но она понимала также, что он ничего не соображает в деле, поэтому она намекнула понятным только Лао Ци образом, что командир патруля скоро вернется.
Лао Ци кусала губы и отрешенно смотрела прямо перед собой.
На следующее утро муж проснулся рано и сразу стал собираться в дорогу. Не говоря ни слова, он положил перед собой соломенные сандалии, трубку и кисет. Собравшись, он присел на край низкой постели, будто хотел что-то сказать, но не мог.
Зашла Лао Ци, спросила у него:
— Ты же вчера пообещал смотрителю, что сегодня придешь к нему на обед?
Парень лишь покачал головой.
— Он ведь специально для тебя обед затеял! Стол будет ломиться! И ты поступишь с ним вот так?
Ответа не последовало.
— Ты ведь так и не сходил на представление!
По-прежнему ни слова в ответ.
— А как же баоцзы[37] со свиным жиром из ресторана «Маньтяньхун»[38], которые тебе так понравились? Их подают только после полудня.
Муж явно был настроен уйти, и Лао Ци не знала, что делать. Она ушла в носовую каюту и вынула из бумажника купюры, оставленные солдатами накануне. Пересчитала их — по-прежнему четыре — вернулась с одной и сунула ее мужу в левую руку. Он молчал. Лао Ци решила, что поняла его:
— Тетушка, принесите мне остальные банкноты.
Та принесла деньги. Лао Ци сунула их мужу в правую руку.
Тот затряс головой, бросил деньги на пол и, закрыв лицо большими грубыми руками, неожиданно и необъяснимо для себя самого заплакал, как ребенок.
Хозяйка и Удо сочли за лучшее удалиться. Удо казалось странным и смешным, что взрослый мужчина плачет, но она не смеялась. Стоя на корме у руля, она увидела хуцинь, висевший на перекладине. Девчонка хотела запеть, но отчего-то не смогла выдавить из себя ни звука.
Когда речной смотритель явился на лодку, чтобы пригласить дальнего гостя на званый обед, то обнаружил на борту лишь хозяйку и Удо. От них он узнал, что утром муж и жена вместе ушли в деревню.
Гуйшэн[39] у ручья точил свой серп, шлифуя лезвие до блеска. Он провел рукой по острию, сделал несколько ударов по воде. С наступлением осени вода в ручье стала чистой и прозрачной; в потоке, цепляясь клешнями за травинки, колыхались крошечные рачки; порой, согнув тельце и резко распрямив его, они стрелой летели вперед, словно забавляясь. Гуйшэну доставляло удовольствие смотреть на них. Погода стояла прекрасная, наступила пора, про которую образованные горожане говорят «небо чистое, воздух по-осеннему свеж».
Если серп использовать с умом, думал Гуйшэн, то можно пережить зиму, заготовив в достатке и мяса, и рыбы. С приходом осени на уступах покатых склонов зацвел веерник, белые метелки, покачиваясь на ветру, словно манили: «Иди скорее сюда, срежь меня! Сегодня хорошая погода, теперь, когда ты наточил серп, срежь меня и отнеси в город, восемь сотен монет за дань[40], сможешь поменять на полцзиня соли или цзинь мяса — что тебе больше нравится!» Гуйшэн все это знал, а еще знал, что пять даней травы можно поменять на свиную голову, натереть ее четырьмя лянами[41] соли, и даже пары свиных ушей хватит на закуску к вину на два-три раза! Месяцем ранее, во время урожая риса, когда все спускали воду со своих рисовых террас и плетеными корзинами для кур ловили на полях жирных карпов, Гуйшэн наточил серп, зажег факел и один пошел ночью на протоку. Он наколол больше десятка ускользнувших с полей карпов; всех их он натер солью, повесил над печью и закоптил на дровах. Сейчас он точил серп, чтобы нарезать веерника, отнести его в город и поменять на нужные к Новому году товары. Если есть у тебя две руки и голова на плечах, будешь жить, гласит народная мудрость, «как у бога за пазухой». В последнее время из-за роста цен на городские товары сельским жителям было труднее сводить концы с концами, но одинокому холостяку в расцвете сил, готовому браться за любое дело и работать не покладая рук, живется всегда неплохо.
Гуйшэн жил в двадцати ли от города и в двух ли от усадьбы господина по имени Чжан У, которого все звали У-лаое — Пятый Господин. Это был местный богач, и большая часть полей на склонах была в его владении, поэтому всем, кто занимался земледелием, приходилось так или иначе иметь с ним дело. У-лаое хотел взять Гуйшэна постоянным работником, но тот боялся, что тогда придется жить в усадьбе или охранять склоны. Это могло сильно ограничить его свободу, и он не согласился.
Гуйшэн серпом нарубил молодого бамбука, очистил его стебли, натаскал камней и сложил себе небольшой домик под горой недалеко от ручья. Домик стоял на земле У-лаое, в счет платы за пользование землей Гуйшэн помогал сторожить тунговые деревья на двух склонах горы. Он зарабатывал тем, что рубил хворост и косил траву, и этого ему хватало на жизнь. Когда осенью и весной на полях было много работы и требовались работники, не было ни одного двора на пять ли вокруг, куда бы он не ходил. Ел он за двоих, но и работал тоже за двоих.
К встрече Нового года в деревне собирали пожертвования на изготовление фонарей для соревнований танцующих драконов в городе. Во время танца именно Гуйшэн перед мордой дракона дразнил его волшебной жемчужиной из вышитой красной ткани, размахивая ею, как огненным шаром, что всегда вызывало восторженные возгласы зрителей. Когда весной и осенью в деревне в благодарность богам-покровителям земли жители устраивали представление, Гуйшэн играл роль мастера в комической сценке «Починка чанов матушке Ван» или генерала Чэн Яоцзиня[42], продававшего бамбуковые грабли. Гуйшэн был не прочь выпить, но, захмелев, никогда не ввязывался в драку. Он умел играть в шахматы, но, в отличие от многих, не был одержим игрой. Изредка мог и пошутить, но так, чтобы никого не обидеть. Иногда казался глуповатым, но никогда не выставлял себя дураком. И хотя Гуйшэн был бедным человеком, у него было чувство собственного достоинства. Бывало, он приходил в поместье, и У-лаое вручал ему куртку, штаны или полцзиня соли. Чувствуя себя неловко из-за того, что принимал вещи просто так, ни за что, он в другой раз приносил господину что-нибудь взамен.
Он часто ходил в город продавать хворост и траву, а на вырученные деньги покупал что-нибудь полезное. Еще у Гуйшэна в городе был пятидесятилетний дядюшка, который готовил для богатой семьи. Хотя видеться приходилось нечасто, отношения между родственниками были очень близкие. Когда Гуйшэн навещал дядю, он всегда приносил подарок: мешок грецких орехов или каштанов, ласку, попавшую в ловушку, или фазана. Гуйшэн время от времени останавливался у дяди, и, когда тот вечером был свободен, он водил его на берег реки в храм богини мореплавателей и торговцев Тяньхоу, чтобы посмотреть ночное представление, а затем угощал чашкой лапши с говядиной.
В деревнях на несколько ли вокруг все знали и любили Гуйшэна.
Сам же он любил наведываться в мелочную лавку у моста недалеко от своего дома. Владелец этой лавки по фамилии Ду был уроженцем города Пуши в среднем течении реки Юаньшуй, и начинал он как торговец-разносчик. Раз в месяц он закидывал на спину товары и обходил деревни, продавая продукты и домашнюю утварь, пока его внимание не привлек мост. Увидев оживленное движение на дороге, он решил, что лучше поселиться у моста, чем разносить товары из города по округе. Он рассчитывал вести дела со всеми близлежащими деревнями, поэтому построил небольшой павильон для отдыха путников, и таким образом не упускал никого, кто проходил мимо. Поселившись у моста и обустроившись на новом месте, он перевез жену с тринадцатилетней дочерью. Выходцы из Пуши по натуре очень дружелюбны, к тому же в последние несколько лет торговец побывал с товарами в каждой деревне и в каждом поместье, поэтому, когда он открыл лавку у моста, дела его сразу пошли в гору. Жена одевалась, как подобает горожанке средних лет из Пуши: круглый год она завязывала на голове черный тюрбан из длинного шелкового шарфа и тонко выщипывала брови. Она вежливо обслуживала покупателей, заискивающе обращаясь к мужчинам «дагэ» — «старший брат», а к женщинам «саоцзы» — «старшая невестка». Не прошло и полугода, как лавка у моста превратилась для жителей окрестных деревень не только в место для покупок, но и в место встреч. Три больших тенистых дерева делали его привлекательным летом, потому что здесь было прохладно и можно было отдохнуть. Зимой же на земле у лавки жгли большие поленья и лепешки из масличного жмыха: получалось и ярко, и тепло — лучшего места было и впрямь не сыскать.
Гуйшэн ладил со всеми в семье лавочника и был там всегда кстати. Все это время жена хозяина очень хорошо относилась к нему, а он души не чаял в их дочери. На горе росло много диких фруктов, без труда можно было найти каштаны или лесные орехи. В марте Гуйшэн срывал для семьи лавочника первые весенние ягоды, в июне приносил мушмулу, а в августе и в сентябре — знаменитые в тех краях плоды акебии, «августовской лозы», внешне похожие на сушеного трепанга, с мякотью внутри белее снега и белого нефрита, которые особенно нравились девочке. Девочку звали Цзиньфэн, Золотой Феникс.
Год назад хозяйка умерла от осложнений, заразившись паразитами во время поездки на свадьбу к родственникам в Пуши; для помощи в ведении дел лавочник нанял парнишку по прозвищу Лайцзы, Чесоточный. Звали его так не из-за болезни, а от непоседливости и живости характера.
По неизвестной причине Гуйшэн невзлюбил Лайцзы, почти в каждом споре они придерживались противоположных позиций, однако Лайцзы всегда лишь посмеивался в ответ на его колкости. Гуйшэн говорил: «Чесоточный, если бы ты жил в городе, то был бы хулиганом, а если бы ты был в книге, то был бы коварным чиновником». Чесоточный в ответ заливался смехом. Никто не понимал, почему Гуйшэн недолюбливал Чесоточного, зато это знал хозяин лавки: Гуйшэн боялся, что Чесоточный станет зятем торговца и превратится из подчиненного в равного.
Гуйшэн сидел на берегу ручья и размышлял, сможет ли Лайцзы повторить судьбу продавца масла из одноименной гуандунской оперы, который благодаря честности и трудолюбию смог изменить свою жизнь. Тут пришел посыльный из поместья и передал ему, что У-лаое приехал в деревню и просит сходить на южный склон, проверить, не созрели ли плоды на тунговых деревьях, и сообщить об этом хозяину.
Гуйшэн тут же отправился осматривать тунговые деревья.
Он поднялся на гору. Земля там была мягкая, рыхлая, в траве и среди корней деревьев стрекотали осенние насекомые. Куда ни ступи, из-под ног во все стороны прыгали большие черные сверчки и «золотые колокольчики» — поющая разновидность кузнечиков с заостренными хвостами и маленькими головами. Осмотрев склон, Гуйшэн увидел, что ветки тунговых деревьев согнулись под тяжестью крепких плодов; многие уже упали на землю, трава у подножия горы была усеяна ими. Издалека заметив на земляном валу между полями длинную «августовскую лозу», покрытую множеством иссиня-черных «огурчиков», и услышав доносившийся оттуда гомон горных сорок, Гуйшэн понял, что плоды акебии созрели, и помчался вниз. Сороки, заметив человека, разлетелись. Гуйшэн, не оставив на лозе ни одного плода, наполовину заполнил ими свою широкополую коническую шляпу из бамбука, намереваясь отнести их в лавку для Цзиньфэн.
Когда Гуйшэн вернулся домой, было уже за полдень, но еще не поздно, чтобы отправиться с докладом к господину У-лаое.
Добравшись до поместья, Гуйшэн увидел во дворе паланкин и нескольких носильщиков, которые сидели на каменном катке для обмолота зерна и отдыхали, прикрыв глаза и потягивая длинные бамбуковые трубки. Гуйшэн понял, что прибыл кто-то из города, и повернул к амбару в поисках дядюшки Ямао, Утиное Перо, постоянного работника в поместье У-лаое, который каждый день сидел у амбара и плел соломенные сандалии. Не обнаружив его на привычном месте, Гуйшэн отправился на кухню и там нашел Ямао за столом в компании нескольких городских молодцев, черпавших вино из черного глиняного бочонка и закусывавших жареной рыбой. Ямао пригласил Гуйшэна за стол. Оказалось, что в поместье приехал Сы-лаое — Четвертый Господин: он по службе прибыл сюда из провинции Хэнань и поспешил навестить У-лаое, а через несколько дней должен был вернуться обратно. Участники застолья как раз делились друг с другом разными интересными историями из жизни Сы-лаое и У-лаое.
Один лысый, невысокого роста мужчина, с виду бывший военный, смеясь, рассказывал:
— Говорят, что наш Сы-лаое потерял пост командира кавалерийской бригады по собственной вине, из-за разгульного поведения. Когда мужчина только и думает что о любовных утехах, издержки записываются на его счет в книге судьбы. Если он не расплатится при жизни, то все равно не сможет обмануть владыку ада Янь-вана, и ему придется платить по долгам в следующей жизни. В прошлом году отряд был расквартирован в Хэнани в уезде Жунань, так за месяц у него было восемь женщин — он перепробовал там все самое лучшее, да еще и возмущался: «Что за чертово место! Для кого, может, и лакомые кусочки, только все как будто из мочевого пузыря сделаны, хуже не придумаешь! Бледные, как тесто, и дряблые, того и гляди расползутся, а ведут себя так, будто они что-то!» И угадайте, сколько он потратил? Сорок юаней только за одну ночь, и это не считая платы сутенеру. Вы скажете, что молодцы, отправляясь в другие края, не должны безобразничать? А я спрошу по-другому — смогут ли они, даже если захотят? В месяц получают семь шестьдесят, минус три тридцать пропитание, сколько остается? Даже без бритья и стирки весь год, все равно не сэкономишь денег, чтобы разок поразвлечься. Если вы, дядя, и дадите мне разрешение, где я возьму средства?
Другой, высокий, в возрасте, похоже, тоже из военных, добавил:
— У-лаое зато не такой, не тратит деньги налево-направо, как Сы-лаое. Развлекается, но в меру, и если спустит сотню-другую, то всегда знает, когда остановиться.
На это дядюшка Ямао сказал:
— Кому говядина, а кому лук-резанец. Деньги из нашего У-лаое вытряхивают не женщины, а игральные кости. Когда он жил в городе со своей старой матерью, однажды за ночь проиграл двадцать восемь тысяч. Когда пришли за долгами, старуха, дорожившая репутацией, побоялась, что У-лаое будет обесчещен, что не сможет показаться людям на глаза, и велела нам выкапывать спрятанное в погребе серебро. Мы вытаскивали слитки один за другим, а она пересчитывала их перед кредитором. Вернув долги, старая женщина с улыбкой обратилась к У-лаое: «Запомни урок и не повторяй ошибок. Если удача не на твоей стороне, не делай ставку на кого-то, как на живой слиток, говоря, что семья Чжан заплатит».
— Говорят, старушка задохнулась от возмущения!
— А то нет! Выкупить доброе имя за тридцать тысяч! Без сомнения, У-лаое обвели вокруг пальца, как же это пережить? Она таила в себе обиду сорок дней и скончалась.
Но все же У-лаое был почтительным сыном. Когда старуха умерла, он позаботился о том, чтобы в течение сорока девяти дней провести весь семинедельный обряд спасения души умершей. Потратил на ее похороны шестнадцать тысяч юаней — все об этом знают. Говорили, что у старушки было доброе сердце и счастливая судьба. Она радовалась жизни не только на этом свете, но и после смерти забрала с собой тысячи бумажных слитков серебра[43] и сорок изображений молодых и пожилых служанок, чтобы те присматривали за ее сундуками и прислуживали ей на всем пути до Западного рая[44]. Народу на похоронах было больше, чем у старухи Дуань; парные надписи с траурными изречениями были развешаны вдоль дороги на протяжении ли, не меньше. Когда есть примерный сын, то и умереть не страшно.
Дядюшка Ямао на это ответил:
— У-лаое боялся, что его засмеют, поэтому делал все это напоказ, ведь старуха при жизни заботилась о репутации семьи. Пятый Господин на самом деле ее племянник, которого она усыновила, не имея собственных наследников. Попав в ее семью, он сразу же стал наследником большого богатства. Сейчас она на небесах, и сколько бы ни потратил У-лаое, много не будет. Эти расходы позволили сохранить лицо не только старухе, но и У-лаое. Все считали его глупцом, но он совсем не глуп! Если бы игра в кости не затянула его, ему бы не о чем было печалиться.
— В городе ходят слухи, что недавно У-лаое снова проиграл пять тысяч. Затем, чтобы смыть с себя череду невезений, он даже вознамерился отправиться в «Сяосянгуань»[45] и провести время с девственницей по прозвищу Наньхуа — Южный Цветок[46]. За все требовалось заплатить шестьсот юаней, и Сы-лаое уже договорился со сводней. Но по неизвестной причине У-лаое в последний момент пошел на попятную и отправился в компанию «Стандарт Ойл» где-то там играть в кости, и в ту же ночь проиграл восемь сотен. Он отказался отдать шесть сотен, чтобы раскрыть бутон царицы цветов, зато потерял восемь сотен, потом кутил всю ночь и катался по округе в паланкине с тремя носильщиками; когда все закончилось, люди, издеваясь над У-лаое, благодарили его за щедрые подарки. Этой выходкой он очень рассердил Сы-лаое.
Пятнистая собака — это не кошка с белой мордой. У каждого свой характер. Стоит серебру попасть в руки, раз — и нет его. Вы скажете, не надо тратить? Да как же не тратить, если сама судьба преподносит вам богатство? Коли суждено деньгам привалить, то никакие преграды не помеха; а уж коли суждено им уплыть, веревки и цепи не помогут. Сапожник Ван нашел слитки, сгреб их в охапку и лег с ними в постель, крепко прижимая к себе, а как проснулся, увидел лишь комья глины вместо серебра[47]. А мы и вовсе бедняки — непорочные девы не для нас, серебро тоже не для нас, можем разве что вином немного побаловаться. Допьем чашку, выпьем еще по одной. Гуйшэн, выпей с нами за компанию, все мы здесь братья, не отказывайся.
Гуйшэн не хотел пить, он отнес к очагу мешок каштанов и высыпал в тлеющие угли, чтобы запечь. Дядюшке Ямао он сказал, что Пятый Господин велел ему проверить тунговые деревья на горе, что в этом году урожай особенно хорош, к тому же через три дня наступит сезон белых рос[48], сейчас самое время идти сбивать плоды с деревьев. Какую бы дату ни выбрали для сбора урожая, он всегда готов помочь. Будут ли у Пятого Господина другие указания? Если нет, то он пойдет домой.
Дядюшка Ямао отправился с докладом к У-лаое:
— Гуйшэн, который живет под горой у ручья, осмотрел тунговые деревья. Склон обращен к солнцу, к тому же в этом году росы выпадают рано. Плоды уже созрели, пора собирать. Гуйшэн просит узнать, есть ли у Пятого Господина еще какие-то указания?
У-лаое как раз обсуждал с уважаемым братом искусство гадания по внешнему облику человека, и их разговор коснулся предсказателя на главной улице города, по фамилии Ян, которого все считали сумасшедшим. По слухам, он мог, опираясь на свои философские познания, определить, будет ли год удачным для человека или нет, а также разъяснить, благоприятны или неблагоприятны факторы, определяющие его судьбу. Такие способности вызывали восхищение у Пятого Господина.
Он был рад, когда узнал, что Гуйшэн уже здесь, и попросил Ямао его позвать. Гуйшэн, опасаясь, что запачкает полы в доме У-лаое, поспешил снять соломенные сандалии и пошел к нему босиком.
У-лаое встретил его словами:
— Гуйшэн, ты ведь ходил на южный склон смотреть тунговые деревья? В этом году урожай отменный, а в городе выросли цены на масло. Вывесишь ценник — три монеты за двадцать два ляна[49], иностранные компании в Шанхае и Ханькоу все скупят. В газетах пишут, что в Европе сейчас взялись за военно-морской флот и закупают тунговое масло, чтобы покрывать им корабли. Готовятся к мировой войне — масла нужно много. Эти заморские волосатики любят пустить пыль в глаза, им не важно, богатая страна или бедная, армия не должна быть хуже, чем у других. Пусть они ведут войну, а мы, китайцы, сможем на них подзаработать.
Гуйшэн не понял ничего из того, что говорил У-лаое, он просто стоял в углу большого зала, испытывая трепет и страх.
Дядя Утиное Перо повернул разговор в понятное для всех русло:
— Пятый Господин, когда мы будем собирать тунговые плоды?
У-лаое рассмеялся:
— Если мы хотим разбогатеть на торговле с иностранцами, надо поторопиться. Раз уж они ждут, пока китайское тунговое масло покроет их военные корабли, чтобы начать войну, смеем ли мы тянуть? Можно хоть завтра, хоть послезавтра. Я и сам хочу пойти посмотреть, а заодно мы с Сы-лаое развеемся и подстрелим парочку зайцев. Гуйшэн, в этом году на южном склоне много ли зайцев? Пока погода хорошая, поспешим. Завтра же и начнем!
Гуйшэн ответил:
— Раз уж говорите завтра, так завтра. Я у себя дома заварю чай, чтобы вы с Четвертым Господином, когда утомитесь, смогли передохнуть. Если это все, то я пойду.
— Ступай, — сказал У-лаое и добавил: — Ямао, снаряди ему с собой цзинь соли и два цзиня кускового сахара.
Гуйшэн поблагодарил У-лаое и как раз повернулся к выходу, когда Сы-лаое вдруг вмешался в разговор и спросил:
— Гуйшэн, а ты женат?
Вопрос прозвучал настолько внезапно, что Гуйшэн не знал, что ответить, глядя на этого отставного офицера, он только качал головой и глупо улыбался. Вспомнив, наконец, несколько расхожих поговорок, изрек:
— Баба-баба, волос долгий, а язык острый; бабий язык, куда ни завались, достанет; женишься раз, а плачешь век.
Ямао добавил:
— Мы его уговариваем найти себе пару, но он боится попасться в сети и не решается жениться.
На это Четвертый Господин спросил:
— Гуйшэн, чего ты боишься? Что в женщинах страшного? Ты и непохож на того, кто убоится жены. Слушай, если кто-то тебе понравится, женись. Это же хорошо, когда дома жена, не понимаешь разве? Давай, смелей!
Гуйшэн все еще глупо улыбался и, вспомнив недавний разговор на кухне, тихо ответил:
— Кому что на роду написано, от судьбы не уйдешь, — и удалился вместе с Ямао.
Сы-лаое, ухмыляясь, обратился к У-лаое:
— Гуйшэн красивый парень, не находишь?
На это У-лаое ответил:
— Тупица! Возьмет в дом жену и, боюсь, не будет знать, что с ней делать!
Гуйшэн тем временем с сахаром и солью в руках решил пойти домой длинной дорогой через лавку у моста. Когда он добрался туда, то обнаружил, что хозяин отправился в город за товаром, и в доме осталась только Цзиньфэн: сидя рядом с большим чаном для вина, она прошивала тканевые подошвы обуви. Заметив Гуйшэна, девушка улыбнулась ему в знак приветствия. Гуйшэну было немного не по себе, стоя перед прилавком, он нащупал трубку, кремневую зажигалку и закурил, чтобы успокоиться, а затем безразличным тоном спросил:
— Хозяин скоро вернется?
— Гуйшэн, а ты тоже был в городе? Что это у тебя в руках? — спросила Цзиньфэн.
— Цзинь соли и два цзиня сахара, это У-лаое мне подарил. Я был в поместье, сообщил ему, что пора собирать тунговые плоды.
— Вижу, ты ладишь с У-лаое.
— Еще из города приехал Сы-лаое, завтра они собираются в горы охотиться на зайцев… — тут Гуйшэн вспомнил, что ему говорил Сы-лаое, и не сдержал смешок.
Цзиньфэн, не понимая, почему он смеется, снова спросила:
— Какой он, Сы-лаое?
— Он большой военный чин, говорят, был командиром, военачальником, но из-за тяги к развлечениям потерял свой пост.
— Богатые все так живут: командиры, торговцы — все одинаковые. У нас в городе Пуши был один купец, владел магазином «Юаньчан». Десять больших плотов крупного леса он сплавил вниз по реке Хунцзян до уезда Таоюань[50] — и все спустил за одну ночь.
Гуйшэн знал эту историю, и обычно, когда мужчины рассказывали ее, то прибавляли, что «плоты унесло между женских ног», поэтому у него вырвалось:
— Всё из-за женщин.
Цзиньфэн побагровела и бросила на Гуйшэна укоризненный взгляд:
— Как это всё из-за женщин! Ты много женщин-то видел! Женщины бывают хорошими, бывают плохими, как и мужчины, не надо подходить ко всем с общей меркой!
В это время на дороге показались три человека. Пройдя по мосту, они остановились под соломенным навесом перед входом в лавку, скинули с плеч товары, высекли огонь и закурили, посматривая, чем можно перекусить. Купив по чашке вина, разделили на троих кукурузную лепешку. Гуйшэн хотел продолжить начатый с Цзиньфэн разговор, но не знал как. Посетители не торопились продолжить путь, поэтому Гуйшэн спустился под мост, где вымыл руки и ноги. Когда через некоторое время он вернулся, путники как раз собирались уходить, и самый молодой из них, одетый с претензией на щегольство, бросал многозначительные взгляды в сторону Цзиньфэн и улыбался. Расплачиваясь, он нарочно обнажил прикрытую вышитым набрюшником большую серебряную цепочку и, будто обращаясь к самому себе, сказал: «Сердце нельзя купить даже за тысячи серебряных слитков. Легко получить бесценные сокровища, сложно найти любящего мужа»[51]. Трое ушли, а Цзиньфэн молча, опустив голову, села на чан с вином, и ее мысли витали далеко-далеко. Гуйшэн хотел возобновить незаконченный разговор, но не мог подобрать слова.
Только спустя время, подумав о хорошей погоде, он сказал:
— Цзиньфэн, ты же любишь каштаны. На горе масляные каштаны уже созрели, потрескались. Пару дней назад я поставил ловушку, утром прихожу — а там белка склонилась над ней и грызет каштан. Меня увидела и спокойно поскакала прочь, такая забавная! Приходи завтра собирать каштаны, вся земля ими усыпана!
Цзиньфэн не обращала на него внимания, она все еще злилась на путника за дерзость. Гуйшэн этого не понял и продолжал говорить:
— А ты помнишь, как однажды украла у меня каштаны? Если бы ты не убежала так быстро, я бы с тобой не церемонился!
— Я помню, и я не убегала, я тебя не боюсь! — ответила Цзиньфэн.
— А я не боюсь тебя!
— Ты меня сейчас боишься… — улыбнулась ему Цзиньфэн.
Гуйшэн как будто понял, к чему она клонит, и, прищурившись, тоже улыбнулся. В душе он знал: «Нет, точно не боюсь».
Накосив огромную вязанку травы, вернулся Лайцзы, Чесоточный. Приметив Гуйшэна, он закричал:
— Гуйшэн, ты же сказал, что пойдешь на гору косить траву?
Гуйшэн, не обращая на него внимания, продолжал разговор с Цзиньфэн. Он говорил, что на горе нашел целую кучу плодов «августовской лозы» и что, если она хочет, может завтра пойти за ними сама. Завтра все пойдут сбивать тунговые плоды, и он пойдет помогать, к тому же Сы-лаое и У-лаое собрались охотиться на зайцев, и он боится, что будет слишком занят и не сможет принести их.
Когда Гуйшэн ушел, помощник сказал:
— Цзиньфэн, этот балбес с виду большой, а внутри маленький.
— Лучше следи за своим языком, если ты разозлишь его, он может раздавить тебя, — возразила Цзиньфэн.
— Такие, как он, не сердятся. И я не оловянный чайник, чтобы он мог меня раздавить.
На следующее утро, как только рассвело, Гуйшэн с серпом отправился на гору. Под горой гладко стелился туман, как будто там развернули большой белый ковер, который медленно растягивался и становился все тоньше. Вдалеке виднелись тенистые деревья семейной усадьбы Чжанов, и несколько старых деревьев гинкго, вздымающихся к небу, свидетельствовали о материальном благополучии клана. Казалось, что все вокруг, расплывчатое и непостоянное, парит над облаками. Гуйшэн подумал, что Сы-лаое и У-лаое там, в поместье, наверное, все еще спят и видят сны про то, как они пьют и играют в маджонг.
Однако вскоре он услышал нестройные звуки бубенцов на конских сбруях, доносившиеся с обочин рисовых полей, и гул людских голосов. Значит, Сы-лаое и У-лаое все же решили прибыть пораньше. Гуйшэн поспешил вниз по склону, чтобы взять под уздцы их лошадей. Всего прибыло двенадцать наемных работников, включая женщин, плюс четверо слуг, а еще несколько детей из поместья. Все тут же принялись за работу, начав с вершины: одни забирались на деревья, другие снизу били по веткам длинными бамбуковыми шестами. По траве, по земле катились пурпурно-красные плоды.
Сы-лаое и У-лаое понаблюдали немного, затем взяли бамбуковые шесты и тоже сделали несколько ударов. Вскоре им это наскучило, и они попросили Гуйшэна отвести их к нему домой. На очаге в котле уже кипела вода, и Ямао заварил чай для двух хозяев. Когда Сы-лаое увидел в углу плоды акебии в бамбуковой шляпе Гуйшэна, он взял один из них и усмехнулся.
— У-лаое, смотри, на что похоже?
— Сы-лаое, что ж ты за невежда такой необразованный, даже «августовской лозы» не знаешь!
— Да как я могу не знать?! Я говорю, что они очень похожи на маленькую женскую штучку.
Гуйшэн собирался подарить эти плоды Цзиньфэн, а тут услышал от Сы-лаое такие непристойности, что почувствовал себя очень неловко, и, стараясь казаться небрежным, сказал:
— Если господам они нравятся, забирайте.
У-лаое взял один, закопал ненадолго в тлеющую золу, затем очистил твердую черную кожуру и съел сердцевину. Сы-лаое сказал, что эти плоды слишком сладкие и отказался, но продолжил говорить о достоинствах «удочки»[52] Гуйшэна.
Это привело Сы-лаое к более пространным рассуждениям о различных способах ловли рыбы в ручьях, реках, морях и даже в северных тростниковых отмелях. Вдруг его размышления были прерваны ясным и звонким голосом молодой девушки, звавшей Гуйшэна из-за изгороди. Гуйшэн поспешил на улицу, затем вернулся, взял охапку акебии и снова ушел.
Внимательный Сы-лаое, проницательным взглядом приметив у ворот белый головной платок[53] и длинную блестящую косу, спросил у Ямао:
— Кто эта девушка?
Утиное Перо ответил:
— Это дочь торговца из города Пуши, у него лавка у моста в Сикоу. Ее мать умерла прошлым летом, когда отправилась в родной город на свадьбу к родственникам. У отца осталась только эта девочка. В этом году ей исполнится шестнадцать, зовут Цзиньфэн. Но им следовало назвать ее прекрасной Гуаньинь, в честь богини милосердия! Лавочник давно уже приметил Гуйшэна в зятья — простой и сильный, хороший помощник, может продолжить его дело. Только вот Гуйшэн никак не решится, ждет, что ветер переменится, да напрасно ждет.
Сы-лаое воскликнул:
— У-лаое, да ты прямо как наш последний император последней династии[54], живешь в своем Запретном городе, только ешь да пьешь, а что творится за его пределами, не знаешь. Почему бы тебе не узнать о жизни твоих подданных? В таком красивом месте должны быть плодородные земли, благородные мужчины и хорошие женщины…
Ямао вставил:
— Этой женщине гадатели предсказали плохую судьбу, по гороскопу ей выпадает «извести родителей» и «подавить мужа», поэтому никто не решается приблизиться к ней. Гуйшэн наверняка тоже боится умереть раньше срока, если женится на ней…
В этот момент вернулся Гуйшэн с раскрасневшимся лицом, он хотел что-то сказать, но не знал что и лишь потирал руки.
У-лаое спросил:
— Гуйшэн, чего ты боишься?
Не понимая смысла этого вопроса, Гуйшэн недоуменно ответил:
— Боюсь нечистой силы.
Эта фраза рассмешила всех, сам Гуйшэн тоже рассмеялся.
Взяв с собой двух поджарых рыжих собак, они отправились в пустынные горы, чтобы поохотиться на зайцев, но за полдня так ничего и не добыли. К полудню снова вернулись в дом Гуйшэна передохнуть. У-лаое спросил у наемного работника, каков в этом году урожай с тунговых деревьев, и, узнав, что лучше, чем когда-либо, велел Ямао отмерить пять даней плодов и вручить Гуйшэну, чтобы вознаградить за услуги. Затем они с Сы-лаое сели на лошадей и отправились в поместье. Лавка у моста в Сикоу была в стороне от их поместья, но у Сы-лаое возник план, и он предложил У-лаое сделать крюк и заглянуть в лавку. Там они купили немного еды, поболтали с хозяином, хорошенько рассмотрели Цзиньфэн и только потом вернулись в поместье.
По возвращении Сы-лаое снова стал упрекать У-лаое за то, что он похож на императора, который не знает о невзгодах людей за пределами его дворца. У-лаое прекрасно понимал, к чему тот клонит.
В итоге он произнес:
— Сы-лаое, ну ты даешь! Неужто толкаешь меня вырывать мясо прямо из пасти дворняги?
Четвертый Господин хлопнул его по плечу и сказал:
— Ерунда! На твоем месте я бы не позволил собаке съесть кусок сочной баранины.
У-лаое в ответ только улыбнулся. У каждого свой удел, и его удел — играть в кости. Сам он, проигрывая, не признавал ошибок в игре и считал, что это просто невезение, а не отсутствие мастерства. Его забавляло, что Сы-лаое готов гоняться за каждой юбкой — пресытившись городскими деликатесами, заинтересовался дичью.
Гуйшэн об этом, естественно, ничего не знал.
Он знал только, что в этом году получил дополнительные пять даней тунговых плодов, и если пособирать остатки самому, то можно набрать еще три-четыре; восьми даней плодов вполне хватит, чтобы пережить зиму.
Дни сменяли ночи, колосья лисохвоста, высохшие и побелевшие, колыхались на ветру возле дома. Шарики дикого шиповника стали сладкими и желтели у дороги, как маленькие золотые слитки. Гуйшэн раз десять, не меньше, сходил в город продать траву и отнес туда несколько корзин дикого шиповника, который купили в аптеке. Был октябрь, пора бабьего лета. Погода стояла теплая, и кое-где на берегу ручья зацвели дикие персиковые деревья. У лавки с наступлением темноты Лайцзы разводил костер — огонь горел ярко, привлекая внимание соседей и как бы приглашая их к мосту погреться у костра и посудачить о том о сем. Сено для скота уже было заготовлено и связано в тюки, зерно засыпано в амбары, а клубни красного батата спущены в погреба. Пришло время отдохнуть, поэтому люди собирались у лавки и днем, и ночью, если позволяла погода. Особенно оживленно бывало по вечерам: время от времени возвращались в родные края солдаты-отпускники, а также продавцы киновари с рудников в Дасине, приносившие новости из провинциального центра — города Чанша. Эти разговоры обо всем на свете неизменно будоражили людское воображение.
Гуйшэн, по обыкновению, садился у огня и молчал, слушая разговоры других и то и дело краем глаза поглядывая на Цзиньфэн. Когда их взгляды встречались, Гуйшэн чувствовал, что кровь в жилах течет быстрее. Он немного помогал лавочнику Ду по хозяйству, помогал и Цзиньфэн. В дождливую погоду, когда Гуйшэн был единственным посетителем в лавке, он тихо сидел у огня, покуривал свою длинную трубку и слушал, как лавочник при свете керосиновой лампы щелкал костяшками деревянных счетов, подбивая итоги и сверяя остатки. Гуйшэн тоже мысленно передвигал костяшки на счетах, подсчитывая свой капитал. Он знал, что цены на масло в городе очень выгодные, пятнадцать цзиней масла можно обменять на шесть цзиней хлопка и два цзиня каменной соли. В этом году у него было восемь-девять даней тунговых плодов — целое состояние, пусть и небольшое! К Новому году будет в достатке и рыбы, и мяса, только вот не с кем все это разделить.
Иногда лавочник, закончив со счетами и не имея других дел, извлекал затерявшуюся между кувшинами с вином книгу «Анналы» под красной обложкой и принимался читать вслух приложения «Полный свод правил благопристойности» и «Священные числа судьбы». Когда он доходил до даты рождения Цзиньфэн, то обязательно говорил, что ее гороскоп очень странный — двойственный: либо «жена богатого», либо «преступница». Болезнь и уход матери — не конец, случится еще много чего. Цзиньфэн только улыбалась, поджимая губы.
Когда хозяин заводил разговор на эту тему, он иногда неожиданно спрашивал своего гостя:
— Гуйшэн, а ты не хотел бы обзавестись семьей? Если захочешь жениться, я тебе помогу.
Гуйшэн, не сводя глаз с пламени перед собой, отвечал:
— Хозяин, ты ведь шутишь? Кто согласится выйти за меня!
— Если ты сам захочешь, то и жена найдется.
— Я не верю.
— Кто поверит, что Небесный пес может проглотить луну?[55] Хоть ты и не веришь, придет время, и он вправду съест ее, вера человека ничего не решает. Скажу я тебе, когда серому скворцу нужна самка, он сам поет песни. Ты бы внимательней к этим песням прислушался да разучил парочку.
Слова лавочника заставили Гуйшэна задуматься, он оживился, но не знал, как поддержать разговор.
Лайцзы, помощник в лавке, тоже норовил вставить слово, но Цзиньфэн его прерывала:
— Гуйшэн, ты не слушай Чесоточного, он чепуху несет. Он говорил, что сможет поймать енота или выдру, а сам, поставив за домом ловушку, поймал мою пятнистую кошку.
Хотя Цзиньфэн говорила о Лайцзы, на самом деле она с его помощью уводила разговор от темы, поднятой отцом.
Гуйшэн за полночь возвращался домой, освещая путь факелом, и думал: — «Значит, хозяин тоже поставил ловушку, чтобы поймать зятя», — и тихонько хихикал.
Когда один ставит ловушку, а другой и рад в нее попасть, кажется, что все просто. Однако Гуйшэн, как и большинство деревенских, был суеверным. Считалось, что женщине с внешностью Цзиньфэн — розово-белое лицо, длинные брови и раскосые глаза — суждено «подавлять» других, ускоряя тем самым их кончину. Если такая женщина не уничтожала других, то разрушала себя, и освободиться от этого проклятия она могла только по достижении восемнадцати лет. По этой причине Гуйшэн отступил, и ловушка лавочника не сработала. Но ветер не может дуть всегда в одну сторону, рано или поздно он изменит направление.
В один дождливый день Гуйшэн остался дома плести веревки из соломы. Между делом он решил проверить тунговые плоды под кроватью и, обнаружив, что те уже почернели, поспешно перевернул корзину и принялся снимать с них кожуру. Снимая кожицу с плодов, он размышлял о своих сердечных делах. Неизвестно, когда ветер может изменить направление, но Гуйшэн вдруг осознал, что ситуация становится опасной. Цзиньфэн выросла, созрела, и парнишка-помощник в любое время может стать членом семьи лавочника. Кроме того, по дороге проходило множество торговцев: продавцы свиней из Пуши, которые рады были пообщаться с земляками; гости из Чжэньчжоу, перегонявшие в провинцию Гуйчжоу волов и привозившие на обратном пути ртуть, — все они могли охмурить ее сладкими речами, а если надо, то и раскошелиться. Перейдя через мост и увидев прекрасный цветок, кто ж не захочет сорвать его? Глазом моргнуть не успеешь, а Цзиньфэн уведут, вот тогда и впрямь ничего не попишешь. Она всего лишь человек, ей нужен кто-то, на кого она может положиться; как только все устроится, ее семья — и стар, и млад — получит поддержку. Конечно, размышлял Гуйшэн слишком просто и слишком грубо, но все же пришел к выводу: надо лепить пампушки, пока рис горячий! Надо действовать, и тянуть больше нельзя. Ветер подул в правильном направлении.
Он решил на следующий же день отправиться в город и обсудить все с дядей.
Итак, Гуйшэн отправился в город к дядюшке. Так случилось, что богатая семья, на которую работал дядя, как раз устраивала банкет для гостей и пригласила известного повара, а дядю Гуйшэна сделали его помощником, поручив ему фигурно нарезать свиные почки. Увидев, что дядюшка занят, Гуйшэн остался на кухне помогать чистить зеленый лук и лущить бобы. Вечером, когда убрали со стола, уже близилась вторая ночная стража, девять часов, поэтому после ужина все сразу легли спать. На следующий день хозяин дома решил пригласить гостей на «тещину кашу»; рыбу, мясо и другие продукты варили в большом котле, Так что дядюшка снова был занят весь день, и Гуйшэну было неудобно говорить с ним о своем деле. На третий день дядюшка от переутомления занемог.
Гуйшэн отправился к гадателю на иероглифах. За дядюшку он вытянул иероглиф «бодрый», за себя — «возвращаться». Гадатель, сумасшедший Ян, сказал:
— Благоприятные события заставляют людей чувствовать себя хорошо и могут излечить их болезни.
Он также объяснил, что «возвращаться» наполовину означает «счастье», «удача», а наполовину — «разговоры»:
— Будет много сплетен, так что делайте то, что нужно, как можно быстрее, — промедление ведет к неудаче.
Гуйшэн чувствовал, что слова гадателя не лишены смысла.
Вернувшись к дядюшке, Гуйшэн сообщил ему, что собирается жениться. На роль жены подходит дочь хозяина лавки у моста в Сикоу. Она будет помогать ему откармливать свиней и косить траву, а он станет крутить мельничный жернов, чтобы молоть бобы для тофу. Если посвататься сейчас, то, немного потратившись, свадьбу можно сыграть уже к концу года. Будет на одного едока больше, но будет человек, который и одежду починит, и ноги разотрет. Есть минусы, но есть и плюсы — он специально приехал к дядюшке за советом.
Когда дядя узнал о таких планах племянника, он очень обрадовался. За несколько лет он скопил двадцать юаней и никак не мог решить, что с ними делать: то ли гроб себе запасти, то ли купить несколько поросят, чтобы кто-то смог их откормить для него. Услышав, что племянник собирается взять жену, к тому же дочь лавочника, он конечно же сразу определился с выбором, и все деньги решил вложить в это дело.
— Тебе на сватовство нужны деньги, я помогу, — повар поднялся, извлек из-под ножки кровати спрятанные в земле деньги и положил их перед Гуйшэном. — Тебе нужнее, забирай! Вырастишь сына, мне он будет считаться внуком, так пускай он на Новый год сжигает по мне три сотни бумажных денег, на том и сочтемся.
Гуйшэн, запинаясь, пробормотал:
— Дядя, мне не нужно столько денег! Лавочник не примет от меня свадебных подарков!
— Как это «не нужны»? Ему не нужны, так тебе нужны. Холостяк может питаться, чем придется, а когда совсем нечего есть, затянет пояс потуже. В одиночку можно прожить и на мякине, а вдвоем нет! Ты должен думать о своей репутации: взял жену, так обеспечивай, и нельзя полностью полагаться на лавочника, а то люди скажут, что ты нахлебник. Забирай деньги: что дядино — то твое.
Уладив дела с дядей, Гуйшэн отправился на торговую улицу за покупками. Он купил два чжана синей ткани машинного производства, два чжана белой, три цзиня крахмальной лапши, свиную голову, а также благовония, свечи и бумагу в листах — за все это в сумме выложил около пяти юаней. Выполнив намеченное, Гуйшэн с покупками отправился в Сикоу.
На пути из города Гуйшэн столкнулся с двумя работниками из поместья, которые шли ему навстречу с большими бамбуковыми корзинами на коромыслах, и поинтересовался, по какому срочному делу они так торопятся в город.
Один из работников ответил:
— У-лаое вдруг взбрело в голову отправить нас в город за покупками! Как будто жениться собрался, составил огромный список купим, так целая гора получится!
Гуйшэн сказал:
— У-лаое в своем духе, привык жить на широкую ногу. Он не из тех, кто сначала семь раз отмерит, и только потом отрежет.
— И то верно! Хватается за все, не подумав.
— Человек с его властью, если сделает доброе дело, может вознестись на небо и стать Буддой; ну а ежели что дурное затеет, не сносить кому-то головы.
Увидев, что Гуйшэн накупил немало разного товара, один из работников засмеялся:
— Гуйшэн, ты будто бы решил задобрить богов, неужто скоро позовешь нас испить свадебного вина?
А другой добавил:
— Гуйшэн определенно разбогател в городе на торговле с иностранцами, ты глянь, какую огромную свиную голову купил, цзиней на двенадцать потянет.
Гуйшэн понял, что эти двое подсмеиваются над ним, и полушутя-полусерьезно ответил:
— Ни много ни мало три с половиной цзиня. Собираюсь потушить да пригласить вас пропустить по чарке.
Перед тем как разойтись, один из работников заметил:
— Гуйшэн, смотрю, ты покраснел, точно ведь жениться собрался и не говоришь, скрываешь от нас.
От этих слов у Гуйшэна на душе стало легко и свободно.
До самого вечера Гуйшэн собирался с духом, чтобы пойти в лавку у моста и поговорить с лавочником. Но, придя на место, он узнал, что хозяина нет — ушел по делам. Он спросил у Цзиньфэн, где отец и когда вернется, но она безразлично ответила, что не знает. Тогда он спросил у помощника, но тот лишь сказал, что хозяин ушел в поместье неизвестно зачем. Гуйшэн посчитал ситуацию очень странной и решил, что отец с дочерью повздорили, и старик, рассердившись, оставил ее дома одну, поэтому Цзиньфэн и выглядит такой расстроенной. Он все еще сидел на низкой скамейке, выкатывая ногой горячие угли из ямы для обогрева лежанки, затем достал трубку и закурил.
Помощник Лайцзы не выдержал и проговорился:
— Гуйшэн, а наша Цзиньфэн скоро сядет в свадебный паланкин!
Гуйшэн подумал, что говорят о его собственной свадьбе и, глядя на Цзиньфэн, спросил:
— Это правда?
Цзиньфэн зыркнула на помощника:
— Чесоточный, будешь молоть чепуху, я твой рот зашью!
Парнишка наклонился к Гуйшэну и глупо захихикал:
— Если она это сделает, через несколько дней нужно будет играть на соне, а некому.
Все еще думая, что Цзиньфэн смущена его присутствием, Гуйшэн сменил тему:
— Цзиньфэн, я был в городе, жил у дяди три дня.
Цзиньфэн, опустив голову, пробормотала что-то невнятное:
— В городе весело.
— Я ходил в город по делам, я… — он не знал, как продолжить, поэтому отступил и обратился к помощнику, — У-лаое закупает припасы в поместье, видно, большая вечеринка намечается.
— Не просто вечеринка…
Лайцзы хотел продолжить, но Цзиньфэн остановила его и велела сходить проверить, хорошо ли закрыта калитка в загоне для уток.
Гуйшэну было неуютно оставаться в комнате; он сидел, как в холодном котле, давно снятом с очага; хозяин лавки все никак не возвращался, Цзиньфэн, похоже, не обращала на него никакого внимания. Гуйшэн видел, что что-то пошло не так, разговор не клеился; он молча выкурил несколько трубок, и ему ничего не оставалось, как уйти.
Вернувшись домой, он принес из-за дома корягу и немного соломы, разжег костер и сел у огня снимать ножом кожуру с тунговых плодов. Сидел он до глубокой ночи, и что-то грызло его изнутри, но что именно, он не мог себе объяснить.
На следующий день, когда Гуйшэн собирался пойти к мосту для разговора с лавочником, из поместья прибыл посыльный. Он сообщил, что в поместье намечается большой пир, У-лаое берет в жены дочь лавочника из Пуши. Они уже выбрали день, и сегодня вечером она должна войти в дом. Всем велено прийти до наступления темноты в усадьбу, чтобы помочь нести свадебный паланкин и встречать невесту. Услышав эту новость, Гуйшэн почувствовал острую боль, как будто сзади его ударили чем-то тяжелым по голове; он долго стоял в оцепенении и не мог прийти в себя.
Когда посыльный ушел, Гуйшэн все еще не мог в это поверить и бросился в лавку у моста. Там он увидел, что лавочник Ду, склонившись над прилавком, запечатывает деньги в красные конверты, чтобы вознаградить носильщиков паланкина.
Заметив Гуйшэна, лавочник, расплывшись в улыбке, спросил:
— Гуйшэн, где же ты пропадал? Столько дней тебя не видел, мы уж подумали, что ты, подобно генералу Сюэ Жэньгую, сбежал, чтобы поступить на службу в армию.
У Гуйшэна в голове промелькнуло: «Почему бы и нет?»
А лавочник продолжил:
— Не иначе как ходил в город смотреть представления.
Стоя снаружи на дороге, Гуйшэн, запинаясь, спросил:
— Х-хозяин, говорят, что в вашей семье свадьба — это правда?
— Ты только взгляни на это, — с сияющим видом сказал лавочник Ду, помахивая маленькими красными конвертами.
Гуйшэн услышал, как под мостом отбивают белье, и понял, что это стирает Цзиньфэн. Он подошел к перилам моста и увидел Цзиньфэн: на ее голове уже не было белого траурного платка, а в блестящей черной косе красовался цветочек невесты; опустив голову, девушка колотила валиком белье. Гуйшэн понял, что все правда, и его собственные планы рухнули. Все кончено. Навсегда. Не в силах говорить, он вернулся в магазин, бросил свирепый взгляд на лавочника и пошел прочь.
Ближе к вечеру он все же отправился в поместье У-лаое.
Придя в поместье, Гуйшэн застал во дворе Пятого Господина, одетого в праздничную синюю атласную куртку поверх длинного халата, который возбужденно руководил работниками, украшавшими свадебный паланкин. Он пребывал в необычайно хорошем расположении духа. Увидев Гуйшэна, У-лаое сказал:
— Гуйшэн, хорошо, что ты здесь! Ты поел? Сходи на кухню, выпей вина. — И добавил: — Кто ты по гороскопу? Рожденные в год дракона могут вечером помочь мне отнести паланкин к мосту в Сикоу, чтобы принять невесту. Тем, кто родился в год тигра и кота, не следует идти, а когда прибудет невеста, они должны спрятаться.
Гуйшэн, едва подбирая слова, ответил:
— Я родился в год тигра, к тому же пятнадцатого числа восьмого месяца в пятую стражу[56] — это время тигра, получается, я вдвойне тигр.
Сказав это, он глупо улыбнулся, как обычно улыбался, когда нечего было сказать, не зная при этом, куда деть руки и ноги. Заметив, что работники, которым У-лаое велел налаживать ручки паланкина, совсем не годились для этого поручения, он отправился к ним на помощь. После окончания работы У-лаое снова спросил, сходил ли Гуйшэн на кухню и выпил ли вина, но тот не ответил. Посмотреть на паланкин выбежал дядюшка Ямао, одетый в новую короткую куртку синего цвета. Приметив Гуйшэна, он поманил его за собой на кухню.
На кухне пять-шесть работников, сидя на низких табуретах, пили вино и шутили. Им было поручено отправиться в Сикоу, чтобы встретить невесту. Среди них был и тот, которого пригласили играть на соне; изрядно захмелевший и красный от вина, он говорил:
— Лавочник Ду — щедрая натура, он обязательно угостит нас купленными в городе нежными сладостями наподобие тех, что делают в Цзяху[57], а еще вручит красные конверты.
Другой сказал:
— Я задолжал ему двести монет, боюсь попадаться на глаза.
Дядюшка Ямао принялся над ним подшучивать:
— Все долги, конечно же, спишутся, ты, главное, паланкин с его дочерью неси поаккуратней.
Еще один, длиннобородый, сказал:
— Пока будете нести паланкин, следите за тем, долго ли она будет плакать. Если к тому времени, когда вы минуете большой остролист, она все еще будет мяукать, как котенок, чтобы успокоить ее, скажите: «Сестричка, будешь и дальше реветь, мы отнесем тебя обратно!» И она перестанет плакать.
— А если все же не перестанет, как быть?
— Тогда мы отнесем ее обратно.
Все взорвались дружным смехом.
Тот, кого позвали играть на соне, очень любил пошутить, поэтому тут же рассказал дурацкую историю о том, как через три дня невеста первый раз после свадьбы вернулась в родительский дом. Высоким женским голосом он принялся жаловаться матери:
— Мама, мама, когда я выходила замуж, я думала, что мне нужно только прислуживать свекру и свекрови да рожать наследников. Ты не поверишь, настолько мой муж ревнив — он всю ночь не выпускает меня по нужде!
Все расхохотались еще громче.
Гуйшэн кусал нижнюю губу, не издавая ни звука и лишь с силой сжимая кулаки. Он уставился на длинный нос на пьяном красном лице шутника и готов был уже его разбить, однако, протянув руку, лишь схватил большую глиняную пиалу с крепкой водкой и залпом ополовинил.
Между тем работники стали делать ставки на то, заплачет ли Цзиньфэн? Одни уверяли, что нет; другие говорили, что заплачет, и доказательством тому являются ее влажные сверкающие глаза — верный признак слез. В этой суматохе в кухню зашли еще несколько закончивших приготовление паланкина работников, и гул усилился.
Становилось людно и шумно. Гуйшэн посмотрел на это оживление и побрел в маленький сарай у амбара. Там он заметил недоделанную соломенную сандалию, присел и принялся скручивать солому, чтобы довести плетение до конца. В голове был беспорядок, он не знал, что делать дальше. У него все еще оставалось шестнадцать юаней, плотно заткнутых за пояс. Тут он невольно вспомнил покупки. Три цзиня крахмальной лапши, два чжана синей ткани, столько же белой, свиная голова — какой от них теперь прок? Пять ху[58] тунговых плодов он отнес на маслобойню семьи Яо, чтобы добыть масло, необходимое иностранным кораблям с их большими пушками, которые собираются вести войну на море и нуждаются в тунговом масле. Как там говорил торговец бумагой, который заигрывал с Цзиньфэн? «Девушке легко получить богатство, сложно найти любящего мужа». Сы-лаое за месяц восемь раз пользовался услугами «девочек с косами»[59], а еще жаловался, что тела у них слишком бледные, как тесто, — непривлекательные.
Приближалась ночь.
Во дворе зашумели. Краснолицый музыкант, хвативший лишнего и начавший играть на соне еще на кухне, до того, как вышел наружу, наконец появился во дворе. Люди громко призывали зажечь факелы, запустить петарды и двигаться в путь. С обеих сторон грохотали медные гонги, как будто твердили: «Идем, идем, скорей идем!» Вскоре группа людей и лошадей покинула поместье и отправилась на юг. Когда процессия на пути огибала небольшую гору, всхлипывания сопровождавшей их соны все еще были слышны. Гуйшэн отправился на кухню и нашел там лишь несколько женщин, которые готовили из фруктов сладкие напитки. Дядя Ямао, Утиное Перо, заметив Гуйшэна, окликнул его:
— Гуйшэн, а я думал, ты ушел! Возьми коромысло и помоги натаскать мне воды, она нам сегодня понадобится.
Гуйшэн водрузил коромысло с ведрами на плечи и молча вышел. Во дворе развели костры, а в главной комнате, украшенной красной тканью, зажгли свечи. Женщины и дети из крестьянских семей, арендовавших у хозяина поместья землю, собрались во дворе в ожидании интересного зрелища. Кратчайший путь к колодцу проходил через главные ворота, но Гуйшэн выходил через задние, сознательно отдавая предпочтение длинному пути. Он сходил к колодцу семь раз и, только когда чаны были наполнены до краев, прекратил работу и подошел к плите, чтобы просушить соломенные сандалии.
Для рожденной в год крысы женщины лучше всего было появиться в доме после наступления темноты. Чтобы избежать в доме нежелательных конфликтов с другими, любой, родившийся в «кошачий» год — тигра или кота, должен был спрятаться, когда паланкин внесут в ворота. Дядя Ямао по первоначальному плану должен был отправить и встретить паланкин, но раз уж он оказался одним из тех, кому нужно было укрыться, он, подсчитав примерное время прибытия паланкина, позвал Гуйшэна в дальний огород за бамбуковой рощей посмотреть на капусту и лобу, а заодно и поговорить.
— Гуйшэн, все предначертано судьбой, ничего уже не изменить. Гадатели сказали, что Дэн Тун[60] умрет от голода, император хотел это предотвратить и даровал ему медный рудник, позволив самому чеканить монеты, но в конце концов тот все равно умер от голода. А городской богач Ван! Бедняком он ходил с коромыслом и продавал пельмени, а потом раз — и удача. Две недели шел дождь, в результате чего в маленьком храме, где его приютили, рухнула стена, чуть не задавила его и жену, они еле выбрались, и глядь — в стене схоронены два кувшина серебра, с той поры дела и пошли в гору. Вот как он начал свое дело. Что это, если не судьба?! Так и девчушка из лавки у моста, кто бы мог подумать, что она будет жить в поместье? У-лаое образованный человек, разбирается в науках; обычно ничему не верит, разве что заморским чертям, которые ищут непорядок в теле с помощью каких-то «ре-ре-ге-ге» лучей. Больше ничему. Началось все с того, что он в прошлый раз снова проиграл две тысячи. Сы-лаое устал его уговаривать: «У-лаое, довольно тебе играть, фортуна не на твоей стороне, и этому не видно конца. Выбери себе нетронутый бульон[61], очисти свою судьбу, ручаюсь, удача улыбнется тебе. Эти городские курицы — настоящие пройдохи, они используют свиную кишку, наполненную куриной кровью, чтобы, когда надо, прикинуться непорочными. В деревне тоже есть девушки, ты лучше там посмотри». Вот У-лаое смотрел-смотрел, да и присмотрел дочь лавочника, сказано — сделано, и если это не судьба, то что?
Гуйшэн по неосторожности наступил на гнилую тыкву, поскользнулся и выругался себе под нос:
— Черт побери! Не разглядишь, что за дрянь прямо у тебя под носом!
Дядя Утиное Перо посчитал, что Гуйшэн проклинает дочь лавочника и сказал:
— Как раз дрянь разглядишь, а вот человека можешь и не заметить!
Затем он продолжил:
— Гуйшэн, сказать по правде, я видел, что лавочник и его дочь первые обратили на тебя внимание; со стороны виднее, а ты не понимал. На самом деле, если бы ты хоть раз заикнулся об этом, то дело было бы решено в твою пользу: дикие утки полетели бы восвояси, а в твоих руках остался бы лакомый кусочек. Ты ничего не сделал, когда мог, — винить тут некого.
Гуйшэн ответил:
— Дядя Ямао, а ты все шутки шутишь.
Утиное Перо возразил:
— Это не шутка. Это судьба! Еще десять дней назад я был уверен, что эта девчушка хотела, чтобы ты рядом с ней крутил мельницу и молол бобы, пока она готовит тофу.
Сказанное, разумеется, не было шуткой, но после этих слов, глядя, как все в этом мире непостоянно, дядя Ямао невольно улыбнулся.
Вдали послышались всхлипывания соны и взрывы фейерверков, стало понятно, что паланкин на подходе. Поместье резко оживилось — запылали факелы, зазвучали людские голоса. В дальний огород, смеясь и переговариваясь, посыпали работники, которым велено было скрыться. Некоторые полезли на высокие стебли южного бамбука, чтобы лучше было видно, как процессия появится во дворе.
Когда звуки соны приблизились и гул голосов усилился, на задворках все поняли, что свадебный паланкин вошел в главные ворота, и тех, кто поначалу боялся нарушить запрет, уже нельзя было остановить — они спешили поглазеть на то, что происходит.
Запустили большие тройные петарды, сона исполнила свадебную мелодию «Гармония неба и земли». Жених и невеста поклонились небу и земле, предкам, а затем друг другу. В одночасье сона перестала играть, факелы погасли. Дядя Ямао понял, что люди уже зашли в дом, церемония закончилась, и потянул Гуйшэна на кухню, попутно предостерегая людей с факелами от пожара. На кухне носильщики открывали конверты из красной бумаги и считали деньги, по очереди наливали горячую воду в тазы для мытья ног, обсуждали, что произошло часом ранее, когда они несли паланкин через ручей, и как лавочник Ду растерянно улыбался, когда забирали невесту. Еще обсуждали, что лавочник и его помощник, должно быть, до смерти напились, чтобы не думать о том, как плохо девушке в первую брачную ночь. Дядя Ямао налил всем еще вина, накрыл стол, и только когда десяток, а то и больше молодых парней расселись за столом, они обнаружили, что Гуйшэн исчез.
В полночь, когда У-лаое, лежа в обнимку с новобрачной на резной кровати под батистовым пологом, уже видел сны, все собаки в поместье вдруг бешено залаяли. Дядя Ямао встал посмотреть, что происходит, и увидел на небе красное зарево — где-то вдалеке начался пожар. Прикинув направление и расстояние, он понял, что это у ручья. Вскоре в поместье, запыхавшись, прибежали люди и передали новость — горели лавка у моста и дом Гуйшэна. Удивительно, что огонь запылал в двух местах одновременно, но подробности никто не знал.
Дядя Ямао поспешил на пожар. Сначала он отправился к мосту, там огонь бушевал так яростно, что загорелись даже лиственные деревья у моста. Подойти было невозможно, оставалось только смотреть на происходящее издалека. Пока не было известно, погибли ли лавочник Ду и Лайцзы в огне или выбрались наружу. Затем он побежал туда, где жил Гуйшэн. Подойдя к охваченному пламенем дому, он увидел толпу людей, которые собрались посмотреть на пожар, Гуйшэна они не видели. Никто не мог сказать, сгорел ли он заживо или сбежал. Ямао схватил длинный бамбуковый шест, сунул его в огонь и поводил им из стороны в сторону, но не смог определить, есть ли кто в огне. В глубине души он понимал, в чем причина пожара и откуда взялся огонь. Возвращаясь в поместье, на полпути он столкнулся с У-лаое и его молодой женой. Пятый Господин спросил:
— Кто-нибудь сгорел?
Дядя Ямао, запинаясь, пробормотал:
— Это судьба, Пятый Господин, судьба.
Обернувшись и посмотрев на плачущую Цзиньфэн, он про себя сказал: «Ну, девочка, вернешься, бери веревку да вешайся, чего реветь-то?»
Люди все бежали посмотреть на пожар.
Это короткое предисловие, которое я написал в день своего рождения, — мое скромное подношение тем, кто даровал мне жизнь, — матери моего отца, матери моего деда, а также всем ныне живущим родственникам.
Во мне течет здоровая кровь вашего народа, но половину из прожитых мною двадцати семи лет поглотил город. Городская жизнь отравила меня ядом лицемерия и нерешительности, возникших как результат деградации моральных принципов даодэ. Все лучшие человеческие качества: пылкость чувств, смелость, искренность, — бесследно исчезли. Я больше не вправе говорить, что принадлежу к вашему народу.
Искренность, смелость и пылкость чувств я унаследовал от вас, благодаря кровному родству. Но сегодня эти качества, присущие мне от рождения и предопределявшие то, кем я должен был стать, целиком и полностью утрачены. Жизнь в ее сиянии осталась для меня далеко в прошлом.
Происходящее вокруг нередко огорчает меня, вызывает чувство подавленности. Я не могу верить тому, что меня окружает, но мне не хватает уверенности в собственных силах.
Печаль не отпускает меня ни днем, ни ночью. Ею пронизана вся моя прошлая и будущая жизнь, она неотделима от меня, как плоть неотделима от костей. Ты, наследник рода Байэр, живший сто лет назад, в другую эпоху — твой славный век, твоя наполненная кровью и слезами жизнь могли бы пробудить отклик в сердце человека, растоптанного современным обществом. Почему же так слабы импульсы, идущие от вас, мои далекие предки? Почему, думая о вас, описывая вас, я по-прежнему чувствую себя эмоционально опустошенным, неспособным выйти из состояния вселенской тоски?
Этот прекрасный молодой мужчина принадлежал роду Байэр племени мяо. Казалось, будто его отец и мать в свое время были причастны к созданию статуи Аполлона, а затем по этой модели слепили и собственного ребенка. Лунчжу, сыну старейшины рода, исполнилось семнадцать лет, и он был самым красивым из всех красавцев. Этот юноша был красив и здоров, как лев, мягок и стеснителен, как ягненок. Он служил всем образцом для подражания. Авторитет, сила, слава — все было при нем. Любое сравнение оборачивалось в его пользу. Добродетелями он был наделен так же щедро, как и красотой. Похоже, небеса помогали ему больше, чем обычным людям.
При одном упоминании о внешности Лунчжу у людей возникало чувство собственной неполноценности. Даже шаман, который обычно был равнодушен к удачам и неудачам других людей, испытал чувство зависти, когда увидел, что его собственный нос не идет ни в какое сравнение с носом Лунчжу. Взыгравшая в шамане ревность привела его к мысли о том, чтобы взять нож и воткнуть Лунчжу прямо в нос. Вот какая коварная идея, противоречащая воле неба, зародилась у шамана, однако сила красоты сумела умиротворить и его.
Люди рода Байэр, а также родов Упо, Лоло, Хуана и Чанцзяо говорили, что Лунчжу вырос настоящим красавцем, что он сияет, как солнце, и свеж, как цветок. Слишком многие говорили так, и их бесконечная лесть только раздражала Лунчжу. Преимущества, связанные с обладанием красивой наружностью, заключаются не в том, что тебе льстят, — они прежде всего должны укреплять твое положение в обществе. А если замечательная внешность не пробуждает в женщинах сильных чувств, то она и вовсе ни к чему. Лунчжу ходил на берег и, глядя на отражение в воде, убеждался в своей красоте; еще время от времени смотрелся в бронзовое зеркало и видел, что в людских похвалах нет преувеличений. И что ему дала его красота? Лунчжу в глазах женщин не соответствовал образу идеального мужа, поэтому, как ни странно, его внешность не увеличивала, а, напротив, ограничивала его шансы на успех у них.
Женщинам не приходило в голову строить в отношении Лунчжу далеко идущие планы; для них он был яркой, но несбыточной мечтой, и в этом не было их вины. Разве не естественно, что женщина, независимо от национальности, не может сделать божество своим избранником, воспылать к нему любовью, пролить из-за него слезы и кровь? Женщина любого происхождения во все времена изначально скромна и понимает, какой возлюбленный подойдет ей по статусу. Конечно, есть немало женщин, категорически не приемлющих сложившихся устоев, но они естественным образом извлекают уроки из своих неразумных надежд. Внешность — главное, что привлекает женщин в мужчинах. Однако чрезмерная красота мужчины заставляет женщин держаться от него подальше. Кто станет отрицать, что лев одинок? Лев обречен на вечное одиночество, ибо непохож на других животных.
Была ли в Лунчжу надменность, обыкновенно сопровождающая красоту? Нет, и любой человек народности мяо, бывавший в Циншигане — на горе иссиня-серых камней, мог поклясться в этом. Люди утверждали, что сын старейшины никогда не пользовался своим положением, чтобы обидеть человека или животное. Никто никогда не слышал, чтобы Лунчжу не оказал должного уважения пожилому человеку или женщине любого возраста. Восхищавшиеся Лунчжу никогда не забывали упомянуть о его внутренних качествах. Когда в деревне молодой парень препирался со стариком и у старика уже не оставалось других доводов, он говорил:
— Я стар, а ты молод, тебе бы поучиться скромности и уважению к старшим у Лунчжу!
И если парень еще не совсем потерял стыд, он спешил без лишних слов убежать с глаз долой — или признавал свою ошибку, извинялся и кланялся. Женщины говорили о своих сыновьях: если будет похож на Лунчжу, я готова продать себя торговцу тканями из Цзянси. Незамужние девушки мечтали о муже, который напоминал бы Лунчжу. Жены, переругиваясь с мужьями, не упускали случая сказать:
— Ты не такой, как Лунчжу, и нечего помыкать мной; будь ты Лунчжу, я бы с радостью работала как лошадь.
А если девушка договаривалась с возлюбленным о свидании в горной пещере и юноша в назначенное время был на месте, первое, что он слышал, были слова: «Ты и впрямь как Лунчжу». Пусть даже девушка никогда не водила дружбу с Лунчжу и не знает, ходит ли он на свидания.
Имя человека, который очень хорош собой, не сходит с уст других!
Таковы были уважение и восхищение, которые Лунчжу снискал во всех уголках родного края. Однако он был одинок. Этот человек, как лев среди зверей, был обречен идти по жизни в одиночку, без спутников!
В присутствии Лунчжу любая девушка ощущала себя такой ничтожной, что это препятствовало зарождению романтических чувств, поэтому у сына старейшины никогда не было возлюбленной. Даже среди девушек из рода Упо, славившегося пылкими и талантливыми красавицами, ни одна не решалась подойти к Лунчжу и пококетничать с ним. Не было девушки, которая осмелилась бы обронить рядом с Лунчжу собственноручно вышитый кисет. И ни одна девушка не решалась поместить имя Лунчжу в песню рядом с собственным именем и спеть ее на празднике танцев. Но вся свита и все слуги Лунчжу, благодаря своему положению приближенных к его красоте, не отказывали себе в удовольствии, пользуясь его популярностью, насладиться нежностью маленьких губ и гибких рук юных девушек!
Одинокий наследник просил помощи у богов.
Если боги обладали властью сделать Лунчжу настолько прекрасным, значит, они могли помочь и в другом. Но добиться симпатии со стороны девушки под силу только самому человеку, не богу!
Ради возможности самому или с чьей-либо помощью найти способ побудить девушку спеть для него и, сбросив одежды, в неудержимом порыве подарить ему невинность, Лунчжу был готов пожертвовать всем, что ему принадлежало. Но это было невозможно. Как ни старайся, не получилось бы. Вход в пещеру Цилян[63] у моста однажды, наконец, затянется. А если кто-то и скажет, что Лунчжу обретет любовь женщины до того, как края этой огромной пещеры сомкнутся, то нет веры этому человеку.
Дело не в боязни кары неба, не в каком-либо другом страхе, не в предсказании провидца и не в налагаемых законами рода ограничениях. Совершенно естественно, что женщина отдает свою любовь мужчине. Но когда подошла очередь Лунчжу, в его жизни ничего не изменилось. Укоренившийся порядок его народа был мучителен для гениев и героев. Ничто не могло сломить их, но вот в делах любовных они были вынуждены слагать корону и плестись в хвосте. Не только наследник рода Байэр был одинок, историй о подобных ему людях имелось в избытке!
Лунчжу верхом на лошади охотился на лис и занимался другими делами, которые разгоняли тоску и помогали скоротать время.
Прошло четыре года, ему исполнился двадцать один год.
Лунчжу почти ничем не отличался от себя прежнего. Разве что стал больше похож на настоящего мужчину. Возраст добавил сотворенному с волшебным мастерством телу юноши признаки, более явно свидетельствующие о его силе: где положено, выросли волосы, мускулы окрепли и увеличились в размерах. Сердце, которое также прибавило в возрасте, все сильнее жаждало любви.
Он чувствовал себя очень одиноким.
Вход в пещеру у моста Цилян еще не закрылся, юноша был молод, впереди у него было долгое многообещающее будущее. Но когда же ему воздастся за красоту и добродетели, которыми он наделен? Будут ли даны и Лунчжу радости и печали, которые дарует небо другим мужчинам? Найдется ли девушка, которая полюбит его?
Мужчины и женщины рода Байэр встречались и вместе пели песни во время больших торжеств: праздника драконьих лодок Дуаньуцзе в начале лета, праздника середины осени Чжунцюцзе в восьмом лунном месяце, а также большого праздника Нового года, на котором обычно закалывали быка. Мужчины и женщины вместе пели, вместе танцевали. Женщины надевали праздничные наряды, украшали себя цветами и пудрились, притягивая взгляды мужчин. Обычно, если стояла хорошая погода, мужчины и женщины, распевая песни, встречались в глубоких горных пещерах или у воды; под солнцем или луной, рано или поздно, они узнавали друг друга и занимались тем, чем могут заниматься только самые близкие люди. При существовавших обычаях неумение петь для мужчины считалось позором. А женщине, не умевшей петь, нельзя было и мечтать о, хорошем муже. Открыть свое сердце любимому человеку помогали не деньги, не внешность, не знатное происхождение и не притворство. Сделать это могла только искренняя, наполненная страстью песня. Не все песни были бодрыми и веселыми. В них могли быть печаль, гнев, боль, слезы, но песня всегда должна была выражать истинные чувства. Влюбленная птица не может не петь. На человека, которому не хватает смелости признаться в любви, и в другом деле нельзя положиться — такого человека достойным не назовешь!
Может быть, Лунчжу недоставало умения выражать в песне свои чувства?
Нет, вовсе нет. Все песни Лунчжу считались образцовыми. Мужчины и женщины, клявшиеся друг другу в любви, подражали Лунчжу. Когда песни одного человека оказывались хуже песен другого, первый говорил победителю, что тот наверняка учился пению у мастера Лунчжу. Всякий узнавал его голос. Но ни одна девушка не решалась ответить на песню Лунчжу. Все, в чем он доходил до совершенства, лишь отдаляло его от любви. Песни его были слишком хороши, и это становилось причиной его неудач.
Некоторые действительно обучались у мастера Лунчжу искусству пения, это правда. Если его слуги или другие молодые люди, добиваясь симпатии девушки, не находили в своем сердце слов для песни, если любовь сжимала их горло так, что невозможно становилось петь, они приходили за советом к Лунчжу. Тот никогда не отказывал. Благодаря его советам многие молодые люди обрели свое счастье, многие сумели добиться искренней благосклонности красивых и искусных в пении женщин, каковых было немало. Но сам учитель пения оставался лишь учителем пения. Ни одной молодой женщины так и не оказалось среди его учеников.
Лунчжу был львом. Только называя его так, можно было объяснить его одиночество!
А что молодые девушки? Их уводили овладевшие начатками пения и научившиеся исполнять несколько песен мужчины. Любая женщина понимала, что рассчитывать на сильную мужскую страсть это глупо. Поэтому девушки предпочитали, как говорится, продавать товар по сниженной цене, а не придерживать дома. Вот и оставалось лишь ждать, что когда-нибудь среди молодых телочек найдется та, что не побоится льва.
Каждый день Лунчжу утешал себя этой мыслью. Но не будем сразу рассказывать всю историю. Прежде чем зарастет вход в пещеру у моста Цилян, возможно, Лунчжу все же посчастливится встретить ровню!
Ночь песен и плясок под луной в большой праздник середины осени Чжунцюцзе осталась далеко позади. В прошлое ушло и одиночество, предшествовавшее наступлению праздника. Стоял сентябрь. Хлеба убраны. Плоды тунгового дерева собраны. Сладкий картофель выкопан и спущен на хранение в погреба. Зимние куры уже высидели яйца, вот-вот появятся на свет цыплята. Изо дня в день стоит ясная погода, ярко светит солнце. На улице тепло и приятно. Девушки с граблями и корзинами поднимаются по склонам собирать траву. Отовсюду несутся звуки песен. Во всех горных пещерах влюбленные сидят бок о бок на ложах из соломы и разбросанных полевых цветов — или засыпают на них, голова к голове. Этот сентябрь был даже лучше весны.
В такое время Лунчжу становилось еще тоскливее. Пойти на прогулку, поохотиться на горлиц? Но как выйдешь из дому, отовсюду доносятся звуки песен, и не избежать случайных встреч с влюбленными парами. Потому Лунчжу не решался выбраться наружу.
От нечего делать Лунчжу целыми днями сидел дома и точил нож: готовил к зиме, чтобы с наступлением сезона снимать с леопардов шкуры. Нож был драгоценностью Лунчжу, его другом. Скучающий и мрачный, Лунчжу любил этот необыкновенный нож — «провожу по нему рукой много раз в день, не променяю его и на пятнадцать девушек»[64]. Лунчжу точил его, натирая маслом, на небольшом камне. И теперь нож сверкал так, что в его блеске даже ночью можно было увидеть человека. Он был до того острым, что стоило положить на его лезвие волос и легонько подуть, как тот распадался на две части. Но Лунчжу продолжал точить нож каждый день.
В один погожий день, когда природа будто нарочно старалась помочь молодым людям встретиться и устроить «гуляния на природе», желтое-желтое солнце ярко освещало деревню, а Лунжу, по обыкновению, сидел дома и точил нож.
Лицо его было сурово. Сжатые губы, вытянутые в нитку, свидетельствовали об отвращении, которое он испытывал к подобному существованию. Лунчжу прислушивался к высоким звукам девичьих песен, раздававшихся далеко за фортом, и посматривал на небо. Желтое солнце согревало его почти весенним теплом. В безбрежном синем небе пролетали стаи диких гусей, выстроившихся клином или в линию. Лунчжу безразлично смотрел на них.
Что же погрузило его в такую тоску? Байэр, Упо, Лоло, Хуапа, Чанцзяо… К его состоянию были причастны каждая девушка и каждый молодой человек, принадлежавшие к этим древним родам. Женщины, выбирая любовь своей жизни, отказывались от совершенного во всех отношениях человека. С точки зрения богини Венеры, это было позором для любви как таковой; кроме того, это было предзнаменованием упадка и скорой гибели народа. Женщины перестали сходить с ума от любви, разучились следовать велению своего сердца, добровольно отказались выбирать себе человека, который им больше всего нравится. Одним словом, и род Байэр, и род Упо, и другие — все они бесполезны, ни на что не годятся и, совершенно очевидно, они стали похожи на самый большой народ — ханьцев.
Лунчжу точил свой нож. К нему подошел низкорослый слуга. Он опустился на землю перед хозяином и обнял его ноги.
Лунчжу скользнул по нему взглядом, но ничего не сказал, а издалека вновь донеслись звуки песен.
Слуга, поглаживая ступни Лунчжу, тоже хранил молчание.
Лунчжу запел песню без слов, в мелодии которой строгость смешивалась с любовью, и к ним добавлялась нотка возмущения. Потом сказал:
— Коротышка, ты опять за старое!
— Хозяин, я ваш слуга.
— Неужели ты не хочешь стать мне другом?
— Мой господин, мой бог, я склоняюсь перед вами. Кто осмелится встать с вами вровень? Кто решится перед прекрасным лицом Лунчжу сказать, что тоже хочет счастья? Кто не хочет сделаться рабом или рабыней Лунчжу? Какая…
Топнув ногой, Лунчжу попытался остановить льстивые речи коротышки, но тот успел досказать: — Какая женщина посмеет мечтать о любви к Лунчжу?
Покончив с восхвалениями, слуга поднялся. Встав во весь рост, он оказался не выше опустившегося на колени обычного человека. Похоже, роль раба была ему в самый раз.
Лунчжу спросил:
— Почему у тебя такой несчастный вид?
— Хозяин заметил, как я жалок, значит, в этот день я и правда достоин существования.
— Какой ты смышленый.
— Похвала хозяина и дурака сделает талантливым.
— Я спрашиваю тебя, в чем, в конце концов, дело?
— Это дело… хозяин, может быть, увидит в нем божью милость.
— Ты только петь умеешь, совсем говорить разучился? Будто хочешь, чтобы я побил тебя.
Только теперь карлик заговорил. Обливаясь слезами, он поведал о своих страданиях и разочарованиях. При этом он топал ногами, подражая рассердившемуся Лунчжу. Если бы нашелся сторонний наблюдатель, то он наверняка решил бы, что карлик отравился или его пчела ужалила в пупок, и так он изображает свои мучения. Но Лунчжу догадался, что карлик либо не сумел отыграться в игре на деньги, либо попал в немилость к женщине.
Лунчжу ничего не говорил, лишь улыбался. А карлик продолжал:
— Мой господин, мой бог, от вас ничего не скроешь — вашего слугу обидела девушка.
— Ты как птица, которая только и умеет, что петь льстивые песни, тебя невозможно обидеть!
— Но, хозяин, глупым слугу сделала любовь.
— От любви люди умнеют.
— Так я и поумнел: вы говорите, стал смышленым. Но рядом с тем, кто умнее меня, я вижу, что глуп, как свинья.
— Куда подевалось твое умение петь, как земляной попугай?
— Какое умение, у этих попугаев большой клюв и тело большое, а поют-то только заученные песни, пользы никакой.
— Если споешь все, что заучил, вполне сможешь одержать победу.
— Спел, но безуспешно.
Лунчжу нахмурил брови, это показалось ему странным. Однако, опустив голову, он словно заново увидел, насколько низкорослым был слуга, и понял, что тот потерпел поражение из-за роста, а вовсе не от отсутствия голоса, и, невольно улыбнувшись, сказал:
— А может, ничего не получилось из-за твоего телосложения?
— Но она не видела меня. Если б она знала, что я карлик-слуга у несравненно прекрасного наследника Лунчжу, то непременно привела бы меня в пещеру Тигра и стала мне невестой.
— Не верю. Наверняка дело в деревенских предрассудках по поводу роста.
— Хозяин, клянусь. Не по звуку же голоса она узнала мой рост. А по моей песне она поняла, какова глубина моего сердца.
Лунчжу покачал головой. Даже наблюдая карлика прямо перед собой, он никак не смог бы измерить глубину его сердца.
— Хозяин, прошу, поверьте. Из-за этой красавицы многие сорвали голоса, так и не сумев победить ее в пении!
— Раз она так хороша, тебе следует петь, пока горло не заболит, пока кровью не начнешь плеваться. Вот тогда это настоящая любовь.
— Горло у меня уже болит, и я пришел просить вас о помощи.
— Так не пойдет. Только что ты говорил мне льстивые речи. Тот, кто действительно хочет добиться любви, не смог бы говорить ни о чем другом!
— Хозяин! — Карлик встряхнул большой головой и жалобно вымолвил: — Покойник и тот перед лицом бога найдет слова, чтобы восхвалить его совершенство и красоту, что уж говорить о слуге. Слуга уже опустил руки в попытках добиться любви, но рядом с хозяином обретает новый прилив смелости. Мой господин дает людям в десять раз больше храбрости, чем бодрящее средство из корня горца. Ну все, мне нужно идти. Если проиграю, то не скажу, что я ваш слуга, а то люди станут смеяться, что вы держите у себя такого болвана. Честь рода Байэр пострадает!
Карлик пошел было прочь, но его последние слова раздосадовали Лунчжу; он вернул слугу и расспросил, что же это за девушка.
Тот, как умел, описал лицо, фигуру и пение девушки. И сам же признал, что его описание словно бы сделано ободранной кистью остатками краски на потрепанном холсте. Песни девушки он сравнивал с деликатесами, производимыми родом Байэр из Циншигана: сладким вином, мушмулой, карасями из ручья Саньянси и собачьим мясом, как будто песни можно съесть. Что и говорить, неспособен был карлик к словесному рисованию.
Лунчжу видел, что карлик одержим, но и в его собственном сердце что-то шевельнулось, словно он тоже вкусил сладкого вина и собачьего мяса. Со смешанным чувством любопытства и недоверия он сказал карлику, что кое-что придумал и пойдет вместе с ним.
Карлик, который хотел развеселить Лунчжу, обрадовался, что тот собрался прогуляться, и с нетерпением стал убеждать господина скорее отправиться за пределы деревни.
Вскоре наследник рода Байэр оказался в горах.
Спрятавшись в зарослях травы, Лунчжу попросил карлика спеть во весь голос песню, которой его учил хозяин. В первый раз они не услышали никакого ответа. Тогда карлик снова громко запел, и из бамбукового леса на соседней горе донеслась ответная песня. Судя по мелодии, пела девушка из рода Хуапа.
Каждый звук этой песни проникал Лунчжу прямо в сердце. Прозвучало всего три строчки, и песня стихла. Одна из строк словно просила продолжения. Лунчжу велел карлику ответить на нее, тоже в три строчки: «Хорошее вино должен пить искусный певец, хорошее мясо должен есть искусный певец, а вот кому должна принадлежать красивая девушка?»
— Красивая девушка выйдет замуж лишь за настоящего мужчину, — затем девушка добавила еще три строчки о том, какого мужчину можно назвать настоящим. В песне она упомянула имя Лунчжу и два других имени, но те принадлежали прекрасным мужчинам из прошлого, лишь Лунчжу жил в настоящее время. Пела она так:
— Господин, она упомянула ваше имя! Она обругала меня! Сейчас спою ей, что вы мой хозяин и что она достойна выйти замуж лишь за вашего слугу.
Лунчжу произнес:
— Постой, не надо.
— Она несет вздор, надо ей ответить, что она достойна хозяину лишь ноги мыть!
Но, видя, что Лунчжу молчит, карлик не решился спеть ответ девушке. Лунчжу же погрузился сердцем в несколько строк только что прозвучавшей песни. Он не ожидал, что найдется столь смелая девушка. Пусть многие девушки, понося мужчин, бросали «ты не Лунчжу», то было совсем другое дело. Сейчас, говоря о возможном избраннике, девушка назвала имя Лунчжу, явно проявляя гордость и самолюбие. Лунчжу решил дать ей знать, что карлик находится у него в услужении, и посмотреть, что будет.
Карлик, как велел Лунчжу, спел еще четыре строчки:
Ответ девушки оказался еще интереснее. В песне она обозначила собственное положение, заявив, что полюбить слугу Лунчжу может девушка из рода Упо, а вот девушка из рода Хуапа полюбит лишь наследника рода. Сама она из рода Хуапа и готова три года петь с мужчинами рода Байэр, а потом споет с самим Лунчжу.
Карлик сказал:
— Мой господин, она уважает вас, но пренебрегает вашим слугой. Давайте я спою ей, что я, ничтожный, вовсе не ваш слуга, и мы избежим ее насмешек!
Лунчжу улыбнулся:
— Лучше спой: «Девушка с гор, хватит ли у тебя храбрости запеть дуэтом с Лунчжу прямо сейчас?» Ты же хотел дать ей знать, что я здесь, и тем самым посрамить ее.
Карлик не верил своим ушам, он подумал, что Лунчжу шутит. Ему и в голову не приходило, что хозяин может влюбиться в эту сумасбродную девушку, которая задела его своей дерзостью, не зная, что он рядом. Лунчжу не рассердился, хотя карлик полагал, что следовало бы. Если он споет девушке, что Лунчжу здесь, — да, она почувствует себя опозоренной, но ведь этим все и кончится.
Лунчжу, заметив нерешительность карлика, не взялся продолжать песню, но громко крикнул жительнице гор, что песня будет продолжена, предлагая начать первой. Карлик расстроился:
— Господин, когда вы здесь, я не знаю, о чем петь.
— Спой вот что. Раз она такая смелая, то решится ли прийти и взглянуть на Лунчжу, подобного радуге или солнцу?
— А нужно, чтобы она пришла?
— Конечно! Я желаю посмотреть, что это за девушка так пренебрежительно заявляет, будто мужчина рода Байэр недостоин любви женщины рода Хуапа.
Карлик вновь поглядел на Лунчжу и, поняв, что тот не смеется над ним, согласился. Они стали ждать, когда до них донесется женское пение. Вскоре девушка запела:
Карлик сказал:
— Господин, что на это ответить? Она хочет, чтобы я три года учился пению у слуг Лунчжу и лишь потом пришел снова. Она не верит, что я ваш самый доверенный слуга, да еще и бранит весь род Байэр!
Лунчжу подсказал карлику очень выразительную песню — мол, на той стороне долго не смогут найти на нее ответа. Карлик спел. Тут же послышался ответ — девушка указывала на то, что песня украдена у Лунчжу, как не стыдно! А сам Лунчжу достоин того, чтобы путь его был усыпан цветами. Карлик скривился, не зная, что ответить. Молодой Лунчжу больше не мог терпеть: он осторожно напряг голосовые связки и довольно коряво спел четыре строчки. Низкие звуки его голоса можно было различить только вблизи, в определенном уголке гор — Лунчжу пел почти неслышно, опасаясь, что его песню услышат посторонние:
После недолгого раздумья с той стороны донеслась тихая песня:
Песня звучала тихо и нежно, звуки ее ласкали слух, Лунчжу никогда не слышал ничего прекраснее. Девушка не верила, что с ней поёт настоящий Лунчжу, поэтому наследник не стал сдерживаться и запел уже во весь голос.
Сложенная из самых изысканных оборотов наречия Байэр, эта песня была как призыв истинной страсти. Ее слова шли из глубины чистейшего сердца наследника рода и изливались из его медовых уст. Казалось, что пение птиц и доносящиеся издалека звуки других песен — лишь аккомпанемент для нее. Девушка на горе замолчала.
После песни Лунчжу карлик решил, что больше никогда не станет откликаться на призыв с гор. Они подождали, но ответа от девушки не было. Карлик сказал:
Господин, этой девушке, которая слишком хороша для слуги, не превзойти вашу вторую песню. Как бы она ни хвасталась, но и через тридцать лет учебы она не станет достойной дуэта с наследником рода Байэр!
Не спросив мнения или хотя бы разрешения Лунчжу, карлик несколько невпопад запел баритоном:
Ответа они так и не услышали. Карлик предположил, что девушка от стыда сунула голову в петлю. Он шутил, однако Лунчжу сказал, что нужно сходить на ту гору, посмотреть. И стал спускаться вниз, к долине. Карлик, желавший стать женихом, бежал за ним, держа в руках охапку диких желтых хризантем вперемешку с ягодами горного боярышника.
Карлик часто повторял, что в присутствии наследника Лунчжу и хромой перепрыгнет через горный ручей. И впрямь — слуга, рост которого не превышал четырех чи[65], не смог бы подняться к облакам, точно небожитель, если бы не следовал за своим господином!
«Знай, Лев, ты всегда одинок!» — такая надпись была на памятнике безымянному воину, что поставил род Байэр.
Вчера Лунчжу так и не нашел девушку, которая пела песни. В бамбуковом лесу не было ни души, но кто-то явно недавно ушел оттуда, оставив после себя россыпь полевых цветов. Лунчжу искал везде. Безуспешно. Во время поисков он встретил немало девушек, но те, робея, застывали на месте, то ли узнав его, то ли сраженные его красотой. Встреченные девушки спрашивали карлика, неужели это тот самый Лунчжу? Карлик качал головой.
Лунчжу вернулся туда, где пела девушка. Когда он глядел на полевые цветы, то походил на учуявшего запах крови леопарда: он сдерживал свой рык, но не мог не раздражаться оттого, что карлик шел слишком медленно. Но хоть Лунчжу и шел впереди, карлик тоже бежал, словно на ногах у него были сапоги-скороходы. Только вот женщины как птицы — издавна так говорилось. Как ни стремителен был шаг наследника рода Байэр и его слуги, птичка уже улетела!
На землю опускалась ночь, отовсюду раздавалось чириканье воробьев, поднимался дым от очагов. Лунчжу, отчаявшись, вернулся домой. Желавший стать женихом карлик шел за хозяином, растеряв все свои цветы, его длинные руки свешивались до колен. Карлик все повторял, что непременно обнимет девушку, как только ее увидит. Ему даже в голову не приходило, какую шутку он сыграл со своим господином, рассказав о ней. Наконец наступила ночь. Карлик поспешал за Лунчжу и не видел его лица. Смышленый слуга, даже самый умный, не может узнать, что на сердце у хозяина!
Никогда Лунчжу не страдал так сильно. В полночь он, не в силах заснуть, встал с постели, взял свой необыкновенный нож, накинул куртку из шкуры леопарда, поднялся на стену крепости и стал глядеть вдаль. Ничего не было слышно, ничего не было видно, только мерцали костры далеко в горах. Окрестные деревни спали. Спала вся земля. Показалась холодная луна; она заставляет людей почувствовать грусть, и наследник рода Байэр смотрел в небо, горестно вздыхая о своей судьбе. Снизу, от подножья горы, послышался плач ребенка, проснувшегося, чтобы покормиться материнским молоком, и это еще больше усилило грусть Лунчжу.
Юноша подумал — разве не сейчас чистые душой, как ягнята, и ласковые, как голуби, девушки видят прекрасные сны на застеленных свежим хлопковым бельем постелях? Разве не сейчас молодые мужчины рода Байэр, чьи сердца утомились от дневного пения, а тела устали от работы, также наслаждаются отдыхом? Только где же сейчас та девушка, что взбудоражила сердце наследника рода Байэр? Не должно ей, подобно остальным, грезить на чистом белье. Не должно ей спать; ей должно размышлять о песне наследника рода Байэр, которым она восхищалась. Ей должно раскрыть свое сердце и надеяться, что он появится, как по волшебству. Эти мысли должны заставить ее рыдать, точно она оплакивает вознесшегося на небеса любимого… И все-таки чья же она дочь?
Раздосадованный, огорченный, Лунчжу достал нож и принес клятву небесам. «Взываю к старшему божеству! Уважаемый предок, ведающий всеми сторонами света, знайте: если я, Лунчжу, не получу эту девушку в жены, то никогда не лягу в постель ни с какой другой, и за продолжение рода ответственности не несу! Если же нужно любовь обменять на кровь, я готов заключить договор с богами и без сожалений отрежу ножом свою руку!»
Принеся клятву, Лунчжу вернулся домой и уснул, не раздеваясь. Ему приснился сон: девушка неспешно пела песню; в белых одеждах, волосы зачесаны назад — она напоминала избавляющую от горестей и спасающую от бед богиню Гуаньинь. Что-то в ней заставило наследника рода Байэр встать на колени и поклониться до земли. Но девушка, не обратив на него внимания, уходила все дальше. Наследник рода Байэр догнал ее, ухватил за подол платья; девушка обернулась и улыбнулась. Одной улыбки хватило, чтобы придать Лунчжу смелости — он вдруг обрел свирепость леопарда, хватающего овцу. Он подхватил девушку на руки и помчался к ближайшей пещере. Лунчжу стал мужчиной. Он вобрал в себя самые могущественные силы, его кровь очистилась, он приобрел священную любовь и все отдал девушке из сна.
Старшее божество рода Байэр покровительствовало молодому влюбленному: Лунчжу получил помощь божества в исполнений своего желания.
Наутро Лунчжу понял, что значит вчерашний сладкий сон; к нему вернулись душевные силы. Он сидел на скамье, грелся на солнце и размышлял о людских радостях и горестях.
Во двор зашел карлик и припал к ногам Лунчжу; тот легонько оттолкнул его, и карлик перекувырнулся и решительно встал на ноги.
— Мой господин, мой бог, если бы вы не поддали мне так изящно своей благородной ногой, то я ни за что бы не кувыркнулся так мастерски!
— Ты заслуживаешь десяти оплеух.
— Это потому, что вылетающие из моего рта слова слишком тупы, ведь стоящие рядом с наследником рода Байэр должны быть раз в десять умнее слуги!
— Ох и юлишь ты, карлик! Снова спектакль разыгрываешь. Сколько раз я тебе говорил, что так нельзя, неужели забыл? Похоже, ты видишь вместо меня свою возлюбленную и упражняешься в умении утонченно льстить.
— Господин, боюсь, у слуги и впрямь есть притязания. Я пришел научиться у хозяина кое-каким умениям, чтобы внести в историю имя моего необычайно одаренного господина.
— Ты снова проиграл в кости и не имел денег, чтобы отыграться? Талантливый человек в бедности еще талантливей, поэтому сейчас со мной ты так красноречив.
— О господин, так и есть. Проиграл. Убыток немалый. Но потерял я не деньги, а любовь!
— У тебя такой большой живот, что любовь в нем никогда не закончится!
— Сравнить размеры живота с пределами любви — воображение у хозяина, как у великих поэтов прошлого! Но только…
По лицу Лунчжу карлик заметил смену его настроения и на полуслове замолчал. Он увидел, что хозяин готов прогнать его прочь, и сменил тему:
— Погода сегодня так хороша, бог солнца позаботился о том, чтобы господин вышел на прогулку. Если не пойти гулять, это будет серьезное неуважение оказанной богом милости!
Лунчжу сказал:
— Подготовленную богом солнца погоду приму с благодарностью, но твоей лести мне не нужно.
— Изначально императоры не были владыками людей, это не было данностью, и, чтобы выжить, им приходилось опираться на восхваления. Но вы, хозяин — радуга в небе, солнце и дождь, а описывать и воспевать природу излишне.
— Так что ж ты продолжаешь болтать?
— Если уж дикий заяц может научиться танцевать в прекрасном сиянии луны, то и я в сиянии господина многое смогу, ведь я умнее зайца.
— Довольно! Идем со мной к месту, где вчера пела та девушка, может быть, сегодня получится ее увидеть.
— Хозяин, я и пришел поговорить об этом. Я кое-что разузнал. Девушка эта — дочь главы деревни Хуанню. Говорят, ее отец не только делает отличное вино, но и преуспел в воспитании дочерей. У него их три, старшая и средняя редко выходят из дому. Считается, что редко бывающие на людях девушки становятся красивее. Насладиться этой красотой смогут лишь самые удачливые! Мой господин, когда я узнал, что та девушка из этой семьи, я почувствовал себя паршивой жабой. Дочь такой семьи не захочет мыть ноги слуге наследника рода Байэр. Но если господин пожелает, можно послать человека схватить ее и привести сюда.
Лунчжу рассердился:
— Катись отсюда! Как может наследник рода Байэр украсть дочь из почтенной семьи? Как тебе не стыдно говорить такое!
Карлик свернулся в клубок и укатился в угол двора, изображая стыд. А что же Лунчжу? Три девушки живут в соседней деревне на расстоянии менее трех ли, и он совершенно ничего не знает об этом! Это недостойно наследника рода Байэр. Если третья птичка уже может петь вне дома, то старшие две девушки наверняка спелые персики. И надеются на божий промысел: остаются присматривать за домом в ожидании, когда ветром судьбы принесет красавца мужчину в мужья. Но боги бывают забывчивы. Только сейчас наследник рода Байэр осознал, что не нужно ему ни ветра, ни дождя, а нужно встать и идти к ней!
Не обращая внимания на карлика, который ходил на руках, желая развлечь хозяина, Лунчжу побежал прочь. Зная его нрав, карлик быстро встал на ноги и побежал за Лунчжу.
— Мой господин, позвольте слуге пойти с вами! Птички, выращенные в клетке, далеко от нее не улетят. Зачем же вы так торопитесь?
Лунчжу не слушал, словно на крыльях летя в деревню Хуанню.
На подходе к деревне наследника рода Байэр бросило в жар. Он присел отдохнуть на иссиня-сером камне под большим вязом и подумал, что карлик ему все же понадобится, надо его подождать. На расстоянии двух полетов стрелы были ворота деревни Хуанню, сложенные из камня. Рядом с вязом, у дороги, бил источник. Вода переливалась через край и текла ручейком, чистая, как стекло. У источника стояла девушка и, опустив голову, мыла овощи. Лунчжу разглядел прекрасную фигуру и волосы, убранные в большой узел и украшенные маленьким желтым цветком. Его сердце забилось чаще. Не отрывая глаз, Лунчжу внимательно смотрел, надеясь увидеть лицо девушки. Тут на дороге показался карлик, похожий на запыхавшегося тюленя. Он не видел, что у источника кто-то есть, он видел только Лунчжу. Боясь, что Лунчжу пойдет прямо в деревню и ничего не добьется, карлик закричал:
— Мой господин, мой бог, нельзя просто так врываться в деревню, местные собаки подобны леопардам! Пусть наследник рода Байэр — настоящий горный лев и не боится собак, зачем давать роду Хуапа повод говорить, что лев был облаян домашними псами?
Лунчжу не успел остановить карлика, и девушка, которая мыла овощи, услышала его слова и засмеялась. Девушка поняла, что за спиной у нее кто-то стоит, и обернулась к человеку на обочине дороги.
Все стало ясно с первого взгляда. Не нужно было называть имя, девушка сразу поняла, что у дороги сидит наследник рода Байэр, который вчера пел песни, а сегодня добрался сюда. Лунчжу тоже понял, кто эта девушка. Обычно Лунчжу держался величаво, смотрел на солнце, не жмурясь, не отводил глаз при встрече с тигром, но тут, на краткий миг встретившись с ней взглядом, ощутил, что все его тело будто бы сжалось в комочек. Красота волос девушки могла сразить слона, ее голос мог усмирить яростного льва. Наследник рода Байэр был повержен дочерью главы деревни, а для нее это было совершенно естественно!
Карлик подошел ближе, заметил женскую фигуру у колодца и все понял. Это та самая девушка, вчера сраженная пением господина, и сейчас она узнала в сидящем на камне юноше Лунчжу. Растерянно глядя на застывшего Лунчжу, карлик одной рукой зажал рот, а другой указал на девушку.
Лунчжу наклонился и прошептал ему на ухо:
— Ты, смышленый болтливый селезень, сейчас самое время устроить представление!
Карлик громко кашлянул. Девушка наверняка услышала, но не повернула головы. Тогда он очень мягко и мелодично, нараспев, сказал:
— Вчера слуга наследника рода Байэр совершил ошибку, а сегодня пришел к своему господину, чтобы в присутствии девушки принести извинения. Нет оправдания моему поступку, но теперь я хочу направить девушку к тому, с кем она может спеть дуэтом.
Не поворачивая головы, девушка негромко сказала:
— Следующая за фениксом ворона лучше золотого фазана.
— Если у вороны нет рядом феникса, кто-нибудь да захочет выдрать ей перья. — С этими словами Лунчжу схватил карлика за ухо.
Карлик понимал, что надо продолжать играть роль Чжу Бацзе[66], и поклонился в знак признания своей вины. Девушка обернулась, увидела, в каком положении карлик, и рассмеялась.
Карлик произнес:
— Мой добрый хозяин, единственный в мире, вы совершаете ошибку.
— Почему? — удивленно спросил Лунчжу.
— Весь народ мяо знает о вашем богатстве и щедрости, поэтому нет нужды в присутствии девушки одаривать меня золотом и серебром, это излишне. Слава о вашей доброте распространилась далеко, и если вы станете так поучать своего слугу, то люди подумают, что вы вовсе не умеете сердиться. Почему бы вам не послать слугу помочь благородной девушке рода Хуапа отнести корзину с овощами, показав тем самым, что вам нужно поговорить с ней наедине? — Наследник рода Байэр и дочь главы деревни рода Хуапа рассмеялись, а карлик продолжал: — Но слуга наследника рода Байэр должен и без повеления господина устроить все наилучшим образом, только тогда он будет по-настоящему хорошим слугой! — не слушая Лунчжу и не дожидаясь, когда девушка домоет овощи, карлик подошел к колодцу, повесил корзину с овощами на согнутый локоть, подмигнул Лунчжу, повернулся и ушел.
Карлик отлично все понимал. Он скрылся из виду, оставив наследника рода Байэр и дочь главы деревни вдвоем.
Лунчжу долго стоял на месте, прежде чем решился подойти к колодцу.
На восьмой день месяца по лунному календарю яркий полукруг Луны зажигается на небе очень рано и уже в середине ночи исчезает на западе.
У подножия хребта Хэндуань, протянувшегося с юга на север на границе с провинцией N, расположилось несколько горных селений, в которых жили потомки одного малочисленного народа, затерявшегося на задворках истории человечества. Эти люди говорили на собственном языке, у них были собственные обычаи и снились им собственные сны. Они жили в этой глуши уже много лет.
Когда сумерки легли на окруженное могучими елями и соснами селение и равнину перед ним, Луна, глядя вниз с вершины горы, на которой стояла сложенная из иссиня-серого камня крепость, заливала все вокруг своим бледным светом. Повсюду виднелись стога недавно скошенной рисовой соломы и амбары из белого дерева. Светились огни, весело резвилось пламя зажженных факелов, слышались едва различимые голоса, двигались выхваченные светом силуэты людей. С казенного тракта доносились позвякивание бубенцов на конских сбруях и торжественно-размеренный звон медных колокольцев на шеях волов. С полей возвращались землепашцы, с ярмарки спешили домой торговцы. Домашние с нетерпением ждали их у ворот. Не было такого дома, где бы не готовили для них горячий ужин и не подогревали в глиняных кувшинчиках крепкую водку.
Сумеречный воздух был теплым и нежным, слабые дуновения ветерка приносили запахи рисовой соломы, спелых фруктов, жуков и земли. Пришло время созревания всего, что появилось и выросло в теплые летние месяцы с их солнцем, дождями и росами. Наступила благодатная пора, согретая радостным праздничным настроением.
Под бледным светом луны четко вырисовывались очертания расположенной на вершине горы каменной крепости. Ее тень лежала на склоне, словно тень великана. В нише крепостной стены, обращенной к Луне, сидел единственный сын главы поселения. Его звали Ною. Этот благословенный богом Ношэнем[67] юноша прислонился спиной к камням и, взирая на полукруг Луны, с улыбкой размышлял о радостях и горестях жизни.
«…Как интересно жить. Как интересна борьба человека с человеком, сердца с сердцем — и чем заканчивается их противостояние. У моего народа есть легенда о герое, который погнался за Солнцем и Луной. Если Солнце и Луна останавливаются, когда их попросишь, то жизнь еще интереснее».
А легенда такая. Когда первый человек племени N силой оружия и ума добился, чтобы все люди на земле были счастливы, он понял, что этого недостаточно. И от избытка сил отправился в погоню за Солнцем, на поиски Луны — желая одолеть ведающих небесными светилами богов и заставить их замедлять движение Солнца для тех, кто влюблен и счастлив, и ускорять его ход для тоскующих без любви. Этот безумец догнал Солнце, но, опаленный его лучами, умер от жажды у Большого озера на Западе[68].
Солнце и Луна, хоть и знали, что он выполнял заветное желание людей, рассудили так: поскольку это лишь одно из множества желаний множества живущих на земле существ, правильнее будет его проигнорировать. Божества справедливы, они не потакают интересам одного какого-то племени, человек не единственный обитатель этого мира, а значит, Солнце и Луна существуют не только для рода человеческого. Солнце отдает тепло всему живому. Луна поет колыбельную каждой букашке — музыкой своего серебристого света дает натруженной Земле спокойно отдохнуть. Солнце и Луна по-прежнему озаряли светом весь мир, наблюдая за радостями и горестями людей, за тем, как красота превращается у них в уродство, а уродство они называют красотой. Человечество продвинулось вперед: люди стали разумнее других существ, но в то же время безнравственнее. Однако невозможно было заставить страдать от лютых морозов и сильной жары один лишь род людской, невозможно было Солнцу и Луне перестать светить только для людей. И тогда божества Солнца и Луны вместе с другими богами, имеющими власть над людьми, придумали иной способ. Отныне счастливому человеку казалось, что время летит слишком быстро, а для печального человека оно тянулось бесконечно долго. Поскольку люди жили, полагаясь на свои ощущения, то наказать человечество решено было именно так.
Люди верили, что эта легенда возникла в споре между Луной и дьяволом, ведь дьявол — порождение ночи; что наказание содеяно Луной, а не Солнцем. Но, сетуя, что время идет слишком быстро или слишком медленно, люди говорили Солнцу: «Куда бы от тебя спрятаться!», почему-то испытывая неприязнь к Солнцу, а не к Луне. Обитатели этих мест объясняли это тем, что в человеке доброго становилось все меньше, а злого все больше. Луна казалась людям мягкой и умиротворяющей, она дарила им мудрый спокойный свет, не пытая их жаром прямых лучей, и люди любили Луну, Солнце же ругали. Мечтающие об уединении влюбленные, ночные путники и те, кто вынужден работать по ночам, предпочитали солнечным лучам лунный свет. Отвращение к Луне испытывали лишь разбойники, а среди местных жителей таких не было, даже слова «разбойник» они не знали.
И сейчас наследник главы поселения, которому только-только исполнился двадцать один год, удовлетворенно улыбался Луне, которая светила в небе у него над головой, благодарный то ли за крепкое здоровье, то ли за обретенное счастье. И Луна улыбалась ему в ответ. Рядом с юношей что-то белело. Да это же девушка! Положив ему на колени, как на подушку, красивую голову с длинными распущенными волосами, она безмятежно спала. Личико девушки, выбеленное лунным светом, было как мрамор. Черные волосы — как тончайшие нити, спряденные пещерными ведьмами из ночной тьмы. Глаза, нос, уши, губки, дарующие счастье поцелуев, изящные ямочки на щеках, в которых, по местным преданиям, и хранятся поцелуи, — все было божественно. В ее улыбке, взгляде, движениях сквозило что-то неземное. Но и без дьявола не обошлось: чтобы истово служить богу, сначала нужно совладать с дьяволом. Иначе обидишь это небесное создание.
Девушка спокойно лежала подле юноши, белые одежды прикрывали ее стройное, гибкое, благоуханное тело. Это тело, думал юноша, создано из белого нефрита, сливочного печенья, фруктов и душистых цветов. Юноша и девушка пришли сюда еще днем. Девушка пела, купаясь в лучах солнечного света, а с заходом Солнца прилегла отдохнуть, и сейчас, с молодой Луной, вот-вот должна была проснуться.
Ясный лунный свет обливал их тела, лаская спящую девушку. Со склона горы доносилась сложная мелодия в исполнении оркестра прячущихся в траве насекомых. Молодая Луна неподвижно висела в небе.
От счастья девушка тихо вздохнула во сне.
Юноша наклонил голову и нежно поцеловал волосы цвета ночи.
Вдалеке слышались звуки камышовой дудочки и песен. Яркими пятнышками вокруг каменной стены мерцали светлячки, словно бы неся маленькие факелы и указывая путь в крепость сказочной фее.
Ною, славившийся среди местной молодежи своими песнями, опасаясь напугать девушку и светлячков, очень тихо запел:
Девушка повернула голову и сквозь дрему ответила:
Юноша решил, что она проснулась, некоторое время прислушивался, но она повернула лицо к лунному свету и снова заснула. Он запел еще тише:
Девушка, не открывая глаз, ответила:
Юноша понял, что его песня может успокоить душу девушки, и продолжал:
Девушка вновь запела:
Ною, единственный сын главы поселения, размышлял, подбирая нужные слова, — словно торговец драгоценными камнями, занятый поисками в кармане нужного самоцвета. Карман полон ослепительных драгоценностей, но их слишком много, и он не может выбрать один-единственный камень, самый лучший. Юноша размышлял: если боги создали красоту и любовь, значит, человек должен создать язык, способный воспеть эти творения богов. Уметь описать красоту, а следом выразить любовь, подобающим образом соединив слова и не исказив при этом истинных чувств, — человеку с заурядными способностями такое не под силу. «Эта девушка заслуживает любви Лунчжу, она достойна лишь поэзии Лунчжу», — но тут юноша устыдился своих мыслей, запнулся на полуслове и не решился петь дальше.
Девушка под его песню то пробуждалась, то засыпала, словно это колыбельная, но, когда песня прервалась, она сразу проснулась.
Юноша, увидев, что возлюбленная открыла глаза, притворился спящим.
Девушка, заснув на заходе солнца и проспав все это время, полностью восстановила физические и душевные силы. Обнаружив, что юноша спит, прислонившись спиной к каменной стене, она встревожилась, что камень слишком холодный, набросила ему на плечи накидку из белой овечьей шерсти и прижалась к нему. Вспоминая алые облака на закатном небе, которые видела во сне, и глядя на молодую Луну прямо над головой, она тихонько запела. Песня была похожа на колыбельную, которую мать поет своему малышу:
Молодой человек невольно засмеялся.
Две пары сияющих глаз смотрели друг на друга, у каждого в уголках рта притаилась улыбка; улыбки лучше слов умели передать то, что произошло с ними в этот день. Казалось, юноша и девушка слегка смущались, вспоминая об этом. Они придвинулись ближе друг к другу, снова обменялись улыбками и, заметив, что лунный свет делает их лица безжизненно бледными, не сговариваясь, перевели взгляд на зависший в небе полукруг Луны.
Издалека доносились звуки гонгов и барабанов, это шаман проводил ритуальные жертвоприношения, чтобы отвести от земледельцев беды и воздать хвалу богам за собранный урожай. Молодые люди обернулись на эти радостные звуки и посмотрели вдаль, на равнину у подножия горы. Там виднелась река.
— Без корабля нельзя пересечь реку, как можно прожить жизнь без любви?
— В реке я не утону, я могу утонуть только в тебе, как в омуте.
Смысл этих слов отражали их улыбки. Они говорили тайными символами, но прекрасно понимали друг друга. Река вдали извивалась в лунном свете, точно лента; белые блики на воде, тонкая пелена тумана обволакивали нежностью сердца молодых людей.
Девушка сказала, что слышала во сне чью-то песню и пела сама. Она думала, что это был сон. Юноша рассказал, как было на самом деле, и они долго смеялись.
Девушка, чистая и доверчивая, как весенний ветер, ласкалась, точно котенок. Продолжительный сон не оставил и следа от усталости, в лунном свете она казалась легкой и подвижной, точно рыба в стремительных чистых потоках горной реки.
Они не могли наговориться. Они сказали друг другу все глупости, которые говорят молодые восторженные влюбленные, и в их речах смешивались сон и явь.
Юноша говорил:
— Помолчи немного, дай мне найти слова, чтобы воспеть красоту твоих бровей и волос!
— Чем тебе разговоры мешают? Талантливый человек способен льстить в любых обстоятельствах!
— Божества не говорят. Когда ты молчишь, то похожа на…
— Все же лучше быть человеком! И в твоих песнях пелось, почему лучше! Лучше жить полной человеческой жизнью, только так жизнь по-настоящему интересна!
— Когда ты молчишь, ты похожа на Хэ Сяньгу[70]. Надеюсь, ты не так умна, как две твои старшие сестры. Иначе я не смогу описать твое высокое благородство доступными мне словами.
— Но при этом ты надеешься, что твоя гончая станет сообразительнее?
— Я надеюсь, что она станет умнее и проворнее, чтобы лучше находить тебя в горах и чтобы доставлять тебе мои письма.
— Надеешься, что я поглупею?.. Это как надеяться, что антилопа поглупеет и ее сможет догнать посланная тобой гончая? Хочешь, чтобы гончая погналась за мной, а я не смогла сбежать?
— Хорошая музыка часто сложна для понимания; повтори, что ты сказала, еще разок.
— Значит, ты надеешься, что антилопы поглупеют.
— Только если антилопа поглупеет, моя гончая сможет догнать и схватить ее для тебя. Только если ты поглупеешь, я смогу найти подходящие слова, чтобы воспеть тебя!
— Умеешь ты говорить достойно. Расскажи мне о своих чувствах. И если ложь прекраснее правды, я предпочитаю услышать лживые речи!
— Ты входишь в мое сердце, точно темная ночь захватывает земное пространство.
— Когда восходит Луна, разве ночная тьма не отступает?
— Лунный свет неспособен проникнуть в человеческое сердце.
— Тогда то, что я отдаю тебе, тоже должно быть тьмой.
— Ты отдаешь мне свет, он яркий, как солнечные лучи, от которых люди щурятся. Рядом с тобой у меня мысли путаются. Когда ты рядом, я жалок.
— На самом деле, ты пропускаешь свет. Ты выбираешь лесть, это доказывает, что сердце твое сейчас прозрачно.
— В прозрачной воде рыбу не разведешь, в прозрачном сердце не сохранишь красивых фраз.
— Вода в реке льется вечно, так и слова в сердце никогда не иссякают. Но довольно говорить, губы нам даны не только для этого!
Их губы слились. Некоторое время царило молчание. Два сердца, готовые выскочить из груди, стучали в такт. Юноша и девушка, словно во сне, смотрели на длинный горный хребет, широкую реку, каменную крепость и поля, освещенные лунным светом.
Звуки тростниковой дудочки, набухнув от лунного света, стали ниже и тяжелее. На угловых башнях крепости дважды ударили в барабаны, обозначая наступление второй ночной стражи. Услышав бой барабанов, девушка очнулась. Она взяла в руки умную голову молодого человека и осыпала поцелуями его брови, нос и губы. Потом покачала головой, отвечая на его немой вопрос, и тихо вздохнула, мол, тут ничего не поделаешь. Девушка подняла руки и, встав на колени перед юношей, принялась приводить в порядок распущенные волосы. Это означало, что она хочет уйти.
Он понял и обнял девушку, не давая ей подняться на ноги.
— Светлячки еще резвятся со своими маленькими факелами. Куда ты спешишь?
— Падающая звезда знает свой путь, так и мне нужно идти.
— Драгоценность должна храниться в сокровищнице, а ты — в доме любящего тебя человека.
— У красоты нет дома. Падающие звезды, осыпающиеся лепестки, светлячки и голосистая птица Ванму[71] с синей головой, красным клювом и зелеными крыльями — ни у кого из них нет дома. Кто видел человека, держащего дома феникса? Кто может заковать в кандалы лунный свет?
— Даже у льва должна быть супруга. Если ты войдешь в мой дом, боги непременно одобрят это решение!
— Часто люди не соглашаются с тем, что одобряют боги.
— Мой отец даст согласие, потому что он любит меня.
— Мой отец тоже любит меня, поэтому, если узнает, накажет по законам нашего племени. Когда меня свяжут и бросят в земное око[72], то до дна, сколько ни старайся, не достанешь, даже связав сорок восемь веревок. Если я умру, то неприкаянному духу моему не найти к тебе дорогу; если выживу, то и во сне не разберу пути.
Девушка не обманывала: по обычаю ее племени женщине дозволялось выйти замуж только за второго своего мужчину. Нарушившей это правило женщине привязывали на спину небольшой каменный жернов и бросали ее в омут или в жерло вулкана. Обычай брал свое начало в глубокой древности. В давние времена здесь, как и в других племенах, девственность связывали с нечистой силой. Обязанность проводить первую ночь с девушкой возлагалась на шамана. Местный старейшина, будучи человеком просвещенным, передал право первой ночи мужчине, в которого девушка впервые влюблялась. Первый мужчина получал невинность девушки, но не мог обрести ее любовь навсегда. Для самого мужчины, который был у девушки первым, брать ее в жены тоже считалось дурной приметой, сулившей несчастье. Этот обычай, поддерживающий древние правила жизни, сохранился, хотя давно уже утратил первоначальный смысл. Жители здешних мест по натуре своей были законопослушны, поэтому полюбившие друг друга юноша и девушка не смели и мечтать о том, чтобы остаться вместе.
«Красивый цветок не может расти, не умирая, Луна не может быть всегда круглой, и звезды не могут сиять вечно», — так люди племени N пели о любви, исподволь связывая это чувство с печалью. Влюбленные часто не хотели расставаться, ибо «душистым цветам нелегко вновь раскрыться, почувствовать радость вновь нелегко». Какие-то пары тайно бежали. Другие, держась за руки, не издав ни звука, прыгали в разверстую пасть Земли, умирая в жерлах тысячелетних вулканов. Третьи рискнули вступить в брак, но, если их тайну раскрывали, жизнь женщины превращалась в ад.
Местным девушкам было не под силу изменить этот обычай. С наступлением совершеннолетия девушки семья не ограничивала ее в выборе. Если пришедшему сюда чужеземцу нравилась какая-то красавица, он мог добиться, чтобы та отдалась ему. Сообразительные девушки сами выбирали, кому отдать свою невинность, а затем уже выходили замуж за мужчину, которого любили. А рассудительные мужчины, узнав, что любимая еще девственница, побуждали ее сперва найти «первопроходца», а потом уже женились на ней.
Божества не одобряли этот дьявольский обычай. Поступки молодых юношей и девушек следовали естественной божественной воле, но обычай при этом нарушался. Девушка всегда желает целиком отдать себя мужчине, к которому ее влечет. И мужчина, влюбившись в девушку, хочет того же. Но обычай подкреплял суровый закон, и жертв было немало.
Девушка повстречала единственного сына главы поселения, когда весной на склонах гор распустились желтые цветы керрии[73]. Ее покорили нежные, трогающие душу звуки его песен и его сильное прекрасное тело. Их встречи продолжались до осени, а любовь была заключена в целомудренную оболочку дружбы. Они любили друг друга горячей любовью, скрытой от посторонних глаз; именно из-за этой любви они не стремились вступать в брак. Никто из них не хотел, чтобы, согласно обычаю, перед свадьбой невинность девушки была отдана кому-то на поругание.
Но пришла осень, пора созревания. С деревьев падали на землю фрукты, крестьяне закладывали в закрома рис, осенние куры несли яйца. Природа целый год старалась, чтобы украсить эту пору. Небо она разрисовала невероятными красками, горные ручьи очистила от мути, воздух наполнила теплом и сладкими ароматами. Всю землю она усыпала желтыми цветами, а между ветвями и листьями деревьев нанесла яркие краски зари. И, устроив все надлежащим образом, залилась людьми.
Осенью созревает все, и любовь молодых людей тоже созрела.
Они, как обычно, встретились в полдень у древней крепости, сложенной из иссиня-серого камня. Вдвоем нарвали полевых цветов, сложили их на большую каменную плиту и, как всегда, уселись там плечом к плечу. По всему склону росли травы, цвели цветы и порхали крохотные бабочки, тихонько нашептывая что-то каждому цветку. Со склона горы открывался невероятно прекрасный вид, полный безмятежной прелести. С горного перевала слышались песни косарей, в деревне раздавались звуки топора — кто-то на скотном дворе строил загон для молодняка; с полей доносилась шутливая перебранка людей, занятых сбором и обмолотом колосьев. По небу неспешно плыли белые облака, исчезая в голубизне за горизонтом. Выстроившись в линию, пролетела стая перелетных птиц, за ней еще одна.
Юноша и девушка утолили голод горными плодами, а жажду — водой из горного источника. Голод души они утоляли словами и улыбками: спели много песен всему живому под солнечными лучами, произнесли несметное количество слов.
Солнце клонилось к западу, и эти двое чувствовали, что им не хватает чего-то, чего они не могли выразить словами. Близились сумерки. Под горой кричал теленок. У них сладко щемило сердце.
Божий промысел не совпадает с людским. Нельзя ограничивать людей рамками древнего дьявольского обычая. Если и было в нем нечто разумное, то давно уже не осталось. Обычай изжил себя. Юноша и девушка, забыв обо всем, сбросив оковы условностей, перестали сдерживаться. По-новому они познали друг друга и полюбили друг друга с новой силой. Это было поистине слияние душ. Охваченные трепетом, обессиленные нахлынувшим счастьем, они заснули.
Юноша проснулся первым и предался радости. Но девушка — такова женская природа — помнила о наказании, которое влечет за собой нарушение обычая. Она не хотела возвращаться домой вместе с сыном главы поселения. Им бы, подобно Адаму и Еве, наслаждаться жизнью в эдемском саду — но они жили в жестоком мире, где нужно думать о завтрашнем дне.
Они были уже в том возрасте, когда приходится соблюдать обычаи своего племени. Неужели за любовь надо платить жизнью? — думал юноша, погрузившись в молчание.
Девушка, видя, что он словно окаменел, нарочито радостным голосом стала уговаривать его собраться с духом.
Действительно, Луну заслоняла тонкая пелена облаков, отчего все вокруг казалось смутным и призрачным. В сердцах влюбленных тоже поселилась тьма.
Юноша пропел:
Девушка ответила:
— В этом мире разрешено вступать в брак, но не дозволено любить.
— Мы найдем такой мир, в котором есть место для нас. Отправимся далеко-далеко, туда, где восходит Солнце.
— И не нужно тебе ни коров, ни лошадей, ни садов, ни полей, ни куртки на лисьем меху, ни подстилки из тигровой шкуры?
— Если есть ты, то ничего мне больше не нужно. Ты все для меня: свет, тепло, родниковая вода, фрукты, все сущее во Вселенной. С тобой я могу покинуть этот мир.
Они долго вспоминали все известные им грады и веси, но так и не нашли для себя места. На юге — большая страна ханьцев, в ней варваров убивают. Они не осмелились идти на юг. Если отправиться на запад, путь лежит через безлюдные горы, где водятся тигры и леопарды. Они не решились идти на запад. На севере обитает трехсоттысячное племя, и по дьявольским законам этого племени с беглецами можно сотворить все, что угодно. Восток — место, где восходят Солнце и Луна. Солнце милостиво ко всем — там, где оно, непременно должны быть мир и порядок.
Но в памяти молодого наследника ожило предание, как Солнце сожгло первого человека племени N, — после этого никто не осмеливается идти на восток на поиски жизни, свободной от заведенного порядка. У племени N есть древняя песня о естественном стремлении человека к жизни, однако подлинный смысл того, что именуется жизнью, обретается лишь после смерти. Победить судьбу дано только смерти, а смерть ничто не сможет одолеть. Тот мир, что в небесах и под землей, куда прекраснее земного мира, ведь люди племени N никогда не слышали, чтобы кто-то пожелал вернуться оттуда, и не слышали, чтобы кому-то не хватило там места. Идея лучшего мира прочно закрепилась в сердцах людей племени N. Но умереть поодиночке ненадежно: вдруг в лучшем мире влюбленные не найдут друг друга? А одновременно уйти из жизни вдвоем было обычным делом.
Единственный наследник своего отца, подумав о лучшем мире, радостно улыбнулся и спросил у девушки, желает ли она отправиться туда, откуда нельзя вернуться. Девушка подняла голову и взглянула на молодую Луну, вышедшую из-за облаков.
Спев это, девушка легла в объятия возлюбленного и закрыла глаза в ожидании поцелуя смерти. Юноша извлек из полой рукоятки кинжала, инкрустированной драгоценными камнями, зернышко яда размером с семя тунга[74], положил яд себе в рот, размягчил и в поцелуе половину вложил в уста девушки. С улыбкой приняв соединившее их снадобье, они легли на устланное уже увядшими цветами каменное ложе и стали ждать, когда оно подействует.
Луна скрылась за облаками.
Один перекупщик лошадей и мулов стал рассказывать честной компании, как сурово обошелся со своей женой. Однажды, выпив лишнего, он с хлыстом в руке погнался за несносной женщиной и как следует ее отстегал. С тех пор жена стала такой покорной, такой покладистой, что все гости, которые приходили к ним в дом, восхищались ею. Среди слушателей нашлись такие, кто за долгие годы немало натерпелся от своих жен. Они смекнули, что, пока они в Пекине, нужно купить хлысты, а вернувшись домой, последовать примеру торговца.
Перекупщик лошадей и мулов помолчал, наслаждаясь успехом своей истории. Дождавшись, когда стихнут аплодисменты, он закончил такими словами: «Друзья, братья, запомните хорошенько: нельзя выпускать из рук хлыст! Не бойтесь женщины — не стоит мужчине ее бояться. Не надо подходить к ней с уважением. Смотрите на нее свысока да не слишком ей потворствуйте».
Этот перекупщик явно не замечал в женщинах ни талантов, ни красоты, ни добродетели, присущих большинству из них. В частности, женщинам из низов общества: они уж точно не испытывали недостатка в доброте, бережливости, честности и целомудрии. Было в словах перекупщика некоторое лукавство.
В углу комнаты грелись у огня четверо странствующих торговцев. Один из них вдруг встал — борода спутана, на плечах деревенская куртка из бараньих шкур мехом наружу: медведь медведем. Встав, завязал пояс и хриплым, чуть надтреснутым голосом, высушенным ветром и солнцем, выстуженным снегом и холодом, окликнул хозяина дома. Похоже, он хотел говорить: ему было что возразить перекупщику, было чем опровергнуть его слова. Присутствующие поняли это с первого взгляда.
За весь вечер этот торговец не сказал ни слова, молча грелся у огня, изредка вороша угли поленом. Дрова, потрескивая, разгорались с новой силой, пламя вздымалось вверх, а он едва заметно улыбался. Видимо, ни он, ни его спутники не были хорошими рассказчиками, поэтому предпочитали слушать истории других гостей. Но тут речь зашла о женщинах: мол, их надо стегать хлыстом, мол, из-за недостатка ума и физической силы они неспособны ни на что, кроме притворства и слез. Прозвучало много оскорбительных для всего женского пола фраз. А все это говорил какой-то перекупщик лошадей!
Странствующий торговец размышлял так: «Если правда, что женщина никчемна и ни на что не способна, то следует ее воспитывать и держать в руках, ведь не согласится же она по доброй воле стать рабыней и служанкой. Но если это правда, тогда бессмысленны с древности идущие трепет перед женщиной, поклонение ей и многочисленные жертвы, положенные на алтарь веры в женщину как в божество».
Эти мысли не давали ему покоя. Торговец считал, что женщины — это необыкновенные создания, что благодаря им происходят на свете самые разные чудеса. Небожитель, вознесшийся на облака и оседлавший туман; чудовище, обитающее на дне морском или в горной пещере; отшельник, прячущийся на дереве, важный сановник при дворе — в противостоянии с женщиной все они непременно проигрывают и сдаются на ее милость. Вследствие такого убеждения торговец, достигнув тридцати восьми лет, все еще не решался сближаться с женщинами. А появилось это убеждение благодаря истории, услышанной двадцать лет назад, когда они с отцом путешествовали в Тибет по торговым делам. Эта история произвела на него столь сильное впечатление, что оно не изгладилось до сих пор. Торговец был убежден, что среди всех живых существ в Поднебесной женщины обладают самыми изощренными способностями к подчинению себе мужчин. Он был убежден в этом уже двадцать лет, и сейчас намеревался говорить в защиту своих убеждений.
Глядя, как странствующий торговец встает со своего места, освещенный с головы до ног ярко-красным светом горящего рядом огня, — словно медведь поднимается на задние лапы, — никто не думал, что он может рассказать историю. Один городской паренек, который прочитал несколько книг и считал себя искушенным в том, что называется «юмором», решил посмеяться над неуклюжим торговцем.
Он обратился к собравшимся: «Братья, пожалуйста, послушайте меня. Только что большая шишка по части покупки и продажи лошадей рассказал историю, которая очень нас повеселила. У каждой счастливой судьбы есть сестра-близнец, и я уверен, что из уст вызвавшегося сейчас говорить господина мы услышим еще одну хорошую историю. Посмотрите (при этих словах шутник, по виду выходец из Хэнани, стал показывать, как водят дрессированного медведя, намекая на внешность торговца), этот достойный… хм… человек… не может рассказать неинтересную историю!»
Хэнанец потянул торговца к деревянной колоде, стоявшей у огня, как бы приглашая взойти на помост: «Давай, друг, говори. Я уверен, тебе есть что сказать. Ты ведь собираешься поведать, как твоя супруга добилась уважения и даже стала внушать страх? Расскажешь, как ты торгуешь в чужих краях, а она дома каждый год рожает тебе по пухлощекому ребенку с круглой головой? Объяснишь, что некоторые части женских тел совершенно отличаются от мужских, что вызывает удивление и даже опасение? Многие так говорят о своих женах. И все же расскажи, прояви великодушие. Впереди длинная ночь, вдоволь времени на неторопливый рассказ».
Городской острослов судил о людях по их внешнему виду, но в случае с торговцем сильно просчитался. Скоро торговец переадресовал эти насмешки ему же и показал присутствующим его глупость и невежество.
Торговец встал на колоду и смущенно заговорил: «Нет, нет, я вовсе не это хотел сказать! Мне тридцать восемь лет, и я еще ни разу не имел дела с женщинами. Я как петух-каплун. Женщины чрезвычайно опасны, и нам следует их бояться. Они обладают необыкновенными способностями и без особого труда умеют смешать мужчину с грязью. Не важно, насколько мужчина крепок и силен, если он угодил в женские руки, ему уже ничто не поможет. Я боюсь женщин, и пусть мне скоро будет сорок лет, пусть у меня четырнадцать верблюдов и товаров на три тысячи серебряных монет, я не осмелюсь потратить деньги на то, чтобы взять себе в дом жену».
Присутствующие изумились. Редко можно встретить человека, который никогда в жизни не был обманут женщиной или доведен ею до крайности, который еще в юности превратился в убежденного женоненавистника. Кто-то попросил: «Расскажи без утайки, почему ты боишься женщин?»
Торговец огляделся, увидел интерес присутствующих, понял, что может начинать неспешный рассказ, и улыбнулся. Решив, что ничего не станет скрывать, торговец поведал историю, которую услышал в семнадцать лет.
Давным-давно, далеко-далеко была страна, не большая и не маленькая. Народ там жил в достатке, браки заключались в назначенные сроки, а тамошний государь умел отбирать людей к себе на службу, поэтому в стране царили мир, спокойствие и счастье. Текли по этой стране крупные реки, они пронизывали земли во всех направлениях, климат был мягкий, почвы плодородные. Рис, просо, ячмень, пшеница, бобы, а также фрукты из этих мест были известны во многих соседних странах. Климат был до того хорош, что, когда народу требовалась ясная погода, на небе светило солнце, а когда нужна была вода, шел дождь. Все, кто вырос в этой стране, знали: Небеса не оставят их, да и сами они не станут сидеть сложа руки; каждый житель относился к себе с уважением и любовью, все были законопослушны, трудолюбивы, бережливы, честны и великодушны. Какой бы добродетелью ни отличались жители иных государств, она непременно и в полной мере присутствовала у народа этой страны. Страна эта, известная из древней истории Севера, называлась Болодичан[75].
В стране Болодичан были горные хребты высотой в сто ли и шириной в пять сотен ли. Их вершины были одна другой краше, их склоны покрывали прекрасные деревья, во множестве росли лекарственные травы и совершенно не было следов человека. В стране давно был принят закон: людям запрещалось селиться там, свободно плодиться и размножаться на этих землях дозволялось только животным. Здесь жил лишь один ученый — в уединении, в горной пещере. Он читал книги, занимался самосовершенствованием и медитировал, сидя с закрытыми глазами, отрешаясь от всех желаний. Отшельником он стал много лет назад.
Однажды осенью он проснулся на рассвете, желая справить в чашу малую нужду, и вдруг увидел двух белых оленей. Они носились друг за другом перед пещерой на полянке, поросшей ароматными травами, играли, прыгали и резвились. Одна была самка, изящная и тонкая, нежная и кроткая, с мягким взглядом ласковых глаз — такая, какой в обычной жизни не увидишь. Погруженный в свои мысли, отшельник бессознательно помочился в чашу и, как обычно, оставил ее для оленей. Олениха очень обрадовалась, опустила голову в чашу, опустошила ее, вылизав все до последней капли, и удалилась обратно в горы.
Вскоре олениха забеременела, а когда почувствовала, что скоро родит, побежала на полянку у пещеры отшельника, прогретую солнцем, защищенную от ветра, и там разрешилась от бремени. Детеныш родился в полнолуние. Брови, глаза, нос, рот оказались у него точь-в-точь как у человека, лишь на голове росли крохотные рожки, а ножки были маленькие и нежные. Олениха посмотрела на новорожденного и поняла, что это маленький человечек! Что ж, если младенец не сможет прыгать по горам и перескакивать через ручьи, лучше оставить его отшельнику. Олениха перенесла младенца ближе к пещере и убежала.
Отшельник был занят чтением и очень удивился, услышав снаружи детский плач. Он вышел из пещеры и увидел дитя, рожденное от человека и оленя: хрупкое, нежное тельце, глаза плотно закрыты, голова и ноги похожи на оленьи. Ученый взял младенца на руки, дитя открыло глаза и посмотрело вокруг. Отшельник изумился: «Он появился здесь неслучайно!» Во взгляде ребенка угадывалось что-то знакомое; отшельник понял, что тот рожден белой оленихой, а отцом мог быть только он и никто другой. Он отнес малыша к себе в пещеру и стал заботливо за ним ухаживать.
Отшельник жил в горах уже много лет и был сосредоточен на чтении книг. Питался он как придется, не нанося вреда здоровью, но и не ведая, чем питаются люди в цивилизованном мире. Когда малыш испытывал жажду, отшельник поил его собранной с трав росой, когда был голоден, разжевывал для него кедровые орешки. Ребенок легко обучался, а поскольку в нем текла оленья кровь, он рос здоровым, умным, подвижным и красивым. Отшельник, достигший преклонного возраста, был терпелив. Он учил малыша всем наукам, раскрывал ему тайны небесных тел, подводил к сути вещей и пониманию их связи с человеком. Он вместе с ребенком читал канонические книги и объяснял необыкновенному малышу трудные для понимания мысли и слова мудрецов древности. Только об одном отшельник не упоминал — о женщинах. Он ведь и сам ничего не знал о них.
Настал момент, когда ученый подошел к концу своего долгого отшельнического пути: он спустился с гор и бесследно исчез. К этому времени юноше, рожденному оленихой и воспитанному отшельником, исполнился двадцать один год. Благодаря правильному обучению и воспитанию молодой человек, несмотря на юный возраст, обладал разнообразными знаниями, был чрезвычайно одарен во многих областях, и к тому же был красив и здоров. Ни в чем ему не было равных, так что буддийские божества-защитники не могли не благоволить ему. После ухода ученого юноша, достойный стать небожителем, по-прежнему жил в пещере, занимался самосовершенствованием, питал свою истинную природу, довольствовался малым и, придерживаясь принципа недеяния, не принимал участия в человеческих делах.
Однажды он прогуливался в горах и был застигнут внезапным ливнем. Этот дождь вызвали жители страны Болодичан. По горам потекли ручьи, тропинки стали скользкими, и ожидающий причисления к небожителям споткнулся, упал, сломал оберег и вдобавок растянул правую ногу.
Юноша не смог одержать негодования — зачем природа угождает людям? Стоит только людям попросить, природа, не раздумывая, посылает им дождь, забыв о чувстве собственного достоинства. Этот ливень создал юноше трудности, поэтому он тут же снял с головы шляпу, наполнил ее доверху чистой водой и стал бормотать непонятные слова, налагая на Болодичан заклятие, чтобы впредь над этой страной не проливались дожди. Это восточное заклятие обладало необыкновенной силой: оно действовало, не ослабевая, не менее двенадцати лет. Юноша обладал сильными способностями к колдовству, небесные божества его почитали и даже побаивались. Никто из них не посмел ослушаться повеления юноши, поэтому в стране Болодичан не упало ни капли дождя.
Дождей не было так долго, что реки и колодцы пересохли, злаки перестали приносить урожай, фруктовые деревья хирели и увядали. Так продолжалось три года. Страной овладел панический страх. Государство беднело, доходы казны не покрывали расходов. Всем в этой стране — мужчинам, женщинам, старым и малым — жить стало невмоготу.
Государь Болодичана был человек мудрый, прозорливый и заботился о своем народе. Он испробовал все возможные способы, чтобы призвать дождь, но безрезультатно. Государь понимал: если дожди не прольются, его народ ждет неминуемая гибель. Из-за длительного недоедания люди потеряли покой, разум их затуманился, они станут легкой добычей для подстрекателей. Вот-вот по городу поползут слухи, что, мол, стихийные бедствия вызваны бездеятельностью правительства, что политическая система не жизнеспособна, что если мы хотим дождя, то нужна революция. Разумеется, революция не имеет никакого отношения к дождю, но люди голодают уже слишком долго, в такой ситуации она неизбежна. Революция привела бы страну к кровопролитию, поэтому государь хотел отречься от престола. У него хватило бы духу уступить свое место другому, но он чувствовал, что ничего добродетельного в таком поступке не будет. Видя, как жители страны умирают от голода, и не имея возможности их спасти, государь страдал и печалился, не мог ни спать, ни есть.
У государя была дочь. Следуя принятым в государстве законам, она вместе с женщинами из простого народа каждый день отправлялась к общему колодцу, чтобы с помощью лебедки и длинной веревки черпать воду из глубокого источника, а затем орошать ею поля; так она служила своей стране. Дни принцесса проводила вне дворца, общалась с простолюдинами, слушала народные песни, в которых были сетования на голод, но не было гнева. Возвращаясь во дворец, она видела, что отец необычно угрюм, и пела ему эти песни, стараясь развеять его тоску. От песен тот становился еще мрачнее. Принцесса как-то спросила его: «Государь, отец, как спасти нашу страну?» и добавила, что, если для этого потребуется пожертвовать жизнью, то она готова.
Государь ответил: «Я уже перепробовал все способы. Будущее страны в большой опасности. Хотя жители понимают неотвратимость стихийных бедствий, в их песнях уже слышится недовольство. Если не принять срочных мер, то революции не избежать. А когда это случится, будет не важно, кто победит, а кто проиграет. Вся система рухнет. У правительства будут связаны руки, станет трудно оказывать людям помощь. Поэтому, взвесив все за и против, я решил отречься от власти в пользу более достойного преемника. Однако по зрелом размышлении понял, что ничего добродетельного в таком поступке нет. Потому на сердце у меня тяжело».
Принцесса, поразмыслив о том, что знала из народных песен и что видела за стенами дворца, предложила: «Отец, в одиночку справиться нелегко; нужно собрать чиновников и министров, представителей разных кланов, ученых разных школ, образованных людей и вместе обсудить проблему. Прежде всего следует найти причины стихийных бедствий, а затем уже искать средства для их устранения и оказания помощи. Если происходящее вызвано жестким правлением и с вашим уходом придут дожди, все вокруг заколосится, расцветет и заплодоносит, то вам, отец, нужно немедленно оставить престол. А если причины в другом, то вопрос решается иначе, и тогда после обсуждения вам следует взять на себя ответственность за исполнение необходимого».
Государь подумал, что принцесса рассуждает здраво, и тут же, в соответствии с законом, созвал Национальное собрание представителей граждан, дабы обсудить способы борьбы с небывалыми стихийными бедствиями в стране Болодичан.
Государь изложил суть происходящего и призвал участников высказать свои мнения и открыто обсудить, что делать.
Среди участников нашелся один, которому были известны причины затяжной засухи. Он обратился к присутствующим с такими словами: «Ваше Величество, господа министры! Вы несете ответственность за спасение государства и понимаете, что за дело необходимо браться основательно, поэтому сегодня и проводится это высокое собрание. Наше государство Болодичан было богатым и процветающим, оно обладало большими запасами продовольствия и воды, люди здесь жили без печалей и бед. А сейчас уже три года не было дождя, страна в трудном-положении, народ обнищал; страшно представить себе, что может случиться, если так будет продолжаться и дальше. Граждане считают, что стихийное бедствие не является результатом правления нынешнего государя и его министров. Как определено в конституции нашей страны, на знаменитой горе, где обитают и плодятся птицы и звери, имеет право жить молодой человек, которого прочат в небожители. Отец его — ученый-отшельник, мать — самка белого оленя. Магические силы юноши безграничны, он необычайно мудр. Всю жизнь он занимался изучением наук, не вмешивался в дела людей и не шел против естественного порядка вещей. Но однажды, отправившись в горы, он попал под проливной дождь; горная тропа стала скользкой, юноша споткнулся, упал и растянул мышцы на правой ноге. Травма разозлила его, а поскольку причиной стал дождь, вызванный жителями нашей страны, юноша своими проклятиями, обращенными к Небу, на двенадцать лет наложил запрет на дождь, даже самый маленький. Именно поэтому в Болодичане дождя не было уже три года. Если мы хотим вернуть дожди, нам нужно разобраться в первопричинах такой ситуации».
Услышав, что дождей в его стране больше не будет, государь сказал: «Управлять государством должен добродетельный человек, изучивший канонические книги. В нашей стране есть мудрец, у которого достаточно сил для управления небом и землей, он может держать под контролем силы инь и ян. Будущий небожитель должен стать государем, это непременно принесет пользу нашему народу. Мне же следует отречься от престола».
Граждане молчали.
На собрании присутствовал первый министр государства, исполнявший свои обязанности много лет. Он понимал, что управлять государством непросто. Для наведения порядка в стране, для слаженной работы системы необходимо опираться на крепкий политический строй, на централизованную власть. Чтобы управлять страной, недостаточно глубоких знаний, опыта и способностей. Нужно добавить к ним ответственность, только так можно добиться порядка. Услышав слова государя об отречении, первый министр не мог с ними согласиться.
Он сказал: «Желание Вашего Величества отречься от престола продиктовано чистыми помыслами, все присутствующие это понимают. Стремления государя достойны уважения, ведь Ваше Величество служит государству и народу верой и правдой. Вот только не все благие намерения отвечают интересам государства. В управлении любой страной имеются недостатки; народ, а также оппозиция, разумеется, обращают на них внимание. Но с обвинениями и критикой обычно выступают две или три отошедшие от дел знатные персоны, и, хотя эти люди стремятся помочь стране, они не смогли бы служить чиновниками. А еще они наверняка не думают о том, что необдуманное отречение от власти может повергнуть страну в хаос. В еще большей степени это относится к будущему небожителю, он обладает высокой нравственностью и довольствуется малым, но безучастен к мирским делам, спокоен и сосредоточен на себе, словно дерево или камень. Даже если идеалы его возвышенны, как он может управлять государством? К тому же проблема заключается исключительно в его неосторожном падении. Исходя из этого, предлагаю направить государственного представителя к будущему небожителю, чтобы справиться о его здоровье, — это будет весьма уместно. Если мы хотим выразить мудрецу почтение, порадовать его, если мы желаем сотрудничать с ним, а также помешать другим воспользоваться ситуацией и причинить вред национальному единству, следует брать пример с других стран. Имеет смысл сделать будущего небожителя почетным государственным деятелем, при любых обстоятельствах проявлять к нему уважение, а в случае возникновения неразрешимых вопросов немедленно отправляться к нему за советом. Так можно завоевать симпатии мудреца и избежать его недовольства. А в будущем с его помощью еще и находить пути решения государственных проблем».
Вторым выступил военный министр. По натуре он был человеком простым и прямолинейным, в своих руках он держал управление всей военной мощью государства Болодичан, всю жизнь он поддерживал государя и доверял первому министру. Военный министр сказал: «Слова Вашего Величества до глубины души тронули меня, а слова первого министра вызвали восхищение. Граждане не поймут добрых намерений государя, желающего отречься от престола. Они надеются на помощь государя. Народ убежден, что в это нелегкое время только государь и может помочь. Засуха в нашей стране вызвана падением бессмертного, и тут я согласен с мнением первого министра. Если стране удастся наладить сотрудничество с этим подлецом, нужно проследить за выполнением всех условий. А если никакие меры по возвращению доящей не помогут, мой долг — принести клятву Небесам, возглавить солдат всей страны и отправиться в бой. Мы будем бесстрашны и одолеем этого бессмертного с его магическими способностями».
Военный министр говорил смело и уверенно. Его речь тронула всех, представители граждан не удержались от одобрительных аплодисментов.
Один из представителей граждан, обладая большим жизненным опытом и передовыми знаниями, полагал, что идти в бой с бессмертным неприемлемо, и решил высказаться: «Есть много других способов помочь страдающим от бедствия. Я считаю, что не стоит идти войной на бессмертного. Иметь в стране будущего небожителя — такая же честь для государства Болодичан, как иметь одаренного поэта. Граждане надеются, что Ваше Величество придумает, как наладить сотрудничество с небожителем. Что касается применения вооруженных сил, пример других стран показывает следующее. Проще простого арестовать добродетельного ученого и отрубить ему голову, но это крайне невежественный метод ведения дел. Наша страна Болодичан невелика, и не стоит оставлять в ее истории порочащее государство пятно. Граждане не одобрят столь категоричный подход правительства».
Другой гражданин пожелал дополнить его слова: «Не стоит перенимать недостатки других государств, но обязательно нужно обращать внимание на их достоинства. Граждане полагают, что нашей стране следует по примеру других государств учредить институт или академию для высоконравственного и даровитого бессмертного. Пусть он изучает канонические книги и этикет, но не вникает в государственные дела. Относитесь к нему с уважением и обеспечьте достаточным жалованьем, чтобы он больше не голодал и не мерз. Таким образом у будущего небожителя не испортится характер из-за чрезмерного уединения, и это позволит решить все проблемы».
Третий гражданин сказал: «Будущий небожитель ни в чем не должен нуждаться, следует даровать ему высокий титул. Тогда мы сможем надеяться на сотрудничество с ним».
Желавших выступить было много. Правительство намеревалось дать возможность народным представителям высказать свои мнения, затем принять единое решение и исполнить его. Однако прежде простому народу не приходилось беспокоиться о политике, так как правительство действовало ответственно и разумно; гражданам оставалось лишь выполнять разработанные законы. Поэтому в стране была полностью утрачена присущая всем демократическим государствам способность контролировать власть. Когда каждому предложили высказать свое мнение, обсуждение превратилось в пустую говорильню.
И все же первый министр предложил способ решения проблемы. Дело сдвинулось с мертвой точки.
Итогом совещания стало согласованное решение правительства и граждан первым делом сделать все возможное, чтобы изменить настроение будущего небожителя и договориться с ним, какие бы условия тот ни поставил. Стране очень нужен был трехдневный дождь, поэтому государь и первый министр от имени народа должны были согласиться с любыми, даже самыми жесткими требованиями бессмертного.
Однако этот странный отшельник вовсе не был похож на типичного интеллигента (считается, что, если власти долго игнорируют их, таковые начинают выражать недовольство, критиковать правительство — и часто им есть что сказать; правительственным органам в таких ситуациях нужно лишь выказать немного понимания, приглашать на приемы, и дело улаживается само собой). Он нелюдим, ему не нужны почет и слава, на него не подействует политика «кнута и пряника» — одним словом, к нему трудно подступиться. Жил бессмертный в глухих горах, это вам не территория какой-нибудь концессии. Поэтому сначала перед правительством Болодичана встал вопрос, как наладить отношения с будущим небожителем.
Среди представителей граждан не нашлось никого, кто смог бы провести переговоры с бессмертным. В конце концов, было решено назначить вознаграждение и найти человека для выполнения этой задачи. Человеку, кем бы он ни был, полагалась щедрая награда — при условии, что такой человек, откликнувшись на призыв, встретится с бессмертным и убедит его снять заклятие или спуститься с гор для участия в высоком совещании в столице.
Государь немедленно объявил о решении, обнародовав условия выдачи вознаграждения. В столице, в больших и малых городах, во всех уголках страны были расклеены объявления — не осталось никого, кто бы не знал о награде.
«Засуха в нашей стране, причины которой нельзя оставить без тщательного расследования, явилась следствием гнева бессмертного с оленьими рогами на голове. В связи с этим извещаем всех жителей страны о том, что требуется человек, который способен любыми доступными ему средствами убедить будущего небожителя снять заклятие и вернуть дожди в государство Болодичан. Если таковой пожелает стать чиновником, государем ему будет даровано право выбрать себе территорию, которой он будет управлять; если он пожелает жениться, государь отдаст ему в жены самую красивую и умную принцессу».
Граждан привлекало щедрое вознаграждение, они предвкушали блестящие перспективы. Но затем они узнавали, что бессмертный живет в глухих горах, и страх за свою драгоценную жизнь не позволял им рискнуть и вызваться добровольцами.
В то время в Болодичане жила женщина по имени Шаньто. Она была стройная и белокожая, с необыкновенно яркой внешностью; кожа нежная, как масло, голос, как пение иволги. И красива поразительно, и богата сказочно.
Один из слуг в ее доме упомянул об объявлении, а склонные к пересудам домашние рассказали ей разные небылицы о высокомерии бессмертного. Шаньто узнала, что в качестве одной из государевых наград назначена принцесса, и ее возмутило несправедливое и пренебрежительное отношение к женщинам. Поэтому она пришла к воротам дворца и вызвалась вести переговоры.
Придворные увидели, что первой на призыв явилась женщина, и отнеслись к ней весьма сдержанно. Они полагали, что женщины умеют лишь составлять букеты и пудриться, подметать пол и застилать постель. Стоило ли принимать женщину в расчет?
Шаньто объяснила цель своего прихода: «Меня зовут Шаньто, уважаемые господа. Полагаю, мы не знакомы. Я прибыла по призыву государя. Позвольте спросить, бессмертный с рогами на голове это человек или дьявол?»
О Шаньто были наслышаны все жители страны. Она была первой в ряду богатейших людей государства, а по красоте могла сравниться с богиней. Обратив внимание на ее яркую внешность и услышав ее изысканную речь, старший придворный не осмелился отнестись к ней небрежно и ответил: «Никто не видел этого бессмертного с рогами, есть лишь легенда из старой книги: отец его был ученый-отшельник, а мать — белая олениха. С одной стороны, он человек, с другой — зверь. Вот и все, что известно».
Услышав это, Шаньто поняла, что ученый-отшельник прятался от людей, ибо боялся любовных пут женщин. Страшась, что не сможет освободиться из них, он заранее укрылся в горах. Воспитан он был отшельником, рос вместе с животными — дело выглядело несложным. Поэтому Шаньто заявила: «Если этот бессмертный — дьявол, то за результат я не отвечаю. Но если он человек, у меня есть способ его укротить. Так как он не просто человек, близкий нам по духу и плоти, но в то же время еще и зверь, все просто. Прошу вас, господа, доложите его величеству. Если он согласится со мной встретиться, я расскажу ему обо всех возможных способах решения вопроса и приступлю к делу».
Чиновники отвели Шаньто во дворец и, по цепочке объясняя очередному вышестоящему цель ее прихода, добились для нее аудиенции у государя.
То, что Шаньто поведала государю, осталось тайной. Государь знал об огромных богатствах семьи Шаньто, поэтому поверил, что действует она не с целью наживы. Повелев Шаньто следовать предложенному плану, государь даровал ей золотое блюдо, уставленное редкими золотыми изделиями, блюдо из нефрита с драгоценными украшениями и два драконьих рога, наполненных жемчугом и другими сокровищами.
Шаньто обрадовалась доверию государя. Прощаясь с ним — а он был уже в преклонных летах, она успокоила: «Вашему Величеству не стоит тревожиться. Для укрощения бессмертного есть я! Скоро на земли нашей страны вновь прольются ливни! Когда пойдут дожди, я придумаю, как вернуться домой верхом на бессмертном, будто он олень! Он нанесет визит Вашему Величеству, поклонится в ноги и признает себя вассалом, этого добиться несложно!»
Государь не был в этом уверен.
Вернувшись домой с дарованными государем драгоценностями, Шаньто раздала их слугам, направив гонцов в разные уголки страны. Слуги должны были собрать пятьсот роскошных экипажей, пятьсот красавиц и пятьсот грузовых повозок с разной утварью. Экипажи и повозки стройной колонной отправились в горы. Четыре тысячи буйволовых ног топтали землю, поднимая пыль. Две тысячи буйволовых рогов растянулись на несколько ли. Красавицы в экипажах были милы и нежны, очаровательны и приятны, обучены этикету и искусны в поддержании беседы; статью они были разные, а красотой равные. Груз в повозках не поддавался описанию. Там было прекрасное крепкое вино, по цвету и вкусу неотличимое от чистой воды, но быстро пьянящее во время застолья. Были снадобья радости из смесей разных лекарственных трав. Снадобьям придавали форму и цвет фруктов и смешивали их с настоящими фруктами. Съев лишь один такой фрукт из чудодейственных трав, человек впадал в безудержное веселье. Погрузили в повозки разнообразную посуду и ткани. Взяли многоствольные флейты-пайсяо в форме крыльев феникса и продольные флейты-шусяо из зеленого нефрита. Звучание этих инструментов напоминало пение феникса. Были флейты-ди из аметиста, бронзы и керамики, каждая уникальна по тембру. Если голос флейты совпадал с характером играющей на ней девушки, то через семь отверстий инструмента изливалось все, что было у этой девушки на сердце. Не забыли взять с собой каменные перезвоны на стойках, именуемые шицин: пятицветные из нефрита, другие из метеоритного камня, третьи — с нанесенным на каменные пластины орнаментом. В повозках нашлось место для драгоценных мечей и самострелов, раковин размером с колесо, золотистых бабочек с размахом крыльев в целый чи. Здесь же была всякая мебель и все предметы обихода, какие только можно себе представить — все, что способно создать атмосферу покоя и комфорта. Их сделали искусные мастера по образу и подобию мебели и убранства дворца повелительницы Запада — богини Сиванму.
И вот весь этот караван прибыл в горы. Шаньто приказала разгрузить повозки и первым делом распорядилась, чтобы плотники построили неподалеку от жилища бессмертного дом, крытый соломой: внешне простой, без излишеств, и в то же время красивый.
Когда дом был готов, Шаньто велела садовникам позаботиться о гармоничном расположении деревьев и цветов вокруг нового жилища. Обустроив сад, Шаньто приказала работникам отвести воду из горного ручья и сделать так, чтобы она, огибая домик, текла без остановки. В воду запустили лебедей, уток-мандаринок и других птиц. Когда все было сделано, Шаньто распорядилась, чтобы повозки как можно скорее отвели в укрытие на расстояние десяти ли и больше не показывали.
Работы завершили за одну ночь, к рассвету все было готово.
Шаньто условилась с девушками, что одни наденут платья из травы, обнажающие белую кожу ног и рук, и притворятся духами гор, другие облачатся в длинные белые одежды, легкие и прозрачные, позволяющие рассмотреть очертания их тел. Красавицы должны были гулять в лесу, рвать цветы и ловить бабочек; взявшись за руки, петь под луной; без стеснения сбрасывать одежду и купаться в горных ручьях; забираться на деревья и, срывая фрукты, бросать их для забавы другим девушкам. Всего и не перечислишь. Достаточно сказать, что таким образом Шаньто хотела целиком и полностью завладеть вниманием бессмертного. Все должно было выглядеть так, будто это не имеет никакого отношения к будущему небожителю, и он своим появлением лишь мешает девушкам. Заинтересовать бессмертного можно было, только если не обращать на него никакого внимания. Это могло пробудить в нем любовную страсть. Сменив безразличие, она рано или поздно должна была выйти из-под его контроля.
Будущий небожитель каждый день бродил по горам, заглядывая в разные уголки леса и возвращаясь только к вечеру. И на глаза ему повсюду стали попадаться девушки. Новые соседки совсем не обращали на него внимания. В горах водилось всякое зверье, каких только не было там чудесных созданий, и будущий бессмертный решил, что девушки — один из видов обитающих в горах живых существ. Они пели красивые песни, красиво занимались своими делами и, хотя обладали магическим очарованием, не причиняли вреда. Но вскоре бессмертный с изумлением обнаружил: куда бы он ни пошел, куда бы он ни бросил взгляд, повсюду его окружает красота. Для будущего небожителя каждый день стал казаться праздником. Не прошло и месяца, как при виде девушки он уже замирал с глуповатым выражением лица — точно так же, как любой мужчина, встретивший хорошенькую женщину.
Шаньто полагала, что еще не пришло время для активных действий, она никуда не спешила. Каждый раз, гуляя в горах, девушки знали, что в укромных уголках леса, среди листвы прячется бессмертный. Красавицы вели себя так, словно за ними никто не наблюдал. Они пели, резвились, танцевали, аккомпанировали себе на разных музыкальных инструментах. Музыка лилась всегда и повсюду. И утром, и вечером горные долины были наполнены звуками музыки и голосами поющих девушек. Песни их казались неземными — так могла петь только птица феникс. У бессмертного от этих звуков замирало сердце.
Шаньто, зная, что будущий небожитель наполовину олень, ночами с помощью трубочки, скрученной из коры тунгового дерева, имитировала голос самки оленя, чтобы вызвать в его сердце нежные чувства.
Когда вновь наступило полнолуние, Шаньто поняла, что время пришло. Она занялась приготовлениями. Красавицы обладали разными достоинствами, поэтому им определили разные места. Высокие и стройные отправились к ручью; полненькие притворились, что собирают хворост; играющие на флейтах сели в бамбуковой роще; играющие на губных органчиках поодиночке устроились на высоких каменных выступах; играющие на нежных арфах привязали их к своим поясам и прогуливались по окрестностям. Ловкие в движениях девушки качались на подвесных качелях, девушки с красивыми зубами часто смеялись. Все расположились на своих местах согласно плану Шаньто, каждая красавица имела возможность проявить себя с лучшей стороны и быть полезной. Девушки играли свои роли, готовые в любую минуту оказаться в поле зрения бессмертного.
После завершения приготовлений оставалось лишь дождаться, когда бессмертный попадется в ловушку.
В один прекрасный день будущий небожитель, проходя мимо дома Шаньто, невольно остановил взгляд на дверях и проникся доселе неизвестным ему чувством приязни. Когда он оглянулся, перед ним была Шаньто в окружении двенадцати молодых красавиц. Притворяясь, что видит его впервые, она изобразила удивление и легкое негодование. Шаньто спросила бессмертного: «Зачем ты, незнакомец, пришел к нашему жилищу и смотришь лукавым взглядом? Следишь за нами?»
Будущий небожитель поспешил улыбнуться и сказал: «В этих горах я единственный живой человек. Меня поразило, что я не знаю, откуда вы пришли и куда идете. Я хозяин этих гор. Хотел бы осведомиться у вашей предводительницы, почему перед тем, как прийти в горы, не спросили разрешения у того, кто за всем здесь смотрит?»
Шаньто выслушала бессмертного, изобразила понимание и поспешила принести ему извинения, выбирая самые приятные и чарующие слова. Остальные девушки проявили гостеприимство и остановили порывавшегося уйти бессмертного. Мягкими голосами они убеждали его остаться, ласковыми взглядами смотрели на него, нежными руками обвивали его. Всеми правдами и неправдами девушки заманили будущего небожителя в дом, где преподнесли ему цветы с дивным ароматом. Они отнеслись к нему с вниманием, заботой и таким почтением, словно он был Буддой Шакьямуни.
Девушки были приветливы, почтительны и наперебой расспрашивали бессмертного о всяких пустяках, не давая тому возможности спросить, откуда они появились в горах. Они привели его в красивую комнату и усадили на мягкую постель. В комнате было тепло, она была наполнена ароматом свежести, будто бы цветочным, а может быть, не цветочным — неясно было, откуда именно он исходил. Девушка в одежде служанки принесла на маленьком подносе из агата нефритовую чашу, наполненную прозрачным вином, и подала ее бессмертному вместо холодной воды для утоления жажды.
На вкус и цвет прозрачное вино было не отличить от воды, но по силе воздействия ему не было равных. Выпив вина, бессмертный произнес: «А вода неплоха на вкус!»
Другая девушка принесла на подносе снадобья радости, замаскированные под фрукты. Съев необычайно приятное на вкус угощение, тот развеселился и воскликнул: «Фрукты прекрасны на вкус, в жизни таких не ел!»
Пока бессмертный пил вино и вкушал снадобья под видом фруктов, девушки окружили его со всех сторон. Они улыбались ему, нарочно обнажая жемчужно-белые зубы. Обычно бессмертный был умерен в еде и занимался получением разнообразных знаний, погружаясь в медитацию. Сейчас же, после возлияний и обильной пищи, он растерял всю свою мудрость. Кровь прилила к голове, он стал улыбаться девушкам, а затем во всеуслышание сказал: «За всю свою жизнь не видал я таких вкусных фруктов и такой прекрасной воды!» и немного смутился.
Шаньто нашлась что ответить: «Не стоит удивляться, я от всего сердца творю добро и никогда не жалуюсь, поэтому Небеса помогают мне получать чистую воду и хорошие фрукты. Если тебе что-то нравится, всегда делись этим с другими и не смей скупиться».
Бессмертный прочел множество священных книг, в них не было ничего недоступного его пониманию. Но кроме содержания этих трактатов он ничего не знал. Поэтому он поверил лукавым словам женщины, ничуть в них не усомнившись. Будущий небожитель смотрел на девушек: у всех были изящные манеры, тонкие талии, белые зубы, красивые фигуры, мягкая молочная кожа, их тела источали аромат фруктов. Бессмертный спросил девушек, почему все они такие красивые, что один их вид заставляет забыть все печали и заботы.
Он сказал: «Я прочел семь сотен канонических книг и могу пересказать их наизусть. Но ни одна из них не объясняет вашей красоты».
Девушки ответили ему: «Для женщин это обычное дело, поэтому незачем упоминать об этом в канонических книгах. Да и объяснение простое: мы каждый день утоляем голод разными фруктами и пьем воду из местных источников. Сами не замечаем, как становимся красавицами!»
Бессмертный принял их слова за чистую монету. В душе он восхищался достоинствами девушек и одновременно испытывал влечение к ним. Будущий небожитель словно оцепенел, все его чувства притупились. Хотя он не говорил ни слова, Шаньто все поняла.
Немного погодя, она обратилась к бессмертному: «В твоей пещере так темно и сыро, разве пригодна она для жилья? Если не возражаешь, я предложу тебе остаться здесь на денек».
Бессмертный задумался. Они встретились впервые, но у него было ощущение, точно они давно уже дружат. Пожалуй, церемонии ни к чему, почему бы не переночевать у старого друга. Без долгих раздумий бессмертный сказал: «Можно и остаться».
Девушки очень обрадовались.
Они все собрались за одним столом. Девушки пили простую воду и ели фрукты, настойчиво предлагая обомлевшему от их красоты бессмертному вино и снадобья. Бокалы и тарелки стояли вперемешку, но на них были выгравированы тайные метки, что позволяло девушкам не ошибиться в выборе угощений для себя. Девушки с такой заботой подносили бессмертному вино, что он не мог отказаться, пил и ел до глубокой ночи. Во время этого пира девушки заиграли на музыкальных инструментах. Гармонично переливались звуки, мелодии поражали воображение. Девушки не сводили глаз с бессмертного, пока их пальцы перебирали струны. Для будущего небожителя все это было в новинку, выглядел он совершенным глупцом. Шаньто, вплотную приблизившись к бессмертному, прошептала ему на ухо: «В такую жару немудрено и вспотеть, не желает ли небожитель искупаться вместе?»
Тот потерял дар речи, но улыбнулся и кивнул головой. Хотя в канонических книгах о подобном не написано, но и возражений против этого там нет.
В доме Шаньто заранее был установлен необычный бассейн для купания, в котором легко помещались двадцать человек. Он был украшен филигранным узором, составленным из слоновой кости, слюды, нефрита, самоцветов и жемчугов. Когда бассейн не использовали, его складывали, как среднего размера палатку. Весил он немного, можно было увезти на небольшой повозке. А когда этот удивительный бассейн разворачивали полностью, он напоминал маленький овальный пруд с чистой водой. Даже если там купалось сорок человек, им не было слишком тесно. Бассейн уже наполнили до краев, и Шаньто вместе с бессмертным окунулись в него. Они развлекались, то погружаясь в воду, то всплывая. В огромном бассейне купалось всего два человека. Похоже, что бессмертному недоставало оживления и веселья. Тогда Шаньто пригласила десять девушек с изящными фигурами присоединиться к ним. Помимо людей, в бассейне оказались лебеди, они расправляли крылья, вытягивали шеи, временами взлетали. Там плавали золотые рыбки с большими головами и длинными пышными хвостами. В воде были также креветки и разноцветные камушки. Местами было мелко, местами глубоко. Вода была приятно теплой.
Бессмертный и девушки стали прыгать в воде, держа друг друга за руки. Руки девушек были очень нежны, поэтому от взаимных прикосновений сердце бессмертного пускалось вскачь, в довершении ко всему девушки ради забавы начали обливать друг друга водой и совершать омовения, помогая одна другой. При этом каждая девушка, которой велели присоединиться к купанию, будучи самого высокого мнения о красоте своего тела, старалась предстать в самом привлекательном виде, а потому очень скоро у бессмертного возникло страстное желание переродиться. Он стоял перед девушками в бассейне с совершенно глупым выражением лица… Именно в этот момент он утратил сверхъестественные силы. Добрые и злые духи отвернулись от него. В государстве Болодичан тут же начался ливень, шедший без остановки три дня и три ночи. Так все жители страны узнали, что бессмертный потерпел поражение. В их государстве вновь воцарилось счастье, народ праздновал, ожидая возвращения на родину красавицы Шаньто и готовясь встречать ее. Государь помнил слова Шаньто, но пока не знал, чем все закончится. Он испытывал радость и благодарность, но на сердце все равно было неспокойно.
Остановившись в доме Шаньто, бессмертный от страсти потерял свои магические силы. Сознание его путалось, он не отдавал себе отчета в происходящем. Шаньто тайно приказала приготовить напитки и еду для бессмертного на семь дней и семь ночей, всю неделю развлекать его и поить вином, чтобы он чувствовал себя счастливым и пьяным и позабыл о возвращении домой. По истечении семи дней вино и угощения закончились. Бессмертному стали подавать воду из местного источника и растущие в горах ягоды. Они не были такими вкусными и питательными, как прежние угощения. За это время бессмертный привык, точнее сказать, пристрастился к вину и снадобьям в виде фруктов. Он стал требовать у девушек вернуть их обратно.
Кто-то из девушек сказал: «Запасы иссякли, ничего не осталось. Но вы можете покинуть эту бедную гору с бесплодной землей вместе с нами. В садах нашей родины есть все, что вашей душе угодно. Всего так много, что нужно беспокоиться не о нехватке, а о том, куда деть излишки!»
Бессмертный уже успел полюбить особые фрукты, поэтому тотчас согласился покинуть гору.
Все стали собираться, грузить на повозки вещи и готовиться к триумфальному возвращению на родину. Вскоре караван двинулся в путь, намереваясь вернуться в столицу Болодичана по центральной дороге.
Когда до города оставалось совсем немного, красавица Шаньто вдруг упала в экипаже, точно пораженная в одночасье тяжелой болезнью. Лицо ее побледнело, она закричала от боли, призывая на помощь Небеса, не в силах остановиться. Бессмертный спросил, что случилось. Красавица Шаньто, изображая страдания, тихим прерывающимся голосом сказала: «Я больна, меня будто режут ножами изнутри. Лечение не поможет, боюсь, недолго мне осталось до ухода в мир иной!»
Бессмертный спросил о причинах болезни. Он хотел использовать магические силы, чтобы помочь Шаньто, но та захлебывалась слезами, притворяясь, что теряет сознание. Одна из девушек, что была рядом, назвалась землячкой Шаньто и сказала, что ей хорошо известны причины внезапной болезни. Она рассказала, что Шаньто сможет исцелиться, только если оседлает оленя, который пойдет спокойным шагом. Если красавица будет и дальше трястись в запряженном волами экипаже, то, вероятно, испустит последний вздох еще до прибытия домой.
Девушка заявила: «Если она здесь и сейчас не сядет верхом на оленя, который пойдет твердой поступью, то ее не спасти. Только где же нам взять оленя? Без него никак не продлить жизнь красавице Шаньто».
Шаньто заранее рассказала девушкам о своем спектакле. После этих слов со столь ужасным известием они дружно закрыли лица широкими рукавами и безутешно зарыдали.
Бессмертный был рожден оленихой и потому хорошо умел имитировать походку оленей. Он сказал: «Раз уж нет другого способа помочь, кроме езды верхом на олене, то я попрошу Шаньто сесть на меня. Я попробую изобразить оленя, может, так ей будет удобнее!»
Девушка сказала: «Нужен именно олень, боюсь, человек не справится с этой задачей».
Бессмертный из-за своего необычного происхождения всячески избегал разговоров о семье. Теперь же он влюбился и, потеряв голову, при всех рассказал в своем прошлом. Бессмертный признался, что в нем, внешне выглядевшем достойным человеком, также есть часть звериной натуры, которая может проявиться. Если возвращение любимой к жизни требует от него побыть ездовым животным, то он готов притвориться оленем и до конца дней носить Шаньто на спине. Он будет счастлив и никогда об этом не пожалеет.
Перед тем как группа покинула горы и двинулась в путь, красавица Шаньто отправила человека с письмом к государю, чтобы сообщить следующее: «Ваше Величество, хвала Небесам, я несу вам счастливую весть. Я уже веду бессмертного к Вам, завтра мы достигнем пределов нашей страны, и Вы сможете убедиться в моих способностях!» Получив письмо, государь тут же созвал министров, приказал построить во дворе эскорт, и отправился во главе стройной колонны, кто верхом на лошадях, кто в экипажах, навстречу Шаньто.
Как и сказала Шаньто государю перед отъездом, вернулась она верхом на бессмертном. К тому же влюбленный в красавицу бессмертный нес ее на спине с такой осторожностью, что ехать на нем было удобнее, чем на любом прирученном слоне или добром скакуне.
Государь был одновременно очень рад и чрезвычайно изумлен. Он спросил красавицу Шаньто, с помощью какой магии она добилась такого успеха.
Шаньто улыбнулась и промолчала. Она сошла со спины бессмертного, села в экипаж государя, который повернул обратно во дворец, и сообщила ему: «Бессмертного удалось сделать таким благодаря моим земным способностям. Здесь нет никакого чуда, только правильные действия и надлежащий подход. Сейчас, прибыв в страну, этот бессмертный с радостью готов служить даже рабом. Мы можем принять его, как другие государства принимают старейшин, и предоставить ему наилучшее место проживания. Стоит обеспечить бессмертного всем необходимым для жизни, чтобы он ни в чем не ощущал недостатка, содержать его и почитать, как дорогого гостя. Если ублажать этого попавшегося в сети глупца, потакая всем его чувственным желаниям, да еще и кланяться ему, как известному министру, в стране Болодичан воцарятся спокойствие и благополучие».
Выслушав Шаньто, государь одобрительно кивнули сделал все, как она сказала.
С момента встречи с женщинами все магические силы и вся мудрость рожденного оленихой юноши пропали без остатка. Спустя некоторое время жизни в городе он совсем исхудал, утратил способность воздерживаться от пагубных влечений и, наконец, умер. Перед смертью влюбленный в красавицу Шаньто юноша с болью в сердце думал, что она не сможет выжить без крепкого оленя для верховой езды. Поэтому на смертном одре он обратился к Небесам, страстно желая после смерти превратиться в оленя, чтобы добиться благосклонности красавицы. Даже если Шаньто не оседлала бы его в облике оленя, одна мысль о том, как он везет на спине красавицу, уже доставляла ему безграничное счастье.
Таковы были доводы торговца, к тридцати восьми годам не осмеливавшегося жениться. Когда он закончил свой рассказ, слушатели долго смеялись. Был среди них был один сюцай[76]. Он встал, намереваясь высказать свое мнение: «Желание небожителя превратиться в оленя не удивительно. Идея стать ездовым животным красавицы может быть привлекательнее, чем оставаться бессмертным. Учитывая красоту Шаньто, — хотя все вы только слышали рассказы о ней, но не видели ее красоты вживую, — нет никаких сомнений, в глубине души каждый из вас желал бы превратиться в олененка, чтобы в будущем стать ее ездовым животным».
Услышав слова сюцая, острослов тихонько сказал себе под нос: «Ставший сюцаем даже тигра не боится, нечего и говорить о том, чтобы стать ездовым животным для Шаньто!» Но он хорошо знал вспыльчивый нрав сюцая, а потому насмешку оставил при себе.
К тому времени, как торговец закончил рассказ, не только сюцай желал превратиться в ездовое животное. Перекупщик лошадей и мулов, ранее говоривший, что женщин нужно бить плетью, подумал, что поспешил со своими дерзкими словами: как бы не оскорбить ими Шаньто. Крайне сконфуженный, он тихонько прилег на копну сена в углу и заснул.
Рассказав историю, торговец направился к своему месту у огня, но по пути его перехватил хозяин заведения с вопросом, боится ли он женщин по-прежнему.
Торговец сказал: «Если есть в мире мужчина, который не устрашится такой женщины, то он и не человек вовсе».
Он сказал это так тихо, как только мог, чтобы сюцай не услышал его и не назвал презрительно обывателем.
Нас было пятеро. В соломенных сандалиях и обмотках из пальмового лыка мы шли по заснеженным горам уже шестой день. По нашим подсчетам, к вечеру мы должны были добраться до места. Около часа дня мы спустились с невысокой вершины и в лощине перед даосским храмом Лингуаньмяо[78], к которому вели ступени, выложенные иссиня-серыми каменными плитами, решили перевести дух. Выглянуло солнце, снег начал таять, так что присесть было негде, и все стояли на дороге. Русло ручья в ложбине меж двух гор практически полностью засыпало снегом, и на нем виднелись пересекающиеся следы фазанов, лисиц и зайцев. Вдоль ручья тянулись густые заросли бамбука, с макушек которого то и дело срывался рыхлый снег. Ветки при этом вздрагивали и пружинили, поднимая клубы снежной пыли, что лишь усиливало ощущение тишины. Вдалеке высились залитые солнцем вершины. Одни словно грелись, подставив лучам макушки в снежных шапках, на других лишь редкими полосами белели косые снежные отметины, третьи выглядели безмолвным нагромождением скал. В долине виднелись рисовые чеки разных размеров, наслаивающиеся друг на друга подобно снежным ломтикам тонкого белого печенья. В распадке, по краям полей, расположились четыре деревушки. Здесь вперемешку росли лиственные и хвойные деревья: теснились тополя, гинкго, клены, рядами высились сосны и ели, мелькали островки бамбуковых рощ, торчали одинокие пальмы, встречались мандарины и помело. Среди деревьев с восточной стороны горы проходила длинная стена, окружавшая большую усадьбу. С запада рельеф разделял местность на три части, и в каждой было по одному поселению примерно на тридцать дворов. Ручей, огибая отроги восточного склона, протекал с внешней стороны стены, затем, изгибаясь и петляя меж деревень на западе, исчезал из виду. И хотя он был далеко, казалось, мы слышали журчание талых вод, стекавших в ручей из оросительных каналов. По форме и расположению легко угадывались мельница, маслобойня, буддийская молельня, храм предков — все это было неотъемлемой частью любой деревушки. Эта величественная, умиротворяющая картина в лучах выглянувшего после снегопада солнца волновала душу. Мои четверо попутчиков, заметив, как я ошеломлен увиденным и как мне не хочется уходить, по обыкновению, начали подшучивать надо мной, называя меня Бада[79]. Самый молодой из них, ученик восьмого класса, паренек лет пятнадцати по фамилии Мань, сказал:
— Что, Бада, опять за свое? Если надумаешь стать художником, давай к нам, у нас тут рисуй, хоть зарисуйся! Только смотри — а ну как жизни не хватит, чтоб все нарисовать? Так что лучше пойдем скорее, по пути подстрелим горлицу, зажарим с острым перчиком, вот будет вкуснотища!
Остальные загоготали, одобряя шутку.
— Ну, мы же современные военные, а не ссыльные, успеется. — В моих словах содержался намек, который моим попутчикам был понятен.
— У нас впереди еще тридцать ли трудной дороги, надо поторапливаться! А то, боюсь, до темноты не поспеем. Погода тут скверная, поднимется ветер, тропа обледенеет — чуть поскользнешься и угодишь в ручей, что тогда делать? — По тону говорящего и по тому, как все срочно засобирались, я уловил, что сказано это с насмешкой, однако смысла ее не понял.
Я притворился, что обижен:
— Эй, у вас тут прямо «чем дальше в глушь, тем хуже дороги». А я и вправду больше идти не могу! Вы хотите домой, вот и идите, а я здесь побуду. Скажите, сколько нам все-таки осталось идти?
— Бада, «плывешь на лодке не плошай, а дерешься — не моргай». — Вдруг попутчик постарше переменил тему. — О, слышите, в деревне у кого-то свадьба, петарды взрывают, на соне играют! Вон паланкин выносят!
Если прислушаться, то и вправду в перерывах между рыданиями соны раздавались взрывы петард. Я покачал головой, поглощенный этим сочетанием окружающего безмолвия и шумных проявлений жизни. На дороге за храмом был выступ, где росли четыре старых боярышника с причудливо переплетенными корнями, образовавшими лабиринт. Я примостился на влажной коряге, намекая, что «даже на перевале Цзинъян, где бродит свирепый тигр, я все равно хочу присесть отдохнуть»[80].
Мои попутчики рассмеялись и остановились, поджидая меня на дороге.
Надо сказать, в это путешествие я пустился случайно. Три года назад я был обычным солдатом, таких пренебрежительно называют «солдатня». Нередко по долгу службы мне приходилось то сопровождать каких-нибудь высших чинов, то конвоировать к месту казни бедолаг-крестьян, приговоренных к смерти, — я не видел особой разницы, потому что каждый такой выход для меня означал еду и выпивку. Если едешь с начальством в деревню к какому-нибудь помещику, то там тебе будет и гусь, приготовленный на пару, и тушеная оленина с острым перцем. А то и удастся улучить момент, когда белолицая и тонкобровая красавица, босая, несет воду на коромысле, и отпустить пару более или менее уместных шуточек. Если же кого-то казнили, то палач с окровавленной саблей шел к мяснику рубить свинину или баранину, а вернувшись, тушил ее под навесом в соевом соусе, и тогда каждому доставался кусок. Кто знал, что наступит день, когда военный судья вдруг обнаружит мой талант готовить собачатину и в награду даст мне должность писаря. А потом мой непосредственный начальник направил меня разбирать живопись и каллиграфию в поместье в его родных краях. То, что это поручение выпало именно мне, было счастливым стечением обстоятельств, впрочем, как и большинство других событий моей жизни, — вроде и на сказку похоже, а правда. Словом, выполнив свою работу, я возвращался обратно.
Так совпало, что в школе как раз начались зимние каникулы, и четверо учеников, с которыми я был хорошо знаком, собирались домой встречать Новый год. Они предложили зайти в их деревню, там встретить Новый год, полюбоваться фейерверками, а уж потом отправляться назад. Жили они в сорока пяти ли от уездного города, в местечке под названием Гаоцзянь, и поскольку я там никогда не бывал, да и дорога была мне незнакома, то расстояния я совершенно не представлял. Четверо моих юных попутчиков после изматывающего полугодия учебы всю дорогу болтали о том, как проведут Новый год дома, зная, что там их ждут хорошие куски солонины и большие кувшины со сладким рисовым вином. Я уже давно жил вне дома, и податься мне было некуда. По пути я сравнивал открывающиеся взгляду виды с картинами художников, которые отложились в памяти за полгода работы. Гряда гор, поросших деревьями, отдельно стоящее большое дерево, прижавшееся к скале, беседки и мостики на фоне гор и ложбин — повсюду результаты совместной работы природы и человека. А когда что-нибудь растрогает до глубины души, как не остановиться, не полюбоваться. Иногда я буквально застывал, как приклеенный, ведь творения природы зачастую превосходят самые смелые замыслы художника. Если бы не два момента, о которых мне напоминали мои попутчики, я бы отставал по нескольку раз в день. Первый — это огромный след тигра размером с глиняную миску, замеченный у дороги в месиве из грязи и свежевыпавшего снега. А второй — разбойники с бамбуковыми пиками длиной в два чжана наперевес, которые, прикидываясь охотниками, прятались в ущелье и отбирали у путников деньги. Стоит в одиночку столкнуться с первым или вторыми — и пиши пропало! Отсюда и пошло, что мои попутчики обращались ко мне: Бада.
Мы находились на седловине, а еще ниже, в одном-двух ли от нас, была деревня, вид которой в сочетании со звуками соны, игравшей на свадьбе, говорил о том, что там царят мир и благополучие. Поэтому я был спокоен, равнодушно принимая насмешки моих попутчиков. От созерцания этих пейзажей у меня в голове поселилась мысль: «Во что бы то ни стало уйти с военной службы и научиться рисовать. Научиться несколькими мазками кисти схватывать эту непостижимую красоту природы. Оттачивать мастерство, чтобы передать то, что вижу, на шелке и бумаге. Если император способен такому научиться, то, может, и простому солдату под силу?» Только вот, если поразмыслить, между ремеслом человека, который, поигрывая окровавленной саблей, отправляется резать чью-то свинью, и профессией художника лежит пропасть! Это внезапное озарение выбило почву у меня из-под ног. И тут над долиной, ослепительно красивой после снегопада, взмыл и разнесся чистый и звонкий звук горна, сопровождавшийся даем собак. О, хотя на картинах и можно запечатлеть спокойные безмолвные пейзажи, но движение жизни, звук горна, пульсирующий в дрожащей синеве зимнего воздуха, лай собак, полных нетерпения и безудержной прыти, утробное рычание барсука или лисы, которые отчаянно борются за жизнь, их прерывистое дыхание, когда они выскакивают из влажных от подтаявшего снега кустов, — какой художник сможет такое передать? А если это невозможно — то и мечтать не о чем.
Судя по звукам, свора приближалась к нам. Я бросил взгляд на моих попутчиков, которые стояли на дороге и дурачились, кидаясь друг в друга снегом, они как будто ничего не замечали и улыбались мне как ни в чем не бывало. Казалось, это очередная шутка, которую они задумали, чтобы разрушить мои несбыточные мечты стать художником; мол, это городские жители впадают в панику от любого шороха, но никак не мы.
Я с улыбкой обратился к младшему из нашей компании: «Братишка, ты палку-то держи наготове, а то сейчас кабан побежит. Да не стой на дороге, не то с ног собьет. Давай заберемся повыше, а как выбежит, ты его палкой! Не попадешь — все равно получишь свою долю, поедим сегодня кабанятины!»
Не успел я договорить, как у меня за спиной из кустов гулей выскочил рыжий клубок и влетел в дыру между корней боярышника. Перепугавшись от неожиданности, все повернули головы и хором завопили: «Лиса, лиса! Держи ее, держи!»
Вскоре появились поджарые собаки с заостренными ушами и, прильнув к земле носами, бросились к корням боярышника. Виляя хвостами, они стали бешено облаивать нору, где скрылась лиса, а одна крупная собака с курчавой шерстью вдруг бросилась на нашего младшего товарища. Я не на шутку испугался. «Эй! Ты чего застыл как истукан?» — хотел было крикнуть я, но увидел, что он, отбросив палку, обнимает собаку. Оказалось, они давно знакомы и радуются встрече! Вслед за собаками через ущелье, от дороги, ведущей к седловине, шли три молодых охотника. Эти люди могут на расстоянии трех ли по цвету шерсти отличить кабаргу от горного козла в зарослях на склоне. Завидев нас, они начали громко смеяться и направились нам навстречу. Мои попутчики тоже со смехом побежали к ним. И тут рыжая лиса стрелой вылетела из-под корней боярышника и, промчавшись прямо у моих ног, рванула к заснеженному горному ручью. Собаки бросились за ней, поднимая клубы снега. Вот первая нагнала лису, подоспели остальные, и все они смещались в огромный снежный ком. Собаки были возбуждены в предвкушении добычи, словно командующий ханьской конницей Люй, сражающийся за труп полководца Сян Юя у Гайся[81]. Трое охотников и четверо моих товарищей тоже с радостными возгласами спрыгнули в русло ручья и побежали к своре. Я остался один у даосского храма, затаив дыхание, чтобы прочувствовать это мгновение жизни, словно это была самая волнующая сцена какого-то спектакля, словно это было нечто такое…
Оказывается, мы уже почти пришли в Гаоцзянь — деревня в одном ли от нас и была конечным пунктом нашего путешествия! Мои попутчики сговорились сыграть со мной очередную шутку: когда деревня была уже близко, они сказали, что впереди еще тридцать ли пути, желая ошарашить, когда мы уже зайдем в дом. Но, к счастью, жители деревни, пользуясь тем, что после снега прояснилось, пошли с собаками охотиться на лису и наткнулись на нас. От охотников мы узнали, что играли на соне и взрывали петарды в честь свадьбы — женился старший брат нашего самого юного попутчика. Скоро мы оказались в новом доме большой усадьбы, за одним столом с деревенскими помещиками в коротких куртках магуа[82] из добротной фуцзяньской шерсти и детишками в красных головных уборах, и под незамысловатые мелодии оркестра присоединились к богатому свадебному пиру.
Здесь, среди природы, в окружении людей, живущих простыми искренними чувствами, я навсегда отказался от мечты стать художником.
— Цяосю[83], Цяосю…
— Вы меня звали?
…
Воркование горлиц в бамбуковой роще медленно проникало в мое затуманенное сном сознание. Все казалось необычным и странным. Так началось мое первое утро в деревни Гаоцзянь, куда я добрался накануне вечером. Снег прекратился, небо прояснилось. Было раннее утро.
Я лежал на большой кровати с резным изголовьем из китайского лавра, под новым одеялом, от которого пахло сеном и сушеными фруктами. Под белым пологом из тонкого льна я, будто под сенью крепостной башни, крепко и безмятежно проспал десять часов. Усталость, накопившуюся за пятьдесят ли пути по снегу выше колена, как рукой сняло. Пока я спал, кто-то заботливо выгреб золу из медной жаровни посреди комнаты и подсыпал углей из каштана. Под веселый треск вспыхивающих звездочками искр я окончательно проснулся. Голоса людей, которые слышались мне сквозь сон, оказались воркованием горлиц. Я понял, что наяву очутился в волшебной сказке[84].
Вчера, до прихода сюда, наша компания охотилась с собаками на лису. Мы бежали за добычей вдоль занесенного снегом горного ручья — в облаках снежной пыли, взметаемых ногами и лапами, в непрерывном гуле человеческих голосов, зверином рычании чувствовалось биение жизни. Совсем по-другому встретило нас засыпанное снегом селение. В своем холодном послеполуденном безмолвии оно напоминало фантастический сон, постепенно обраставший подробностями. Мы обогнули мельницу, потом маслобойню, перешли ручей, замерзший по берегам, но с полыньей посредине, и свернули в усадьбу, где вовсю шло празднество. Передо мной предстала картина свадебного пира: в ярком свете ламп, под звуки свирелей и барабанов за столом с чарками в руках веселились хозяин и его многочисленные гости. Зрелище так меня поразило, что я снова усомнился в реальности происходящего. Впечатлений становилось все больше, однако они, наслаиваясь друг на друга, не теряли четкости. Так музыка, нежная и величественная, складывается из игры отдельных инструментов, где голос каждого звучит по-своему и, даже затихая, отчетливо различим, не теряется среди других и существует сам по себе.
Молодое сладкое рисовое вино, согласно обычаю, выставляли на столы в больших кувшинах, в которых оно созревало, и, когда в присутствии гостей снимали с узкого горла плотную хлопковую ткань, вино с легким шипением устремлялось вверх. Этот тихий звук не удавалось заглушить даже пронзительным всхлипываниям соны, доносившимся со двора. Алая камелия в отливающих серебром волосах хозяйки выглядела ярко и живо даже в сравнении с красными плиссированными юбками новобрачной. Молоденькие гостьи с блестящими черными глазами, полными весеннего тепла, тоже отпечатались в моей памяти — все вместе и каждая в отдельности.
Свет, который бил мне в глаза, отражаясь от сугробов снаружи, превратился в пурпурный с золотым обрамлением подсолнух, который невозможно было хоть на секунду удержать в памяти, так быстро он менял очертания. Вот и мои здешние впечатления, живые, яркие и красочные, как этот цветок, были столь же неуловимы.
Пурпурно-золотой подсолнух превратился в мерцающее, расплывчатое, золотисто-зеленоватое сияние.
— Цяосю, Цяосю!
— Вы меня звали?
Были ли сказаны эти слова? Мне нужно заглянуть в прошлое и, повернув время вспять, пуститься в погоню за их отзвуками, подобно тому, как гонят по снежному следу лису в надежде найти ее нору.
…На пиру любители выпить были уже во хмелю. Гости, прибывшие издалека, с зажженными фонарями стали со смехом и песнями расходиться по домам. Музыканты и другие помощники пошли на кухню, чтобы подкрепиться подогретым вином, мясными тефтелями и солониной. Потом те, кто хотел спать, с охапками соломы в руках двинулись в пустой сарай; другие же, освещая путь факелами, отправились на маслобойню, чтобы скоротать ночь за игрой в кости. Мне тоже нужно было где-то прилечь.
Хозяйка дома с камелией в седых волосах, покончив с бесчисленными заботами, взяла дрожащей от усталости рукой факел и повела меня в отведенную мне комнату. С факелом, освещавшим путь, я не боялся поскользнуться на снегу, а цветок в прическе старой хозяйки, яркий, будто еще один факел, напоминал мне о моей бабушке, которая лет тридцать тому назад так же хлопотала по хозяйству. Но больше всего меня занимала деревенская девушка, тоже похожая на факел, которая следовала за мной с двумя новыми ватными одеялами. Я еще не знал, кто она, но понял, что ее зовут Цяосю. В неосвещенной части зала она разговаривала с одним из жителей деревни, который убирал музыкальные инструменты. Хозяйка окликнула ее:
— Цяосю, Цяосю, это ты?
— Да, я!
— Помоги мне отнести постельные принадлежности в дальнюю комнату.
Мы втроем вышли из зала, который еще совсем недавно был ярко освещен лампами и звенел музыкой, и свернули в тихий боковой двор большой усадьбы. Внезапная перемена обстановки и наша странная процессия усиливали нереальность происходящего. В комнате, где мне предстояло ночевать, неокрашенные стены из сосны отражали свет керосиновой лампы, накрытой начищенным до блеска колпаком. Только сейчас, при ярком свете, я смог как следует рассмотреть лицо девушки, которая несла мне постель.
Ей было лет семнадцать. Ясные глаза, невинный взгляд, маленький рот с приподнятыми уголками губ; высокая и довольно развитая грудь; толстая коса, похожая на черную змею. Разговаривая, она застенчиво улыбалась, словно не в силах сдержать тайную радость юности. Казалось, в этой улыбке было всё — смысл и ценность жизни, предчувствие и возможность счастья.
Но в тот момент девушка не улыбалась, а тихо стояла у резного изголовья кровати, помогая хозяйке стелить мне постель. Мне нечем было занять себя, я стоял у жаровни посреди комнаты, грея руки и с интересом наблюдая: алая камелия в волосах, будучи в движении, казалась неподвижной; лицо и фигура семнадцатилетней девушки, напротив, оставаясь в покое, пребывали в движении — это создавало странный контраст…
Я подумал: что видели эти чистые невинные глаза в маленькой затерянной в горах деревушке, где не наберется и двух с половиной сотен дворов? Какие песни льются из этих очаровательных губ, когда ей хочется петь? А ее спокойное сердце, приученное к протяжному вою волков в горах и шипению желтобрюхих полозов, свернувшихся вокруг чанов с водой, — способно ли оно отчаянно забиться из-за нового события, новой фантазии, нового искушения? И если бы я писал ее портрет, что запечатлеть в первую очередь: весенний свет в ее глазах или нежную улыбку ее губ? Видимо, я еще не отказался от мечты стать художником.
Мне было невдомек, почему не прислали обычного работника, чтобы подготовить мне постель. Разве это не избавило бы от лишних проблем? И почему девушка пришла не одна, а в сопровождении пожилой хозяйки? И обязательно ли ей уходить вместе с хозяйкой? А если нет, то что мне делать? Для меня это было поистине невероятное приключение. К тому же я был немного пьян и не мог удержаться от улыбки. Одолеваемый сомнениями, я выглядел, наверное, еще большей деревенщиной, чем местные.
Я сказал:
— Тысячу извинений за то, что незваный гость доставил столько хлопот хозяйке! И вам, сестренка, тоже. Госпожа, вы, должно быть, устали, вам уже давно пора отдыхать.
Ответ ясно читался в приподнятых уголках губ, едва сдерживающих улыбку:
— Зачем извиняться? Вы, горожане, такие вежливые! Вас зовешь — не дозовешься. А приехав, вы не пьете, не едите — только и делаете, что извиняетесь.
Горожане вежливы и обходительны, но нельзя сказать, что искренни и достойны доверия. Не зная, как реагировать на невысказанный упрек, я промолчал. Хотел сменить тему, но мне нечего было сказать.
Когда они застелили постель, хозяйка похлопала по старомодным твердым подушкам, наволочки которых были украшены вышивкой со словами «долгая жизнь, богатство и почет» и «птица феникс смотрит на солнце»[85], и забормотала, как будто произнося благословение: «Спокойной ночи! Крепкого сна до самого рассвета, спите, пока мы не позовем вас!» Затем достала из рукава красный бумажный сверточек и сунула под подушку. Я сделал вид, что не заметил. Женщины обменялись многозначительными улыбками, как будто выполнили какую-то важную задачу. Хозяйка встряхнула лампу, проверяя, достаточно ли в ней керосина; повернула ручку горелки, чтобы убедиться, что она работает; осмотрела чайник — надежно ли он стоит на краю жаровни. По-матерински уделив внимание каждой мелочи, она сказала еще несколько незначащих фраз и ушла. А вместе с ней ушла и ее семнадцатилетняя спутница, которая лишь улыбалась и молчала.
Я остался в одиночестве. Было слышно, как скрипит снег под ногами в другом конце двора, как там болтают и смеются. Что все это значит? Охваченный любопытством, я нащупал под подушкой таинственный сверток. В нем были сладости, и я понял, что старая хозяйка следовала старинному деревенскому обычаю. Когда в семье праздновали свадьбу, холостяков в гости не звали. Если же почему-то холостяка оставляли на ночь, следовало пожелать ему крепкого сна и дать пакет со сладостями, чтобы подсластить язык и запечатать губы: вдруг он проснется ночью, а утром сболтнет лишнего о том, что видел или слышал, и тем самым нарушит табу.
Все в жизни символично. Символический смысл этой простой церемонии был пропитан духом сельской идиллии.
Я вспомнил поговорку «Что ни город, то нрав, что ни деревня, то обычай»[86]. Но, хоть меня и предупреждали, я не ожидал такого поворота событий. Что следует сказать утром? Запретны ли мысли, приходившие мне в голову? Пройдя пятьдесят ли по снегу, я был полностью измотан физически. Сладкое рисовое вино, шутки и смех на свадебном пиру с его яркими огнями и зажигательной музыкой, деревенское веселье, фантазии, которые пробудила встреча с семнадцатилетней девушкой, утомили меня эмоционально. Оказавшись под теплым мягким одеялом, пахнущим сеном и фруктами, я заснул крепким сном.
Проснувшись, я снова вдохнул воздух волшебной сказки. Искры в жаровне вспыхивали. А если бы я проснулся на пять минут раньше? Может быть, она, едва сдерживая смех, колдуя над жаровней, посматривала в сторону полога (смесь простоты и лукавства!), будто готовая сказать: «Вы, горожане, такие вежливые». Что мне следовало делать, если бы я ее увидел? Вскочить, испугать ее? Молчать с заклеенным сладостями ртом?
Я не мог оставаться в постели. Глянцевые фиолетовые горлицы с парчовым кольцом перьев вокруг шеи ворковали в снегу, призывая своих голубков. Мне хотелось взглянуть на усадьбу утром после снегопада, хотелось увидеть беспорядок после отшумевшей свадьбы, услышать тишину. Посмотреть на красоту и гармонию ручья, зимнего леса, далеких гор, покрытых снегом и освещенных утренним солнцем; а еще на следы лисиц, кроликов и птиц на заснеженной равнине и по обочинам дорог, напоминающие рисунки, в которых отражается многообразие жизни. Но больше всего меня занимало другое. По обычаю, невеста должна утром зайти в кухню, где родственники и друзья уже заготовили всякого рода шутки — смущалась ли она, волновалась ли? А что было утром, когда новобрачные спозаранку пошли к колодцу за водой? Неужели брови невесты действительно изменились за ночь? Смогу ли я увидеть разницу? И если правда то, что рассказывают, то чем отличаются брови молодой жены от бровей той юной семнадцатилетней девушки?
Умывшись, я вышел во двор с твердым намерением не говорить глупостей. Я хотел пойти на гору за усадьбой, чтобы увидеть и найти подтверждение тому, что себе вообразил. Несмотря на ранний час, не я один успел подняться с постели. Во дворе перед домом, под маньчжурским орехом жених, опустившись на корточки, рассматривал кучу пушистых тушек. Он встал до рассвета и по заведенному порядку обошел гору, взяв с собой винтовку и двух работников. Они осмотрели ловушки и принесли двух зайцев, длиннохвостого лесного кота, серого барсука и двух ласок. Ловушки были расставлены по другую сторону горы, на коротком отрезке в половину ли, и всего за одну ночь в них попало столько зверьков. По их виду можно было представить, как и при каких обстоятельствах они встретили свою смерть. Одни были прижаты к земле тяжелым камнем и обездвижены, другие угодили передними лапами в петлю из воловьей кожи, кого-то проткнула бамбуковая палка. Вид этих тушек, сложенных на снегу, напоминал нарисованную красками картину, которая по-настоящему поражала воображение. Но никакая картина не смогла бы передать сложность и разнообразие почти не поддающейся пониманию жизни.
Внимание моего друга привлекло воркование горлиц в бамбуковых зарослях заднего двора. Мы побежали туда. Он рассыпал по снегу чечевицу, зарядил чечевичными зернами свою старую винтовку (для забивания пороха использовался рог антилопы) и стал ждать, притаившись за стогом рисовой соломы. Вот раздались выстрелы, и две птицы, прилетевшие клевать чечевицу, упали в снег. На завтрак в числе других блюд, приготовленных невестой после первой брачной ночи, подали жаренных в остром соусе горлиц.
За столом я слушал рассказ жениха об охоте на тигра, и мне казалось, будто я присутствую при этом — среди прекрасной в своей естественности природы, где люди неистово бьются с другими существами, превращая смертельную схватку в игру, а кровопролитие — в религиозный ритуал.
Брови невесты были изогнуты, на лице — выражение робкой застенчивости. Мне хотелось задать ей вопрос, однако сладости, которые хозяйка вечером положила мне под подушку, не позволяли разомкнуть губ. Вместо меня молчание нарушил стремительно вбежавший работник. Остановившись перед столом, он выпалил на одном дыхании:
— Госпожа, барин, ваша Цяосю… она сбежала, с мужчиной сбежала. Ее видели в лощине. С тем парнем из деревни Мяньчжай, который играл вчера на соне, он ее увез. Наверняка в лагерь Ялаин побежали, их еще можно догнать, далеко не ушли! У Цяосю за спиной был узелок, она улыбалась во весь рот, бесстыжая!
— Ничего себе! Ну и дела!
Все сидевшие за столом на мгновение оцепенели от этой невероятной новости. И я понял, что уже не смогу сравнить брови двух девушек — и что никогда не стану художником.
Потом я снова сидел один у жаровни в своей комнатке, слушая, как закипает в чайнике вода. Казалось, я чего-то лишился — словно девушка нечаянно унесла это в своем маленьком узелке. Мне бы вернуть ее, но где искать?
Но, пожалуй, скорее я не лишился, а приобрел. Что? Судите сами, читатели, я был в этой деревне только второй день, и, если вычесть время сна, все увиденное и услышанное произошло за семь часов. Полнота и насыщенность жизни, присущие этому месту, ввергли мои чувства и разум в смятение.
Солнце светило сквозь оконный переплет, с крыши капал тающий снег. Мне только-только исполнилось восемнадцать лет.
Снег таял. Повсюду в канавах между полями талая вода стекалась в ручейки, ручейки в реки, будто собираясь с силами, чтобы радостно устремиться к далекому морю. Птицы, щебечущие в бамбуковых зарослях у горного ручья, где еще лежал снег, спешили рассказать о приходе весны задолго до появления цветов и трав, — будто приглашали меня поглядеть. Особенно выделялся голос горлицы с глянцевым опереньем и полосками на шее в форме ожерелья, которая поселилась здесь, в бамбуковой роще за моим окном. Ее пение становилось все причудливее, в нем словно звучали голоса — мой и Цяосю:
— Цяосю, Цяосю! Ты действительно хочешь сбежать? Не делай этого!
— Вы меня звали? Раньше вы не замечали меня, почему же упрекаете сейчас?
Этот воображаемый диалог звучал в моем затуманенном сном сознании с первого дня пребывания здесь. Когда я окончательно проснулся, меня охватила грусть. Сегодня эти слова прозвучали особенно отчетливо и куда насмешливее, чем тогда. Мне невмоготу было оставаться в большой усадьбе.
Я переехал на окраину деревни, в небольшую комнату на верхнем этаже боковой башенки храма Яо-вана, Царя лекарств[87]. Лучшего места невозможно было придумать: храм от деревни отделяло большое поле, он стоял совершенно обособленно. Жажда уединения означала, что я обрел всё — по крайней мере, все, чего мог пожелать в свои восемнадцать лет.
За свою жизнь я успел побывать во многих необычных местах, пересечь множество мостов, поплавать на разных лодках, и что только не служило мне постелью. Но никогда прежде я не испытывал такого странного чувства эфемерности жизни, как две недели назад, на огромной кровати с резным изголовьем из китайского лавра в усадьбе семьи Мань, когда сквозь сон слышал отдаленное пение горных птиц и бульканье кипящей воды в чайнике на жаровне посреди комнаты. И теперь, когда я растянулся на простой дощатой лежанке в скромной комнатке, пение птиц заполнило пустоту в моем сердце еще более неуловимыми и непостижимыми чувствами.
Внутренний двор храма, когда-то просторный, зарос мелколистным бамбуком. Единственная дорожка, выложенная иссиня-серыми каменными плитами, по которой я прогуливался в одиночестве, вела в глубь зарослей. Там рос бамбук всех видов: черный пальмовый — из него обычно делают трости, белый — он хорош для флейт, был даже «змеиный хвост», из которого получаются отличные удочки. Шелест листьев разных видов бамбука сливался в тихий звон, какой издают осколки разбивающейся яшмы, вызывая ощущение холода, — и этот холод не имел ничего общего с холодом от снега.
Еще более уединенным местом была крыша моего жилища. Башенка стояла на холме и как нельзя лучше подходила для любования окрестностями. Круглые сутки наверху слышался гомон незнакомых мне птиц. Одни пели безмятежно, наслаждаясь жизнью и собственной музыкой, будто прониклись духом у-вэй[88]. Другие суетились, спеша найти пару, полные любовного томления. Горлица с глянцевым опереньем была моей самой желанной гостьей на крыше. Мое переселение сюда было похоже на бегство, однако здесь я оказался ближе к ней. Ее непрерывное воркование, тихое и печальное, напоминало мне о том, чего я так и не смог сделать, хотя и следовало, — перестать думать о Цяосю и ее исчезновении.
Я приехал в эту заснеженную деревню, чтобы принять участие в свадебных торжествах моего друга. После пиршества пожилая хозяйка усадьбы зажгла факел, чтобы проводить меня в отведенную мне комнату. Вслед за ней с постельными принадлежностями в руках шла семнадцатилетняя деревенская девушка Цяосю. Она, не издав ни звука, застелила мне постель. Я задумал сравнить ее брови с бровями невесты, чтобы проверить, правду ли мне рассказывали[89]. Ее заплетенные в косу волосы, крепкие красивые руки и ноги пробуждали во мне, восемнадцатилетнем, необузданные фантазии. А утром за завтраком я услышал, что она, собрав узелок, сбежала с деревенским парнем, который накануне вечером играл на соне. В этом узелке она словно бы унесла часть меня — сердце или, по крайней мере, покой.
Прошло уже полмесяца с тех пор, как она сбежала, а новостей от нее все не было. Стоило мне задуматься, где теперь эта деревенская девушка с блестящими черными волосами, яркими глазами и высокой грудью, как она живет с мужчиной и чем это закончится, как я приходил в смятение. То, что она унесла с собой, было потеряно безвозвратно; но и сама девушка — тепло в ее ясных глазах, ее жизненная сила — все это отдалялось, бледнело под наплывом новых событий продолжающейся жизни, забывалось и грозило исчезнуть совсем, не оставив следа.
Где-то у Западных ворот Дасигуань в Чандэ, в переулке Юцзясян в Чэньчжоу, на бесчисленных маленьких лодках, пришвартованных у причалов вдоль берегов реки Юаньшуй, тысячи молодых проституток обслуживали путешественников и торговцев. Девушки с тонкими изогнутыми бровями грелись на солнце, устроившись на носу или на корме лодки, весь день до захода солнца пели песенку «О ком мечтаю»[90], пришивали подметки к суконной обуви, вышивали кисеты и кошельки, чтобы этими маленькими подарками завоевать сердца проходивших лодочников. У них были простые лица, но они светились изнутри сиянием юности. Однако, как бы отчаянно ни боролись эти девушки, связанные по рукам и ногам своим положением, они не могли вырваться — рано или поздно их ждал трагический конец. Их любовь переплеталась с ненавистью, а прощать они не умели. Каждый день приходила весть, что еще одна повесилась или утопилась. Они были из таких же семей, как Цяосю, и начинали так же, как она. Вступив в пору взросления, когда пробуждается чувственность, они под действием неодолимой страсти бежали, не задумываясь о последствиях, в нарушение деревенских традиций. Как говорится, «не останавливайся, пока не доберешься до Хуанхэ»[91]. Но большая часть вод из горных источников не доходит даже до озера Дунтинху[92]. Так и девушки — застревали в каком-нибудь городке или на пристани у реки до конца жизни. И не могли ни отправиться дальше, ни вернуться назад.
В храме Царя лекарств, где я поселился, проходили деревенские сходы. Здесь же располагались начальная школа для детей из входящих в бао дворов, а также канцелярия штаба народного ополчения миньтуань[93] по охране местного правопорядка. Были новогодние каникулы, ученики и учителя разошлись по домам. Сходы же проводились нечасто и проходили по-разному. Дважды в год, весной и осенью, когда приглашали труппу для ритуального кукольного представления и собирали на это пожертвования, они были шумными и оживленными. Когда же помещики и жители деревни собирались, чтобы обсудить распоряжения уездного правительства, сходы протекали вяло.
Поддерживать порядок и спокойствие в деревне было несложно. У ополчения было не много обязанностей, поэтому за исключением командира отряда, моего друга по фамилии Мань, который одновременно был начальником бао, на постоянной службе было только два человека: штабной писарь, который носил очки, любил читать «Кулинарные рецепты Юань Мэя»[94] и писал документы маленькой зеленой авторучкой, и посыльный, простодушный четырнадцатилетний мальчик. И хотя в отряде было больше тридцати стволов разного огнестрельного оружия, оно большей частью хранилось по домам у владельцев, зажиточных сельчан, на всякий случай, потому что обычно в его использовании не было необходимости. Другими словами, в этих местах было тихо. А раз не нужно было предпринимать усилий, чтобы поддерживать порядок, то первозданное спокойствие в деревне на первый взгляд казалось незыблемым.
За две недели, что прожил в храме, я почти нигде не побывал. Вместе с командиром отряда раз-другой сходил на рынок купить шкуры тигра и леопарда и выбрать бойцовых петухов, да вместе с сельчанами поохотился с собаками на зайцев: мы кружили между скалами в скользких от весенней распутицы ущельях, пока не сбились в кучу, уставшие и вымокшие. Все остальное время я просто наблюдал, как писарь и посыльный играли в шахматы. Одному далеко за сорок, другому не исполнилось и пятнадцати. Недостаток умения они восполняли концентрацией внимания. Для меня в штабе нашелся неполный комплект литографического издания «Описаний удивительного из кабинета Ляо»[95]. Чтение такой книги как нельзя лучше соответствовало духу этого места.
Но благодаря тому, что я обнаружил в углу жилого помещения штаба выводок только что вылупившихся цыплят и нашел в изголовье стаявшей там кровати множество пучков неизвестных мне лекарственных трав, мне удалось, несмотря на разницу в возрасте, подружиться с писарем. А потом и посыльный (правда, в силу других обстоятельств) стал мне задушевным другом. После нескольких дней чтения волшебных историй из «Описаний удивительного» мне уже казалось, будто красавицы Цинфэн и Хуанъин[96] в один прекрасный день предстанут предо мной, и я почти слышал их легкие шаги на лестнице. Но это был лишь шорох мышиных лапок, а юные девы так и не заглянули. Тревожные фантазии, в которых страх смешивается с восторгом, обычно нравятся восемнадцатилетним. Но, сойдясь ближе с писарем и посыльным, я понял, что больше не нуждаюсь в старых, потрепанных временем книгах. Ведь можно припасть к другой, по-настоящему великой книге, живой и полной увлекательных сюжетов.
Мать Цяосю была родом из Сикоу. В двадцать три года она стала вдовой, на ее плечи легли заботы о Цяосю, которой не исполнилось еще и двух лет, и о семи му земли на горном склоне. Не желая мириться со своей горькой судьбой, она начала тайно встречаться с охотником на тигров из деревни Хуанлочжай. Когда члены ее клана узнали об этом, они сговорились поймать молодую вдову с возлюбленным на месте преступления, чтобы заполучить ее тощее поле. В конце концов им это удалось. Кружа вокруг влюбленных, как шершни, члены клана загнали их в родовой храм для публичного судилища. Сперва они хотели лишь устроить спектакль и напугать пару, а потом и хорошенько побить, чтобы получить извращенное удовольствие от их страданий. Затем женщину выдали бы замуж куда-нибудь на сторону, а выкуп за невесту послужил бы «платой за лицо»[97]; небольшая его часть ушла бы на покупку ритуальных бумажных денег, чтобы сжечь в храме предков, а остальное разделили бы между собой родичи — кто насколько поучаствовал в этом добром деле. Таков был старый местный обычай, и посторонние не вмешивались, когда все шло как заведено.
Но случилось так, что тогдашний глава клана затаил обиду на мать Цяосю еще до того, как она вышла замуж. Он хотел выдать ее за своего хромого сына, а она отказалась, сославшись на увечье жениха. Потом глава клана неоднократно ее домогался, но она возмущенно давала ему отпор и ругала старым развратником. Глава клана опасался, что она сделает это достоянием общественности, и теперь, когда вокруг женщины вспыхнул скандал, он вспомнил о былой обиде и решил свести счеты. Он настоял, чтобы охотнику на тигров из Хуанлочжая на глазах у возлюбленной перебили обе ноги. Во время расправы охотник, стиснув зубы, не издал ни звука и не сводил с женщины глаз. Когда пытка закончилась, двое мужчин приготовились нести его на носилках домой — в другую деревню в двенадцати ли от этой. Охотника поймали с поличным, его односельчане вряд ли стали бы возмущаться. Молодая вдова обратилась к своему клану и сказала, что готова последовать за возлюбленным, пусть даже ей придется отказаться от земли и от дочери. Это грозило полной потерей лица, особенно для главы клана. Терзаемый злобой, он желал устранить причину опасности раз и навсегда. Ссылаясь на традицию, он настаивал, что бесстыдницу следует утопить, а не позволять ей кормить сплетнями Хуанлочжай. Он был из ученого сословия, имел начальную степень, знал множество изречений Конфуция, обладал властью и положением. Даже молодые члены клана, которые были с ним не согласны, боялись его. И это заманчивое решение он предлагал, якобы чтобы защитить доброе имя клана. А судьбу Цяосю можно будет решить позже.
На толпу несложно повлиять: все согласились без особых раздумий. Не успел клан выразить свою волю, как доброхоты, подгоняя события, отправились на поиски веревок и жернова. Уже невозможно было разобрать, где кончается мораль и начинается подспудная страсть к мучительству. Женщины и девушки, правда, держались в стороне. Напуганные, совершенно беспомощные, они тихо взывали к небесам, не имея возможности помешать происходящему. Возле храма предков парни раздели вдову донага, связали ей руки и, туго обмотав шею прутьями лозы, привязали на спину жернов. Плотно обступив ее и с вожделением рассматривая обнаженное тело, они яростно поносили ее за бесстыдство.
Молодая вдова сносила все это молча, ее полные слез глаза скользили по толпе в поисках ее мучителя, главы клана. Он притворялся разгневанным, боясь разоблачения. Пока ее раздевали, он жадно пожирал ее тело глазами, крича: «Грязь! Мерзость!» Затем поспешил в храм, сделав вид, будто слишком занят: надо было обсудить с другими старейшинами клана, как представить дело в отчете уездным властям. Они составили бумагу, в которой во всем обвинили возмущенную толпу, в заключение выразив надежду, что такой исход дела в дальнейшем позволит избежать повторения подобного. Глава клана успокаивал боязливых стариков, без устали цитируя изречения из священных канонических книг, и внушал им, что их долг — искоренять зло. Он боялся, что они остынут и откажутся от принятого решения.
Ближе к полудню глава клана и добровольцы из тех, кто любит совать нос в чужие дела, потащили молодую вдову в Сикоу, посадили в лодочку и двинулись вверх по течению к большой заводи. Женщина опустила голову и молчала, глядя на бегущую воду и отражения облаков, разбитые рябью от весел. Может быть, она думала о своем рождении в следующей жизни; может быть, о том, как отвергла домогательства главы клана; может быть, о мелких обидах, которые она нанесла другим или другие нанесли ей. Может быть, она думала только об охотнике на тигров и о том, что его ждет. А ее Цяосю? Ей нет еще и двух лет, неужели ее задушат? Как раз перед тем как отправиться к реке, дальняя родственница принесла невинное дитя, чтобы молодая вдова в последний раз покормила девочку грудью. Глава клана тогда заорал: «Старая лиса! С ума сошла, убирайся прочь!» — и отшвырнул старуху ногой. А молодая вдова словно воспринимала происходящее как должное: не рыдала от ужаса, не сыпала проклятьями и даже не казалась особенно встревоженной.
Глава клана сидел на корме и, похоже, избегал смотреть на молодую вдову. В его душе бушевали страсти. Он, явно пытаясь заглушить угрызения совести, бубнил, что все делается как положено, что на карту поставлена репутация всего клана, что он не вправе поступить иначе, ибо как глава клана и человек образованный отвечает за поддержание нравственности. Излишне говорить, что он не испытывал отвращения к молодому, здоровому женскому телу; он возражал лишь против того, что этим телом наслаждался кто-то другой. «Удобрения не льют на чужие поля», гласит пословица. Ревность питала его негодование, разжигая жажду мести — и он торопил гребцов.
Другие мужчины, вероятно, думали о том, кому достанутся поля вдовы. Им было не по себе, они растерялись перед лицом спокойного самообладания молодой женщины. В самой глубокой части заводи гребцы сложили весла. Лодку повело влево, потом вправо. Все знали, что будет дальше. Кто-то из мужчин постарше произнес:
— Мать Цяосю, мать Цяосю! За каждой обидой стоит обидчик, за каждым долгом стоит должник[98]. Пойми и прими как должное. Если есть у тебя последнее желание, говори!
Молодая вдова, помолчав, тихо сказала:
— Братец Сань бяогэ[99], сделай доброе дело, не дай им задушить мою Цяосю. Она — продолжение нашего рода. Когда вырастет, не держите на нее зла. Больше ни о чем не прошу.
Все молчали. Вечер был тих и спокоен. Казалось, никто не хотел нарушать красоту сгущавшихся сумерек. Старый глава клана, терзаемый страхом и неуверенностью, с напускной твердостью приблизился к женщине и столкнул ее в воду. Лодка потеряла равновесие, закачалась из стороны в сторону. Оказавшись в воде, женщина боролась недолго — тяжелый жернов на шее потянул ее на дно. Какое-то время на поверхность поднимались пузыри. Потом вода успокоилась. Лодка скользила по течению, медленно покидая место казни. Парни молчали, уставившись в воду. Смерть, унеся с собой позор молодой вдовы, оставила живым память. Вдова просила не таить злобы на ее дочь — но кто сможет забыть о совершенном? Люди, будто покончив с важной работой, развернули лодку. Вдова умерла за свои грехи, но ее смерть легла бременем на каждого из живых. Всем захотелось немедленно поклониться храму предков, запустить петарды, развесить красные шелка и изгнать дух зла. Это показало бы, что их храбрый, решительный и неразумный поступок уже вернул запятнанную честь клана. На самом же деле ими двигало желание избавиться от невысказанной вины, которая в тишине станет разрастаться, поражая совесть и душу. Эта вина четыре года спустя свела с ума главу клана, заставив покончить с собой в храме предков. Что до Цяосю — ее, согласно последнему желанию вдовы, отправили жить в усадьбу семьи Мань, которая располагалась в восьмидесяти ли.
Когда Цяосю повзрослела, двоюродный дядя, который видел печальную участь ее матери и вырастил ребенка — тот самый писарь при штабе, — решил отдать ее в наложницы хозяину усадьбы, командиру отряда самообороны. Так у нее будет и дом, и защитник, решил дядя. Первая супруга командира была слаба здоровьем и бесплодна, поэтому Цяосю, родив детей, вполне могла бы со временем превратиться из наложницы в жену. И командир Мань, и его супруга были согласны. Только старая госпожа, много повидавшая на своем веку горького, советовала не торопиться. Не зная ничего о прошлом своей семьи, Цяосю не хотела становиться наложницей, к тому же она была слишком молода. Дело поэтому на время отложили.
Цяосю часто приходила в штаб к дяде, чтобы чинить его одежду, с посыльным Дуншэном[100] она тоже была хорошо знакома. Его мать, бедная добропорядочная пожилая женщина по фамилии Ян, всегда хвалила Цяосю в присутствии дяди. Дуншэн вмешивался в разговор, чтобы напомнить ей: «Ма, мне еще нет и четырнадцати». «Четырнадцать в этом году, пятнадцать в следующем — вот ты уже и взрослый!» Они затевали перед писарем небольшую перепалку, которую посторонним было трудно понять. Но только не писарю: он-то знал, что и матери, и сыну нравилась Цяосю.
Побег Цяосю, как и мой приезд, остались в деревне почти незамеченными. Всё шло по-старому, как установлено обычаем; все большие и малые дела, вошедшие в привычку, продолжали совершаться так же, как прежде.
Мать Дуншэна в деревне все называли тетушка Ян. Муж, умерший десять лет назад, оставил ей только крошечный домик и участок земли размером с ладонь. Она жила в бедности, но слыла женщиной честной и доброй, про таких обычно говорят: «человек старой закалки». Она верила в богов, доверяла людям и считала, что множество дел в этом мире следовало бы препоручить высшим силам — просто и необременительно. Человек должен решать вопросы, которые богам не под силу. Нет такой беды, с которой люди не могли бы справиться, но, если уж не смогли, не зазорно и к богам обратиться. Как и другие деревенские жители, работавшие на земле, она делала что могла, а в остальном полагалась на судьбу. Тетушка Ян была женщиной простой и темной, но ее жизнь воплощала собой то, что образованные люди именуют Дао[101].
Дуншэн рос под боком у матери. Он ухаживал за буйволами, косил сено, собирал грибы — занимался делами, которыми заполнена жизнь молодых людей в деревне. Он вырос сильным и здоровым, смекалистым и умным. Проведя в начальной школе всего год, он овладел уставным письмом кайшу, а у старого писаря научился некоторым приемам составления официальных бумаг. Платили посыльному немного, но зато ему не нужно было беспокоиться об одежде, питании и жилье. Дуншэн ежемесячно получал корзину просеянного зерна и мизерное жалованье. Зерно он относил домой, и оно сильно облегчало жизнь его матери. Жалованье в деревне кроме него получали всего четыре человека: командир отряда, старый писарь да два школьных учителя. Всем им платили какие-то гроши, но ополченцы из двухсот пятидесяти дворов села были добровольцами, вознаграждения им не полагалось. Так что положение Дуншэна было завидным, другие деревенские парни почли бы за счастье оказаться на его месте. Помимо жалованья и довольствия работа приносила и другие выгоды: освобождение от призыва и относительную свободу от постоянных поборов. Распоряжения о сборе средств, которые исходили то от военных, то от гражданских чиновников из города, распространялись на всех, кроме находящихся на государственной службе.
Взять хотя бы командира отряда по прозвищу Вездепоспел, который занимался устройством всех сельских дел. Всякий раз, как он посылал человека с гонгом и созывал деревенских старейшин в храм Царя лекарств на сход, он заявлял, что дружба дружбой, а служба службой, что богатые семьи возьмут основные расходы на себя, что он со своей мельницей и маслобойней и присутствующие тут владельцы винокурен и мелочных лавок готовы заплатить львиную долю. И тут же, помрачнев, жаловался, что торговля идет плохо и частенько приходиться влезать в долги. Однако каждый раз, отправляясь в город, он привозил оттуда очередную западную диковину: то новую фетровую шляпу, то иностранную авторучку. Подписывая документы, местные в большинстве рисовали крестик или оставляли отпечаток пальца, очень немногие ставили печать, а командир лез в нагрудный карман суньятсеновки[102], вытаскивал авторучку — гладкое и блестящее маленькое чудо — и на глазах у изумленных односельчан выводил с ее помощью свое имя. Но больше всего поражала цена. Дороже, чем буйвол! Если это называется бедностью, кто отказался бы быть бедняком? Пять-шесть раз в год командир верхом на белом муле отправлялся в уездный город, и Дуншэн сопровождал его, так что считался в деревне человеком бывалым и повидавшим мир. Матери и сыну удалось снискать уважение односельчан — многие небогатые землевладельцы с дочерьми двенадцати-тринадцати лет желали заполучить Дуншэна в зятья, полагая, что он поможет их семьям крепче встать на ноги.
Деревня находилась в пятидесяти ли от уездного центра и в трех ли от большой дороги. Стратегической важности она не представляла, и войска здесь никогда не размещались. Два источника, не иссякающие уже много лет, круглый год снабжали водой заливные рисовые поля. Террасы со всех сторон были окружены горами, на склонах которых росли тунговые и лаковые деревья, чайные кусты, бамбук. Деревенские правила запрещали беспорядочно вырубать лес, красть воду, отводя общий ручей к себе на участок, или оспаривать право на нее. Здесь так долго царил покой, что успели буквально для всего выработать правила, — это был особый мирок, непохожий на другие, постепенно приходившие в упадок деревни. Освященные веками традиции позволили некоторым семьям разбогатеть, и они утвердились в роли правителей и властителей здешних мест. Другие из поколения в поколение отстаивали право на аренду или нанимались в сезонные работники. Различия между двумя группами были очевидны, но разрыв не столь уж велик: и те и другие тянулись к земле, жили трудом своих рук, и никто не пребывал в праздности.
Однако на фоне перемен, происходивших в большом мире, неравенство порождало необузданных одиночек, которые становились сельскими бунтарями. В том, как они появлялись и формировались, прослеживались определенные закономерности. С детства они были непослушными озорниками, которые нарушали правила при любой возможности: рубили на удочки чужой бамбук, лазили в чужие сады за мандаринами и помело; выпускали воду из чужих рисовых чеков, чтобы тайком ловить рыбу; забирали дичь из не ими поставленных силков. С малых лет узнав, как легко жить, не работая, они, и повзрослев, не упускали случая обмануть. Такой образ жизни казался им романтичным. Из крестьян-тружеников они неизбежно превращались в гуляк и бездельников. Жизнь в деревне шла свои чередом по заведенному некогда порядку — таким героям негде было развернуться и проявить себя. Они могли лишь открывать небольшие сельские магазины, зарабатывать шулерством на игре в кости да заниматься ростовщичеством.
Они много знали о жизни деревни — знали, у кого сила и власть, знали, кто попал в затруднительное положение, знали, как выманить деньги у богатой вдовы без наследников. Постоянного дохода у них не было, и в поле они не работали. Зная, когда и где в округе проходят ярмарки, они шли туда и везде играли на деньги. В каждом селе на сорок ли вокруг у них были дружки, с которыми можно было весело проводить время и которые были готовы выручить их из неприятностей. Когда продавался скот, они были тут как тут, «помогая» заключить сделку, — чтобы потом потребовать комиссию, которой как раз хватало на выпивку. Когда в деревне устраивали представления пекинской оперы, они непременно участвовали в торжествах. Знакомый глава труппы в начале и конце празднества приглашал их на банкеты с обильным — ешь не хочу — угощением; их чествовали на церемонии открытия, называя имена, чтобы они внесли свое пожертвование в маленьком красном конверте вместе с другими благотворителями. Начинающим актерам в амплуа даньцзяо — юношам, играющим женские роли, — приходилось общаться с этими молодыми людьми и поддерживать с ними хорошие отношения, в противном случае их могли забросать камнями и освистать при появлении на сцене. Но если эти гуляки попадали в беду — наносили обиду местному воротиле или теряли лицо, столкнувшись с серьезными затруднениями, им приходилось как кораблю, который меняет пристань в непогоду, — бежать из родного дома, прихватив лишь узелок с пожитками. В большинстве они, следуя примеру Сюэ Жэньгуя, записывались в армию, и след их терялся, что вполне естественно, — рано или поздно они становились пушечным мясом.
С женщинами было иначе. Пока девочки были маленькими, их характер и склонности никак не проявлялись. Всё менялось, когда девочки подрастали и в них начинала просыпаться женщина. Если традиционный порядок подминал их под себя и им не удавалось освободиться от его оков, они сходили с ума или кончали жизнь самоубийством. Если же им суждено было прорваться через все видимые и невидимые преграды и выбрать собственный путь, то это обычно означало побег. Но и побег неизбежно заканчивался трагедией.
Однако период перемен, затянувшийся на два десятилетия[103], непримиримая гражданская война, разделение страны на отдельные милитаристские вотчины разрушили традиционный сельский уклад. Исторические события коснулись и этой деревни. Стоило деревенским авантюристам разобраться в новой реальности, как в деревне, где было меньше трехсот дворов, обнаружилось несколько десятков стволов разнообразного огнестрельного оружия, десяток отставных капитанов и лейтенантов и два-три офицера чином повыше, точное звание неизвестно. Эти люди принадлежали к новому классу, они жили, не занимаясь физическим трудом, и мало чем отличались от паразитов. Те, кто имел собственные поместья, становились местными царьками, те, у кого не было ни кола ни двора, превращались в бродяг и бандитов. Всех их объединяла выраженная отчужденность от людей, земли и производительного труда, что с лихвой возмещалось особой ловкостью и жестокостью, особенно среди тех, кто научился использовать современное оружие, но не имел достаточно честолюбия и возможностей, а также денег, чтобы добиться более высокого положения. В деревне они могли разве что заняться мелкой торговлей, которая не требовала значительного начального капитала. Под свой способ существования они подвели целую философию, служившую вполне практическим целям. Этой неписаной философии следовали все те, кто умел извлечь максимальную выгоду из любых обстоятельств. «Я был вынужден», «Что мне оставалось делать», — так они объясняли и похищение людей ради выкупа, и производство опиума. Упадок нравов, порожденный тем, что они «вынуждены» были делать, усугублялся и распространялся.
Именно тогда инстинкт самосохранения заставил богатые семьи самостоятельно взяться за защиту своей собственности. Они отправляли сыновей и племянников в военные училища и собирали деньги на покупку оружия — как бы для безопасности домочадцев и деревни в целом, но, по сути, для защиты своего привилегированного положения. Конечно, две эти группы вступили в конфликт. Кровавые стычки могли вспыхнуть в любое время и в любом месте, вражда передавалась из поколения в поколение. Но в эти двадцать лет, когда распадался деревенский уклад и изменялась вся жизнь общества в целом, еще сохранялась надежда на достижение временного равновесия. Одни держались за землю и усадьбы, маслобойни и винокурни, вторые уходили в горы разбойничать. Обе стороны по-прежнему признавали представителей другой стороны «своими», и это сглаживало конфликты и трения между ними, позволяя и тем и другим идти своим путем и жить так, как они считали нужным.
Такое положение дел могло показаться странным, но было широко распространено и являлось характерной приметой усугубляющихся в обществе противоречий. В большинстве планов по восстановлению мира и спокойствия в стране эти особенности никак не учитывались и не анализировались, что привело к череде трагедий, подливших масла в огонь войны. Деревенька, о которой идет речь, находилась в изолированном недоступном месте на границе Гуйчжоу — Хунань, где «особые товары»[104] были строго запрещены, но при этом облагались налогами. В таких условиях противостояние между двумя привилегированными группами часто исчезало благодаря «равному распределению прибыли». Деревня, находившаяся в стороне от правительственного тракта, как нельзя лучше подходила для контрабанды; незаконный оборот опиума и соли[105] помогал поддерживать здесь равновесие сил. Да, это было шаткое равновесие между противниками, но оно поддерживалось с обеих сторон. По крайней мере, для тех, кто оказывался в этих местах по делу, безопаснее было не иметь при себе оружия. Визитная карточка с именем нужного человека оказывалась полезнее, чем пистолет.
Служба Дуншэна в штабе ополчения порой вынуждала его сопровождать и защищать мелких торговцев с небольшим грузом опиума или соли. Дорога пролегала по контролируемой территории, так что работа была несложной. В три часа пополудни ему предстояло провести по проселочным дорогам двух торговцев особым товаром до границы с другим районом. Перед тем как Дуншэн отправился в путь, я завел с ним разговор о Цяосю. Он, приладив на ноги обмотки из пальмовой коры, попросил меня поправить завязки его соломенных сандалий и закрепить их на задниках, пропустив через специальные «ушки».
— Дуншэн, когда Цяосю сбежала, почему командир не послал тебя вернуть ее? — поддразнил его я.
— Человек не ручей — если захочет сбежать, плотиной не удержишь. Человек есть человек! Гоняйся, не гоняйся — не поймаешь.
— Вот именно что человек! Как она могла забыть, что сделали для нее командир и его мать? А старый писарь? А мельница, а запруда, на реке? Они же ей как родные. Вот ты — разве ты бы смог со всем этим расстаться?
— Мельница ей не принадлежит. Тебе все это нравится, потому что ты городской, а мы по-другому смотрим. Пора пришла, вот Цяосю и сбежала с мужчиной. За зло злом, за добро добром — всем придется платить рано или поздно.
— А может так случиться, что она вернется?
— Вернется? Хорошая лошадь не ест траву, оставшуюся позади; река Янцзы не течет вспять.
— Готов поспорить, что она сейчас где-нибудь на пристани ниже по течению. Не могла же она улететь на край земли. При желании ее можно найти и вернуть.
— Она треснувший кувшин, кому она теперь нужна?
— Никому не нужна? Может, тебе ее и не жалко, а мне очень жалко. Мне кажется, она хороший человек. Не просто глупая девчонка!
Мои слова лишь наполовину были правдой, однако Дуншэна они задели. Он ответил мне в том же духе, как будто бы всерьез:
— Как ее встречу, обязательно передам, что она тебе нравится. Она прекрасная рукодельница. И мешочек на пояс вышьет красиво, и тыквенных семечек, нащелкав, в него положит. Что ж ты раньше не сказал, ее дядюшка мог бы вас сосватать!
— Не сказал раньше? Я ее и видел-то только раз, в первый день как приехал. А на следующее утро она сбежала! Где мне было ее искать?
— А почему бы тебе сейчас за ней не пойти? Ты знаешь все пристани вниз по течению. Иди и ищи ее, как Сяо Хэ, который преследовал Хань Синя[106].
Я приехал к вашему командиру поохотиться, думал только про оленей, лис да зайцев. Мне и в голову не приходило, что в горах можно найти такую красивую зверушку!
Естественно, все это было сказано в шутку. Писарь, чей возраст приближался к пятидесяти, наверняка лучше оценил мое остроумие, чем Дуншэн, которому не исполнилось и пятнадцати. До сих пор писарь молчал, но теперь вмешался:
— В любом деле понимание приходит только со временем. Много воды утечет, пока вы научитесь распознавать здешние деревья и травы. У всех у них разный нрав. У разбитого сердца ядовитые листья, буйволы хорошо понимают, что их есть не надо. Огненная крапива жалит руки. Будьте осторожны, чтобы они не сделали вам больно!
Примерно через час после того как Дуншэн ушел, в штаб явилась тетушка Ян. Ее соломенные сандалии были выпачканы в грязи. Мы с писарем рассматривали только что вылупившихся цыплят — насчитали двадцать пушистых комочков, черных и белых. Одного взгляда на грязные ноги и содержимое корзины матушки Ян было достаточно, чтобы понять: она только что вернулась с рынка.
— Тетушка, ты ходила за покупками к Новому году? Твой Дуншэн ушел по, делам. Он переночует в Хуньянькоу и вернется только завтра. А ты зачем пришла?
— Да так, — сказала матушка Ян, ощупывая пакет со сладостями в своей корзине.
— Твоя коричневая курица[107] уже высидела цыплят?
— Моя коричневая курица уже отправилась в город на обед.
Тетушка Ян поставила корзину на колени и пересчитала свои покупки: один цзинь новогоднего печенья из зимних фиников, цзинь свинины, чтобы принести жертву предкам; пара черных тканевых заготовок для обуви; благовония, свечи, ритуальные жертвенные деньги, а также гирлянда петард. Она показала все это писарю.
Спросив, для чего, мы узнали, что Дуншэну в этот день исполнилось полных четырнадцать лет. Тетушка Ян заранее посчитала на пальцах и запомнила, что день его рождения выпадет на даты, когда ярмарка будет у лагеря Ялаин. Несколько дней женщина пребывала в нерешительности, потом набралась смелости, взяла из гнезда двадцать четыре белоснежных яйца, которые ее курица должна была высидеть, и осторожно положила в корзину поверх слоя рисовых отрубей. Потом поймала свою коричневую несушку, надела соломенные сандалии и пошла на рынок, чтобы подороже продать ее горожанам. Хотя тетушка Ян приняла решение и уже прошла все пять ли до рынка, она вела себя так, будто явилась только поглазеть да повеселиться, а никаких других дел у нее нет. Для сельчан куры — практически члены семьи. Их особенно любят одинокие старушки: домашние птицы, как незатейливые и простые сны, вносят в жизнь разнообразие.
Поэтому тетушка Ян, добравшись до рынка и толкаясь среди забрызганных грязью людей и лошадей в ожидании покупателя, все еще не могла поверить в то, что делает. Когда кто-то спросил, сколько стоит ее курица, она намеренно назвала цену вдвое выше рыночной и твердо стояла на своем:
— У вас деньги, у меня — товар, вы не покупаете, а я не продаю. — Как будто действительно не собиралась уступать.
Цена была так непомерна, что городские торговцы птицей только погладили курицу по спине и отошли. В ответ матушка Ян, конечно, изобразила презрение к покупателям, которые не могут распознать хороший товар: поджала губы и отвернулась, как бы не обращая на них внимания. Торговцы птицей хорошо знали деревенских женщин — по одной только одежде они могли определить, с кем имеют дело. Им было понятно, что игра только началась, и покупать они не спешили. Поскольку цена была чересчур высока, они решили позлить женщину, предложив в ответ слишком низкую.
— Что же это за сокровище, которое так дорого стоит! — подначивали они.
Тетушка Ян за словом в карман не полезла и отбрила их без церемоний:
— За такие деньги вы только плошку тофу купите! Вот за ним и идите!
Всем своим видом показывая, что предложенная цена оскорбила не только ее, но и почтенную курицу, тетушка Ян погладила ей перья и голову, будто желала успокоить: «Мы никуда не торопимся, еще четверть часа — и пойдем домой. Я и пришла-то сюда просто проветриться, как я могу тебя продать». В сознании своей важности, словно понимая настроение хозяйки, курица закрыла красные глазки и тихо закудахтала, очевидно, соглашаясь. Они обе, казалось, думали: «Ничего, скоро отправимся домой. Вот хорошо-то будет. Все пойдет как раньше».
Когда ей стали предлагать разумные цены, желая помочь, вмешался хороший знакомый: «Накиньте немного, и она продаст. Курица красивая, жирная, вскормлена фасолью и кукурузой, покупайте, не пожалеете!» Едва покупатель отвернулся, он шепнул тетушке Ян: «Если хотите продать, сейчас самое время. Сегодня на рынке полно городских, они дают хорошую цену. Вы даже в городе таких денег не выручите». Благонамеренный совет ей не понравился:
— Хотите продавать — продавайте, а я не собираюсь. Я в деньгах не нуждаюсь.
Кто-то вставил:
— Зачем же пришла, если в деньгах не нуждаешься? Заняться больше нечем? Или не терпится утиные бои посмотреть? Что-то у тебя за плечами ничего нет — может, жернова не хватает?
Тетушка Ян не распознала болтуна в толпе, да и не желала вступать в перепалку. Она только тихо выругалась:
— Ублюдок, твоим бы матери и бабушке жернова на спину повесить! Вот бы все посмеялись!
Со смерти матери Цяосю прошло уже пятнадцать или шестнадцать лет, так что история о жерновах осталась в прошлом, и даже в деревне уже мало кто помнил о случившемся.
…Кто под холодным зимним ветром потащит курицу на рынок, если ему не нужны деньги? Тетушке Ян повезло: горожане как раз покупали подарки на Новый год. Ее затея оказалась на удивление удачной — курица принесла больше денег, чем ее хозяйка могла представить себе в самых смелых мечтах. Продав ее, тетушка Ян обошла все торговые палатки — с бесчисленными курами, утками, овцами, кроликами, котятами и щенками, с орущими, яростно торгующими людьми. Она нашла и, поторговавшись, купила всё, что было у нее в корзине. Даже четыре куска тофу — словно желая посмеяться над собственным упрямством. И со смешанным чувством сожаления, усталости, радости и смутного предчувствия она поспешила домой в деревню.
По пути она встречала других жителей деревни: одни гнали поросят по дороге, крепко обмотав их шеи лозой, другие — несли в бамбуковых корзинах на спине. Это напомнило ей о женитьбе Дуншэна. Когда ему исполнится двадцать, на свадьбу понадобятся четыре свиньи. Это случится всего через шесть лет. Сейчас она навестит его в штабе, угостит новогодним печеньем и измерит ногу, чтобы проверить, достаточно ли материала для новой обуви. Затем она отведет его домой на праздничный ужин. Перед тем как сесть за стол, они зажгут благовония и свечи, будут бить поклоны предкам. Отец Дуншэна умер ровно десять лет тому назад.
— Наследнику семьи Ян четырнадцать лет, — любила похвастаться тетушка Ян. — Вы-то, поди, думаете, что цыплят вывести легко! Его отец оставил нам только серп да цепь… знали б вы, как мне тяжко пришлось! — Тут глаза ее начинали краснеть и наливаться слезами.
Кто-нибудь брался ее утешать:
— Будет вам, тетушка Ян, у вас ведь сейчас все хорошо. Было много невзгод, но вы их преодолели! У Дуншэна большое будущее, командир отряда обещал отправить его в школу. Когда вернется, тоже станет командиром! Единственный сын двух родов[108] получает двойное наследство и может жениться на двух женах. За дочерью начальника бао в лагере Ялаин дают приданое из восьми наборов постельного белья. Будет кому набить вам трубку и налить чай. Лучшие времена впереди, так о чем печалиться?
Какое-то время тетушка Ян стояла возле курятника писаря, с улыбкой глядя на его цыплят. Возможно, она все еще оплакивала судьбу курицы и двадцати четырех яиц, которые только что продала, и улыбалась, чтобы не выдать своих чувств. Было уже поздно. Снег таял. На рынок пришло так много людей, что дороги превратились в слякоть — ни пройти, ни проехать. Храм Царя лекарств находился в половине ли от деревни, за полями, между которыми бодро неслись два ручья, питаемые талым снегом, и через каждый из них был перекинут узкий, из одной доски, мостик. «Дуншэн не сможет добраться до штаба сегодня вечером, так что и домой не вернется», — подумала тетушка Ян. Она немного поколебалась, не следует ли ей оставить большой пакет печенья из зимних фиников в штабе для писаря, но, потоптавшись в нерешительности, в конце концов взяла корзину и отправилась домой. Мы стояли за каменной оградой перед входом в храм и смотрели, как пожилая, раньше времени сгорбившаяся женщина идет между мокрыми полями. Уходя, она не забыла напомнить:
— Дороги скользкие. Будьте осторожны, не упадите в воду. Работник принесет вам еду!
Примерно в половине шестого из всех труб в деревне повалил дым от очагов. Сначала появились отдельные столбы, которые поднимались прямо вверх, не смешиваясь друг с другом. Затем произошло удивительное: столбы под давлением холодного воздуха будто обрушились, и дым потянулся над домами, образуя слои молочно-белого тумана. Скоро туман полностью окутал деревню. Как тетушка Ян готовила ужин в тот день? Ее кухня опустела: уже не было курицы, которая запрыгнула бы на разделочную доску, чтобы клюнуть ее шпинат. В привычное для кормления время тетушка Ян, как всегда, зачерпнула горсть зерна для курицы — и вспомнила, что птица уже продана. Но она и представить себе не могла, что в тот самый день, в тот самый час, в пятнадцати ли от деревни, в Хунъяньли, Дуншэн и два торговца опиумом были схвачены.
В тот вечер мы с писарем сидели при свете масляной лампы и обсуждали «Описания удивительного из кабинета Ляо». Он считал эти истории древними фантазиями и никогда не боялся ни привидений, ни оборотней. После чарки вина его язык развязался. Зная о моей мечте увидеть Цинфэн или Хуанъин, а также о другой моей слабости, он рассказал мне историю матери Цяосю. Слово за слово, и вот он уже начал убеждать меня бросить учебу. Сидеть в простой лодке, считал он, куда лучше, чем жить в высокой башне: больше возможностей увидеть чудеса, от которых бешено забьется сердце двадцатилетнего юноши. Тем самым он хотел сказать, что я должен посмотреть мир, а не приковывать себя к одному месту, не ограничиваться одним кругом занятий и не вспоминать всё время ту лодку, в которой и он когда-то сидел и которой давно уже нет.
Я почти видел, как лодка гребет к середине водоема, почти физически ощущал себя в ней. Вот кто-то упал в воду, вот лодка поворачивает назад… Небо и вода спокойны, все кончено.
Ничто не вечно, лишь одно незыблемо среди непрочности этого мира: то, на что смотрела своими яркими, нежными, всепрощающими глазами молодая вдова, так любившая жизнь, — нежная тишина вечерних сумерек, отражение облаков и звезд в воде, разбитое двумя веслами. Две недели прошло, как сбежала Цяосю, и шестнадцать лет с тех пор, как утонула с каменным жерновом на шее ее мать.
Но это был еще не конец. Это было только начало.
Матушка Мань вышла из маслобойни и отправилась на мельницу. С приходом зимы ручей высох, жернова остановились, свисавшие с водяного колеса зеленые водоросли выцвели, а на камнях лежал белый птичий помет. С первого взгляда было видно, что наступление зимы нарушило привычный ход событий, — всему требовалось время, чтобы отдохнуть. Однако выпавший снег будто принес весть о приближении весны. Снег таял несколько дней подряд, талые воды, собиравшиеся в запруде, достигли уровня затвора, и работники доложили, что воды уже достаточно для того, чтобы запустить жернова. Хозяйка пришла посмотреть, а заодно и помочь работникам: убрать метлой кружева паутины со стен и жерновов, капнуть на горизонтальный вал и на обод немного масла, подвесить стоявшее в углу корытце. Попутно хозяйка распорядилась принести из дома корзинку клейкого риса, чтобы проверить, как работают жернова, так как, согласно обычаю, на Новый год непременно нужно приготовить лепешек из клейкого риса, да и новобрачной[109], когда она пойдет навещать родственников, обязательно нужно взять с собой лепешек и сладкого рисового вина.
Отправив работника за рисом, матушка Мань взяла стоявшую в сторонке бамбуковую сушилку[110] и, грея руки, вышла посмотреть запруду. Она решила дождаться, когда опробуют жернова, а потом пойти проведать мать Дуншэна. Прошло уже три дня, как тот отправился сопровождать торговцев, и до сих пор не вернулся, хотя идти было всего-то двадцать-тридцать ли, хищные звери в этих местах особо не водились, да и дорога была ровная, не заплутаешь. Неужто ему что-то попало в глаз, и он сорвался в жерло давно потухшего вулкана? Или погнался за мунтжаком[111] или зайцем, да нечаянно скатился в жижу рисовых чеков, не смог выбраться и утонул? После снегопада такое случалось! Или, может быть, он давно уже решил, следуя примеру Сюэ Жэньгуя, записаться в армию, но боялся, что слезы матери, рано овдовевшей, растопят его сердце и он не сможет этого сделать, вот и решил воспользоваться случаем. Но работа порученцем при штабе уже считалась военной службой, а если еще пойти учиться дальше, разве можно мечтать о большем? Пойти учиться дальше? Хотя молодые люди нередко покидали родные края, это происходило, как правило, в силу внешних обстоятельств. Если, например, кто-то терял лицо из-за нанесенного ему оскорбления, проигрывал деньги и не мог вернуть долг, вступал в любовную связь, которую нельзя было ни разорвать, ни сохранить, тогда он один — или вдвоем — бежал подальше от этих мест в надежде на лучшее. Но ничего из вышеперечисленного не имело отношения к Дуншэну. Штабной писарь приходил с докладом в усадьбу, и беседа с ним подтвердила, что подражать Сюэ Жэньгую Дуншэн не стремился. Закрадывалось предположение, что он пропал из-за Цяосю. Уже полмесяца от нее не было никаких вестей, а Дуншэн — юноша скромный, он никому не скажет, что у него на сердце, вот и пошел искать Цяосю. Чего доброго, перед этим еще дал себе слово без нее не возвращаться, вот и пропал. То были всего лишь безосновательные предположения штабного писаря, но по деревне сразу поползли слухи. Что, будто бы добравшись до лагеря Хунъянькоу, Дуншэн увидел там Цяосю, узнал, что та собралась вместе с парнем из деревни Мяньчжай, который играл на соне, бежать в Чандэ, и тут парочка испугалась, что Дуншэн проболтается, поэтому его связали и бросили в речку. Хотя тому не было никаких доказательств, слухи дошли и до матушки Мань. Ей было жалко Дуншэна, она решила навестить его мать, утешить бедную женщину.
В селении Гаоцзянь, в котором было больше двухсот дворов, род Мань считался влиятельным, а усадьба матушки Мань была самой зажиточной. Большая часть земли и имущества близлежащих деревень принадлежала их семье, а еще маслобойня, мельница… На базаре в пяти ли от селения они держали небольшую соляную лавку, куда частенько отправляли кого-нибудь из усадьбы присмотреть за работой. Еще у них была доля в месторождении киновари Хоуцзыпин, поэтому в гостиной их дома красовался камень размером больше чи. Во времена всеобщего увлечения поисками эликсира бессмертия такие вещи было положено сдавать в императорский дворец, и хранение киновари в частных руках было равносильно преступлению. Главой семьи была сохранившая бодрость матушка Мань, которой уже перевалило за шестьдесят. Муж ее умер больше десяти лет назад. У них было двое сыновей и две дочери, дочери вышли замуж, и в доме осталось двое сыновей: старший — тот самый недавно женившийся командир отряда народного ополчения миньтуань[112], и младший, который учился в городе и только заканчивал восьмой класс. Оба брата были рекрутами отряда самообороны, и в порядке воспитания детей деревенских помещиков, а также в интересах деревенской общины любили побаловаться оружием да палками. В семье Мань были наемные работники, охотничьи собаки, ружья, и зимой братья проводили время на охоте, как говорил далекий предок Юй-цзы[113], «ловили тигров и преследовали оленей».
Матушка Мань была женщина честная и прямодушная, простая и трудолюбивая; она служила олицетворением лучших человеческих качеств состоятельных землевладельцев-южан старой закалки. Семейное имущество было результатом многолетнего труда и бережливости нескольких поколений; семья придерживалась традиционного уклада. Одежда пестрела заплатками, но всегда была исключительно чистой. Все, включая исподнее, стиралось и крахмалилось рисовым отваром, да так, что стояло, и выглядело очень опрятно, издавая легкий кисловатый аромат с пряными нотками сена. Обувь и головные уборы тоже содержались в чистоте, выдавая не только принадлежность к старшему поколению, но и являя пример для подражания. Действия и поступки хотя не следовали книжным канонам, однако во всем совпадали с представлениями предков, особенно по части спокойного и доброго нрава, гармонично сочетавшимися с моральными принципами Дао. Но что еще важнее, в семье было глубокое понимание принципа накопления и распределения богатства, поэтому родственникам и соседям всегда, не скупясь, оказывали помощь и поддержку. Ведь отдавая часть, рачительный хозяин сохраняет намного больше. Все в деревне приходились друг другу если не родственниками, то хорошими знакомыми, поэтому если у кого-то случалась свадьба или похороны, рождался или умирал ребенок, серьезно болел сын — все тут же обращались к хозяйке семейства Мань и всегда получали утешение и поддержку. Вдогонку посылали работника с несколькими шэнами риса или парой цзиней кускового сахара. Делалось это от чистого сердца, очень естественно, поэтому, когда было завершено строительство нового дома, на нем появилась отливающая золотым лаком табличка с ярко-красной надписью: «Помогать людям и творить добро».
Семья Мань не придерживалась определенной религии, на домашнем алтаре стояли табличка с надписью «небо, земля, правитель, родители, учитель», фигурки бога времени Тай-Суя[114] и духа-покровителя местности туди-шэня. На кухне была фигурка духа-покровителя очага Цзао-шэня, в свинарнике, коровнике и амбаре также были расставлены фигурки разных божеств-покровителей. Утром и вечером хозяйка мыла руки, зажигала благовония и шла поклониться божествам, а пятнадцатого числа каждого месяца каждому из них делала подношение вином, испрашивая благополучия для людей и скота. В течение всего года строго отмечали все праздники и проводили все необходимые ритуалы, соблюдали пост, в благодарность божествам приносили в жертву свинью; что бы ни происходило, послушно следовали всем обычаям. На Новый год в честь праздника на двери обычно вешали парные надписи с пожеланиями счастья и деньги из золотой фольги. Родственникам и соседям рассылали заранее приготовленные деньги и зерно. Если вдруг кто-то, смущаясь и робея, приходил попросить взаймы, его просьба непременно удовлетворялась.
Хозяйство было немаленькое, чтобы вести его, требовались люди. Помимо крепких мужчин из штаба народного ополчения, следивших за порядком в деревне, в течение года еще нанимали десяток работников и двух управляющих из близких родственников. Отходов от переработки зерна на мельнице и маслобойне было достаточно, чтобы держать четырех крупных быков, свиней в двух свинарниках, несколько коз, разную домашнюю птицу, больше десяти пар голубей да нескольких сторожевых собак. Во дворе еще было два фазана, пара длинноухих кроликов и золотые рыбки в двух чанах. За домом стояли ульи с пчелами. Хотя управляющие и вели учет доходов и расходов, в голове у матушки Мань была своя невидимая книга, которую она знала наизусть от корки до корки, со всеми расчетами и долговыми расписками.
В бытовых вопросах матушка Мань придерживалась реалистических взглядов, в духовной жизни придавала значение символам, а в отношении к детям была идеалисткой. С одной стороны, она признавала настоящее, с другой — возлагала надежды на светлое завтра. У старшего сына, который занимался охраной правопорядка, было два сына и две дочери, и матушка успела всех сосватать: одному внуку приглядела пару в городе, другому — в деревне. Внучек тоже сосватала, одну — в деревне, другую — в городе. Младший сын, который получал образование в городе, был свободен в своем выборе и мог жениться на образованной городской девушке, а там, глядишь, и привезти ее домой, чтобы она играла на фисгармонии да пела песни. Мать была согласна на все, лишь бы девушка нравилась сыну, только вот младший сын сказал, что в ближайшие десять лет жениться не собирается. Дуншэну ей тоже хотелось помочь, и, когда он достигнет совершеннолетия, найти ему жену и подарить десять му земли.
Мечты матушки Мань были разумны и прекрасны, но, как говорится, человек предполагает, а бог располагает. Даже самый что ни на есть рационально выстроенный замок, когда судьбе будет угодно, может в одно мгновение превратиться в груду ледяных осколков, и эти осколки, увлекаемые течением талых вод горного ручья, вместе с водой перельются через край затвора, пронесутся под мостами и попадут в большую реку, исчезнув навсегда.
Из усадьбы к мельнице шел работник с двумя неполными корзинами чумизы на коромысле, а за ним какой-то незнакомец и мать Дуншэна, которую она как раз хотела навестить. Матушка Мань поспешила им навстречу и, увидев, что тетушка Ян крайне встревожена и подавлена, тут же, не успев поздороваться, спросила:
— Ну что, вернулся Дуншэн? Я как раз хотела идти к вам!
Мать Дуншэна, совершенно потерянная, убитая горем, словно бы стала меньше ростом. Бедная женщина едва слышно пробормотала:
— Благодетельница, беда!
Матушка Мань, определив по внешнему виду возраст и род занятий незнакомца, спросила:
— Братец, а ты не из нашей деревни?
Работник, несший зерно, тут же поспешил добавить:
— Цзимао, это мать нашего командира отряда, говори, не бойся.
Матушка, поняв, что дело серьезное, пригласила всех зайти на мельницу.
Незнакомец был так взволнован, что не сразу смог объяснить, зачем пришел. С его слов стало понятно, что Дуншэна, пропавшего три дня назад, и двух торговцев опиумом, которых тот сопровождал, захватила банда братьев Тянь из деревни Чжайцзышан; произошло это в Хунъянькоу, что в десяти ли от Гаоцзянь. Все они заходили погреться в харчевню у подножия горы, что держит Цзимао, а потом ушли в горы, и дальше след их теряется. Цзимао узнал Дуншэна, но так как тот улыбался, ему и в голову не пришло, что дело неладно. И только вчера, отправившись на рынок, он услышал, что Дуншэн уже несколько дней как пропал и что командир отряда велел разыскать Дуншэна. Только тогда он понял, что на Дуншэна с торговцами напали и что они так и не вернулись. Среди бандитов, помимо братьев Тянь, еще был парень, которого все называли У-гэ[115], очень похожий на того самого из деревни Мяньчжай, что играл на соне: малый лет двадцати от роду, с маузером, очень грозный. Дуншэн улыбался и этому юноше, и Цзимао, так что дело тут не из простых. Незнакомец умолял матушку Мань никому не рассказывать, что именно он принес эту весть: он боялся, что братья Тянь в отместку сожгут его дом. Однако промолчать тоже нельзя, потому как в деревне его могут счесть пособником, ведь дни заходили погреться в его харчевню.
Это было похоже на правду. Исчезновение торговцев тоже могло служить подтверждением.
Во второй половине дня новость разлетелась по всему селению Гаоцзянь. Командир отряда срочно собрал сход у канцелярии штаба народного ополчения, чтобы обсудить, решать ли это дело самостоятельно или доложить о нем уездному правительству. Тогда взял слово представитель семьи Мань. Он сказал, что, так как Хунъянькоу располагается на территории, где за порядок отвечает командир, то действия семьи Тянь можно расценивать как намеренное непризнание семьи Мань. Если это частное дело, то, по правилам, нужно отправить человека на переговоры, чтобы договориться о сумме, за которую семья Мань сможет выкупить людей и товар. Но это чревато потерей лица. В таком деле спуску давать нельзя, стоит хоть раз пойти на уступки, и все может повториться. К тому же в этой банде парень из деревни Мяньчжай, подговоривший Цяосю бежать. Мало того что он похитил нетронутый бутон, так еще нанес семье и другую обиду. Это все равно что плюнуть в лицо всем жителям Гаоцзянь. Командир, вместе со штабным писарем взвесив все за и против, распорядился собрать рекрутов и доложить в уездное правительство, что на поимку бандитов уже направлены силы. Он лично отправился с донесением в город и попросил начальника уезда прислать в деревню отряд для наведения порядка, чтобы отбить у бандитов охоту выкидывать подобные штуки. Начальник уезда был молодой офицер; они с командиром быстро договорились. Начальник уезда сказал, что он как раз собирался приехать к командиру поздравить с женитьбой, погостить и поохотиться. На следующее утро в сопровождении взвода полицейских они отправились верхом в деревню. В Гаоцзянь начальник уезда поселился в доме командира, а тридцать полицейских — в канцелярии штаба народного ополчения, которая располагалась в храме Царя лекарств.
Когда весть о том, что в Гаоцзянь для наведения порядка прибыл начальник уезда, разлетелась по округе, командир отправил одного из местных на разведку в деревню, где жили Тянь, в восьми ли от Хунъянькоу. Тот, вернувшись, доложил, что братья Тянь рано утром, взяв с собой четыре ружья, корзины с товаром, лепешки из клейкого риса, три даня риса, один юн[116] масла, в сопровождении тридцати человек двинулись к пещерам Лаохудун — Логово тигра. С ними были Дуншэн, Цяосю и парень, игравший на соне. Дуншэн выглядел изможденным и больным; на одной ноге не было сандалии. Братья Тянь подбадривали своих людей: «Подумаешь, начальник уезда приехал, испугали! Отстоим обе пещеры, да так, что эти генералы будут только головы задирать и смотреть, а как шеи устанут, так они, съев всех жирных кур в ближайшей деревне, уберутся в своих паланкинах восвояси. Тянь голыми руками не возьмешь!»
Начальник уезда понял, что силами военных здешний жестокий и своенравный народ так просто не усмиришь. Если сначала он хотел приехать только для устрашения, рассчитывая на страх народа перед начальством, то после совещаний с местными помещиками пришел к другому решению. Обязать лицо, ответственное за участок, где все произошло, или любыми средствами разыскать преступников, или взять пару бедолаг из числа местных крестьян (или лет пять назад совершивших какое-нибудь преступление, или просто бедных людей, которые в жизни никого и пальцем не тронули), отрубить им головы и повесить на рынке на всеобщее обозрение. Одновременно провести собрание и с каждой деревни собрать деньги на патроны для поимки преступников, деньги в благодарность за труд полицейских, деньги на питание, деньги на соломенные сандалии. С местных помещиков взять по два даня солонины и колбасы, три-пять десятков кур и каплунов, да еще, супруге в утешение, сотню лянов «высушенной смолы белых цветов[117]» и три-пять десятков лянов алой, как кровь, киновари, — и со всем этим торжественно вернуться обратно. Отправить в город секретаря, чтобы тот написал в провинциальную газету заметку о случившемся: уездная комиссия такого-то числа уехала в инспекционную поездку, такого-то — вернулась; начальник уезда лично ввел войска в бандитский район, пристрелил разбойников и «победил Сун Цзяна[118]». Секретарю следует также доложить об этом в правительство провинции. А если пойти еще дальше и написать в газету от имени какого-нибудь селянина, то можно убить сразу всех зайцев: избавиться от лишних хлопот, наделать шуму и получить славу и деньги.
Братья Тянь угадали натуру начальника уезда. Но они не учли, что он захочет не только прославиться, но и сохранить лицо.
Когда в пять часов обо всем было доложено начальству, около сотни рекрутов селения Гаоцзянь, исполняя приказ, взяв с собой оружие и провиант, отправились окружить разбойников в Логове тигра и выкурить их из пещер; их действиями руководил сам начальник уезда. В деревне все, включая командиров, пребывали в крайнем возбуждении. Лишь две женщины в страхе и печали укрылись на мельнице: не зная, что делать, они с замиранием сердца наблюдали через брешь в заборе, как выступает отряд. Одна была мать Дуншэна, которая думала только о том, что Дуншэна могут под горячую руку убить вместе со всеми и что он погибнет с шайкой бандитов, загубив свою драгоценную жизнь и похоронив все ее надежды. Вторая была матушка Мань, всю жизнь делавшая людям добро, — она боялась, что это может привести к вражде между семьями Мань и Тянь. Еще с ними была новобрачная, лицо которой все еще сохраняло выражение стыдливости — она не понимала, что говорить и о чем думать. Командир отряда с маузером на поясе уже оседлал белого мула и собрался следовать за конем начальника уезда, как вдруг, словно почувствовав кроткую любовь матери и ее беспокойство, поспешил на мельницу.
— Мама, не бойся за меня, нас много, ничего плохого не случится!
Заглянув во влажные, обрамленные сетью морщин, глаза матушки Мань и тетушки Ян, в улыбающиеся черные глаза новобрачной, он понял, что стариков беспокоят дурные предчувствия. Он растерялся и, чтобы скрыть это, тоном, не терпящим возражений, сказал:
— Мама, не волнуйся! Не станем же мы ни за что ни про что убивать людей. Мы же соседи, родня, никто никому не желает зла, да и начальник уезда говорит, что в этом деле главное — вызволить Дуншэна… Оштрафуем их, и дело с концом. Я никогда не сделаю такой глупости, чтобы убить человека, чтобы потом все ненавидели друг друга и друг другу мстили!
Матушка Мань отвечала:
— Будь осторожен, не натвори чего, не навлеки беды! Ты не начальник уезда. Тебе здесь жить, это твоя родная земля, здесь похоронены твой дед и отец, нельзя их опозорить! У меня все сердце изболелось, да поможет тебе твой отец. Благослови тебя Будда, я ему пообещала принести в жертву две свиньи!
Новобрачная по молодости лет не понимала, что происходит, но командир ей казался очень внушительным и мужественным.
Когда колонна выступила, поглазеть сбежалась вся деревня: женщины с детьми и старики стояли у ворот на обочине рисового поля и на площадке у храма Царя лекарств. Это яркое шумное шествие так отличалось от тишины и покоя деревни после недавнего снегопада! Казалось, мужчинам деревни предстоит не бессмысленная резня, а очередная веселая охота.
Пещеры Логово тигра находились в двадцати ли к востоку от селения Гаоцзянь, а еще через два ли проходила граница девятого охраняемого района в уезде. Род Тянь когда-то был там весьма влиятельным, в свое время в нем был рекомендуемый ко двору студент гуншэн[119] и военный советник, а во времена Китайской Республики — командир батальона. Какое-то время родственники Тянь служили управляющими двух ртутных рудников в Хоуцзыпин. Эти невеликие достижения в деревне имели достаточный вес и дали возможность нескольким детям рода Тянь обучаться в уездной школе. Остальные дети, не питавшие особого интереса к земле и лелеявшие мечту, не работая в поле, собирать урожай, подались в разбойники. Сначала они просто срезали чужой урожай, а с падением общественной морали во времена Китайской Республики и вовсе стали с оружием отбирать у людей имущество. Некоторые из этой непутевой поросли, не сумев ужиться в деревне, перебрались в безлюдные горы Паохуаншань, находившиеся в ведении Гаоцзянь. Больше всего плодородных земель было в деревне, где жила семья Мань: заливные поля и заросли тунга, катальпы, чайного и лакового деревьев на склонах четырех гор. Это не считая большого рынка на казенном тракте, в пяти ли от деревни, куда каждый третий и шестой день месяца стекались товары со всей округи. Этот взаимообмен всякой мелочовкой, солью, тканями, чаем и красками заметно повлиял на достаток многих людей. Богатая во всех отношениях земля не могла не стать предметом зависти других деревень, входивших в охраняемый район. А состояние и авторитет усадьбы матушки Мань и вовсе не могли никого оставить равнодушным.
В районе Логова тигра были самые бедные земли, находившиеся в ведении Гаоцзянь. Пещеры располагались в верховьях реки, воды там было совсем немного, пойма сплошь покрыта иссиня-серыми камнями да бурьяном. По обоим берегам тянулись гряды темных скал, местами поросших самшитом, местами совсем голых. Пещеры Логово тигра делились на верхнюю и нижнюю. Обе — очень высоко в скалах над речной отмелью, так, что не достать ни до земли, ни до воды. В силу особенностей ландшафта это место считалось неприступным, и попасть туда можно было, лишь забравшись по трещине в скале. В одной пещере воды не было, изнутри ее устилал кварцевый песок; в другой бил родник, который не пересыхал даже зимой и вырывался наружу ниткой водопада. Пещеры могли вместить в себя больше тысячи человек. Местные жители обычно приходили сюда с началом зимы варить селитру и делать порох для самодельных хлопушек и фейерверков. Во времена смут женщины и дети двух ближайших деревень, унося с собой еду и нехитрый скарб, укрывались в этих пещерах, а переждав опасность, возвращались домой. Одна женщина родила в пещере ребенка, этот ребенок вырос и занял хорошую должность, и в память об этом в безводной пещере соорудили храм богини-покровительницы чадородия. Деревенские женщины надели на фигурку богини богато украшенный халат и стали подниматься в пещеру, чтобы молить о рождении ребенка. Там воскуряли благовония, делали подношения — у пещер появилось немало почитателей. Место это, хотя и очень красивое, было безлюдным, заброшенным и даже опасным: иногда из пещер виднелась лишь пелена тумана, укрывшая деревья и скалы, а слышалось лишь журчание воды и крики диковинных птиц. Здесь человек забывал о существовании бренного мира.
Люди Тянь заняли обе пещеры, перегородив все пути, кроме трещины в скале, поросшей лианами и кустарником, но по ней могли забраться разве что белки-летяги да обезьяны.
Изначально бандиты задумали просто отобрать товар и отправить Дуншэна домой, чтобы тот передал их требования и зажиточная семья Мань, испугавшись, уступила им два-три ствола. Но тут Дуншэн столкнулся лицом к лицу с парнем из деревни Мяньчжай, который соблазнил Цяосю бежать к Тянь. Поэтому на переговоры с семьей Мань решили послать другого человека, и, пока он не вернется с оружием, держать Дуншэна в заложниках. И только когда вся банда отправится в провинцию Гуйчжоу, отпустить его. Но кто же мог подумать, что У Юн[120] с Кун Мином[121] просчитаются — и командир отряда обратится к начальнику уезда, а тот приедет в Гаоцзянь для наведения порядка. Вот так, из-за непредвиденных обстоятельств, им не удалось добиться легкой победы, «поймав в кувшине черепаху», и пришлось укрыться в пещерах Логово тигра, чтобы выиграть время, и, измотав противника, склонить к переговорам.
Полицейские и местные жители с обеих сторон окружили утесы, чтобы отрезать банде пути отхода. Бандиты в пещере, словно не обращая внимания на осаду, громко и весело били в барабаны и гонги, настраиваясь на длительную борьбу. Они считали, что смогут продержаться долго, а власти и жители Гаоцзянь рано или поздно отступят из-за усталости и голода. Рельеф благоприятствовал бандитам: снизу стрелять неудобно, зато сверху, из пещер, очень удобно и стрелять, и бросать камни; нападающим трудно будет спрятаться в траве и в расщелинах скал. Подобная военная тактика описана еще Гомером, с той только разницей, что здесь даже если бы кто и додумался спрятать воинов в троянского коня, никакой троянский конь не смог бы по трещине забраться внутрь пещер.
Начальник уезда, укрывшись за высоким нагромождением камней, руководил наступлением. После первой сотни выстрелов барабаны и гонги грянули громче. Темнело, ветер в ущелье усиливался, и отряду пришлось прекратить атаки. Людям приказали готовиться к ночлегу: рубить сосны, чтобы соорудить навесы, разводить огонь, готовить пищу.
Наутро созрел новый план: тридцать полицейских забрались на гору со стороны Хунъянькоу и, прижавшись к скале, открыли огонь по пещере. На некоторое время гонги и барабаны стихли, потом у входа в пещеру появились три статуи, облаченные в длинные красные шелковые халаты: чтимые в конфуцианстве государь, отец и наставник, а изнутри снова раздались звуки гонгов и барабанов. В проем пещеры летели пули, однако это не влияло на настроение осаждаемых, они упрямо продолжали насмехаться. В этот день подтвердилось, что у бандитов было современное оружие: из пещеры прозвучало с десяток ответных выстрелов. Командир отряда на слух определил, что стреляли из мелкокалиберной винтовки, маузера и американской пятизарядной магазинной винтовки «спрингфилд».
Командир отряда для угощения начальника уезда зарезал барана, заколол свинью, выставил солонину, дичь и один из лучших сортов китайской водки маотай, а также привез из дома походную кровать и постель из шкур тигра и камышового кота. Несмотря на все его старания, на четвертый день от страсти к охоте у начальника уезда не осталось и следа, а желание расправиться с бандитами, как и предвидели братья Тянь, сменилось усталостью, и начальник уезда вернулся в город — под предлогом проведения уездного собрания по ликвидации бандитизма в сельской местности. А бандиты из пещер все равно никуда не денутся, рано или поздно сдадутся. Начальник уезда собрал жителей селения Гаоцзянь и произнес речь на полтора часа: необходимо контролировать все дороги у подножия горы, обе стороны обрыва и главную дорогу, ведущую в деревню Хунъянькоу; он раздавал указания, пространно цитируя туманные формулировки из трактата Сунь-цзы «Искусство войны»: мол, военная доблесть выше доброты и красоты, а бандиты, сколь ни коварны, будут задержаны и уничтожены! Отговорив, он сел на коня и во главе дрожащих от страха и холода тридцати ополченцев с лошадьми, груженными местными деликатесами, большими кувшинами рисового вина и грибного масла — благодарность селян, — вальяжно покачиваясь, отправился в город.
Командир отряда взял бразды правления в свои руки и в соответствии с трактатом Сунь-цзы и заветами советника У Юна продолжал осаду.
На седьмой день запасы провианта у отрядов самообороны подошли к концу, к тому же приближался Новый год, и народ стал проситься домой. Командир тоже считал, что в такой холод лучше разойтись по домам. Однако от начальника уезда пришел строгий приказ: за десять дней закончить осаду, иначе не быть ему командиром. Этот приказ был как ушат ледяной воды. Командир расстроился и разозлился — теперь он очень жалел, что не последовал совету матери. Вот уж действительно нехватка выдержки в малом может испортить большие планы. Но он поставил себя в безвыходное положение.
Мы со штабным писарем, закинув за спины свернутые одеяла, тоже отправились в Хунъянькоу посмотреть на осаду пещер. Сначала мы наблюдали снизу, со стороны реки, а потом забрались на соседнюю гору полюбоваться видами. Это место было создано для вдохновения художника, но никак не для кровопролития. Однако сложилось так, что в этих двух пещерах было около тридцати полных энергии и жизненных сил парней. И если осада будет продолжаться, то все они умрут от голода. Но пока из пещер днем и ночью доносились звуки барабанов и гонгов и раздавалось улюлюканье. У штабного писаря родилась новая идея: а если подняться на скалу, где находятся пещеры? От ее вершины до входа в верхнюю пещеру не больше ста пятидесяти шагов. В деревне полно каменщиков, так не отправить ли каменщиков на вершину, чтобы они по трещине продолбили вниз тропку, и тогда можно будет атаковать сверху. А не получится атаковать — отправим кого-нибудь на переговоры. Узнаем, кто у них за главного, и попробуем с ним договориться.
Двое каменщиков приступили к работе и обнаружили в трещине выступающие камни и кустарник, цепляясь за которые, можно хоть и с трудом, но пройти. На вершине поставили охранника. Всего за четыре дня проложили тропу, которая не доходила до входа в пещеру каких-то трех чжанов; уже были слышны голоса бандитов. Командир отряда вызвался спуститься в пещеру по веревке, закрепленной на вершине, чтобы начать переговоры. Он предлагал бандитам отдать людей, товар и оружие в обмен на жизнь. Те согласились отдать людей и товар, но не оружие. Ибо даже если все пройдет гладко, после этого никто не сможет гарантировать им безопасность. Особенно боялись зачинщики — братья Тянь и парень из деревни Мяньчжай, соблазнивший Цяосю, которого в пещере называли «управляющий У-гэ». Однако если не отобрать оружие, то мира и спокойствия не добьешься — командиру был хорошо известен нрав местных жителей. Стоит уступить, не выдернуть застрявшую занозу — и это выльется во что-нибудь более серьезное, да и весть об этом разлетится на тридцать ли вокруг.
В переговоры вступили штабной писарь и парень из Мяньчжая, но по-прежнему никто не хотел уступать. Однако писарю удалось узнать, что Цяосю тоже находится в пещере как жена одного из заговорщиков. Но она не откликнулась, когда писарь ее позвал.
Оставалась надежда на мать Дуншэна. Она взяла одежду, пару обуви и лепешки из клейкого риса, обвязалась веревкой и, хватаясь за лианы и кустарник, спустилась до конца проделанной в отвесной скале тропы.
— Дуншэн, Дуншэн, ты здесь?
Было слышно, как кто-то передал:
— Дуншэн, тебя зовут! Твоя мать пришла!
Заложник Дуншэн скоро подполз к выходу из пещеры и, задрав голову, испуганно и в то же время радостно позвал:
— Мам, мам, я живой!
Тетушка Ян, вся в слезах, голосом, прерывающимся от рыданий, запричитала:
— Дуншэн, ты живой! Перепугал меня до смерти! Что ты такого в прошлой жизни натворил, что это с тобой приключилось! Попроси, чтоб тебя отпустили!
Убитая горем, она стала звать Цяосю и братьев Тянь.
— Цяосю, Цяосю, пакостница ты такая! Сделай милость, скажи хоть слово! Братья Тянь, у семьи Ян никогда не было с вами вражды, семья Ян только и молится что о дитя неразумном, сделайте доброе дело, отпустите Дуншэна!
Из пещеры донесся голос младшего брата Тянь:
— Тетушка Ян, стоит вашему командиру пойти на уступки, как тут же все наладится! Мы же земляки, а он что, сразу со всеми хочет покончить? Командир сказал, что уморит нас голодом, так пусть хоть полгода ждет, мы не боимся. Мы свое слово держим, невиновных не трогаем. Мань показали свою власть, вытащили в Хунъянькоу начальника уезда, так он выгреб из деревни все подчистую, до последней утки, и обратно уехал. А у нас один погиб, из семьи Тянь, так семья Мань заплатит за него вдвойне. Даже если у нас будет шанс убежать, мы не побежим, посмотрим, насколько хватит вашего командира!
— Это ваши счеты, но при чем здесь ребенок семьи Ян?
— Тетушка Ян, вы не беспокойтесь, ваш Дуншэн здесь, мы его пальцем не тронем. Только вот он может умереть от холода и голода, и здесь уж пусть отвечает тот, кто заварил эту кашу — командир отряда!
Тетушке Ян ничего не оставалось, как сбросить к пещере вещи для Дуншэна и убраться прочь.
Несколько деревенских удальцов привязали к длинной бамбуковой палке петарду, начиненную острым перцем, подожгли и опустили к пещере. В пещеру повалил едкий дым с языками пламени, и ущелье огласили душераздирающие крики, повторяемые эхом. Бандиты пытались отвести горящую палку в сторону с помощью деревянной рогатины. Петарда с оглушительным хлопком взорвалась, но это ни к чему не привело и было похоже скорее на детскую забаву.
Противники уже не знали, что предпринять. Погрузившись в атмосферу романтики древности, они использовали все знания, накопленные за века крестьянами, которые охотились, рыбачили, обрабатывали землю, занимались собирательством и другими делами, но ни одна сторона не желала сдаваться, и никто никому не уступал. На семнадцатый день, туманным утром, когда люди в пещере от постоянного бдения совсем обессилели, крепкие мужчины из деревни Гаоцзянь заняли безводную пещеру. Четырнадцать человек, охранявших ее, не успели убежать во вторую пещеру, и им пришлось отступать вглубь, в тупик, но они не желали складывать оружие и сдаваться. У гаоцзяньцев при штурме погиб человек, и каменщики в самом узком месте соорудили каменную стену, закрыв пути отхода, и поставили охрану. У кого-то позаимствовали вентилятор от веялки для зерна, затащили его наверх, проделали в каменной стене отверстие, разожгли угли и стали окуривать пещеру смесью острого перца и серы, направляя клубы едкого дыма прямо в дыру. Эта конструкция тоже была позаимствована из опыта традиционной охоты и рыбалки. Так как в пещере не было воды, замурованные там четырнадцать человек задохнулись, видимо, за полдня. Когда через три дня ядовитый дым рассеялся, все, кто там находился, давно были мертвы. Кроме их тел в пещере нашли больше двадцати белых крыс, каждая весом цзиней по десять, почти как поросенок. Всем четырнадцати отрубили кисти рук, и вместе с крысами — одну связку рук и четыре связки крыс — решили отправить в Гаоцзянь, в штаб народного ополчения, чтобы развесить на маньчжурском орехе у самого входа всем на обозрение. Женщины и дети селения, дрожа от страха и сгорая от любопытства, стояли на обочине рисового поля и глазели. Ранним утром следующего дня командир отряда с этими жуткими трофеями отправился в уездный город докладывать.
На пятый день после захвата сухой пещеры атаковали вторую, и тем, кто там прятался, пришлось бежать вглубь. На этот раз все было иначе: обе стороны научились неплохо разбираться в наступлении и обороне. Пещера была довольно необычной формы: в пяти чжанах от внешнего входа на высоте чжана шел ход внутрь, и чтобы туда попасть, нужно было вскарабкаться наверх. Там бил родник, не пересыхавший в течение года, было тепло, сухо и можно было жить. Внутри пещеры было просторно, под ее высокими сводами царила кромешная тьма, и вход сверху отлично просматривался. Конечно, можно было испортить воду в роднике, справляя туда нужду, тогда у тех, кто занял пещеру, не стало бы питьевой воды и им пришлось бы спуститься с горы. Но Дуншэн и Цяосю по-прежнему находились в пещере, поэтому оставалось только, ждать, что что-то изменится. Пути отхода загораживала возведенная из камней стена. Командир отряда и десяток бойцов охраняли вход и выжидали.
Тетушка Ян, проделав путь в сорок ли, снова взобралась на скалу рядом с пещерой и попыталась воззвать к совести воюющих, но напрасно — совершенно обессиленная и измученная, она вернулась в деревню ни с чем. Штабной писарь вызвался пойти в пещеру и договориться о перемирии, но и его попытки ни к чему не привели. Для поддержания боевого духа и уверенности в победе командир распорядился установить у пещеры патефон, принесенный из его дома, и проигрывать арии из популярных опер. Изнутри пещеры в ответ неслись звуки гонгов и барабанов; к ним прибавились всхлипывания соны, исполнявшей то «Горного барана», то «Заметает вьюга горы и реки». Парень из Мяньчжая, уводя с собой Цяосю, не забыл захватить свой инструмент, передававшийся в их семье из поколения в поколение.
К этому времени стало ясно, на чьей стороне преимущество. К тому же начальник уезда прислал для выяснения ситуации небольшой отряд, через командира которого передал приказ искоренить зло и не позволить бандитам избежать наказания, добавив несколько ничего не значащих слов благодарности. Это вынуждало командира Мань действовать жестко и беспощадно. В пещере тоже поняли безвыходность своего положения, и ситуация стала накаляться. Братья Тянь хотели сорвать злость на Дуншэне и покончить с ним, но на помощь пришла Цяосю, умоляя не делать этого и призывая мужчин вести себя, как подобает мужчинам. Дуншэну удалось избежать расправы.
Пока вершина не была перекрыта, у братьев Тянь была возможность скрыться, тихонько выбравшись по трещине в скале. Но они дали слово, что продержатся хоть полгода, хоть год. Если они убегут, то покроют семью Тянь позором. К тому же они были уверены, что до них никому никогда не добраться. За долгие века правления разных династий ни разу не было так, чтобы оборона пещер Логово тигра пала, хотя беспорядки в стране происходили регулярно: раз в десять лет — малые, раз в тридцать лет — крупные. Излишняя самоуверенность не позволила им объективно оценить противника. Через полмесяца осады в пещере решили, что шестнадцать мужчин, спрятав за пояс опиум, в полночь взберутся на гору и пойдут вниз по реке, там выменяют опиум на пистолеты, а потом вернутся вызволять остальных. Те, кто остался в пещере, прокололи себе пальцы и поклялись на крови, что будут вместе до конца, несмотря ни на что. Нижняя пещера была потеряна, а вместе с ней и добрая половина бойцов, и в верхней пещере вместе с Цяосю и Дуншэном осталось всего восемь человек. И хотя вход в пещеру преграждала стена, шесть человек на всякий случай разделились на две группы и с возвышения по очереди наблюдали за входом. Цяосю и Дуншэн как свободные люди могли ходить, где хотели.
Дуншэн и Цяосю и раньше были хорошо знакомы, а проведя месяц бок о бок и вместе пережив выпавшие на их долю испытания, переговорили обо всем на свете. Дуншэн рассказал, что произошло в деревне после бегства Цяосю, начиная с событий в семье Мань и заканчивая утром того дня, когда он отправился в путь из храма Царя лекарств. Месяц, проведенный в пещере, казался Цяосю удивительным приключением сродни описанным в легенде о влюбленных-бабочках «Лян Шаньбо и Чжу Интай» и в любовном романе «Капли небесного дождя», и даже более захватывающим и необычным. Этот месяц в сравнении с предыдущими семнадцатью годами ее жизни был как сон, и невозможно понять, что происходит во сне, что наяву.
Цяосю тяжело вздохнула и сказала:
— Дуншэн, значит, нам было предначертано попасть в беду. Неоткуда ждать спасения!
Ум Дуншэна проснулся, и через расщелину в скале он увидел полоску света:
Цяосю, если никто не придет нам на помощь, значит, мы сами должны найти выход. Поговорим потихоньку с У-гэ, зачем нам здесь погибать, что толку от нашей смерти!
— Они поклялись на крови жить и умереть вместе, скажешь хоть слово, тебе тут же вонзят нож в сердце!
— Вы же с ним как муж и жена, уговори его! Пусть они геройствуют сколько угодно, а мы — пресмыкающиеся, мы потихоньку выползем.
Когда Цяосю, выждав удобный момент, поделилась этими мыслями с парнем из Мяньчжая, от скуки игравшим на соне, тот опешил и не нашел что сказать. Цяосю продолжала:
— Если хочешь меня убить, убивай, я ни звука не издам. Я хочу быть с тобой до конца и вместе с тобой пролить кровь. Но если ты не хочешь, чтобы я умерла, и сам не хочешь умереть, то сделай доброе дело, отпусти Дуншэна, он ведь для тетушки Ян самое дорогое в жизни, продолжатель рода, а за хорошие поступки всем воздастся, Небо все видит!
Парень из Мяньчжая задумался:
— Дуншэну четырнадцать, тебе — семнадцать, мне — двадцать один, мы все не должны умирать! Но так распорядилась судьба, и ничего уже не изменишь!
Цяосю проговорила:
— Ты хорошенько подумай, потом скажешь. Решишь умереть — умрем вместе, решишь жить — я буду жить с тобой.
Парень едва слышно вздохнул:
— Я хочу жить, но люди не оставляют нам выбора, Небо не оставляет нам выбора!
На этом их разговор закончился, однако эти мысли не выходили из головы молодого человека.
Вечером У-гэ и еще двое заступили в караул. Они уже месяц не видели солнца, вели напряженную борьбу за жизнь, питались все хуже и хуже, силы их были на исходе… Двое часовых не выдержали и заснули. Не спал лишь парень из Мяньчжая, снова и снова прокручивая в голове разговор с Цяосю. В пещере был керосиновый фонарь и полведра керосина, но керосин экономили, да и при свете фонаря особо делать было нечего, поэтому фонарь перестали зажигать вовсе, и теперь только по дыханию определяли, кто где находится. Часовые сидели у входа в пещеру, остальные спали внутри, расстояние между ними было двадцать-тридцать чжанов. У-гэ по дыханию нашел Цяосю с Дуншэном и незаметно разбудил их.
— Дуншэн, Дуншэн, бери с собой сестрицу Цяосю и скорее бегите, да замолви за нее словечко перед командиром, чтобы с ней были помягче! Все это придумали братья Тянь и я, остальные ни при чем! Мы поклялись на крови, что не предадим друзей, и если нам суждено умереть, то умрем все вместе в этой пещере. А Цяосю еще совсем молодая, она носит ребенка, помоги ей выжить, помоги мне оставить свое семя! Заступись за нее, у тебя же есть жалость!
Командир, укутавшись в одеяло из барсучьих шкур, уже засыпал в нижней пещере, когда вдруг за сложенной стеной услышал шорох, как будто кто-то ползет. Он насторожился. Тут раздался слабый крик, полный ужаса:
— Командир, командир, отодвиньте камень, спасите! Скорей, на помощь!
Командир, сделав знак остальным бойцам, тихо позвал:
— Дуншэн, это ты? Или нечистая сила? Ты живой?
— Скорее! Это я! Цел и невредим, усы и хвост в порядке!
Последнюю фразу часто повторяли деревенские мальчишки, играя со сверчками, и бойцы, не удержавшись, прыснули со смеху.
В стене проделали дыру, и первой вышла Цяосю, та самая Цяосю, которая сбежала из деревни пятьдесят дней назад. Дуншэн, выбравшись наружу, не успел слова вымолвить, как изнутри донеслись страшные нечеловеческие вопли. Видимо, бегство Дуншэна и Цяосю было обнаружено, и парня из Мяньчжая наказали за предательство. Его жизнь оборвалась в один миг. В ночной тишине из пещеры доносились леденящие душу звуки. Дыру в стене поспешили заложить, прислушиваясь к тому, что происходит внутри. Из глубины пещеры донесся стон, потом страшные проклятия, и зазвучал голос — слабо, но очень отчетливо:
— Эй, Мань, Мань, когда-нибудь ты меня вспомнишь, я Лаоцзю!
На следующий день вода в роднике, который брал начало в пещере, окрасилась в красный цвет. Двое бойцов рискнули зайти в пещеру. Все, кто там оставался, погибли во вчерашней схватке, перерезав друг друга. Старший брат Тянь, тяжело раненный, кажется, понял, что в кромешной тьме бился с родными братьями, и вонзил себе в сердце кинжал. Тело младшего Тянь, тоже раненого, лежало возле воды: он пытался подползти к роднику, чтобы попить. Возлюбленного Цяосю нашли не сразу: парень из Мяньчжая, игравший на соне, умер, упав в трещину. Из пещеры вынесли несколько охапок хлама, опий и десять кистей человеческих рук, вывели двоих спасенных пленников — сильно изменившихся Цяосю и Дуншэна. У Дуншэна в руках был тот самый инструмент парня из деревни Мяньчжай. Заложив вход в пещеру, командир повел отряд в Гаоцзянь, чтобы на следующий день отправиться с докладом в уездный город, взяв с собой десять обескровленных рук и пленников. Там следовало провести судебное разбирательство.
Когда связку отрубленных рук, как в прежние времена, повесили на маньчжурский орех у входа в штаб народного ополчения и женщины, старики и дети поселка собрались поглазеть на это, Дуншэн и Цяосю грелись у огня во флигеле усадьбы семьи Мань. Они уже переоделись во все чистое и сидели у большой жаровни, отвечая на вопросы матушки Мань, тетушки Ян, командира отряда, штабного писаря, второго брата Мань и меня, гостя. Дуншэн, хотя и был истощен и измучен, улыбался, рассказывая: в его сердце еще горел огонь молодости. Поймав безумный взгляд тетушки Ян, из глаз которой без остановки текли слезы, он поспешно встал и, шагнув к ней, сказал:
— Мам, я же вернулся целым и невредимым, усы и хвост в порядке!
— Ты-то цел и невредим, а сколько погибших в семье Тянь! За что такое наказание!
Цяосю подумала о парне из Мяньчжая, игравшего на соне, о том, что ее ждет, и, опустив голову, залилась слезами.
Матушка Мань сказала:
— Цяосю, не плачь, у тебя же есть я! Завтра поедешь с командиром в город, дашь показания, командир за тебя поручится, привезет тебя обратно, и будешь мне помогать присматривать за мельницей. Два дня уже тает снег, вода заполнила запруду, пора молоть рис для Нового года! Худой мир лучше доброй ссоры, я проведу семидневный пост с чтением сутр, помолюсь за души безвинно погибших, и за парня из Мяньчжая тоже.
Когда мы со штабным писарем и командиром отряда шли к штабу народного ополчения, я услышал, как командир шепнул писарю:
— Лаоцзю сбежал, его не нашли ни в одной из пещер.
На что писарь успокоил его:
— Худой мир лучше доброй ссоры! Матушка Мань сказала, что будет семь дней и семь ночей молиться за погибших, они заслуживают прощения!
……
Приближался Новый год, из храма Царя лекарств я перебрался обратно в усадьбу Мань и поселился в комнате, где остановился в первую ночь. Цяосю, как и тогда, с охапкой новых одеял, от которых исходил легкий аромат сушеных фруктов, молча вошла в комнату вслед за матушкой Мань. В комнате в медной жаровне так же весело потрескивали угольки, рядом свистел чайник. Я намеренно, как и в прошлый раз, встал у жаровни и грел руки, скользя взглядом по комнате. Глядя, как Цяосю молча застилает мне постель, я, как в прошлый раз, заговорил:
— Тысячу извинений за то, что незваный гость доставил столько хлопот хозяйке!
Не знаю отчего, но у меня вдруг ком подступил к горлу, и я не смог закончить фразу. Я вдруг заметил, что в комнате что-то изменилось: в прошлый раз, когда матушка Мань принимала невестку и хлопотала о свадьбе, а Цяосю готовилась к побегу, они были воодушевлены и полны надежд на завтрашний день. Однако стремительные перемены, которые произошли за эти сорок дней, как будто окунули эти два трепетных сердца в неизмеримую печаль и окончательно и бесповоротно похоронили их. Внешне же изменения сводились к тому, что у хозяйки в волосах уже не было алого цветка, а у Цяосю в ее богатой косе появилась прядь седых волос.
С тех пор как мать Цяосю утонула с жерновом на шее, минуло шестнадцать лет. Внутри Цяосю уже зарождалась новая жизнь. Жизнь парня из Мяньчжая, игравшего на соне, с которым бежала Цяосю, оборвалась в самом расцвете, но теперь продолжится внутри семнадцатилетней Цяосю, и теперь с ней будет связан последующий расцвет или падение его семьи.
Более невероятных событий, чем то, что я увидел здесь собственными глазами, я не знаю. И не могу придумать, как описать жизнь и человеческую природу более естественно и точно.
На Новый год кто-то в качестве новогоднего подарка преподнес семье Мань табличку, и надпись: «Помогать людям и творить добро» сменила другая: «Оберегать покой честных людей и уничтожать злодеев». По этому поводу матушка Мань постилась и на мельнице вместе с Цяосю молола рис.
Я полон неизбывной любви к деревенским жителям и военным, и чувство это пропитывает все мои книги. Я его и не скрываю. Я родился и вырос в таком же маленьком городке, что описываю в своих рассказах; мой дед, отец и братья были военными, они либо погибали, исполняя солдатский долг, либо исполняли его до конца жизни. Вот потому я и описываю мир, который мне знаком, описываю их любови и ненависти, их радости и печали, и пусть перо мое неуклюже, я все-таки не могу не делать этого. Эти люди искренни и честны, в их жизни есть и великие, и проходные моменты, души их бывают и прекрасными, и ничтожными, — я хочу, чтобы в моих книгах они были живыми людьми и потому пишу со всей возможной честностью. Но именно из-за этого, вероятно, мои труды и окажутся совершенно бесполезны.
Современные нравы таковы, что литературные теоретики и критики, да и большинство читателей останутся недовольны этой повестью. Первые скажут, что она «недостаточно исторична», что Китаю не нужна такая литература; другие скажут, что она «чрезмерно устарела», и не захотят читать. Действительно устарела. Но что значит «устарела»? Мыслящему человеку, возможно, это непонятно, но большинство очень боится «устареть». И я хочу сказать: я написал эту повесть не для такого большинства. Они прочитали пару написанных в подражание Западу книг о теории и критике литературы, прочитали гору шедевров древности и Нового времени, но их жизненный опыт часто не дает им выйти за рамки собственной «эрудиции», и они совсем мало знают о том, что в Китае есть другие места и другие вещи. Поэтому, даже если эта повесть и уложится в какую-нибудь литературную теорию и заслужит одобрение критиков, такая оценка неизбежно оскорбит автора. Ведь если критики не хотят понять простые чувства, радости и горести простого народа, то не смогут и судить о достоинствах и недостатках этой повести. Эта книга написана не для них. Что до любителей изящной литературы, то все они — студенты или школьники из многолюдных городов — искренне и наивно выкраивают драгоценную минутку, чтобы ознакомиться с последними литературными изданиями. Ими уж давно сообща управляют теоретики, критики, умные издатели, даже лживые сплетники из литературных кругов; их жизнь действительно слишком далека от мира, который я описываю в этой повести. Она не нужна им, но она не на них и рассчитана. Теоретики опираются на литературную теорию, обретенную в изданиях разных стран, и не страдают от того, что им нечего сказать; у критиков есть писатели и книги, которым они задолжали мелких милостей и мелких обид, им на всю жизнь хватит, кого восхвалять и кого обливать грязью. Читателям же в массе своей, чем бы они ни интересовались и во что бы ни верили, есть чем себя занять. Я говорю именно о широких массах читателей — разве нет их?
Тем, кого называют «широкими массами», всегда приходится вертеться волчком. Даже если книгу мою и не отвергнет ведущее большинство критиков и теоретиков, главное — чтобы читатели не отвергли ее; сам же я давно отверг все их «ведущее большинство».
Мой труд для тех, кто «оставил школу или даже никогда не ходил в нее, но немного разумеет грамоте; кто работает там, куда не добраться лжи, сплетням и измышлениям теоретиков и критиков: кто живет в тех краях, кому интересны достоинства и недостатки народа, где и когда бы они ни были». Эти люди действительно знают, что такое нынешняя деревня, знают, какими были прежде ее жители, и им непременно захочется узнать о крестьянах, о военных из того маленького уголка мира. Мир, который я описываю, пусть и покажется им незнакомым, однако благодушие и горячность, с которой они стремятся почерпнуть из книги знание и утешение, непременно побудят их дочитать до конца. Но я не намерен останавливаться на этом, я хочу дать им возможность для сравнения и в другой своей повести опишу двадцатилетнюю гражданскую войну, которая заставила первыми принявших ее удар крестьян, чей дух пребывал под небывалым давлением, утратить прежнюю простоту, трудолюбие, смирение, прямоту — и стать совершенно иными. Страдая под налоговым бременем и задыхаясь в опиумном дыму, какие они несчастные и ленивые! Я хочу просто и без прикрас описать, как эти люди шли навстречу неведомой судьбе, влекомые течением истории, написать о страданиях маленького человека во времена перемен, о его чаяниях, о том, как нужда породила стремление выжить и размышления, как выжить. Не сомневаюсь, что мои читатели образованны: это обусловлено переменами в нынешнем обществе; они знают и о великом прошлом, и о нынешней отсталости нашего народа, и каждый из них трудится над великим делом возрождения нации. Быть может, эта повесть всколыхнет в них воспоминания о былом, вызовет горькую усмешку или навеет кошмары, а быть может — придаст им уверенности и отваги!
Старая казенная дорога шла из провинции Сычуань через провинцию Хунань. У самой западной границы Хунани, где она доходила до маленького горного городка под названием Чадун, бежала маленькая горная речушка, на берегу которой возвышалась небольшая белая пагода. У подножия пагоды, чуть поодаль, жила семья: старик, девочка и рыжий пес.
Речушка по ходу течения огибала гору и где-то через три ли, возле самого Чадуна, впадала в большую реку. Пересекши реку и поднявшись на маленькую гору, можно было дойти до Чадуна, преодолев всего один ли. Река изгибалась, словно дуга лука, а горная дорога походила на тетиву, поэтому путь по суше был немного короче. Русло реки шириной около 20 чжанов устилали большие камни. Ее спокойные воды были глубоки — дна не достать, но чисты и прозрачны, так что можно пересчитать сновавших туда-сюда рыб. Речушка уже давно стада главным путем, связывающим Сычуань и Хунань; на ней часто случались паводки, но денег на постройку моста не хватало, а потому здесь возвели переправу, оснащенную лодкой с квадратным носом. Лодка могла зараз перевозить примерно двадцать пассажиров с поклажей, а если людей было больше, то приходилось возвращаться и перевозить в два захода. На носу лодки возвышался бамбуковый шест, на котором висело подвижное металлическое кольцо; через него был продет сильно потертый трос, тянувшийся от одного берега к другому. Когда кто-то переправлялся через речку, кольцо цепляли на трос и паромщик тянул его обеими руками, медленно перетаскивая лодку на другой берег. Перед самым причалом паромщик выкрикивал «Тише, осторожней!», проворно спрыгивал на сушу и тянул за кольцо. После этого пассажиры со всем своим добром, коровами и лошадьми выгружались на землю, преодолевали гору и исчезали из виду. Работу паромщика оплачивали из казны, поэтому путники могли не платить ему. Однако всегда находились такие, кому было неловко, и они бросали монеты на дно лодки; тогда паромщик непременно собирал все до единой и всовывал им обратно в руку, с серьезной миной ворча: «Мое у меня есть — три меры риса, семь сотен монет, мне хватит. Кому это ваше нужно!»
Но нет, люди искали спокойствия души и хотели быть уверены, что поступают правильно: неудобно ведь, если человек тратит силы, а плату не берет; всегда находились такие, кто давал паромщику денег, невзирая ни на что. Тому же становилось не по себе, и уже для своего душевного спокойствия он передавал эти деньги шедшим в Чадун, чтобы те купили ему чаю и табаку. А потом вешал на пояс пучки первосортного чадунского табака и щедро раздаривал всем желающим. Иногда, по выражению лица угадав, что дальний странник глядит на его табак, он тут же клал пучок ему в узел, приговаривая «Не хотите попробовать? Хороший, славный, на вкус замечательный, и подарить кому тоже сгодится!» Чайные же листья, когда наступал июнь, он бросал в огромный чан и заливал кипящей водой, чтобы путники могли утолить жажду.
Паром находился в ведении того самого старика, что жил возле пагоды. Ему уже стукнуло семьдесят, блюсти же берег этой речушки он начал с двадцати лет. Он и сам не знал, сколько народу переправил за полвека. Хотя он и был уже стар и по чести ему полагалось удалиться на покой, Небо не давало ему покоя, да и сам он не мог отказаться от жизни. Он не задумывался о том, как важна для него эта работа, он просто добросовестно выполнял ее и тихо коротал дни у речушки. Небо заменила ему девочка, жившая рядом; именно она вливала в него жизненную силу, когда солнце вставало, и прогоняла мысли о том, чтобы умереть вслед за ним на закате. У него не было друзей, кроме парома и пса, и не было родных, кроме этой девочки.
Ее мать, его единственная дочь, пятнадцать лет назад влюбилась в военного из Чадуна и любовь эту всеми силами скрывала от добродушного отца. Когда она забеременела, солдат из гарнизона, созданного, чтобы защищать местных, уговаривал ее бежать с ним вниз по течению. Но для него бежать означало бы нарушить солдатский долг, а для нее — покинуть отца. Измученный сомнениями, солдат понял, что ей не хватит храбрости для столь дальнего путешествия, а сам он не сможет попрать воинскую честь, и тогда решил: «Если не суждено быть вместе при жизни, то умереть вместе нам никто не помешает». Он принял яд первым. Она, однако, пожалела кусочек плоти в своей утробе, не смогла решиться. Но о том, что случилось, уже проведал ее отец-паромщик, однако же не сказал ей ни слова и делал вид, что ничего не слышал, что жизнь по-прежнему идет своим чередом. Дочь, терзаемая одновременно стыдом и состраданием, оставалась подле него, а после рождения ребенка сразу же утопилась в холодных водах реки. Почти чудом, вопреки всему, сиротка выжила и выросла. Не успели и глазом моргнуть, а ей уж исполнилось тринадцать. Выбирая девочке имя, паромщик смотрел на то, что окружало их обиталище: склоны обеих гор были покрыты зарослями бамбука пленяющего взор изумрудного цвета, вот так девочку и назвали Цуйцуй — Изумрудинка.
Цуйцуй выросла под солнцем и на ветру, кожа ее загорела дочерна; глаза, за всю жизнь глядевшие лишь на черные горы и синюю воду, были ясны, словно хрусталь. Сама природа растила ее, и девочка выросла живой и непосредственной, точь-в-точь маленький зверек. Но при этом нрав ее был кроток, как у горного олененка, она никогда не мыслила дурно, не печалилась, не гневалась. Стоило незнакомцу на пароме обратить на нее внимание, она тут же вскидывала на него сверкающий, тревожный взгляд, в любое мгновение готовая сорваться и сбежать далеко в горы, и, только поняв, что помыслы глядевшего чисты, она успокаивалась, устремляясь мыслями к играм на берегу.
Старый лодочник при любой погоде стоял на носу своего парома. Чтобы переправить пассажиров, приходилось сгибаться в три погибели и обеими руками тянуть за бамбуковый трос. Утомившись, он иногда засыпал на большом камне у самого края журчащих волн, а когда люди с другого берега кричали, что им нужна переправа, Цуйцуй не давала ему вставать, сама прыгала в лодку и вместо деда перевозила путников, ловко — без единого огреха. Иногда в лодку загружались и она, и дед, и пес, — и всей дружиной принимались за работу; когда лодка уже причаливала к берегу, дед квохтал над пассажирами «Тихонько, тихонько!», а пес хватал в зубы веревку и первым спрыгивал на берег, словно подтаскивать лодку к суше входило в его обязанности.
В хорошую погоду, когда никто не хотел переправиться и заняться было нечем, дед и Цуйцуй сидели на большом камне у дома, греясь на солнышке. Иногда он бросал в воду палку, подзуживая пса спрыгнуть с самого высокого камня и достать ее, иногда Цуйцуй с собакой слушали его рассказы о войне, случившейся в этом городе много лет назад, а иногда дед подряжал Цуйцуй приладить к губам бамбуковую флейту и сыграть известную песню «Проводы невесты». Когда звали на переправу, старый паромщик откладывал дудочку в сторону и шел исполнять долг, а девочка, оставшись на камне, кричала вслед:
— Дедушка, дедушка, послушай, я буду играть, а ты пой!
Добравшись до середины речки, дед заводил вдохновенную песню, его хриплый голос дрожал в недвижном воздухе, сливаясь с зовом бамбуковой флейты, и над водой как будто становилось чуть веселее. На самом деле его песня только укрепляла окружающую тишину и спокойствие.
Иногда из Восточной Сычуани в Чадун переправляли телят, овец и невестин паланкин, и тогда Цуйцуй вызывалась сама переправить все это добро на тот берег. Она вставала на нос, медленно тянула за трос и исправно вела лодку. После того как бычки, овцы и паланкин оказывались на другом берегу, Цуйцуй всегда шла вслед за ними, а потом с вершины горы провожала процессию взглядом, пока та не скрывалась из виду, и тогда уж шла назад и переправляла лодку к домашнему берегу. И уже там, тихонько блея барашком и мыча коровой, вплетала в волосы цветы и представляла себя невестой.
От переправы до горного городка Чадун был всего один ли пути, и если требовалось купить масла или соли, а еще когда наступал Новый год или какой другой праздник, по случаю которого дед должен был пропустить стопочку, в город он сам не выбирался — за всеми этими вещами отправлялись Цуйцуй в сопровождении пса. В разных лавках девочка видела большие связки лапши из золотистой фасоли, огромные чаны с сахаром, хлопушки, красные свечи — все они производили на Цуйцуй неизгладимое впечатление, и когда она возвращалась к деду, то еще долго рассказывала обо всех этих диковинах. А у берега скопилось множество идущих вверх по реке лодок, и сто с лишним моряков загружали и разгружали кучу разных товаров. Эти лодки были намного больше той, что у них на переправе, и намного интереснее, и потому Цуйцуй нелегко было забыть подобное.
Городок Чадун возвели у реки, возле гор. С той стороны, что сливалась с горами, городская стена была похожа на длинную змею, ползущую в горную зелень. С той же стороны, что примыкала к воде, на клочке земли между городской стеной и рекой построили пристань, куда время от времени прибивались крошечные лодочки. Те, что шли вниз по течению, везли тунговое масло, озерную соль и чернильные орешки. Те же, что шли вверх по течению, везли хлопок и пряжу, рулоны ткани, разное добро и дары моря. Причалы пронизывала улица Хэцзе[122], на ней теснились дома, выстроенные частью на суше, а частью на воде, потому как земли не хватало; все они держались на сваях. Во время весеннего паводка, когда вода постепенно добиралась до улицы, жители ее брали длинные-предлинные лестницы, один конец клали на свес крыши, другой — на городскую стену, и, ругаясь и гогоча, с баулами, со свернутыми в узел постелями и с чанами риса перебирались в город. Когда же вода отступала, они возвращались через городские ворота. Если в какой год вода прибывала особенно лихо, то поток проламывал бреши в ряду домов, и людям только и оставалось, что наблюдать за этим с высоты городской стены. Молча смотрели те, кто понес убыток; да им и нечего было сказать — ведь на стихийные бедствия только и можно, что смотреть, ничего с ними не поделаешь. Во время наводнения с городской стены видно было, как река внезапно набухает и превращается в мощный полноводный поток, из глубин которого всплывают домики, коровы, козы и деревья, сметенные горными водами. Там, где поток замедлял ход, перед плавучей пристанью таможни, плавали люди в маленьких яликах. Завидев плывшую в потоке скотину, деревце или лодку, из которой раздавались женские или детские плач и крики, они тут же срывались к ним, накрепко привязывали веревкой и гребли к берегу. Эти честные смелые люди, как и другие их земляки, спасали других и не обижали себя. За вещами ли, за людьми, — они пускались в лихое путешествие, и свидетели их храбрости и ловкости невольно взрывались одобрительными криками.
В историю эта река вошла под названием Юшуй, теперь же ее называли Байхэ — Белая река. Ниже по течению, достигнув Чэньчжоу, Байхэ сливалась с рекой Юаньшуй, после чего вода становилась мутной, как и всякая вода из горного источника, покинувшая свою гору. Вода же в верхнем течении была столь прозрачной, что дно просматривалось даже во впадинах глубиной 3–5 чжанов. Когда в них попадали солнечные лучи, можно было разглядеть мелкую белую гальку на дне, узорчатые агаты — до мельчайшей крапинки. Плававшие в воде рыбы, казалось, летали по воздуху. По обоим берегам возвышались горы, а в горах — густые заросли бамбука, из которого делали бумагу; его вечная изумрудная зелень так и притягивала взор. Все дома у воды стояли среди персиково-абрикосовых садов, и весной было ясно: где цветут персики — там дом, а где дом — там торгуют вином. Летом над жильем развевалась одежда с лиловыми узорами, которую развешивали сушиться в солнечных лучах. С приходом же осени, а затем и зимы, эти дома на утесах, возле кромки воды, становились заметны сами как есть. Стены из желтой глины, черные крыши, так ладно сливающиеся с пейзажем, оставляли неизгладимое впечатление в душе всякого, кому повезло их увидеть. Как-то раз сюда наведался один путешественник, он любил песни, стихи и живопись, и он целый месяц плавал по этой реке в крошечной лодчонке. И все ему было мало! Ибо в этих дивных местах доподлинно воплотилась вся бесстрашная мощь и изящная утонченность живой природы. Здесь ничто не оставляло равнодушным.
Байхэ брала исток на границе Сычуани, и во время весеннего паводка по ней можно было на лодочке доплыть до Сюшаня[123]. В границах же Хунани последней пристанью была как раз та, что в Чадуне. Хотя возле городка река была шириной в половину ли, осенью и зимой, когда уровень воды опускался, русло не достигало и двадцати чжанов, остальное — каменистые отмели. Дальше по течению лодка идти не могла, поэтому груз назначением в Восточную Сычуань спускали на берег. Добро, направляемое в другие места, взваливали на плечи носильщики и тащили дальше на еловых коромыслах, а то, что, наоборот, приходило из других городов сюда, тщательно упаковывали и тоже уносили на людской тяге.
Внутри городских стен был расквартирован гарнизон, сформированный из бывших войск цинского Зеленого знамени[124], кроме того, там находилось примерно пятьсот местных дворов. (При этом, кроме владельцев полей и масляных лавок, а также мелких буржуа, что спекулировали на масле, рисе и хлопковой пряже, почти все были приписаны к гарнизону в статусе военных.) Здесь, за городской стеной на улице Хэцзе, в маленькой кумирне располагалось внутреннее таможенное бюро, на дверях которого вывешивали длинное верительное знамя. Начальник бюро жил в городе, батальон же остался в ямыне прежнего полковника, и кроме звуков горна, что каждый день раздавались с городской стены, ничто не напоминало людям о том, что в их поселении расквартированы солдаты. Зимой внутри городских стен повсюду просушивали одежду и овощи. Под стрехами висели мешки из пальмового волокна, доверху набитые каштанами, фундуком и прочими орехами. По дворам с кудахтаньем носились разноразмерные куры. Иногда возле домов кто-то укрощал древесину пилой или рубил дрова, складывая нарубленное слой за слоем, будто в пагоду. Или можно было увидеть почтенных дам в выстиранных и накрахмаленных дожестка синих платьях с повязанными поверх них белыми узорчатыми передниками, которые трудились под неторопливую беседу, залитые солнечным светом. Жизнь с ее бесхитростными заботами текла неспешно и спокойно, изо дня в день одно и то же. Скука размеренной жизни подогревала интерес к интимному, подстрекала ко всякого рода мечтаниям. Все жители этого маленькою городка, каждый человек в каждый момент каждою дня страстно жаждал любви или страдал от ненависти. Но о чем думали все эти люди? Кто знает. Живущие повыше могли выйти за ворота и полюбоваться красотой течения реки и красотами противоположного берега; когда показывалась лодка, было видно, как ее тянет по отмели толпа людей. Жившие ниже по течению привозили в городок изысканные закуски и заморские сласти. Когда приходила такая лодка, дети не могли думать ни о чем другом. Взрослые же, взрастив выводок цыплят или двух-трех поросят, могли обменять их у лодочников на пару золотых серег, два чжана первоклассной черной ткани для казенных нужд, бутыль хорошего соевого соуса или закаленное стекло для керосиновой лампы. Именно такие вещи и занимали умы большей части жителей. Тишина и спокойствие царили в городке даже несмотря на то, что в нем пересекались торговые пути Восточной Сычуани.
Но на крошечной улочке Хэцзе за городской стеной все обстояло совсем по-другому. Были там и постоялые дворы для торговцев, и цирюльни, а кроме того — харчевни, лавки с разными товарами, соляные и масляные ряды, пошивочные мастерские — для всего нашлось место, все служило к ее украшению. Была также лавка, где продавали шкивы из сандалового дерева, бамбуковые тросы, кастрюли и сковороды, а еще были дома вербовщиков лодочников. Перед маленькими харчевнями выстраивались длинные столы, где можно было получить жареного, в желтой корочке, обряженного в красные нити острого перца карпа с тофу в глиняных мисках, рядом с которыми красовались обрезанные коленца бамбука, хранившие в себе большие красные палочки для еды. Кто желал раскошелиться, садился за такой стол и вытягивал пару палочек, и тогда к нему подходила добела напудренная женщина с выщипанными в тонкую линию бровями и спрашивала: «Братец подпоручик, не желаете ли наливки? Не желаете ли ханшина?[125]»
Те, в ком играло пламя настоящего мужика, шутливо, как завсегдатаи, разыгрывали возмущение со словами: «Наливки? Я тебе дите, что ли, наливку мне предлагать!» Тогда бамбуковый черпак нырял в большой чан и струился в глиняную чарку крепкой водкой, которую тут же подавали к столу. В лавках разных разностей продавали американские лампы и керосин, свечи и бумагу. В масляной лавке было тунговое масло; в соляной — голубая хоцзинская соль. В суконных рядах можно было добыть хлопчатобумажную пряжу, ткань, хлопок, а также черный креп, который обычно наматывали на головы. А в лавочках лодочных снастей и вовсе чего только не находилось — иногда у входа в ожидании своего покупателя мог лежать даже якорь весом в 100 цзиней, а то и больше. Те, кто жил наймом лодочников, также обитали на улице Хэцзе; двери этого дома были открыты с утра до ночи, и через них туда-сюда сновали одетые в синие сатиновые куртки[126] судовладельцы и неприбранные лодочники. Это место напоминало чайную, только чаем здесь не торговали, не было и курилен, однако посмолить никто не запрещал. Хоть сюда и приходили по делу, все лодочники, все гребцы и бурлаки соблюдали непременное правило: не ссориться, ведь собирались здесь главным образом затем, чтобы «поболтать». «Болтовня» в первую очередь касалась «большого начальника»; обсуждали местные события, торговлю в обеих провинциях, «новенькое» в нижнем течении. Встречи и сбор денег проходили по большей части именно здесь, здесь же и бросали кости, по количеству выпавших точек определяя победителя. Торговый интерес этих людей сводился к двум вещам: лодкам и женщинам.
В любом торговом городе рано или поздно возникают обязательные институции; у торговцев и моряков есть определенные потребности, и вот в этом крошечном пограничном городке, в домах на сваях по улице Хэцзе, появились некие дамы. Эти девушки либо приходили из окрестных деревень, либо вслед за солдатами сычуаньской армии после того, как тех перевели в Хунань; они носили платья из поддельного заморского шелка поверх штанов из набивной ткани, выщипывали брови в тонкую линию и сооружали огромные прически, надушенные и умащенные дешевым маслом.
Днем, когда работы не было, они сидели у дверей и мастерили туфли, красными и зелеными нитями вышивая на мысках фениксов, либо расшивали поясные кошели для любимых лодочников, изредка поглядывая на прохожих, — так и коротали время. А иногда стояли у окон, выходивших на реку, глядя, как торгуют лодочники, и слушая, как они поют, карабкаясь по мачтам. С наступлением же ночи они одного за другим по очереди принимали торговцев и моряков, добросовестно исполняя долг, положенный проститутке.
Проститутки в пограничном городке были просты под стать местным нравам — встретив нового гостя, требовали деньги вперед, а уж затем закрывали двери и предавались необузданным страстям; если же приходил завсегдатай, то плату оставляли на его усмотрение. Проститутки жили в основном за счет торговцев из Сычуани, а высокие чувства берегли для лодочников. Влюбленные, покусывая друг друга за губы и шею, давали клятву, уговаривались «в разлуке с другими не баловать», и тот, что уплывал, и та, что оставалась, безрадостно коротали сорок или пятьдесят дней, сохранив в сердце образ далекого друга. Особенно тяжко терзалась женщина; она не находила себе места, и, если мужчина не возвращался в назначенный срок, часто грезила, как к причалу пристает лодка и возлюбленный, неловко спрыгнув на берег, мчится прямо к ней.
Однако бывало, что у женщины возникали подозрения, и ей снилось, как мужчина поет с мачты совершенно в другую сторону, а ее и не замечает. Те, что послабее духом, бросались во сне в реку или начинали курить опиум, сильные же характером хватали тесак и бежали прямиком к лодочнику-предателю. Их жизнь проходила в стороне от остального мира, но, когда слезы и счастье, дары любви и утраты ненависти врывались в их повседневность, они, как и другие молодые люди в любом другом месте, проникались этими чувствами до мозга костей, их бросало то в жар, то в холод, и они забывали обо всем на свете. От остальных людей они отличались разве что большей простотой, временами граничащей с бестолковостью, но и только. Мимолетные связи, долгие браки, встречи на одну ночь — то, что женское тело становилось предметом сделки, не казалось им низким и постыдным; свидетели тоже не судили так строго, как могли бы судить люди образованные, и не презирали их. Эти женщины ставили долг превыше выгоды, всегда держали слово и, даже будучи проститутками, были надежнее городских, так любивших порассуждать о добродетели.
Начальника речного порта звали Шуньшунь. Когда-то он служил в цинской армии, а во время революции был сержантом в знаменитом 49-м наземном полку. Другие офицеры вроде него либо прославились, либо лишились голов, а он вернулся домой, хоть ноги его и болели от похождений юности. На скромные сбережения он купил шестивесельную лодку из белой древесины и нанял нищего капитана возить груз из Чадуна в Чэньчжоу и обратно. Ему везло, за полгода с лодкой не случилось ничего дурного, и, пустив в ход заработанные деньги, он женился на белокожей, черноволосой и небедной вдове. Спустя несколько лет у него было целых четыре лодки, лавка и двое сыновей.
Но простота и прямота не дали ему разбогатеть, как, например, торговцам тунговым маслом, — дела его шли успешно, но его окружало столько друзей, с которыми он был настолько щедр и которым так рьяно бросался помогать, что состояние не состоялось. Ему и самому доводилось перебиваться одним зерном, он понимал тяготы тех, кто оказался вдали от дома; он знал, что такое крушение надежд, — а потому к нему шли за помощью и моряк, разорившийся из-за потери лодки, и демобилизованный бродяга-солдат, и странствующий ученый-писец, и он никому ни разу не отказал. Делая деньги на воде, он щедро ими делился. Пусть у него были больные ноги, он оставался на плаву; пусть шаг его был нетверд, он относился к людям справедливо и бескорыстно. Прежде все разбирательства на воде были до крайности просты, все вопросы — чья лодка повинна в столкновении, чья лодка нанесла ущерб человеку или другой лодке, — как правило, решались традиционным путем. Но для разрешения таких споров требовался пожилой и крайне уважаемый человек. Несколько лет назад, осенью, прежний решала скончался, и Шуньшунь заменил его. Тогда еще пятидесятилетний, но трезвый умом в делах и суждениях, прямолинейный, но миролюбивый, к тому же не уличенный в корысти, он не вызвал ни у кого возражений.
И вот сейчас его старшему сыну шел восемнадцатый год, а младшему — шестнадцатый. Оба юноши были крепкие, сильные, как молодые бычки, умели обращаться с лодкой, плавать и преодолевать долгий путь пешком. Они умели делать все, что положено молодым людям из деревни или городка, и делали все без изъяна. Старший был во всем похож на отца, непосредственный и жизнерадостный, не думавший о мелочах. Младший же более походил на белолицую да черноволосую мать — слов не любил, да еще и брови у него были загляденье — ровные и при этом изысканные, только взглянешь на него — сразу ясно, что перед тобой умный, не лишенный душевной тонкости юноша.
Братья выросли, и пришло время учить их жизни, поэтому отец по очереди отправлял их в разные края. Спускаясь вниз по течению, они делили тяготы и невзгоды с остальными членами команды. Когда следовало грести — брали самое тяжелое весло, когда нужно было тащить лодку по отмели — вставали во главе тянувших канат, вместе со всеми ели сушеную рыбу, перец, вонючую маринованную капусту, спали на жестких досках лодки. В верхнем течении, когда нужно было идти по суше, они сопровождали товар из восточной Сычуани, проходя через Сюшань, Лунтань и Юян, всегда в соломенных сандалиях — в жару, в холод, в дождь и в снег. А еще они носили с собой короткие ножи. Если случалась нужда воспользоваться ими, братья вмиг доставали клинки и выходили на открытое место, ожидая противника, чтобы решить вопрос один на один. Средь молодежи было правило: «Нож нужен, или чтобы бить врагов, или чтобы стать братьями по оружию», поэтому, доставая клинок, братья не отвергали и такую возможность. Они научились торговать, научились вести себя в обществе, научились жить в незнакомых землях и научились защищать свою жизнь и честь с ножом в руках — вся эта наука воспитала в них отвагу и благородство. Оба юноши выросли сильными, как тигры, но при этом вели себя учтиво, без спеси, не сорили деньгами и не пускали в ход свое влияние в ущерб кому-то. Поэтому в городке Чадун говорили об отце и сыновьях с исключительным уважением.
Пока дети были маленькими, отец заметил, что старший во всем похож на него самого, но чуть больше баловал все же младшего. Именно по этой причине он выбрал для старшего имя Тяньбао[127], а для младшего — Носун[128]. Если Любимчика Неба на жизненном пути еще и могли ожидать перипетии, то на Подарок Но-шэня, согласно местным поверьям, никто бы не посмел глянуть свысока. Носун был очень красив, и не особо красноречивые лодочники из Чадуна, пытаясь воспеть его красоту, только и смогли что придумать ему прозвище «Юэ Юнь»[129] (Воин времен династии Сун, который, по преданию, отличался привлекательной внешностью.). Хотя они и не видели настоящего Юэ Юня, они удовольствовались его образом в исполнении актеров местного театра.
Место на границе двух провинций больше десяти лет находилось под контролем военных, которые блюли порядок и не допускали безобразий. Ни водной, ни сухопутной торговле не было помех в виде войны или разбоя, все шло по строго заведенному порядку, и жители были благочестивы и законопослушны. Их омрачали только такие несчастья, как сдохшая корова, перевернувшаяся лодка или чья-то смерть, а беды, что терзали остальные части Китая, им как будто были неведомы.
Самое оживление в городке случалось в праздник лета[130], праздник Середины осени и в Новый год. Эти три празднества радовали местный народ, как и пятьдесят лет назад, это были самые интересные дни в году.
На праздник Дуаньу здешние женщины и дети одевались в новое и рисовали на лбу красной краской из вина и реальгара иероглиф «ван»[131]. В этот день во всех домах непременно подавали к столу рыбу и мясо. Где-то в одиннадцать утра чадунцы обедали, а после все, кто жил в пределах городской стены, запирали двери и шли на реку смотреть лодочные гонки[132]. Те, у кого на Хэцзе были знакомые, могли смотреть из домов, окна которых выходили на реку, а те, у кого не было, стояли на причалах и у ворот таможни. Драконьи лодки стартовали из глубокого пруда у реки и финишировали возле таможни. По случаю этого праздника офицеры, чиновники и прочие большие люди городка стояли вместе со всеми и любовались зрелищем. К гонкам готовились задолго, все группы и команды отбирали по нескольку крепких сноровистых парней и отправляли на реку упражняться. Форма гоночной лодки сильно отличалась от обычной, она была длиннее и уже, с высоко вздернутым носом и кормой, разрисованная красными линиями; большую часть времени такие лодки хранились на берегу в сухих пещерах, а когда приходило время, их спускали на воду. В каждой лодке умещалось от двенадцати до восемнадцати гребцов, один командующий, один барабанщик и один бьющий в гонг. Гребцы держали по короткому веслу, которым работали в такт барабанному бою и гнали лодку вперед. На носу сидел человек с обмотанной красной тканью головой, в руках он держал два маленьких флажка, которыми размахивал вправо и влево, управляя движением лодки. Барабанщик и тот, кто бил в гонг, сидели в середине лодки, и как только та приходила в движение, они тут же начинали отбивать простой ритм, задавая темп гребцам. Быстро ли, медленно ли она поплывет — целиком зависело от барабанов, поэтому, когда две лодки состязались особенно беспощадно, их бой был подобен грому, что вкупе с криками болельщиков с обоих берегов напоминал грохот барабанов Лян Хунъюй[133] в исторической битве на реке Лаогуань, или тех, под бой которых Ню Гао[134] схватил повстанца Ян Яо. Команда лодки, что первой добиралась до здания таможни, получала награду — отрез полотна и серебряную медаль, и пусть даже доставались они кому-то одному, но почет за мастерство оказывали всем участникам. Бравые солдаты каждый раз отмечали победу такой лодки, взрывая на берегу поздравительные хлопушки в пятьсот залпов.
После лодочных гонок офицеры из городского гарнизона, чтобы порадоваться вместе с горожанами и добавить в праздник веселья, брали тридцать селезней с зелеными головами, повязывали на их длинные шеи красные ленточки и выпускали в реку. Все гораздые плавать — и военные, и гражданские — бросались в воду, чтобы поймать их. Кто поймал — того и утка. Поэтому запруда приобретала совершенно другой вид: повсюду плавали утки и повсюду за ними гонялись люди.
Лодки состязались с лодками, люди состязались с утками — так и развлекались до позднего вечера.
Управлявший пристанью Шуньшунь в молодости был великолепным пловцом, и если уж бросался в воду за уткой, то никогда не возвращался с пустыми руками. А как только младшему сыну, Носуну, исполнилось двенадцать, он уже и сам смог, задержав дыхание, нырнуть в воду, подплыть к утке и неожиданно с брызгами восстать из глубины, схватив птицу. Тогда отец с облегчением сказал: «Прекрасно, теперь этим можете заниматься вы двое, а мне больше не нужно в воду лезть». И после этого действительно за утками в воду больше не нырял. Однако, когда нужно было спасти человека, делал это без разговоров. Помогать людям в беде, пусть даже в огонь пойти за ними, становится неукоснительным долгом для всякого, кому исполнилось восемнадцать!
Тяньбао и Носун были в числе сильнейших среди местных пловцов и гребцов.
Накануне праздника лета, в начале пятого лунного месяца, на улице Хэцзе прошло первое собрание, на котором решили, что лодку, представлявшую эту улицу, пора спускать на воду. Тяньбао как раз в тот день должен был отправляться в пеший поход вверх по реке, чтобы доставить товары в Лунтань на востоке Сычуани, поэтому участвовать смог только Носун.
Шестнадцать крепких, как бычки, парней, захватив благовония, хлопушки и обтянутый коровьей кожей барабан на высоких ножках, с исполненным красной краской изображением великого предела[135], отправились в горную пещеру выше по течению реки. Там они воскурили благовония, перетащили лодку в воду, расселись в ней по местам, взрывая хлопушки и ударяя в барабан, и лодка, словно стрела, полетела вниз по течению к пруду.
Это было утром, а к обеду лодку рыбаков с другого берега также спустили на воду, и обе они начали отрабатывать маневры для состязания. Заслышав грохот барабанов на воде, люди радовались в предвкушении праздника. Обитатели домов на сваях рассчитывали на возвращение любимых из дальних краев, о них первым делом и вспоминали, заслышав барабаны. Множество людей собиралось на праздник, многие лодки возвращались домой; и на этой улочке случались незаметные глазу радости и горести, кто-то им улыбался, кто-то хмурился.
Барабанный бой разнесся над водой, спустился с горы и достиг переправы, где первым его услышал рыжий пес. Он залаял, всполошился, забегал вокруг дома, а когда появился путник, переплыл вместе с ним на восточный берег, взбежал на гору и оттуда залаял в сторону городка.
Цуйцуй как раз сидела на камне у дома и мастерила кузнечиков и сороконожек из пальмовых листьев. Увидев, как задремавший было на солнце пес неожиданно вскочил и принялся носиться, как бешеный, переплыл реку и вернулся обратно, она выбранила его:
— Собака, ты что творишь? Так нельзя!
Но чуть позже звук достиг и ее ушей, и она сама забегала вокруг дома, переправилась вместе с псом через реку и стала вслушиваться в отдаленный грохот с вершины горы. Завораживающий грохот барабанов перенес ее назад, в события минувшего праздника лета.
Дело было два года назад. В мае, на праздник лета, старый паромщик нашел себе сменщика и, взяв Цуйцуй с собакой, отправился в город смотреть на соревнования гребцов. На берегу было полно народу, а по водной глади скользили четыре ярко-красные лодки; вода как раз поднялась к празднику и посреди реки была зеленой, как молодой горох. Погода стояла ясная, вразнобой били барабаны, и Цуйцуй не могла вымолвить ни слова от распиравшей ее радости. Людей было слишком много, и они смотрели на реку во все глаза. Вскоре оказалось, что пес все еще рядом, а вот деда оттеснили.
Цуйцуй наблюдала за лодками и думала: «Чуть попозже дедушка обязательно найдется». Но прошло довольно много времени, а дед так и не появился, и девочка забеспокоилась. Днем раньше, до того, как они с собакой поехали в город, дед спросил ее:
— Если ты одна завтра пойдешь в город на лодки смотреть, будешь толпы бояться?
— Я не боюсь толпы, я боюсь только, что одной будет не очень-то весело, — ответила та.
Вслед за тем дед, поразмыслив, вспомнил старого знакомого, который жил в городе; ночью он сбегал к нему и уломал прийти днем присмотреть за паромом, чтобы самому пойти в город с Цуйцуй. Тот человек был еще более одинок, чем старый паромщик, у него вовсе не было родных, даже собаки и той не было. Они условились, что он придет к ним с утра, позавтракает и выпьет настойки на сандараке. На другой день тот человек прибыл, поел и перенял вахту, а Цуйцуй, дед и собака отправились в город. По дороге дед как будто вспомнил о чем-то и спросил:
— Цуйцуй, там так шумно и многолюдно, ты не побоишься одна пойти на берег смотреть на лодки?
— Чего мне бояться? — ответила та. — Но какой интерес мне туда одной идти?
Когда они дошли до реки, четыре ярко-красных лодки целиком поглотили внимание девочки, и ей стало совсем не до того, есть дед поблизости или нет. Дед же подумал: «Еще рано, пока они закончат, по меньшей мере три четверти часа пройдет. А мой друг у реки тоже ведь должен посмотреть, как веселятся молодые, вернусь-ка я, если подменю его, то он еще успеет».
Поэтому он велел внучке:
— Людей много, стой здесь и смотри, никуда не уходи, мне нужно кое-куда сходить по делу, а потом я обязательно вернусь и заберу тебя домой.
Цуйцуй была всецело поглощена двумя лодками, которые как раз приближались наперегонки, и согласилась, даже не подумав. Дед знал, что пес будет рядом с ней и это, наверное, куда надежнее, чем если бы рядом был он сам, и отправился домой.
Добравшись до переправы, дед увидел, что сменщик, его старый друг, стоит у подножия, белой пагоды и вслушивается в отдаленный звук барабанов. Дед покричал ему, попросив переправить лодку, и когда они оба пересекли речушку, то вернулись к пагоде. Тот человек спросил паромщика, почему он прибежал обратно, дед ответил, что искал сменщика ненадолго и специально оставил Цуйцуй у реки, а сам поспешил назад, чтобы друг тоже смог посмотреть на веселье, и добавил:
— Как насмотришься, то можно назад не ходить, только обязательно найди Цуйцуй и скажи ей, чтобы, как закончится, сама домой возвращалась. А если девчонка забоится одна домой идти, проводи ее.
Однако сменщик не испытывал никакого интереса к лодочным гонкам, зато хотел посидеть с паромщиком на большом камне возле реки и выпить еще по чашке вина. Тот весьма обрадовался, достал тыкву-горлянку и передал ее городскому. Обсуждая события минувших праздников лета, они попивали вино, и вскоре городской пал на камень пьяным сном.
Поскольку человек напился, то в город пойти уже не мог, а дед не мог оставить свою вахту и отлучиться с переправы, и ужасно заволновался об оставшейся у реки Цуйцуй.
На реке меж тем определили победителя, и офицеры уже отправили лодочку, с которой выпустили в воду стаю уток, а дед все не появлялся. Цуйцуй забоялась, что дед сам где-то ждет ее, поэтому, кликнув пса, стала протискиваться сквозь толпу, повсюду искала, но деда и след простыл. Когда начало смеркаться, военные, которые днем вынесли за городские стены длинные лавки, чтобы тоже посмотреть на гуляния, стали один за другим заносить их обратно и возвращались в гарнизон. В воде осталось всего три-четыре утки, и охотников за ними тоже постепенно убавилось. Солнце садилось туда, где стоял дом девочки, и сумерки украсили реку тонкой дымкой. Цуйцуй увидела эту картину и неожиданно ей в голову пришла страшная мысль: «А вдруг дедушка умер?»
Она вспомнила, что дед велел ей никуда не уходить, и решила, что и правда не стоит, ведь дед не пришел наверняка потому, что сейчас в городе или у кого-то из знакомых, которые потащили его пить вино. Именно потому, что такое было возможно, она не хотела возвращаться с собакой домой, пока не стемнеет, и ей только и оставалось, что стоять на каменной пристани и ждать деда.
Спустя еще какое-то время две длинные лодки причалили в маленьком притоке с другого берега и скрылись из виду; те, кто смотрел на состязания драконьих лодок, тоже почти разошлись. Проститутки в домах на сваях уже зажгли фонари, и люди затянули песню под маленькие пестрые барабанчики и юэцинь[136]. А из других построек доносился гомон драк и винопития. В то же время возле домов на сваях пришвартовывались лодочки, где держали вино и готовили еду, и редька, зелень и все прочее, брошенное на сковороду в кипящее масло, громко шипело.
Водная гладь подернулась дымкой, на ней, кажется, покачивалась уже только одна утка, и остался только один человек, который хотел ее поймать.
Цуйцуй все-таки не уходила с пристани, все еще веря, что дед придет за ней и заберет домой. Песни в домах становились громче, и она услышала чью-то беседу внизу. Один из лодочников сказал:
— Цзинь Тин, послушай, там в лавке с сычуаньскими пьют да поют, зуб даю, это ее голос!
— Она с ними пьет и поет, а думает все равно обо мне, — ответил другой лодочник. — Она знает, что я здесь в лодке!
А первый тогда сказал:
— Телом развлекается с другими, а душой с тобой, да? Почем ты знаешь?
Другой ответил:
— Есть у меня основания.
После чего свистнул, подав какой-то странный знак, вслед за которым пение наверху смолкло, и оба лодочника рассмеялись. Затем они продолжили разговор о той женщине и произнесли много неприличных слов, слышать которые Цуйцуй не привыкла, но уйти тоже не могла.
К тому же, услышав, как один из лодочников рассказал, что отца той женщины убили на хлопковом поле, заколов ножом семнадцать раз, странная мысль — «А вдруг дедушка умер?» — снова вспыхнула у нее в голове.
Лодочники все еще болтали, а прямо к пристани, где стояла Цуйцуй, плыл белый селезень. «Подплыви еще поближе — и я тебя схвачу!» — подумала девочка и затаилась. Однако, когда птице до берега оставалось всего-то три чжана, кто-то засмеялся и окликнул людей в лодке. Оказывается, он до сих пор оставался в воде и схватил-таки селезня, после чего, медленно бултыхаясь, поплыл к берегу. Лодочники услышали голос из воды и закричали в полумраке:
— Эрлао![137] Вот ведь молодец, сегодня, поди, штук пять поймал!
— А он хитрый парень, — ответил человек из реки, потрясая селезнем, — но все равно теперь мой.
— Потом, поди, девок так же будешь ловить!
Тот, что в реке, не ответил, и, шлепая по воде руками и ногами, подгреб к пристани. Когда он, промокший до нитки, выкарабкался на берег, пес возле Цуйцуй предупредительно гавкнул пару раз, и этот человек, наконец, заметил девочку. На пристани уж больше никого не было, и он спросил:
— Ты кто?
— Цуйцуй!
— И кто ты у нас такая, Цуйцуй?
— Внучка паромщика с речки Бисицзюй.
— Что ты тут делаешь?
— Я дедушку жду. Жду, чтобы он меня домой отвел.
— Так он не придет, твой дед наверняка в городской казарме пьет, потом его назад принесут, как надерется.
— Не будет такого! Он обещал прийти, он обязательно придет.
— Но и здесь ждать тоже не дело. Пойдем ко мне, вот в тот дом, где лампы зажгли, и там подождешь, пока дед за тобой явится.
Цуйцуй не поняла его добрых намерений — она как раз вспомнила отвратительные вещи, которые лодочники говорили о женщине, и подумала, что парень хочет отвести ее туда, где та распевала свои развратные песни. Раньше она ни на кого не ругалась, но сейчас, переволновавшись в ожидании деда, в свете такого приглашения заподозрила в нем дурной умысел, и вполголоса выплюнула:
— Только тебя тут не хватало, пойди башку себе разбей!
Хотя сказано было тихо, но парень все же услышал, к тому же по голосу понял, сколько ей на самом деле лет, и засмеялся:
— Ишь ты, ругается она! Не хочешь ко мне подняться, хочешь тут торчать, так потом выскочит из воды большая рыба и слопает тебя, тогда уж не голоси!
— Даже если и слопает, не твое дело, — ответила Цуйцуй.
Пес будто бы понял, что Цуйцуй обижают, и снова залаял. Парень взмахнул зажатым в руке селезнем и пугнул его, после чего зашагал в сторону Хэцзе. Оскорбленный пес — теперь уже обидели его — хотел было пуститься ему вдогонку, но Цуйцуй закричала:
— Смотри, на кого лаешь!
Она всего лишь имела в виду, что этот нагловатый юнец не стоит ни единого гавка, но парень решил, что она просит пса не облаивать хорошего человека, нахально засмеялся и ушел.
Спустя какое-то время с улицы Хэцзе явился человек с факелом, смастеренным из старого каната, и выкрикивал имя Цуйцуй. Когда он подошел поближе, она поняла, что не знает его. Факелоносец рассказал, что паромщик уже дома и встретить ее не смог, вот и прислал его — того, кого перевозил на пароме, — с наказом ей немедленно возвращаться. Услышав, что этого человека прислал дед, Цуйцуй без колебаний последовала за ним домой. Мужчина шел впереди, освещая дорогу, а пес то обгонял их, то отставал; так они вместе и двинулись вдоль городской стены к переправе. По дороге девочка спросила факелоносца, откуда он узнал, что она на берегу. Человек ответил, что ему сказал Эрлао, и сам он — приказчик в их семье, так что после того, как проводит Цуйцуй до дома, ему нужно будет вернуться на улицу Хэцзе.
— А как Эрлао узнал, что я у реки?
— Он вернулся с реки с уткой, — смеясь, ответил человек, — видел тебя на пристани, даже пригласил без задней мысли домой посидеть, подождать деда, а ты его обругала.
— А кто такой Эрлао? — в изумлении тихонько спросила Цуйцуй.
— Ты не знаешь, кто такой Эрлао? — с не меньшим изумлением спросил человек. — Носун Эрлао с нашей улицы Хэцзе! Юэ Юнь же! Он и попросил меня проводить тебя!
В городе хорошо знали этого Носуна Эрлао!
Вспомнив свои бранные слова, Цуйцуй ужаснулась, устыдилась и дальше шла за факелоносцем в полном молчании.
Когда они взошли на гору и стали видны огни дома у реки, на том берегу тоже увидели огни факела, и дед тут же прыгнул в лодку, крича по пути хриплым голосом:
— Цуйцуй, это ты?
Та не ответила ему, пробормотав себе под нос:
— Нет, не Цуйцуй, Цуйцуй давно уж карпы в реке съели.
Она поднялась на лодку и человек, которого послал Эрлао, ушел со своим факелом, а дед, переправляя лодку, спросил:
— Цуйцуй, почему ты мне не отвечала, рассердилась на меня?
Та стояла на носу лодки и все еще молчала. Ее укоризна переплыла вместе с лодкой через речку, но испарилась, как только они дошли до дома и девочка увидела сомлевшего пьяного старика. Но другое — то, что принадлежало только ей и не касалось деда, на всю ночь погрузило ее в задумчивое молчание.
Прошло два года.
На оба праздника середины осени не было луны, поэтому ни любоваться ее сиянием, ни распевать друг другу песни — а мужчины и женщины пограничного городка в ту ночь только для этого и не ложились спать, — в установленный срок не получилось, вот почему оба праздника произвели на Цуй-цуй весьма блеклое впечатление. На оба же Новых года, как обычно, можно было посмотреть на танцы льва и дракона с фонарями, которые исполняли солдаты в гарнизоне или пришлые из других волостей; на маленьком плацу встречали весну и стоял оглушительный бой барабанов и гонгов. Когда наступил вечер пятнадцатого дня, солдаты из Чжэнганя[138], которые исполняли в городе танец льва и дракона, сняв рубашки, запускали повсюду хлопушки и потешные огни. В городском гарнизоне, в резиденции таможенного головы, в некоторых больших лавках на улице Хэцзе заблаговременно подготовили обрезки бамбуковых коленец или покрытые резьбой пальмовые стволы, а потом при помощи селитры, смешанной с сульфоуглем, запускали сотни-тысячи фейерверков. Бравые и озорные солдаты, раздевшись до пояса, ходили с фонарями и били в барабаны, дождь из обрывков маленьких хлопушек лился с кончиков длинных шестов на их обнаженные плечи; происходящее вызывало у всех небывалый восторг. После взрыва хлопушек запускали огни из большой трубы, привязанной к лавке; ее выносили на пустое место и поджигали кончик фитиля, который сперва с шипением разбрызгивал белое сияние; потом начинался пронзительный свист и постепенно превращался в страшный звук, подобный реву бури или рыку тигра; белое сияние взмывало ввысь на двадцать чжанов и, падая, разбрызгивало в небе цветной дождь. Солдаты с фонарями кружились в этих огненных цветах, словно не замечая их. Цуйцуй с дедом тоже смотрела на это веселье и радовалась, но эта радость, непонятно почему, все же не была такой сладкой и красивой, как на празднике лета.
Не в силах забыть того, что тогда случилось, на следующий праздник лета она снова отправилась в город на берег реки и долго смотрела на лодочные гонки; в самый разгар веселья неожиданно хлынул дождь, вымочив всех до нитки. Скрываясь от дождя, дед с внучкой и псом дошли до дома Шуньшуня и втиснулись в один из его уголков. Какой-то человек проходил мимо них со скамейкой на плечах. Цуйцуй узнала в нем того, кто год назад провожал ее до дома, и сказала деду:
— Дедушка, это вот тот человек провожал меня домой, он, когда шел с факелом по дороге, так похож был на разбойника!
Дед промолчал, но когда тот человек снова прошел перед ним, тут же схватил его всей пятерней и со смехом сказал:
— Ха-ха, вот ты какой! Зову его домой вина попить — а все никак, нешто боишься, что в вине яд будет, что отравлю тебя, эдакого сына неба!
Человек, увидев, что это старый паромщик, заметил и Цуйцуй и засмеялся:
— Цуйцуй, да ты выросла! Эрлао сказал, что тебя рыба на берегу слопает, так теперь эта рыба тебя и не проглотит!
Цуйцуй не промолвила ни слова, только улыбалась, не разжимая губ.
В этот раз, хотя из уст этого похожего на разбойника работника и прозвучало имя «Эрлао», сам Эрлао не появился. Из беседы деда и этого человека Цуйцуй поняла, что он отмечает праздник лета в Цинлантане[139], в шестистах ли ниже по течению. Не увидев в этот раз Эрлао, она, однако же, познакомилась с Далао[140], а также со знаменитым в этих краях Шуньшунем. После того как Далао вернулся домой с пойманной уткой, старый паромщик дважды похвалил ее упитанность, и Шуньшунь велел Далао отдать утку Цуйцуй. Узнав же о том, что дед и внучка живут в нужде и на праздник не могут приготовить цзунцзы[141], он подарил им много остроуглого лакомства.
Когда этот известный человек разговаривал с дедом, Цуйцуй притворялась, что разглядывает реку и ее берега, однако уши ее очень цепко ловили каждое слово. Человек сказал деду, что Цуйцуй очень красива, спросил, сколько ей лет и есть ли у нее жених. Хотя дед с большой радостью и много хвалил Цуйцуй, но в ее брачные дела посторонним лезть не разрешал, а потому насчет замужества отмолчался.
Когда они возвращались домой, дед нес утку и остальные вещи, а Цуйцуй освещала факелом путь. Они прошли вдоль городской стены; с одной стороны был город, с другой — вода.
— Шуньшунь и вправду хороший человек, — сказал дед. — Очень щедрый. Далао тоже очень хороший. Все люди в этой семье хорошие!
— Все люди? А ты разве всех в этой семье знаешь? — спросила Цуйцуй.
Дед не понял ее вопроса, потому как сегодня был слишком весел, и засмеялся:
— Цуйцуй, а если Далао захочет взять тебя в жены и сватов пришлет, ты согласишься?
— Дедушка, ты с ума сошел! — сказала Цуйцуй. — Еще раз скажешь такое, и я рассержусь.
Дед хоть ничего и не сказал, однако было очевидно, что в голове его беспрерывно вертится эта нелепая идея. Цуйцуй разозлилась и быстро пошла вперед, размахивая факелом из стороны в сторону.
— Цуйцуй, не балуй, я упаду в реку, и утка уплывет!
— Кому нужна эта утка!
Дед понял, почему девочка расстроилась, и запел весельную песню, которую поют гребцы, когда плывут через пороги, и хотя голос его был хриплым, слова звучали четко, ни одного старик не переврал. Цуйцуй ступала, слушая, но внезапно остановилась испросила:
— Дедушка, твоя лодка сейчас плывет в Цинлантань?
Дед не ответил, продолжая петь, и оба они вспомнили об Эрлао из семьи Шуньшуня, который как раз встречал праздник лета на порогах Цинлантань, и ни один из них не знал, где именно находятся мысли другого. Дед и внучка дошли до дома в полном молчании. Когда они добрались до переправы, сменщик, что присматривал за лодкой, как раз причалил к берегу, ожидая их. Они переправились, зашли в дом, очистили и съели цзунцзы, после чего сменщик засобирался в город, и Цуйцуй зажгла для него факел, чтобы было чем освещать путь. Когда он взобрался на гору, Цуйцуй с дедом смотрели на него с лодки, и девочка сказала:
— Дедушка, смотри, разбойник на гору забрался!
Дед тянул за трос, рассматривая дымку на водной глади, как будто увидел там что-то, и еле слышно вздохнул. Когда он тихонько переправился на противоположный берег, то велел Цуйцуй выйти, а сам остался у лодки, поскольку было время праздника и значит, будут еще деревенские, кто ходил в город смотреть гонки, и теперь среди ночи заторопится домой.
Днем старый паромщик схлестнулся с продавцом пергамента, которого переправлял на другой берег. Один не мог принять деньги, которые ему давали, второй же не мог их не давать.
Видимо, изысканные манеры, с которыми тот предлагал оплату, угнетали паромщика; он даже как будто рассердился и заставил человека взять деньги обратно, насильно всунув их ему в руки. Но когда паром причалил, этот человек спрыгнул на пристань и рассыпал целую горсть монет по дну лодки, после чего, смеясь, поспешил уйти. Паромщику нужно было переправлять другого путника и он не мог догнать его, поэтому закричал внучке на пригорке:
— Цуйцуй, помоги мне, задержи того парня, который пергамент продает, не позволяй ему уйти!
Цуйцуй не поняла, в чем дело, но тут же вместе с псом бросилась на перехват первого человека, который спускался с горы.
— Не надо меня задерживать! — хохотал тот.
Подоспел второй торговец и рассказал Цуйцуй, в чем дело. Уяснив суть, девочка вцепилась в одежду продавца пергамента, повторяя: «Нельзя уходить, нельзя!» Пес, выражая солидарность, заливался возле нее лаем. Остальные торговцы смеялись так, что даже идти какое-то время не могли. Прибежал запыхавшийся дед, силой всунул деньги в руку того человека, да к тому же еще и подкинул ему в корзину пучок табака и, потирая руки, засмеялся:
— Ступай! Теперь ступайте!
И все эти люди, дружно смеясь, ушли.
— Дедушка, — сказала Цуйцуй, — а я-то думала, что тот человек украл у тебя что-то и будет с тобой драться!
— Он денег дал, а мне эти деньги не нужны! — ответил дед. — Сказал ведь ему, что не нужны, так он спорить начал, ничего не слушает!
— Ты все ему вернул?
Дед захлопнул рот и покачал головой, а потом засмеялся с хитрым видом и снял приколотую к поясу медную монетку, которую оставил у себя, и передал Цуйцуй со словами:
— Он получил столько табаку, что до самого Чжэньганя курить можно!
Издалека раздался нестройный бой барабанов; пес прислушался к нему, навострив уши. Цуйцуй спросила деда, слышит ли он что-нибудь. Дед, обратившись во внимание, тут же понял, что это за звук, и ответил:
— Цуйцуй, вот и праздник лета наступил. Ты помнишь, как в том году Тяньбао Далао подарил тебе утку? Утром Далао с толпой уехал в Восточную Сычуань, когда переправлялся, спрашивал о тебе. Ты ведь наверняка забыла, какой в тот день был ливень. Если мы в этот раз пойдем, то снова нужно будет с огнем домой возвращаться; помнишь, мы с тобой с факелами домой шли, путь освещали?
Цуйцуй как раз вспоминала все, что случилось на минувший праздник лета, но, когда дед спросил, она чуть раздраженно покачала головой и нарочно сказала:
— Не помню я, не помню.
На самом же деле она имела в виду: «Как же я могу не помнить?!»
Дед понял и сказал:
— А в позапрошлом году было еще интересней, ты ждала меня одна у реки и чуть было не осталась там, я уже думал, что тебя большая рыба съела.
Цуйцуй засмеялась.
— Дедушка, разве это ты думал, что меня заглотила большая рыба? Это мне другой человек говорил, а я тебе рассказала. Ты в тот день боялся только, что тот старик из города заглотит твою горлянку с вином! Вот же память у тебя!
— Я уже стар, память совсем никуда не годится. Цуйцуй, ты уже взрослая, сможешь сама сходить в город посмотреть гонки. Не бойся, рыба тебя не проглотит.
— Раз я выросла, надо заниматься переправой.
— Переправой занимаются, когда стареют.
— Когда стареют, надо отдыхать!
— Твой дед еще тигра завалить может, я вовсе не старый! — с этими словами дед согнул руку и старательно напряг мышцы, так что они показались молодыми и сильными, и добавил:
— Вот, Цуйцуй, если не веришь, укуси.
Цуйцуй покосилась на чуть сгорбленного, совершенно седого деда и ничего не ответила. Вдалеке послышались звуки сона, она поняла, в чем дело и откуда идут звуки, спустилась с дедом к лодке и подтянула ее к домашнему берегу. Чтобы пораньше увидеть шествие, провожавшее невесту в новый дом, Цуйцуй взобралась на пагоду. Очень скоро пришла толпа: двое дудящих в сона, четверо дюжих сельских парней, один пустой паланкин, один празднично одетый юноша, похожий на сына командира дружины, а еще два барашка, ребенок, который их вел, сосуд вина, коробка лепешек из размельченного риса и человек, нагруженный подарками. Когда вся толпа поднялась на лодку, Цуйцуй с дедом взбежала следом за ними. Дед правил лодкой, а Цуйцуй встала возле паланкина невесты и стала любоваться его бахромой и лицами людей. Когда они причалили, парень, похожий на сына командира дружины, достал из украшенного вышивкой поясного кошеля красный конверт и передал паромщику. Так было заведено, и дед уж не мог сказать, что не возьмет деньги. Однако, получив конверт, он спросил, откуда невеста, уяснил, снова спросил, из какой семьи, получил ответ и, наконец, спросил, сколько ей лет, что тоже хорошенько запомнил. Играющие на сона вновь загудели в свои дудки, и вся компания, перевалив гору, скрылась. Дед остался в лодке с Цуйцуй, но душа его следовала за пением сона и успела уйти довольно далеко, прежде чем вернулась обратно в тело.
Взвешивая на руки красный конверт, дед со значением сказал:
— Цуйцуй, невесте из Сунцзябаоцзы всего пятнадцать лет.
Цуйцуй поняла, к чему он клонит, но не стала заострять на этом внимания и тихо повела лодку к берегу. Причалив, она вбежала в дом, достала крошечный побег бамбука, из которого смастерила сона с двумя раструбами, и попросила деда сыграть ей из лодки «Мать провожает дочь», а сама улеглась с собакой на большой камень, на который как раз упала тень от дома, и разглядывала облака. Время тянулось медленно, дед незаметно заснул, и Цуйцуй с собакой тоже заснули.
Наступил праздник лета. Цуйцуй с дедом за три дня до того условились, что он останется на вахте у переправы, а Цуйцуй и пес пойдут к дому Шуньшуня смотреть на гуляния. Цуйцуй сперва не соглашалась, но все же уступила. Однако день спустя снова пожалела о согласии, думая, что если идти смотреть, то должны пойти оба, а если бдеть у лодки, то тоже обоим. Дед понял, что в душе ее сражаются желание праздника и любовь к нему. Оказаться препятствием на пути к веселью совсем уж никуда не годилось!
— Цуйцуй, ты чего? — улыбаясь, спросил паромщик. — Мы же договорились, а ты вдруг пожалела, у нас, у чадунцев, так не принято! Сказано — сделано, нельзя, чтобы то одно, то другое. Я не настолько выжил из ума, чтобы не помнить, что ты согласилась!
Хотя было видно, что он понимает, почему внучка передумала, но она была слишком послушным и правильным ребенком, и дед от этого приуныл. Когда дед замолчал, и молчал долго, Цуйцуй спросила:
— Если я уйду, кто останется с тобой?
— Если ты уйдешь, со мной будет лодка, — ответил дед.
Цуйцуй нахмурилась и горько усмехнулась:
— С тобой будет лодка, ха-ха, лодка с тобой будет. Дедушка, ну ты и…
«Все равно однажды ты уйдешь», — подумал дед, но вслух говорить об этом побоялся. Какое-то время ему нечего было сказать, потом он отправился в садик за домом возле пагоды проведать лук, и Цуйцуй пошла следом.
— Дедушка, я решила не ходить. Если надо, чтобы кто-нибудь пошел, то пусть лодка идет, а я вместо нее с тобой побуду.
— Хорошо, Цуйцуй, если ты не пойдешь, то я пойду, возьму с собой красный цветок и притворюсь бабушкой Лю[142], которая решила в городе себя показать, да на других посмотреть.
И потом они долго смеялись.
Дед занимался луком, а Цуйцуй вырвала одну большую стрелу и затеяла в нее дудеть. С восточного берега кто-то затребовал переправы, и девочка, не дав деду сняться с грядки, помчалась сама, запрыгнула в лодку и повела ее к пассажиру, тянучи за трос. Переправляясь, она кричала:
— Дедушка, пой, пой!
Но дед не пел, он стоял на высоком камне, глядя на нее и отмахиваясь, не говоря ни слова.
У него на душе лежал камень, тяжелый камень — Цуйцуй выросла.
Цуйцуй росла день за днем, случайно сказав что-то — краснела. Время прошло, и теперь она думала совсем о других вещах. Ей нравилось смотреть на невест с напудренными лицами, нравилось говорить о них, нравилось вплетать в волосы цветы, а еще нравилось слушать песни. И в пении жителей Чадуна она уже могла различить куплеты о любви. Иногда ей будто бы становилось одиноко; она любила сидеть на камне и любоваться облаками. Если дед спрашивал: «О чем думаешь, Цуйцуй?», она, слегка стесняясь, тихо отвечала: «Смотрю, как в реке дерутся утки!» Это местное присловье означало: «Ни о чем не думаю». И в то же время, спрашивая себя: «Цуйцуй, а и правда, о чем ты думаешь?», она сама себе же отвечала: «Мысли все далеко, их много. Но я не знаю, о чем думаю». Она действительно все время думала и сама не знала о чем. Тело девочки созрело, в этом теле уже случалось «странное», естественно пришедшее с возрастом, случалось каждый месяц и тоже повергало ее в раздумья и в мечтания.
Дед понимал, что это значит. Он семьдесят лет прожил на лоне природы, но с некоторыми вещами в ней, да и вообще в мире, не мог совладать. Цуйцуй выросла, и это напомнило ему о делах минувших дней, вытащило кое-какие похороненные под толщей времен события.
Мать Цуйцуй была очень похожа на дочь. Длинные брови, большие глаза, яркий румянец, кротость, заслужившая всеобщую любовь. Глазастая, с подвижными бровями, она всегда радовала старших. Казалось, она никогда не покинет гнездо. Но пришло несчастье — она познакомилась с тем солдатом, а под конец бросила старого отца и маленькую дочь — умерла вслед за ним. Старый паромщик говорил, что в этом нет ничьей вины, что за него несет ответственность только Небо. Но, хотя на словах он Небу не пенял, как же горько было у него на сердце! То, что выпало на его долю, по чести сказать, было несправедливо! На словах он забыл обо всем, однако на самом деле не мог отпустить свою боль, не мог смириться с тем, что случилось!
Но еще ведь есть и Цуйцуй. Последуй она сейчас по стопам матери, смог бы дед в свои преклонные годы вырастить еще одного птенца? Человек полагает, а Бог располагает! Он был слишком стар, он хотел отдохнуть, ведь любой добрый деревенский житель получает сполна все отведенные ему невзгоды и тяжкий труд. Будь где-нибудь наверху Бог, и будь у него пара рук, чтобы все распределить, очевидно же, что справедливо было бы забрать первым деда и позволить молодым в новой жизни получить надлежащую долю радостей и горестей, тогда во всем этом был бы хоть какой-то смысл.
Но дед думал вовсе не об этом. Он волновался за Цуйцуй. Иногда он лежал на большом камне у дома и обдумывал свои заботы в компании звезд. Он думал о том, что смерть уже скоро заберет его, и именно то, что Цуйцуй выросла, означало, что он действительно постарел. Во что бы то ни стало нужно было найти ей опору. Раз уж несчастная мать передала ему девочку и она выросла, то теперь он тоже должен передать ее кому-то, только тогда его дела будут завершены! Но кому? Как найти человека, который бы не обидел ее?
Когда Тяньбао Далао переправлялся через реку несколько дней назад и беседовал с дедом, то напрямик сказал ему:
— Дядюшка, Цуйцуй ваша очень красива, прямо как Гуаньинь. Пройдет года два, и если я стану заниматься делами в Чадуне и мне не нужно будет носиться повсюду, как вороне, я непременно буду приходить на берег петь для нее каждую ночь.
Дед наградил его прямоту улыбкой. Переправляя лодку, он разглядывал Далао своими невеликими глазками.
После этого Далао сказал:
— Но Цуйцуй слишком нежная, боюсь я, что она только и умеет слушать, что ей поют мужчины из Чадуна, но не сможет, подобно чадунским женщинам, делать то, что положено жене. А мне нужна любимая, которая бы слушала мои песни, но при этом была хорошей хозяйкой. «Хочу и рыбку съесть, и на мель не сесть», — да, вот уж это сказано прямо про меня!
Дед потихоньку развернул лодку, пришвартовав корму к берегу, и сказал:
— Твоя правда, Далао! Ну, ты сам смотри.
В чем там эта правда, дед не понимал и не знал, как на это следует отвечать. Когда парень ушел, дед, вспоминая его слова, и печалился, и радовался. Ведь если Цуйцуй должна кого-то выбрать, то этот человек должен позаботиться о ней? Если и вправду выбрать его, согласится ли Цуйцуй?
Ранним утром пятого числа посыпал моросящий дождик, в верхнем течении прибыло немного праздничной воды, и река стала горохово-зеленого цвета. Дед снарядился в город, чтобы купить кое-каких вещей для праздника, надел «накидку» из листьев, в которые заворачивают цзунцзы, взял корзину, большую тыкву-горлянку с вином, повесил на плечо перекидной кошель со связкой из 600 чохов в нем и ушел. Праздник привел к реке множество людей из маленьких деревень и крепостей[143] с деньгами и добром; все эти люди шли в город покупать и обменивать товар, они отправились в путь довольно рано, поэтому после ухода деда пес остался с Цуйцуй нести вахту у парома. Цуйцуй в новехонькой накидке переправляла пассажиров туда и обратно. Пес сидел в лодке и всякий раз, когда та причаливала, непременно спрыгивал на берег с веревкой в зубах, к радости путников. Многие деревенские ехали в город со своими собаками, ведь, как говорят в народе, «собака не уходит далеко от дома», а если уходит, то, даже сопровождая хозяина, ведет себя смирно. Когда они добирались до переправы, пес Цуйцуй обязательно подходил их обнюхать, но ловил взгляд хозяйки и как будто понимал, что она хочет сказать, и не предпринимал никаких действий. Когда они добирались до берега, он завершал работу с веревкой, видел, что те незнакомые собаки поднимаются в гору, и бежал догонять их. Это влекло за собой сердитый окрик Цуйцуй: «Пес! Ты что бесишься? Еще дел невпроворот, ну-ка быстро сюда!» И тогда пес со всех лап мчался к парому, но по-прежнему обнюхивал в нем всех до единого.
— Что за легкомыслие! — говорила Цуйцуй. — Где ты такому научился? А ну сядь вон там смирно!
Пес, казалось, все понимал, возвращался на свое место и, только унюхав что-то или словно бы вспомнив, тихонько лаял, но совсем чуть-чуть.
Дождь лил без остановки, и река покрылась дымкой. Когда Цуйцуй нечем было заняться в лодке, она прикидывала путь старого паромщика. Она знала, куда он должен сегодня пойти, с кем встретиться, о чем говорить, что происходит в этот день перед городскими воротами, что происходит на улице Хэцзе; «в голове ее был целый том»: она будто видела все собственными глазами. А еще она хорошо знала деда — стоило ему увидеть в городе знакомого из гарнизона, не важно, конюха или повара, он тут же высказывал все полагающиеся случаю поздравления. Скажет: «Поручик, кушайте-пейте на здоровье!», а тот ответит: «Лодочник, ешь-пей досыта». Если дед скажет так, а тот в ответ: «Да что же мне есть-пить? Четыре ляна мяса, две чарки вина, ни наесться, ни напиться!», тогда дед тут же с радостью приглашал знакомого на берег своей речушки — напиться всласть. Если же человек хотел выпить из дедовой горлянки, не сходя с места, старый паромщик не скупился и тут же передавал ему бутылек. Пригубив, солдаты из лагеря закручивали от удовольствия язык, облизывали губы, хвалили вино и тут же получали настоятельное приглашение сделать второй глоток. В таких обстоятельствах вина становилось мало, и нужно было бежать в первую попавшуюся лавку, чтобы наполнить горлянку доверху.
Цуйцуй также знала, что дед пойдет на пристань поболтать с лодочниками, которые день-два как причалили, спросит о ценах на рис и соль ниже по течению, а иногда, сгорбившись, нырнет в трюм, пропитанный запахами морской капусты и кальмаров, запахами масла, уксуса, дыма от сгоревших дров; лодочники добудут из маленьких сосудов пригоршню фиников и отдадут старому паромщику, и спустя какое-то время, когда он вернется домой и Цуйцуй будет на него обижаться, примирение будет достигнуто этими финиками.
Когда дед приходил на улицу Хэцзе, многие владельцы лавок дарили ему цзунцзы и прочее в знак уважения за то, что исправно заведовал переправой, и хотя дед и кричал: «Куда я понесу всю эту кучу, она же раздавит мои старые кости!», он был благодарен за эти подарки. А добравшись до мясной лавки и заподозрив, что продавцы не захотят брать деньги, предпочитал уходить в другое место, не желая пользоваться их великодушием. Тогда мясник говорил: «Дедушка, ну зачем вы так считаетесь? Я ведь вас не плуг в поле заставляю тянуть!» Но нет, паромщик думал, что это кровавые деньги, их нельзя сравнивать ни с чем другим, и если мясник не брал плату, то он сперва точно отсчитывал монеты, а потом метал их в большое и длинное бамбуковое коленце-копилку, хватал мясо и убегал.
Продавцы знали его и, взвешивая мясо, всегда выбирали лучший кусок, да еще и нарочно взвешивали больше, чем он просил; замечая такое, он возмущался: «Эй, эй, хозяин, не надо мне таких щедрот! Мясо с ноги в городе идет на кальмара с мясными нитями, нечего тут надо мной шутить! Мне нужна шея, мне нужно плотное и клейкое мясо, я же лодочник, мне его потушить с морковью да вином запить!» Получив свое мясо и расплачиваясь, он вначале считал деньги сам, потом поторапливал мясника, чтобы тот тоже посчитал, а мясник, по обыкновению, просто бросал деньги в копилку, и тогда паромщик удалялся с прямо-таки очаровательной улыбкой. Мясник и прочие покупатели при виде его лица не могли удержаться от смеха…
Цуйцуй также знала, что дед, будучи на улице Хэцзе, обязательно зайдет в гости к Шуньшуню.
Она повторяла про себя все, что видела и слышала во время обоих праздников, и в сердце ее зацветала радость, как будто ее что-то ожидало; это чувство было словно неосязаемые подсолнухи, которые видишь, зажмурив глаза ранним утром на кровати, — как будто ясно стоят перед глазами, но не можешь толком рассмотреть и ухватить. «Неужели в Байцзигуане водятся тигры?» — подумала она, сама не зная, почему неожиданно вспомнила это место. Оно находилось на реке Юшуй больше чем в двухстах ли от Чадуна! А потом подумала: «Тридцать два человека на шести веслах, а если ветер попутный, то ставят большой парус — штуку, сшитую из ста полотнищ белой ткани; сперва на такой лодке плывут через озеро Дунтинху, как же смешно…»
Она не знала, сколь велико это озеро Дунтинху и никогда не видела таких больших лодок, а всего смешнее, что она даже не представляла, почему задумалась об этом!
Явилась целая толпа путников, а с ними коромысло с ношей, были люди, похожие на тех, кто ездит по казенным делам, а еще были мать с дочкой. Мать была одета в крепко накрахмаленное синее платье, на щеках девочки рдели два намазанных красным кружка, а сама она была наряжена в новую одежду, которая не слишком удачно сидела на ней; обе ехали в город поздравить родственников и посмотреть на гонки. Когда вся компания расселась в лодке, Цуйцуй, разглядывая девочку, стала перегонять паром на другой берег. Она предположила, что девочке лет тринадцать-четырнадцать, вид у нее был очень изнеженный, наверняка еще никогда не уезжала от матери. На ногах девочки красовалась пара остроносых, подбитых гвоздями и натертых маслом башмачков, на которые налипло немного желтой грязи. Штаны были из зеленой ткани с фиолетовым отливом. Увидев, что Цуйцуй разглядывает ее, девочка уставилась на нее в ответ; глаза ее блестели, как два хрустальных шарика. Она была чуть стеснительна, чуть скованна, и в то же время, сразу видно, невероятно избалованна. Женщина, вероятно, ее мать, спросила, сколько Цуйцуй лет. Цуйцуй хихикнула, с неохотой ответила и в свою очередь спросила, сколько лет девочке. Услышав, что тринадцать, она невольно засмеялась. Мать с дочерью явно были из состоятельной семьи, весь их вид говорил об этом. Разглядывая девочку, Цуйцуй заметила, что у той на руке посверкивает серебряный браслет с узором-косичкой, и капельку позавидовала. Когда лодка причалила и пассажиры один за другим начали сходить на берег, женщина достала монетку, вложила ее в руку Цуйцуй и ушла. В тот момент Цуйцуй напрочь забыла дедушкины правила — не поблагодарила ее, денег не вернула, а только в оцепенении смотрела на девочку в толпе. Но когда пассажиры почти скрылись за вершиной горы, Цуйцуй неожиданно сорвалась, догнала их и уже на самом верху вернула монетку женщине.
— Это тебе в подарок! — сказала та.
Цуйцуй не ответила, только с улыбкой покачала головой и бегом вернулась к лодке.
Добежав до переправы, она услышала, что ей кричат, и повела паром на другой берег. Во второй раз переправлялось семь человек, среди них две девочки, тоже по случаю лодочных гонок одетых во все новое, но они были совсем не так прекрасны, и мысли Цуйцуй все время возвращались к той, что переправлялась до них.
Сегодня паром требовался многим, и девочек было больше, чем обычно. Цуйцуй тянула трос и разглядывала их, поэтому все увиденное — красивое, удивительное, странное — надолго запечатлелось в ее памяти. Когда некого было перевозить, оставалось только ждать деда и вновь и вновь вспоминать ту девочку. Поглощенная своими мыслями, Цуйцуй тихонько напевала:
— В Байгуаньцзи пришел тигр, хочет съесть командира дочек… На старшей — золотые цветочки, на средней — серебряные браслеты, только на мне, младшей, ничего нету, в ушах круглый год соевые росточки…
Из города возвращался деревенский, который видел старого паромщика на улице Хэцзе перед винной лавкой; старик настоятельно предлагал молодому лодочнику свою горлянку с только что купленным ханшином — все это он пересказал Цуйцуй по ее просьбе. Девочка засмеялась — пылкая щедрость деда не знала ни времени, ни места. Переправившийся ушел, и она на лодке тихонько замурлыкала песню колдуна, которую исполняли в декабре, благодаря духа за внимание к просьбам людей.
Мягкая мелодия этой песни была радостной и в то же время немного печальной. Допев, Цуйцуй ощутила легкую тоску. Она вспомнила, как в конце осени благодарили духов, и в поле беспорядочно мелькали огни и пели рожки.
Вдалеке уже послышался барабанный бой; она знала, что лодки с нарисованной на боку длинной киноварной полосой уже спустили на воду, а мелкий дождик все не прекращался, и поверхность речки была окутана дымкой.
К обеду вернулся дед, увешанный всякими разностями; взойдя на горку, он тут же позвал Цуйцуй, чтобы та пригнала лодку.
А та, видя, сколько народу собралось в город и понимая, что с лодки ей никак не уйти, заслышав голос деда, разволновалась и пронзительно закричала:
— Дедушка, дедушка, я сейчас приплыву!
Старый паромщик забрался с пристани в лодку и разложил по дну вещи, которые нес на плече, после чего стал помогать Цуйцуй переправляться и смеялся, словно маленький ребенок, застенчиво и скромно:
— Цуйцуй, так сильно волновалась?
Цуйцуй вообще-то хотела упрекнуть деда, но ответила:
— Дедушка, я знаю, ты на улице Хэцзе кого-то выпить с тобой подбивал, и тебе было очень весело.
Цуйцуй знала, что сам поход на улицу Хэцзе порадовал деда, но скажи ему об этом — раскричится от стыда, поэтому слова, готовые вылететь, остались за сомкнутыми губами.
Девочка рассмотрела все разложенное по дну, не нашла горлянки с вином и хихикнула.
— Дедушка, а ты щедрый, пригласил поручика и лодочников с тобой выпить, так даже горлянку съели!
— Да где уж там, мою горлянку Шуньшунь забрал, — смеясь, поспешил разъяснить дед, — когда он увидел, что я всех угощаю, сказал: «Эй, Чжан Хэн-лодочник[150], так не пойдет. У тебя же нет винокурни, можно ли так? Дай-ка мне это, пригласи меня, я все выпью». Он правда так сказал: «Пригласи меня, я все выпью». Я и отдал ему горлянку. Но я думаю, что он со мной шутку разыграл. Неужто в его доме ханшина мало? Скажи, Цуйцуй…
— Дедушка, ты думаешь, он и правда хотел твоего вина, вот и шутил с тобой?
— А как же тогда?
— Успокойся, он наверняка удержал твою горлянку, потому что ты людей направо и налево угощал. Он просто не хотел, чтобы ты без вина остался. Подожди, увидишь, он пришлет ее тебе. А ты и не понял, вот же…
— Ишь ты, а ведь и правда!
За разговором они причалили, Цуйцуй постаралась первой схватить что-нибудь и помочь деду донести, но достался ей только рыбий хвост — дедов перекидной кошель. Денег в нем не осталось вовсе, зато был сверток сахару и сверток маленьких кунжутных лепешек. Стоило им донести покупки до дома, с другого берега запросили переправы; дед поручил Цуйцуй приглядывать за мясом, чтобы его не стащили дикие кошки, а сам отправился к реке заниматься делом. Скоро он шумно вернулся в компании человека, которого перевозил. Оказалось, что тот привез тыкву-горлянку с вином.
— Цуйцуй, ты угадала, — услышала девочка, — мне горлянку привезли!
Цуйцуй не успела отойти к очагу — дед зашел в дом в компании широкоплечего молодого человека с загоревшим дочерна лицом.
Девочка с гостем смеялись, пока дед рассказывал что-то свое. Гость с улыбкой разглядывал ее, а она, осознав, почему он разглядывает, смутилась и ушла к очагу разводить огонь. С реки вновь затребовали переправы, и девочка поспешила к лодке. Сразу после этих очень кстати подоспели другие путники. Хотя с неба и падал мелкий дождик, пассажиров было больше обычного, ей пришлось переправлять их в три захода. Занятая делом, Цуйцуй все же думала о дедушкиной радости. Почему-то тот, кто явился из города с горлянкой, показался ей знакомым, но она никак не могла вспомнить, кто же он такой.
— Цуйцуй, иди сюда, отдохни! — крикнул ей дед со своего камня. — Посиди с гостем.
Девочка хотела пойти в дом, к очагу, когда перевезет последнего пассажира, но после крика деда на берег не вернулась.
Гость спросил деда, пойдет ли он в город смотреть на гонки, и старый паромщик ответил, что нужно присматривать за переправой. Они поговорили еще. Только после этого гость перешел к делу:
— Дядя, ваша Цуйцуй взрослая уже, красавицей выросла.
— Ты прямо как брат твой старший говоришь, — засмеялся паромщик. — Так же без обиняков. Эрлао, здесь только тобой восхищаются, — подумав, добавил он. — Все говорят, что ты красивый! «Леопард с горы Бамяньшань, золотой фазан с реки Дидиси». Эти красивые слова как раз про тебя придумали!
— Преувеличивают!
— Вовсе нет! Я слышал, как на пристани рассказывали, что, когда ты в прошлый раз вел лодку, за Саньмэнем у порогов Байцзигуань беда случилась, и ты из бушующих волн спас трех человек. А в ту ночь на порогах вас увидели девушки из деревни и всю ночь у вашего навеса песни распевали, правда?
— Да не девушки пели всю ночь, а волки выли. То место и знаменито тем, что там полно волков, они только и мечтали улучить момент и сожрать нас! Мы развели огромный костер, чтобы их отпугнуть, только тем и спаслись!
Старый паромщик рассмеялся:
— Ну и того лучше! Верно люди говорят. Волки едят только девушек, детей, восемнадцатилетних красавцев, а стариков, таких, как я, есть не хотят.
— Дядюшка, — сказал Эрлао, — вы здесь уж столько лет прожили, вот все говорят, что у нас тут место годное, по фэншую здесь должны рождаться великие люди, но я понять не могу, почему до сих пор никого великого не объявилось?
— Ты имеешь в виду, что раз все по фэншую, то должны рождаться знаменитые люди? Я думаю, такие в нашем захолустье не родятся, но и не страшно. У нас есть умные, искренние, храбрые, трудолюбивые молодые люди, большего не нужно. Вот такие, как вы с отцом и братом. Вы уже принесли много славы нашим краям.
— Хорошо сказано, дядя, я тоже так думаю. Если где-то не родятся плохие люди, а родятся хорошие, вот как вы, хоть и в годах, а крепкий что махил, выносливый да уверенный, к тому же и серьезный, и щедрый, это редко бывает.
— Я уже старик, о чем тут говорить. Много дорог исходил под солнцем и дождем, нес тяжкое бремя, бывало, чревоугодничал, бывало, голодал да замерзал, — получил все, что мне отведено, скоро уже буду лежать в этой холодной земле и кормить червей. Все, что в мире есть, вам, молодым, осталось, трудитесь хорошенько, и время будет ваше. Но и вы время не упустите!
— Дядюшка, глядя на ваше трудолюбие, мы, молодые, не посмеем время упускать!
Выпалив это, Эрлао засобирался уходить, и паромщик вышел к дверям покричать Цуйцуй, чтобы она развела огонь, вскипятила воды и приготовила поесть, а он бы подменил ее на лодке. Цуйцуй отказалась сходить на берег, однако гость уже сел в лодку, и, когда Цуйцуй повела ее, дед с напускной укоризной сказал:
— Цуйцуй, ты не поднялась к нам, неужели хочешь, чтобы я в доме за жену был и стряпней занимался?
Цуйцуй покосилась на гостя и, увидев, что он пристально разглядывает ее, тут же повернулась спиной, закрыла рот и сосредоточенно потянула за трос, медленно перегоняя лодку на другой берег.
— Цуйцуй, как поешь, пойдешь с дедушкой смотреть на гонки?
Цуйцуй от смущения не могла вымолвить ни слова, но потом все же выпалила:
— Дедушка сказал, что не пойдет, если он пойдет, то некому будет за лодкой приглядывать.
— А ты?
— Если дедушка не пойдет, то и я не пойду.
— Ты тоже приглядываешь за лодкой?
— Я за дедушкой.
— Давайте я один вместо вас двоих за лодкой пригляжу, согласны?
Лодка причалила, ткнувшись носом в земляную насыпь. Эрлао спрыгнул на берег и, стоя на склоне, сказал:
Цуйцуй, прости за беспокойство! Я вернусь домой и пришлю человека подменить вас, быстрее ешьте и приходите к нам домой на лодки смотреть, сегодня народу много, настоящий праздник.
Цуйцуй не поняла добрых намерений этого незнакомца. Почему ей обязательно нужно идти к нему домой смотреть на гонки? Поджав губки, она улыбнулась и потянула лодку обратно. Доплыв до домашнего берега, она увидела, что тот человек все еще стоит на маленькой горе на противоположном берегу, как будто чего-то ждет, и не торопится уходить. Девочка вернулась домой, подошла к очагу развести огонь и, закладывая в него немного отсыревшую траву, спросила у деда, который как раз пригубил из принесенной гостем горлянки:
— Дедушка, тот человек хочет вернуться домой и прислать кого-то тебе на смену, хочет, чтобы мы с тобой пошли на лодки смотреть, ты пойдешь?
— А ты хотела бы пойти?
— Если мы вдвоем пойдем, то с радостью. Этот человек очень хороший, и я как будто знаю его, кто это?
«Вот уж верно, он тоже считает тебя хорошей!» — подумал дед, а вслух, смеясь, сказал:
— Цуйцуй, а ты не помнишь разве, два года назад на берегу реки тебе человек сказал, что тебя рыба съест?
Цуйцуй поняла, но по-прежнему притворялась, что не понимает, и спросила:
— А кто он?
— Ну, подумай, угадай.
— В книге «Сто старых фамилий»[151] народу много, я ни за что не угадаю, кто он такой.
— Эрлао из семьи Шуньшуня, заведующего пристанью, он тебя знает, а ты его нет!
Дед хлебнул из горлянки и, будто бы хваля вино, но в то же время словно хваля и человека, тихонько сказал:
— Хорошо, на редкость хорошо!
Внизу у насыпи закричали искавшие переправы, и дед, приговаривая «Хорошо, хорошо…», поспешно спустился в лодку и отправился работать.
Когда они ели, с другого берега кто-то кликнул о переправе. Цуйцуй первая бросилась в лодку, доплыла и выяснила, что это лодочник из дома Шуньшуня, которого послали им на смену и который, завидев ее, сообщил:
— Эрлао сказал, чтобы вы приходили, как поедите, он уже на реке.
И, завидев деда, повторил:
— Эрлао сказал, чтобы вы приходили, как поедите, он уже на реке.
Навострив уши, можно было расслышать, что дальний бой барабанов участился, и звук этот рисовал в воображении картину, как длинные лодки несутся по прямой вдоль реки, прочерчивая на поверхности воды прекрасную длинную дорожку!
Вновь прибывший даже чаю не откушал, а сразу же занял место на носу лодки; за едой Цуйцуй с дедом пригласили его выпить, но, он отказался, только покачав головой.
— Цуйцуй, я не пойду, а ты сходи с собачкой, хорошо? — сказал дед.
— Если не пойдешь, я тоже идти не хочу!
— А если я пойду?
— Я вообще-то не хотела, но с тобой пойти хочу.
— Эх, Цуйцуй, Цуйцуй. — улыбаясь, сказал дед, — хорошо, пойдем вместе.
Когда дед и Цуйцуй дошли до городской набережной, там уже было многолюдно. Мелкий дождик прекратился, но земля оставалась сырой. Дед хотел, чтобы Цуйцуй смотрела гонки из дома управляющего пристанью, но Цуйцуй решила, что ей и на берегу неплохо. Однако долго они не простояли — Шуньшунь прислал человека с приглашением зайти к нему в гости. На верхнем этаже его дома уже было полно народу. Жена и дочь деревенского богача, которых Цуйцуй видела утром на переправе, тоже получили радушный прием и теперь занимали место у самого лучшего окна. Завидев Цуйцуй, девочка тут же позвала: «Иди сюда, иди!» Та, стесняясь, подошла и уселась на лавку позади них, после чего дед удалился.
Он вовсе не собирался смотреть на состязания драконьих лодок — один знакомый потащил его на пол-ли вверх по течению полюбоваться новой водяной мельницей. Старый паромщик уже давно интересовался ее вальцами. Возле горы на берегу стояла крошечная соломенная хижина, а в хижине — огромный круглый камень, который держался на горизонтальной оси, наискось установленной в каменном желобе. Когда открывали шлюзы, поток устремлялся на скрытое под землей колесо, и верхний каменный вал начинал быстро вращаться. Хозяин, заведовавший этой штукой, засыпал сырой рис в желоб, а перемолотый ссыпал в сито в углу хижины, а потом отсеивал отруби. Земля была густо усыпана ими, равно как и голова хозяина, повязанная куском белой ткани, и его плечи. В хорошую погоду на свободном участке вокруг мельницы сажали редьку, капусту, чеснок и лук. Когда водопроток ломался, хозяин снимал штаны и спускался в реку, чтобы завалить камнями место, где подтекала вода. А если дамба при мельнице была выстроена хорошо, можно было устроить маленькую запруду и без труда поймать рыбку.
Заниматься мельницей у реки было намного интересней, чем переправой, это было ясно с первого взгляда. Однако мечты паромщика о мельнице так и оставались мечтами. Все мельницы издавна принадлежали богачам.
Когда знакомый привел паромщика к мельнице, то рассказал и об ее хозяине. За беседой они внимательно рассматривали каждый уголок.
Знакомый, попинав новый жернов, сказал:
— Эти люди из Чжунсая сидят в своей крепости высоко в горах, а дело-то начинать к нам на реку приходят; вот эта мельница — начальника дружины Вана из Чжунсая, столько денег — семьсот чохов!
Старый паромщик, вращая маленькими глазками, с легкой завистью любовался всем, что было на мельнице, кивал, давая оценку каждой вещи. Потом они сели на недоделанную скамью из белой древесины, и знакомый заговорил о будущем мельницы: вроде бы ее должны были отдать как приданое за дочерью командира дружины. Вслед за этим он вспомнил о Цуйцуй и сразу же — о поручении, которое доверил ему Далао, и спросил:
— Дядя, сколько Цуйцуй будет в этом году?
— Уже четырнадцать, будет пятнадцать, — сказав это, старый паромщик продолжил в уме подсчет минувшим годам.
— Четырнадцать — а уже такая способная! Ох и счастье будет тому, кому она достанется!
— Какое счастье? Нет же за ней крупорушки, чтоб в приданое отдать.
— Не говорите так! Она — нужный человек! Пара рук заменит пять крупорушек! Ведь построил же голыми руками Лю Бань лоянский мост!
И сам же засмеялся.
Старый паромщик тоже засмеялся, подумав: «Что ж, и Цуйцуй пойдет голыми руками строить лоянский мост? Вот новости!»
А тот человек спустя еще какое-то время сказал:
— Глаз чадунца не дурак — выбирать жену мастак. Дядюшка, если вы мне доверяете, я расскажу вам одну шутку.
— Какую шутку? — спросил паромщик.
— Дядюшка, если вы мне доверяете, примите эту шутку за правду.
И вслед за этим рассказал, как Далао из семьи Шуньшуня хвалил красоту Цуйцуй, а также поручил ему выведать, как старик отнесется к этому, после чего пересказал паромщику и другие слова парня:
— Я его спрашиваю: «Далао, ты правду говоришь или шутишь?», а он отвечает: «Ты сходи для меня к старику и разузнай, мне нравится Цуйцуй, я хочу Цуйцуй, это правда!» Я говорю: «Я на язык-то не остер, а ну как скажу, а старик мне — оплеуху?» А он: «Если боишься побоев, то сперва расскажи как шутку, тогда он тебя не побьет!» Поэтому, дядя, я с вами речь завел сперва как о шутке. Подумайте, он девятого числа вернется из Сычуани и придет ко мне, что ему ответить?
Старый паромщик вспомнил, что в прошлый раз сказал ему сам Далао, и понял, что намерения его искренни, а также понял, что Шуньшуню нравится Цуйцуй, и душа его возликовала. Но обычай требовал, чтобы на обсуждение подобных дел человек явился в дом у речки сам, с гостинцами, и благоразумно ответил:
— Когда он вернется, ты скажи — старик, услышав шутку, и сам шутку рассказал: «Телеге, говорит, ехать по тележной колее, а лошади — по тропе лошадиной, у каждого свой путь. Если Далао пойдет по тележной колее, то решать должен его отец, пусть пришлет сватов и пристойно со мной это обсудит. Если пойдет по лошадиной тропе, то должен решать сам, выйти на утес возле переправы и петь для Цуйцуй».
— Дядя, если долгие песни тронут сердце Цуйцуй, то я прямо завтра сам пойду ей петь.
— Думаешь, я буду против, если Цуйцуй согласится?
— Нет, он думает, что если ты согласишься, то Цуйцуй не сможет возразить.
— Нельзя так говорить, это ведь ее дело!
— Даже если и ее, все равно обязательно нужен старший, чтобы принимать решения, да и он сам все-таки считает, что ваше слово куда лучше, чем бесконечно петь днями и ночами.
— Ну тогда, скажу я, мы сделаем так: когда он вернется из Сычуани, нужно, чтобы они начистоту поговорили с Шуньшунем. А я что, я сперва у Цуйцуй спрошу, если она считает, что уйти с тем, кто ей будет петь, интереснее, то ты тогда убеди Далао идти по извилистой лошадиной тропе.
— Хорошо. Как увижу его, сразу скажу: «Далао, твою шутку я рассказал, а по правде ты уж сам смотри, как судьба твоя будет». И правда, пусть судьба распорядится, но я знаю, его судьба в ваших руках.
— Не говори так! Будь это дело у меня в руках, я бы сразу же согласился.
Закончив этот разговор, они направились смотреть на три новые лодки Шуньшуня. А в доме Шуньшуня на улице Хэцзе меж тем творились такие дела:
Хотя дочь деревенского богатея и позвала Цуйцуй сесть рядом с ней, и место было очень хорошее — из этого окна была видна каждая волна на реке, — сердце паромщицы не могло найти покоя. Теснящиеся у других окон, что пришли посмотреть на гуляния, чаще глядели на этих женщин, чем на реку. Некоторые гости притворялись, что им нужно по какому-то делу пройти из одного конца дома в другой, но на самом деле глазели на женщин, что сидели рядом с Цуйцуй. Она чувствовала себя не в своей тарелке и только искала предлог, чтобы убежать. Вскоре с реки донесся звук взрывающихся хлопушек, и собравшиеся на другом берегу лодки дружно стартовали в сторону города. Сперва четыре лодки держались недалеко друг от друга, подобно четырем стрелам рассекая водную гладь, но на середине пути вперед вырвались две, а спустя еще немного времени между ними двумя проскользнула еще одна, обогнала их и рванулась вперед. Когда лодка достигла здания таможенного управления, еще раз, знаменуя ее победу, грянули хлопушки. Выяснилось, что победившую команду составляли гребцы с улицы Хэцзе, и треск поздравительных хлопушек раздавался уже повсеместно. Лодка проделала путь вдоль домов на сваях, ее барабан грохотал под веселые приветственные крики с берега и из окон. Цуйцуй увидела парня с красным тюрбаном на голове, что стоял на носу лодки и размахивал флажками, направляя ее ход, — это был Эрлао, который давеча приносил горлянку. В ее памяти вновь всплыли события трехлетней давности — «Большая рыба тебя слопает!» — «Слопает или нет — не твое дело!» — «Собака, смотри, на кого лаешь!»… Вспомнив о псе, она вдруг поняла, что его нет рядом, и отправилась на поиски, напрочь забыв о человеке в лодке.
Она искала в толпе своего пса, а вокруг меж тем шли разговоры.
Одна женщина с широким лицом спросила:
— Это из которой же семьи вон та, что сидит на том прекрасном месте возле окна в доме Шуньшуня?
Другая женщина тут же ответила:
— Это дочь господина Вана из крепости, говорят, сегодня приехала посмотреть на гонки, а на самом деле — кое на кого, да и самой показаться! Вот же везет ей, посчастливилось на такое хорошее место сесть!
— На кого смотреть? Кому показаться?
— Ах, ты все еще не понимаешь! Тот богач хочет с Шуньшунем породниться.
— А за кого ее замуж отдают? За Далао или за Эрлао?
— Говорят, за Эрлао, подождите, увидите — этот Юэ Юнь скоро сюда придет поглядеть на тещу.
— Все уже уладили, — вмешалась другая женщина, — все очень хорошо! За ней в приданое дают новехонькую мельницу, даже лучше, чем десять рабочих!
Кто-то спросил:
— А что Эрлао? Согласится?
Кто-то тихо ответил:
— Эрлао уже говорил, что не на что тут смотреть. «Для начала, я просто не хочу быть хозяином мельницы!»
— Ты слышал, как сам Юэ Юнь сказал?
— Я слышала, что другие говорят. И еще говорят, что Эрлао нравится паромщица.
— Но он же не дурачок, неужели правда хочет переправу, а не мельницу?
— Кто знает. У Шуньшуня в семье такие, на вкус и цвет товарища нет, что кому по нраву — то и берут. Переправа, поди, не хуже мельницы.
Все это время взоры гостей были обращены к реке, они пересказывали эти сплетни, и никто не обернулся, не заметил стоявшую позади Цуйцуй.
Ее лицо пылало огнем, и она перешла в другое место, но вновь услышала беседу о том же самом.
— Все уже давно устроили, только ждут, что скажет Эрлао.
— Только глянь, какой он сегодня неутомимый, — добавил кто-то, — сразу ясно станет, что сил ему придает девушка на берегу.
Кто же эта девушка, которая так вдохновляет Эрлао? Цуйцуй ощутила смятение.
Она была маленького роста и за спинами людей не видела, что происходит на реке, только слышала, как постепенно приближается и нарастает барабанный бой, слышала крики на берегу, и поняла, что лодка Эрлао как раз проходит мимо дома. Люди в доме всполошились, вразнобой выкрикивая его имя, а там, где сидела жена богача, подожгли связку хлопушек. Неожиданно крики изменились, стали испуганными, и люди побежали к реке. Цуйцуй не поняла, что произошло, она была в смятении и не знала, вернуться ли на прежнее место или стоять за чужими спинами. К окну как раз подошел человек с подносом, нагруженным цзунцзы и мелкими закусками, предлагая женщине с дочерью откушать. Она постеснялась возвращаться к ним, а поэтому решила протиснуться к воротам и оттуда уже к реке. Пройдя вдоль мощенного камнем переулка мимо соляной лавки, она почти уже вышла на улицу Хэцзе, но как раз между балками дома на сваях налетела на толпу, окружившую Эрлао, голова которого была повязана красной тряпкой. Оказалось, что он свалился с лодки в воду, и вот только что выбрался из реки. Проход был слишком узкий, и, хотя Цуйцуй тут же вжалась в стенку, встречные все равно задевали ее локтями. Завидев Цуйцуй, Эрлао сказал:
— Цуйцуй, ты пришла, а дедушка тоже здесь?
Лицо девочки все еще пылало, даже пикнуть было стыдно, вместо того она подумала: «Куда же пес убежал?»
А Эрлао сказал:
— Поднимайся к нам наверх! Я велел оставить для тебя хорошее место.
«Мельница в приданое, эка невидаль», — подумала Цуйцуй.
Эрлао так и не убедил Цуйцуй вернуться, и каждый пошел своей дорогой. Цуйцуй спустилась к реке, терзаемая непонятным чувством. Досада — не досада, тоска — не тоска, радость — нет, что может порадовать эту девочку? Злость? Да, пожалуй, она действительно злилась на кого-то, и этот кто-то — она сама. На берегу было слишком много народу: на отмели возле пристани, на мачтах лодок, на сваях домов — везде были люди. «Так много людей, а что интересного здесь можно увидеть?» — спросила Цуйцуй сама себя. Сперва она решила, что на какой-нибудь лодке можно найти деда, но, обыскав все вокруг, не нашла и следа старика. Она протолкалась к краю воды и увидела своего рыжего пса рядом с человеком из дома Шуньшуня, они оба глазели на веселье с лодки в нескольких чжанах от берега. Цуйцуй пронзительно окликнула собаку, пес навострил уши, поднял голову и обозрел все стороны, после чего бесстрашно ринулся в воду и поплыл к хозяйке. Добрался он весь мокрый, и, отряхнувшись, скакал теперь без остановки.
— Ну хватит, — сказала Цуйцуй. — Что ты скачешь как помешанный. Лодка же не опрокинулась, зачем ты в воду прыгал?
Вдвоем они отправились искать деда и столкнулись с ним возле лесосклада на улице Хэцзе.
— Цуйцуй, я такую хорошую мельницу видел, — сказал дед, — жернов новый, водяное колесо новое, солома на крыше — и та новая! А дамба направляет струю воды, быструю такую, и, когда открывают шлюзы, колесо начинает вертеться, как волчок.
— Чья она? — чуть неестественным голосом спросила Цуйцуй.
— Чья она? Командира Вана, что на горе живет. Я слышал, что он ее справил как приданое для дочери, вот ведь роскошь, подряд на семьсот связок чохов, и это еще не считая ветряной мельницы да утвари!
— А кто хочет его дочку?
— Большая рыба тебя съест, Цуйцуй, — натянуто засмеялся дед, глядя на нее. — Большая рыба тебя съест.
Поскольку у Цуйцуй в этом деле был свой интерес, она притворилась, что до сих пор не поняла, и переспросила:
— Дедушка, так кто получит эту мельницу?
— Юэ Юнь Эрлао! — ответил дед и тихо пробурчал себе под нос: — Кто-то завидует, что Эрлао получит мельницу, а кто-то — что мельница получит Эрлао.
— Кто завидует, дедушка?
— Я завидую, — сказал дед и хихикнул.
— Дедушка, ты пьян.
— А Эрлао еще сказал, что ты очень красивая.
— Дедушка, ты напился и с ума сошел.
— Дедушка не пьян и не сошел с ума, — ответил дед. — Пойдем к реке, посмотрим, как они уток выпускают.
Подумав, он добавил:
— Если Эрлао поймает утку, то обязательно подарит ее нам.
Стоило ему досказать, появился Эрлао и встал перед Цуйцуй, улыбаясь. Цуйцуй тоже улыбнулась. И они втроем вернулись в дом на сваях.
К реке явился с подарками сват, которого и правда снарядил Шуньшунь. Паромщик, не на шутку разволновавшись, переправил его на свой берег и повел в дом. Цуйцуй лущила горох и сперва не обратила на гостя внимания. Но, услышав с порога радостное «Счастье в дом, счастье в дом!», смутилась и побоялась оставаться в доме. Притворившись, что гоняется за забредшей в сад курицей, она схватила бамбуковую палку и, размахивая ею да покрикивая, побежала к белой пагоде.
Гость вначале завел разговор о каких-то пустяках, а когда завел речь о намерениях Шуньшуня, старый паромщик не знал что и ответить, только в замешательстве потирал большие мозолистые руки, притворяясь, что ничего не происходит, и всем видом будто бы говорил: «Годно, годно». На самом же деле старик не проронил ни слова.
Изъяснившись, сват-кавалерист поинтересовался, что думает по этому поводу сам дед. Старый паромщик, смеясь, закивал:
— Далао хочет идти по тележной колее, это очень хорошо. Но я должен спросить Цуйцуй, что она сама об этом думает.
После ухода гостя дед, стоя на носу лодки, кликнул Цуйцуй для разговора.
Цуйцуй с полным совком гороха спустилась к воде, поднялась на лодку и кротко поинтересовалась:
— Что, дедушка?
Дед засмеялся и ничего не ответил, только смотрел на внучку, склонив на плечо голову, до макушки седую, и смотрел долго. Цуйцуй устроилась на носу лодки и принялась лущить горох, опустив голову и слушая, как вдали, в зарослях бамбука, поют канарейки. «Дедушка стал так много говорить с годами», — думала она. Ее сердце еле билось.
— Цуйцуй, — сказал дед спустя какое-то время, — дядя, который к нам приходил, — ты знаешь, зачем он приходил?
— Не знаю, — сказала Цуйцуй, краснея лицом и шеей.
Дед пристально поглядел на внучку, понял, что творится у нее в душе, и обратил очи вдаль. В пустоте тумана он увидел мать Цуйцуй пятнадцать лет назад, и в сердце его всколыхнулась нежность.
— У каждой лодки должна быть пристань, у каждого воробышка — свое гнездо, — тихо сказал он сам себе.
Воспоминание о ее бедной матери больно кольнула его в сердце, но он через силу улыбнулся.
А Цуйцуй слушала, как в горах поют канарейки и кукушки, как в долине с размеренным стуком рубят бамбук, и думала о многих вещах. О том, как тигр кусал людей, о бранных горных частушках, о квадратных ямах в мастерских по изготовлению бумаги, о том, как истекает железным соком вагранка в кузнице… Она словно пыталась заново вспомнить все, что когда-то видела и слышала, чтобы не думать о том, что происходит сейчас. Хотя на самом деле она не совсем понимала, что именно происходит.
— Цуйцуй, — сказал дед, — из дома Шуньшуня приходил сват, хотел тебя в ту семью женой взять, и спрашивал, согласен ли я. А я что, я старый уже, через пару лет мне нечему будет возражать. Это твое дело, подумай сама, скажи сама. Если хочешь, то так и будет, не хочешь — тоже хорошо.
Цуйцуй не знала, что делать, притворилась спокойной и застенчиво поглядела на деда. Раз ничего не спрашивали — то и отвечать было не на что.
— Далао — человек толковый, — добавил дед, — и честный, и щедрый, если он на тебе женится, то, считай, повезло!
Цуйцуй поняла — сват приходил от Далао! Ее сердце отчаянно колотилось, лицо полыхало огнем. Так и не подняв головы, она продолжала лущить горох, бросая в воду пустые стручки и глядя, как поток тихо уносит их вдаль; это немного ее успокаивало.
Перед лицом этого молчания дед засмеялся и сказал:
— Цуйцуй, подумай несколько дней, не страшно. Лоянский мост ведь не за вечер строился, нужно время. Давеча ко мне уже приходили с этим делом, и я уже им сказал: у телеги своя дорога, у лошади — своя, и на каждой дороге свои правила. Если человек хочет, чтобы решение принимал отец, то пришлет сватов и попросит, как подобает, — это тележная колея; если будет решать сам и в бамбуковой роще у реки петь для тебя, пока не упоет, — это лошадиная тропа. Если тебе нравится лошадиная, то я верю, что он сможет петь для тебя горячие песни днем и нежные — ночью, и будет петь, пока кровью не захаркает да глотку не раздерет!
Цуйцуй не ответила, но ей очень хотелось заплакать, хотя причин на то вроде бы не было. Дед продолжил, привел в пример ее покойную мать, но вскоре и сам замолчал.
Цуйцуй печально свесила голову, а в глазах деда меж тем уже выступили слезы. Цуйцуй с изумлением робко спросила:
— Дедушка, что с тобой?
Дед не ответил, только вытер большой рукой глаза, засмеялся кудахтающим, похожим на детский смехом, спрыгнул на берег и побежал в дом.
Цуйцуй пребывала в смятении и хотела бежать за ним, но не побежала.
Небо прояснилось после дождя, и солнце принялось поджаривать людям плечи и спины. Ивы и камыш у берега, овощи в огороде — все окрепли и расцвели какой-то неистовой силой. Повсюду в траве, стрекоча крыльями, скакали кузнечики. Пение цикад на деревьях становилось все громче. Манящие взор изумрудные заросли бамбука на склонах обеих гор звенели пением канареек и кукушек. Цуйцуй ощущала, смотрела, слышала, но в то же время размышляла.
— Дедушке уже будет семьдесят… Петь годами — и кто подарит ту белую утку? … Повезет тому, кто получит мельницу, а кого же мельница получит, что ей больше повезет?
Задумавшись, она вскочила и просыпала горох в воду. Стоило же ей потянуться, чтобы достать его, послышался крик человека, ждущего переправы.
На следующий день, когда Цуйцуй работала в огороде у пагоды, дед снова спросил, каково будет ее решение; сердце девочки вновь заколотилось, и она, опустив голову, не ответила, знай себе выдергивала лук. Дед засмеялся и подумал: «Ну подождем, посмотрим, а то ведь если и дальше говорить, весь лук пропадет». Вместе с тем он почувствовал что-то странное, о чем и правда не стоило продолжать разговор, а потому придержал язык и какой-то натянутой шуткой перевел беседу на другие дела.
Становилось все жарче. Ближе к июню солнце палило все яростнее; старый паромщик вытащил из угла набитый пылью черный чан и даже выкроил время, чтобы сколотить несколько дощечек в круглую крышку для него. Кроме того, он выпилил из дерева трехногую подставку, а также выстрогал из бамбука большую трубку, крепко связал побегами и приладил к боку чана, соорудив снасть для черпания. Чан перенесли на берег реки, Цуйцуй каждое утро кипятила большой котел воды, чтобы залить в него. Иногда к воде добавляли чайных листьев, а иногда клали только поджаристую рисовую корку. Старый паромщик, как обычно, готовил травы и корешки, которые лечили солнечный удар, боли в животе, волдыри и нарывы, и расставлял их в доме на видном месте; завидев, что с путником что-то неладно, он тут же спешил за лекарством и из самых лучших побуждений заставлял такого путника воспользоваться его рецептом, а потом рассказывал человеку множество способов быстрого домашнего лечения (которые он сам выведал у врачей из гарнизона и колдунов). Весь день старик проводил, утвердившись на носу лодки, и его коротко стриженные седые волосы блестели на солнце, будто серебро. Цуйцуй, как и прежде, радовалась жизни, бегала вокруг дома, пела, а когда не бегала — садилась в тень дерева, что росло на высоком утесе, и играла на маленькой бамбуковой флейте. Дед как будто позабыл о сватовстве Далао, и Цуйцуй, само собой, забыла тоже.
Но вскоре опять явился сват — разузнать насчет их намерений, и дед так же, как и раньше, целиком переложил ответственность на внучку и отправил его восвояси. Позже он снова говорил с ней, но так ничего и не добился.
Старый паромщик никак не мог понять, во что уперлось дело. Ночью, лежа в постели, он часто погружался в молчаливые раздумья и заподозрил, что Цуйцуй любила Эрлао, а не Далао. Додумавшись до этого, дед засмеялся, точнее, заставил себя засмеяться — потому что испугался. Испугался и затосковал, вдруг осознав, что Цуйцуй во всем похожа на мать; испугался, что и судьбы у них будут похожие. Нахлынули воспоминания — сон как рукой сняло, он выбежал из дома и поднялся на утес возле реки, где смотрел на звезды, слушал подобный дождю стрекот кузнечиков и других прибрежных букашек; он очень долго не мог заснуть.
Это прошло мимо Цуйцуй; днем она работала и веселилась в свое удовольствие, хотя иногда что-то пускало ее маленькое сердечко в галоп. Однако с наступлением ночи она сладко засыпала.
Но в один миг все изменилось, и спокойная жизнь этой семьи была навсегда разрушена.
Эрлао из дома Шуньшуня узнал о том, что происходит в жизни брата, а Далао узнал о его сердечных делах. Оказалось, они собратья по несчастью: оба влюбились во внучку старого паромщика. Подобные случаи не считались в их краях чем-то удивительным, в пограничном районе ходила поговорка: «Огонь где угодно пылает, вода где угодно струится, луна где угодно сияет, любовь с кем угодно случится». Сыновья богатого лодочного головы влюбились в девушку из бедной семьи паромщика — это не такая уж диковина, вот только была одна сложность. Неужто, когда дело дойдет до выяснения, кто же возьмет ее в жены, братьям по чадунским обычаям придется сойтись в кровавой схватке?
До ножей братья дело не довели, но и глупости вроде «отдаю тебе любимую», которую демонстрируют трусливые жители больших городов, столкнувшись с любовными неурядицами, тоже не допустили.
Братья отправились в верховья реки, туда, где строили суда, чтобы справиться о новой лодке для семейного дела, и вот рядом с лодкой старший рассказал младшему историю своей любви, упомянув при этом, что любовь пустила корни в его душе еще два года назад. Младший брат слушал с улыбкой.
С верфи они по берегу реки дошли до мельницы господина Вана, и старший брат сказал:
— Эрлао, тебе хорошо: если станешь командиру зятем, будет у тебя мельница; а я, если все сложится, должен буду перенять у старика паром. Мне нравится, я хочу еще купить две горы рядом с речкой, посадить по границе южный бамбук, огорожу это место — и будет у меня своя крепость!
Эрлао слушал, непринужденно срезая придорожную траву серпом, похожим на месяц, а когда они дошли до мельницы, остановился и сказал брату:
— Далао, ты поверишь, что сердце этой девушки давно уже отдано другому человеку?
— Нет, не поверю.
— Далао, ты веришь, что эта мельница будет моей?
— Нет, не верю.
Они зашли на мельницу.
— И не надо… Далао, а если я не хочу мельницу, а хочу паром, и эта мысль у меня в голове тоже уже два года зреет, — ты поверишь?
Далао был ошеломлен; он посмотрел на сидевшего на жернове Эрлао и понял, что тот не шутит. Тогда он встал, похлопал Эрлао по плечу и сказал, смеясь:
— Верю, ты правду говоришь!
— Да, Далао, это правда, — честно сказал Эрлао, глядя на брата. — Я давно уже строю планы. Если дома не согласятся, а там — согласятся, я действительно готов заниматься паромом! А ты?
— Отец меня уже выслушал и послал кавалериста Яна от меня сватом, чтобы к паромщику пошел.
Опасаясь, что Эрлао начнет высмеивать его, Далао объяснил, зачем был нужен сват, — только лишь потому, что старик говорил о тележной колее и лошадиной тропе, и Далао решил пойти по колее.
— И каков результат?
— Никакого. Дед как язык проглотил, ничего внятного не говорит.
— А что за лошадиная тропа?
— А это, сказал дед, приходить на утес у реки и петь для нее. Растопить сердце Цуйцуй песнями, и тогда она будет моей.
— Не худшее решение!
— Да, чтобы заика, который и говорить-то не может, запел. Но со мной такое не пройдет, я не воробей, петь не умею. Черт знает что замыслил старик, то ли он хочет отдать внучку поющему водяному колесу, то ли, как положено, человеку?
— А ты что?
— Я хочу старику сказать, чтобы он ответил по чести. Просто, одним словом. Если нет, то уйду с лодкой в Таоюань, если да и если он захочет, чтобы я занимался паромом, — то я согласен.
— А петь?
— Это ты у нас умелец, хочешь побыть воробышком — вперед, я не буду тебе рот затыкать навозом.
Эрлао понял, отчего брат раздражен. В нем воплощалась прямолинейность всех жителей Чадуна: если все по чести — вырвет сердце людям напоказ и ринется вперед со всей горячностью, а если нет — родному дяде придется выбирать слова. Понятно, что в случае провала на тележной колее Далао хотел бы пойти лошадиной тропой, но, услышав признание брата, понял, что эта тропа отведена Эрлао. Вот он и расстроился, и раздражился, и эти чувства невозможно скрыть.
Эрлао пришла в голову идея: они оба придут на берег реки ночью, чтобы никто не догадался, что это именно они, и будут петь по очереди; кто получит ответ, тот и продолжит ухаживать за внучкой паромщика с победной песней. А поскольку Далао в пении слаб, когда придет его очередь, за него будет петь Эрлао. Тогда их счастье будет зависеть от везения и все будет справедливо. Когда Эрлао предложил это, Далао ответил, что хоть сам он петь не умеет, но и Эрлао за себя воробьем заливаться не позволит. Но Эрлао, поэтическая душа, не сдавался, продолжал настаивать.
Далао подумал и горько усмехнулся:
— Сам не певчая птица, но просит брата спеть за него? Хорошо, поступим так. Мы будем петь по очереди, и мне не нужна твоя помощь, я буду петь сам. У лесных сов голос неприятный, но, когда им нужна жена, они сами поют и ничьей помощи не просят!
Договорившись, они назначили дни — сегодня четырнадцатое, завтра пятнадцатое, послезавтра шестнадцатое — три дня подряд, как раз будет ясная лунная ночь. Настала середина лета, глубокой ночью не было ни холодно, ни жарко; надев белый домотканый жилет и выйдя на залитый лунным светом утес, как то велел местный обычай, можно было от всей души, не таясь, спеть для чистой неиспорченной девушки. Когда же луна скроется, надлежало возвращаться домой: выпадет роса, и звуки песен станут неразборчивыми. Или можно вздремнуть в ожидании рассвета в теплом зернохранилище знакомой мельницы, которая работала беспрерывно, денно и нощно. Они распланировали свои действия, а каков будет результат — тут уж как звезды встанут. Так они решили, что с этой ночи вступят в честное состязание согласно местному обычаю.
Когда сгустились сумерки, Цуйцуй сидела возле пагоды за домом, наблюдая за тонкими облаками, высушенными заходящим солнцем до нежно-розового цвета. Четырнадцатого числа в Чжунсае открылся рынок, поэтому торговцы из города отправились за дарами гор и леса, и пассажиров было много; дед трудился на пароме без продыху. Дело шло к ночи, все птицы отправились ко сну, только беспрерывно куковали кукушки. Солнце весь день пекло, так что сейчас от глины, камней и травы исходил жаркий дух. Цуйцуй глядела на розовые облака, слушала шумную болтовню торговцев, возвращавшихся в родной уезд, и в сердце ее гнездилась едва уловимая тоска.
Сумерки по-прежнему были мягки и чарующе спокойны. Но окажись кто на ее месте, прочувствуй все, что случилось накануне, — тоже затосковал бы. Цуйцуй казалось, будто ей чего-то недостает; она словно бы хотела взять этот прекрасный день с собой в новую жизнь, понимая, что он заканчивается, — и не могла. Словно бы жизнь была невыносимо обыденной.
«Я поеду с лодкой в Таоюань мимо озера Дунтинху, чтобы дедушка со всем городом пошел меня с гонгами звать, искать с фонарями да с факелами».
Она сердилась на деда и забавлялась этой мыслью, представляя, как дед будет ее безуспешно искать и в конце концов в отчаянии уляжется на дно лодки.
Кто-то закричит:
— Паромщик, паромщик! Дядюшка, вы что же дела забросили!
— Цуйцуй сбежала, уплыла в Таоюань!
— И что вы будете делать?
— Что? Достану нож, положу в кошель, сяду в лодку и убью ее!
Цуйцуй будто наяву услышала этот разговор, перепугалась и бросилась с насыпи к переправе, пронзительно крича деду. Паромщик был посреди реки в лодке вместе с путниками, которые о чем-то тихо разговаривали, и сердечко ее заколотилось — не унять.
— Дедушка, дедушка, пригони лодку обратно!
Старик не понял, в чем дело, и решил, что она хочет переправить их вместо него, поэтому ответил:
— Цуйцуй, подожди, я сейчас приду!
— Ты не вернешься?
— Сейчас вернусь!
Девочка села на берег, глядя на укутанную в сумерки речку и на толпу в лодке; в толпе был человек, высекавший искру из кремня, чтобы закурить, он постукивал трубкой о борт лодки, вытряхивая пепел. И вдруг она расплакалась.
Пригнав лодку обратно, дед увидел, что Цуйцуй, оцепенев, сидит на берегу, и спросил, что случилось. Та не ответила. Дед попросил ее растопить очаг и сварить еды. Поразмыслив, девочка пришла к выводу, что слезы ее смешны, и отправилась в дом; там она развела огонь, сидя у очага, и вновь вышла на утес, крикнув деду, чтобы тот возвращался домой. Дед же не допускал никаких детских шалостей при исполнении, и, понимая, что все путники спешат вернуться в город к ужину, переправлял их даже по одному, не заставляя ждать на берегу, пока подойдет еще кто-то, а потому не покидал лодки. Он попросил Цуйцуй не отвлекать его от работы и пообещал, что вернется домой к столу, когда всех переправит.
Цуйцуй еще раз попросила его, но он не внял, и она, сидя на утесе, упоенно горевала.
Спустилась ночь; мимо Цуйцуй, испуская брюшком голубое сияние, пролетел большой светлячок. «Ишь как далеко летаешь», — подумала она, проследив взглядом его полет. Вновь закуковала кукушка.
— Дедушка, почему ты не идешь? Ты мне нужен!
Услышав с лодки ее крик, капризный и немного обиженный, он громко и грубо гаркнул: «Иду уже, иду!», а про себя подумал: «Цуйцуй, что ты будешь делать, когда я умру?»
Когда он вернулся домой, то застал внутри почти полный мрак, только в очаге полыхал огонь, а Цуйцуй сидела на низкой длинной лавке возле очага, закрыв глаза руками.
Только подойдя поближе, он понял, что она плачет, и уже давно. Обычно, приходя домой под вечер после целого дня работы согнувшись и давая отдых рукам и пояснице, он всегда с порога унюхивал запах томящихся на сковороде кабачков и видел, как под лампой мелькает тень Цуйцуй, стряпающей ужин. Но сегодня было по-другому.
— Цуйцуй, я вот запоздал, а ты уже плачешь, куда это годится? — спросил дед. — А если я умру?
Цуйцуй даже не пикнула.
— Нельзя плакать, — продолжал дед. — Взрослым ни в коем случае плакать нельзя. Нужно быть жестче, крепче, только тогда ты сможешь выжить в этом мире!
Цуйцуй раскосила глаза руками и придвинулась поближе к деду:
— Я уже не плачу.
За едой дед рассказывал внучке занятные истории, вспомнил и ее покойную мать. Они ужинали в свете лампы, заправленной соевым маслом, усталый дед выпил полчарки водки и весьма оживился. Они с Цуйцуй вышли на утес, где он продолжал рассказы уже при свете луны. Он поведал о трогательных чертах души ее несчастной матери, о стойкости ее характера, и Цуйцуй прониклась любовью к ней.
Она сидела в лунном свете, обняв колени и привалившись к деду, и бесконечно спрашивала о своей бедной матери, и вздыхала, как будто сердце ее придавило что-то тяжелое, что никак невозможно скинуть.
Лунный свет был как серебро, и не было места, до которого бы он не дотянулся. Бамбуковые заросли на склонах казались в этом сиянии черными. Из травы слышался сплоченный, похожий на шум дождя стрекот насекомых. Порой где-то громко запевала славка, но тут же, словно поняв, что на дворе ночь, замолкала и возвращалась ко сну.
Дед до глубокой ночи пребывал в ударе. Он рассказал внучке о местном обычае песнопений, который зародился лет двадцать назад и распространился по всей границе с провинциями Сычуань и Гуандун. Рассказал, как отец Цуйцуй был первым певцом на деревне и мог разными сравнениями описать все хитросплетения любви и ненависти. Как мать Цуйцуй любила петь и как они с отцом еще до знакомства перепевались целыми днями: один рубил бамбук в лесу, другая перегоняла лодку через речку.
— А потом? — спросила Цуйцуй.
— А потом… долгая история, — ответил дед. — Самое главное — своими песнями они выпели тебя.
Дед уснул, наработавшись, Цуйцуй уснула, наплакавшись. Она не могла забыть то, о чем ей поведал дед, и во сне ее душа, словно прекрасная песня, реяла повсюду: поднялась к белой пагоде, спустилась в огород, добралась до лодки и снова взлетела, высоко, на утес — зачем? Сорвать камнеломку! Бывало, днем, перетягивая лодку, она поднимала голову и смотрела на прекрасную, сочную траву на утесе, до которой невозможно дотянуться — скала была четыре-пять чжанов высотой. А в этом сне девочка выбрала самый большой лист и сделала из него зонтик — все как в историях, которые рассказывал дед.
Цуйцуй в полусне лежала на соломенном матрасе, накрытом подстилкой из грубой холстины, и наслаждалась этим прекрасным, сладким сном. Дед же на своей кровати бодрствовал и, навострив уши, слушал, как на на другом берегу кто-то поет ночь напролет. Он знал, кто поет, знал, что это Тяньбао Далао с улицы Хэцзе пошел по лошадиной тропе, и слушал и с грустью, и с радостью. Цуйцуй ж, наплакавшись, спала сладким сном, и он не стал ее тревожить.
На следующий день Цуйцуй встала вместе с дедом на рассвете, умылась водой из речки и, забыв про табу на разговоры о снах по утрам, торопливо рассказала о том, что ей снилось.
— Дедушка, ты рассказывал вчера про песни, и мне вчера приснилась очень красивая, нежная и трогательная, я как будто летала вслед за ней повсюду, долетела до края утеса, сорвала большую камнеломку, и не знаю, кому отдала ее. Мне очень хорошо спалось, такой интересный сон!
Дед усмехнулся тепло, но с горечью, и о событиях вчерашней ночи не рассказал.
Он подумал: «Хорошо видеть такие сны, а то есть ведь люди, которые видят себя во сне первым среди цзайсянов»[152].
Полагая, что накануне вечером пел Далао, на другой день он оставил Цуйцуй присматривать за лодкой и отправился в город с лекарством, а заодно проведать, что да как. Встретив Далао на улице Хэцзе, он схватил юношу за руку и повлек за собой, приговаривая:
— Далао, вот же ты, и по тележной колее идешь, и по лошадиной тропе, ах ты, хитрюга!
Но старый паромщик ошибся — он водрузил шапку певца-победителя не на ту голову. Оба брата вчера пришли на берег реки, и, поскольку старший первым ступил в тележную колею, он настаивал, чтобы пел первым младший. Стоило же младшему открыть рот, старший понял, что не соперник ему, и тогда уж вовсе не смог выдавить из себя ни звука. Все песни, что слышали ночью Цуйцуй с дедом, пел Эрлао. Возвращаясь с братом домой, Далао решил покинуть Чадун и пуститься в плавание на семейном танкере, чтобы забыть все, что случилось. Сейчас он как раз направлялся к реке посмотреть, как загружают новое судно. Увидев его ледяное лицо, старый паромщик оторопел и, не разобравшись, смешно посигналил бровями, давая понять, что раскусил его притворное безразличие и что у него есть новости, подлежащие изложению.
Он похлопал Далао по спине и тихо сказал:
— Ты прекрасно поешь, кое-кому твои песни во сне слышатся да манят далеко, ведут по разным дорогам. Ты лучше всех, здесь у нас ты лучше всех поешь.
Глядя в нахальное лицо старика паромщика, Далао тихо ответил:
— Бросьте, вы уже отдали свою драгоценную девочку голосистому воробью.
Эти слова поставили деда в тупик. Далао прошел по мощеной дорожке из дома к реке, паромщик последовал за ним. На берегу как раз загружали судно, и рядом было расставлено множество ведер с маслом. Один из матросов вязал длинные пучки из императы[153] и закреплял на борту, сооружая преграду для волн, другой у воды намазывал доски жиром. Старый паромщик спросил у того, что сидел на солнце и возводил травяную преграду, когда отплывает лодка и кто ее поведет. Матрос показал рукой на Далао.
— Далао, — потирая руки, сказал паромщик, — послушай, я тебе серьезно скажу. Когда ты шел тележной колеей, то было неправильно. Твой успех был на лошадиной тропе!
Далао указал на окошко.
— Дядя, взгляните туда, вам в мужья для внучки нужен певчий воробей, так воробей вон там сидит.
Старый паромщик поднял голову и увидел Эрлао, который как раз чинил за окном рыболовную сеть.
Когда он вернулся на лодку, Цуйцуй спросила:
— Дедушка, ты с кем поругался? У тебя лицо страшное!
Дед едва улыбнулся и ни словом не обмолвился о том, что случилось в городе.
Далао пошел вниз по реке на новом танкере, оставив Эрлао дома. Паромщик, со своей стороны, полагал, что раз уж в прошлый раз пение было на совести Эрлао, то в последующие несколько дней, само собой, они снова услышат его. Как только наступил вечер, он нарочно самыми разными намеками возвращал внимание Цуйцуй к ночным песнопениям. Поужинав, они сидели в доме, куда с наступлением сумерек налетели с речки комары-длинноножки. Цуйцуй подожгла пучок полыни и обошла все углы, чтобы выгнать их. Намахавшись до того, что вся комната оказалась пропитана полынным дымом, девочка оставила пучок у кровати, а сама вернулась на свою маленькую скамью, чтобы послушать деда. Разговор постепенно перешел с отвлеченных историй на песни; дед рассказывал о них необыкновенно увлекательно, а потом спросил:
— Цуйцуй, во сне песня тебя загнала на утес за камнеломкой, а если бы кто по правде пришел на берег для тебя петь, что бы ты сделала?
Дед решил представить разговор как шутку. Цуйцуй в шутку и ответила:
— Слушать буду! Сколько будет петь — столько и буду слушать!
— А если будет три с половиной года петь?
— Если хорошо поет, то и три с половиной года послушаю.
— Это же несправедливо.
— Почему несправедливо? Если кто-то для меня поет, то разве сам не хочет, чтобы я его долго слушала?
— Обычно говорят: еду ешь, а песни слушай. Но если кто будет петь для тебя, то это ведь для того, чтобы ты поняла смысл, который он вложил в песню!
— Дедушка, какой смысл?
— Ну разумеется, что он от всего сердца хочет быть с тобой! Если ты не понимаешь таких вещей, то все равно что скворца слушать, разве нет?
— Ну и что с того, что я пойму его чувства?
Дед от души ударил себя кулаком по ноге и засмеялся:
— Цуйцуй, ты хороший ребенок, а я старый дурак, слова ласково не могу сказать, не сердись. Болтаю что попало, вот и шутку тебе расскажу, а ты за шутку и считай. Тяньбао Далао с улицы Хэцзе пошел по тележной колее, попросил прийти сватов. Я тебе говорил об этом, но ты, похоже, не хотела, да? Но вот если бы у него был брат, который бы пошел по лошадиной тропе и пел бы для тебя, желая на тебе жениться, то что бы ты сказала?
Цуйцуй испугалась и поникла головой. Она не понимала, сколько в этой шутке правды, не знала, кто ее придумал.
— Скажи, — сказал паромщик, — кого из них ты хочешь?
Цуйцуй улыбнулась и умоляюще сказала:
— Дедушка, не надо так шутить. — И встала.
— А если то, что я говорю, — правда?
— Дедушка, вот же ты… — И вышла.
— Я пошутил! — воскликнул дед. — Ты рассердилась на меня?
Цуйцуй не смела сердиться на дедушку, поэтому, перешагнув обратно через порог, тут же сменила тему:
— Дедушка, посмотри, луна такая большая!
С этими словами вышла на воздух и встала под открытым небом, залитая ясным светом. Вскоре из дома вышел дед. Цуйцуй села на камень, днем раскаленный жгучими лучами солнца, а теперь отдававший дневное тепло.
— Цуйцуй, не сиди на горячем камне, а то волдырей насидишь.
Но, взмахнув рукой, и сам уселся на него.
Лунный свет был дивно мягким, над водой реяла тонкая белая дымка, и запой сейчас кто-нибудь на том берегу, откликнись кто-нибудь на этом, было бы прекрасно. Цуйцуй все еще помнила шутку, которую недавно рассказал дед. Да и глухой она не была, слова деда были предельно ясны — младший брат пошел по лошадиной тропе, если бы он коротал такой вечер за пением, что бы это означало? Словно ожидая этой песни, она надолго погрузилась в молчание.
Сидя под луной, в глубине души она хотела услышать, чтобы кто-то запел. Спустя долгое время на другом берегу не осталось ни звука, кроме хорового стрекотания насекомых. Цуйцуй вернулась домой, нашла у дверей бамбуковую дудочку и уселась играть под луной, но, решив, что играется плохо, передала дудочку деду. Приладив ее к губам, дед сыграл длинную-предлинную мелодию, и сердце девочки разомлело.
Привалившись к деду, она спросила:
— Дедушка, а кто первый сделал дудочку?
— Наверняка веселый человек, потому что он поделился с людьми радостью. А может, и самый невеселый человек, потому что в то же время она ведь может и несчастье навлечь.
— Дедушка, тебе не весело? Ты на меня сердишься?
— Я не сержусь. Когда ты рядом, я радуюсь.
— А если бы я убежала?
— Ты не сможешь оставить деда.
— А вдруг бы да, что б ты тогда сделал?
— Я бы поплыл тебя искать на этой самой лодке.
Цуйцуй захихикала.
— Не страшон в Фэнтань бурун, следом пристань Шаоцзилун; Шаоцзилун легко пройдем, в Цинтальнань — волна как дом. Дедушка, ты на своей лодке мог бы пройти через Фэнтань, Цытань и Шаоцзилун? Ты же говорил, что там вода как бешеная?
— Цуйцуй, я к тому времени сам буду как бешеный, нешто буду бояться воды и волн?
Цуйцуй серьезно обдумала это и торжественно сообщила:
Дедушка, я ни за что не уйду. А ты уйдешь? Тебя могут забрать в другое место?
Дед промолчал, подумав, что его может забрать смерть.
Задумавшись о своей кончине, дед оцепенело уставился на звезду в южной части неба. «В июле и в августе с неба ведь падают звезды, так и люди, поди, в июле-августе помереть могут?» Он вспомнил дневной разговор с Далао на улице Хэцзе, вспомнил, что в Чжунсае отдают в приданое мельницу, вспомнил Эрлао — много о чем он вспомнил, и на душе стало муторно.
— Дедушка, спой мне песню, ладно? — неожиданно попросила Цуйцуй.
Дед спел десять песен. Цуйцуй слушала с закрытыми глазами. Когда дед замолчал, она пробормотала:
— Я опять сорвала лист камнеломки.
Все песни, что звучали в ту ночь, пел дед.
Теперь у Эрлао появилась возможность петь, но он больше не приходил на реку. Прошло пятнадцатое число, прошло и шестнадцатое, наступило семнадцатое, и старый паромщик не выдержал — отправился в город искать этого паренька. Когда он добрался до городских ворот и уже собирался на улицу Хэцзе, ему встретился кавалерист Ян, который в прошлый раз выступал сватом Далао. Ведя на веревке мула, кавалерист как будто собирался уезжать. Завидев паромщика, он окликнул:
— Дядюшка, я как раз хотел вам рассказать, как удачно, что вы появились в городе!
— О чем рассказать?
— С лодкой Далао беда случилась в Цытане, на порогах он свалился в водоворот и утонул. В доме Шуньшуня сегодня утром узнали, Эрлао, говорят, с самого утра туда помчался.
Эта новость оглушила старика, как сильнейшая оплеуха. Он не мог поверить.
— Тяньбао Далао утонул? — прикинувшись спокойным, спросил он. — Никогда не слышал, чтобы утки тонули.
— Но случилось так, что эта утка утонула… Вы очень правильно сделали, что не позволили парню идти по тележной колее, удачно предвидели.
Старый паромщик сперва не поверил словам кавалериста, но по выражению его лица понял, что это правда.
— Какие удачные предвидения? — потрясенный горем, сказал он. — На все воля неба. Все — воля неба…
Старика переполняли чувства.
Чтобы проверить, правду ли сказал кавалерист, попрощавшись с ним, паромщик поспешил на улицу Хэцзе. Перед домом Шуньшуня как раз сжигали деньги[154], и многочисленные люди, столпившись, что-то обсуждали. Когда он подошел поближе, оказалось, что обсуждали то самое, о чем рассказал кавалерист. Но, увидев паромщика, они тут же сменили тему и заговорили о том, как в нижнем течении реки выросли цены на масло. Старик заволновался и решил найти для беседы более или менее дружелюбно настроенного лодочника.
Спустя какое-то время пришел и Шуньшунь, глубоко погруженный в свое горе; он изо всех сил крепился, но явно был повержен таким несчастьем. Увидев старого паромщика, он сказал:
— Дядюшка, то, что мы с вами обсуждали, прогорело. Тяньбао Далао умер, вы, наверное, знаете?
Глаза паромщика покраснели, и он потер их ладонью.
— Неужели это правда? Когда это случилось, вчера, позавчера?
Другой человек, видимо примчавшийся с дороги вестник, вмешался и доложил:
— Шестнадцатого днем, когда лодка попала на пороги, нос вошел в воду, Далао хотел выбросить шест, но свалился в воду.
— Ты своими глазами видел, как он упал в воду? — спросил старый паромщик.
— Да я одновременно с ним упал!
— Что он сказал?
— Ничего не успел сказать! В последние дни он вообще не разговаривал.
Старый паромщик покачал головой и робко покосился на Шуньшуня. Тот понял, что у старика неспокойно на душе, и сказал:
— Дядюшка, это все Небо, что уж тут. У меня здесь есть славный ханшин с Дасинчана[155], возьми допей.
Приказчик наполнил бамбуковое ведерко вином, накрыл сверху тунговыми листьями и отдал паромщику.
С вином в руках тот отправился на улицу Хэцзе и, понурившись, дошел до того места, откуда двумя днями ранее отплыл Далао. Там как раз нашелся кавалерист Ян, он отпустил лошадей поваляться в пыли, а сам наслаждался прохладой в тени ивы. Старый паромщик предложил ему отведать дасинчанского ханшина, они выпили, настроение чуть улучшилось, и паромщик поведал Яну о том, что четырнадцатого числа Эрлао приходил к горной речушке, чтобы петь для Цуйцуй.
А потом кавалерист сказал:
— Дядюшка, вы думаете, что Цуйцуй нужен Эрлао и следует отдать ее ему?..
Он не успел досказать, как Эрлао вернулся с улицы Хэцзе. Он выглядел так, будто проделал долгий путь, и, увидев паромщика, отвернулся и прошел мимо.
— Эрлао, Эрлао, подойди! — закричал кавалерист Ян. — Разговор к тебе есть.
Эрлао остановился с весьма нерадостным видом и спросил:
— Что хотел? Говори.
Кавалерист поглядел на старого паромщика и сказал:
— Подойди, скажу.
— Что скажешь?
— Я слышал, что ты уехал уже — да подойди поговори со мной, я тебя не съем.
Загоревший дочерна, широкоплечий, полный жизни, Носун Эрлао принужденно улыбнулся и ступил в тень ивы. Чтобы разрядить напряжение, старый паромщик, указывая на мельницу далеко вверх по течению, сказал:
— Эрлао, я слышал, та мельница в будущем будет твоей! Как получишь ее, возьми меня приглядывать за ней, хорошо?
Эрлао будто не понял, о чем речь, и ничего не ответил. Кавалерист Ян бросился спасать положение:
— Эрлао, ты как, собрался идти вниз по реке?
Эрлао кивнул и ушел, не сказав больше ни слова.
Паромщик поболтал о всяких пустяках, после чего, подавленный, отправился домой. Уже на пароме он будто бы между делом сказал внучке:
— Цуйцуй, сегодня в городе новость, Тяньбао Далао на танкере плыл в Чэньчжоу, но, к несчастью, упал в пороги Цытань и утонул.
До Цуйцуй не дошло, что он сказал, и потому на эту новость она не обратила никакого внимания.
— Цуйцуй, это правда, — добавил дед, — кавалерист Ян, который в тот раз сватом приходил, сказал, что я прозорливый, раз не согласился тебя замуж выдать.
Цуйцуй взглянула на деда и по его покрасневшим глазам поняла, что он выпил и его на самом деле что-то расстроило. «Кто же тебя рассердил, дедушка?» — подумала она. Когда лодка причалила, дед, неестественно смеясь, зашагал в дом. Цуйцуй осталась у лодки. Деда не было слышно долгое время, и когда она побежала проведать его, нашла сидящим на пороге за починкой петелек соломенных сандалиев.
Вид у него был совсем нехороший, поэтому она встала перед ним на колени и спросила:
— Дедушка, что случилось?
— Тяньбао Далао умер! Эрлао злится на меня, думает, что это я виноват!
С берега кликнули переправы, и дед поспешил к ним. Цуйцуй села в угол на солому, она была в смятении. Когда дед скрылся из виду, она заплакала.
Дед будто бы сердился, он стал редко улыбаться и уделял внучке мало внимания. Цуйцуй подозревала, что он больше не любит ее так, как прежде, но не понимала отчего. Впрочем, со временем стало лучше. Они, как и раньше, проводили дни за перевозкой путников, все стало по-старому, только в жизни теперь как будто недоставало чего-то неуловимого, чего-то такого, что уже невозможно восполнить. Когда дед бывал на улице Хэцзе, Шуньшунь по-прежнему принимал его в доме, но было понятно, что он так и не смог забыть причины гибели сына. Эрлао вышел через Бэйхэ и отправился за шестьсот ли в Чэньчжоу, разыскивая вдоль реки тело несчастного брата, но тщетно; тогда он расклеил объявления по всем зданиям таможни и вернулся в Чадун. Вскоре юноша вновь отправился в Восточную Сычуань с товаром и встретился с паромщиком на переправе. Тот увидел, что парень вроде бы совершенно забыл былое, и заговорил с ним.
— Эрлао, солнце в июне так печет, а ты снова в Сычуань, и не боишься уработаться?
— Что-то ведь нужно есть, пусть даже голова загорится — все равно ехать надо!
— Нужно что-то есть, гляди-ка! Да нешто у вас дома еды не хватает!
— Еда есть, да отец говорит, что молодежи нечего дома столоваться, работать нужно.
— У отца хорошо все?
— Ест, работает, с чего бы ему было плохо?
— Брат-то твой умер, и оттого отец убивается, как я погляжу!
Эрлао не ответил, лишь разглядывал белую пагоду позади дома паромщика. Он как будто вспомнил события того давнего вечера, которые повергли его в тоску. Паромщик несмело глянул на него, и лицо его расплылось в улыбке.
— Эрлао, моя Цуйцуй сказала, что одним майским вечером ей приснился сон… — произнося это, он наблюдал за парнем, и, увидев, что тот не выказывает ни удивления, ни раздражения, продолжил: — Это был очень странный сон, она говорит, что ее подхватила чья-то песня и унесла на утес рвать камнеломку!
Эрлао склонил голову набок, горько усмехнувшись, и подумал: «А старик-то умеет окольными путями ходить». Эта мысль словно просочилась в его ухмылку, и паромщик заметил ее.
— Эрлао, ты не веришь?
— Как же мне не верить? Ведь это я, как дурак, стоял на том берегу и всю ночь песни распевал!
Паромщик, не ожидавший такой честности, смутился и, заикаясь, сказал:
— Это правда… это неправда…
— Почему же неправда? Разве неправда то, что Далао умер?
— Но, но…
Паромщик начал хитрить только лишь потому, что хотел прояснить дело, но выбрал неверный путь, и потому Эрлао неправильно понял его. Но только дед собрался рассказать все как подобает, лодка причалила к берегу. Эрлао спрыгнул на сушу и собрался уходить… Дед, еще больше суетясь, позвал со своего парома:
— Эрлао, Эрлао, подожди, мне нужно тебе сказать… ты сейчас разве не говорил о том, что… что ты как дурак был? Ты вовсе не дурак, то другие будут дураки, если так тебя назовут!
Юноша остановился и тихо, произнес:
— Все, хватит, не нужно.
— Эрлао, я слышал, что ты не хочешь мельницу, а хочешь переправу, — сказал старик, — кавалерист сказал, это разве неправда?
— А если и хочу переправу, то что? — спросил парень.
Посмотрев на выражение его лица, паромщик неожиданно обрадовался и в избытке чувств громко позвал Цуйцуй, чтобы та спустилась к воде. Но он и не догадывался, что Цуйцуй отлучилась, поэтому и не отозвалась и не показалась в ответ на зов. Эрлао подождал, поглядел в лицо паромщику и, не сказав ни слова, ушел большими шагами вместе с носильщиком, обремененным товаром — желатиновой лапшой и сахаром.
Миновав холм над протоком, они зашагали вдоль извилистой полосы бамбукового леса, и тут носильщик заговорил:
— Носун Эрлао, посмотреть на то лицо, что паромщик состроил, так ты ему очень нравишься!
Эрлао не ответил, и тогда носильщик продолжил:
— Он спросил тебя, хочешь ты мельницу или переправу, неужто ты правда собираешься жениться на его внучке и вместо него заниматься паромом?
Эрлао засмеялся, а спутник его не унимался:
— Эрлао, вот будь я на твоем месте, то выбрал бы мельницу. С мельницы толк будет, в день семь шэнов риса и три меры отрубей.
— Когда вернусь — поговорю с отцом, — ответил Эрлао, — чтобы от тебя заслали сватов в Чжунсай, и ты получишь свою мельницу. А что до меня, то я думаю, заниматься паромом — это хорошо. Только старик уж больно лукавит, да еще и неуклюже. Далао из-за него умер.
Когда Эрлао скрылся из виду, а Цуйцуй так и не появилась, сердце паромщика оборвалось. Он вернулся домой, но внучки не нашел. Спустя какое-то время она появилась из-за горы с корзиной в руках; оказалось, она с самого утра отправилась копать корни бамбука.
— Цуйцуй, я тебе уж давно кричу, а ты все не слышишь!
— Зачем ты мне кричишь?
— Тут кое-кто переправлялся… один знакомый, мы заговорили о тебе… Я тебе кричу, а ты не отзываешься!
— Кто?
— Угадай, Цуйцуй. Не чужой… ты его знаешь!
Цуйцуй вспомнила слова, которые только что случайно услышала из бамбукового леса, и лицо ее залилось краской. Она очень долго молчала.
— Ты сколько корешков набрала, Цуйцуй? — спросил дед.
Та высыпала корзину на землю, в которой кроме десяти с лишним мелких корешков оказался только один большой лист камнеломки.
Дед посмотрел на Цуйцуй, и щеки ее вспыхнули.
Следующий месяц прошел спокойно. Долгие дни и белое солнце постепенно залечили душевные раны. Погода стояла как никогда жаркая, и люди занимались только тем, что потели и пили охлажденное вино, и никаких забот в жизни не оставалось. Цуйцуй каждый день дремала в тени у подножия пагоды: наверху было прохладно, дрозды и прочие птицы в зарослях бамбука на склонах убаюкивали ее своим пением, и, умиротворенная, она плыла вслед за пением далеко, до самых гор, и сны ей снились совсем нелепые.
Но в этом не было ее вины. Поэты умеют написать совершенное стихотворение о незначительном событии, скульпторы из грубого камня вырезают прекрасные статуи, художники пишут завораживающие картины — мазок зеленым, мазок красным, мазок серым; и кто же делает это не ради одной только тени улыбки, не ради дрогнувших бровей? Цуйцуй не могла ни в слове, ни в камне, ни в цвете выразить метания своей души, ее сердце только и могло, что скакать галопом из-за всяких непонятных вещей. Невысказанность подбрасывала дров в огонь ее пугающего и притягательного чувства. Неизвестное будущее волновало ее, и она не могла скрыть свои переживания от деда.
Дед же, можно сказать, все понимал, но фактически не знал ничего. Он понимал, что Цуйцуй благосклонно относится к Эрлао, но не знал, что творилось у того в душе. Со стороны Шуньшуня и Эрлао дело встало, но паромщик не унывал. «Нужно только все правильно устроить, — думал он. — Когда все по уму, то получится!» Не смыкая очей, он видел сны куда более нелепые, бесконечные и немыслимые, нежели его внучка.
У каждого переправлявшегося он спрашивал, как живут Эрлао и его отец, беспокоясь о них так, словно они были его семьей. Но вот же странность — он боялся повстречать сына держателя пристани. Как только случалось такое, он не знал, что сказать, только потирал руки, совершенно утратив всякое спокойствие. Эрлао с отцом понимали, почему так, но печальная тень погибшего отпечаталась в их сердцах, и они делали вид, что не понимают, и жили себе дальше как ни в чем не бывало.
Хотя ночью ему ничего не снилось, по утрам дед говорил внучке:
— Цуйцуй, мне вчера такой страшный сон привиделся!
— Какой сон?
И дед, пристально следя за ресничками Цуйцуй, пересказывал то, что накануне собственными глазами видел наяву. Стоит ли говорить, что эти сны на самом деле никого не могли испугать.
Все реки неизбежно впадают в море, а все разговоры, как бы издалека они ни начинались, все равно возвращались к тому, что заставляло Цуйцуй краснеть. Когда она совсем замыкалась и всем своим видом показывала, сколь смущена ее добродетель, старый паромщик пугался и спешил прикрыть пустой болтовней желание обсудить те самые вопросы:
— Цуйцуй, я не про то, не про то. Дедушка старый стал, глупый, смех один.
Иногда Цуйцуй тихо слушала его шутки и глупости, дослушивала до конца и улыбалась одними зубами. А иногда говорила:
— Дедушка, ты и правда глупенький у меня!
Дед не издавал ни звука; он хотел бы сказать: «У меня камень на душе лежит, да такой большой», но не успевал — его очень вовремя звали с переправы.
Стало жарче, путники приходили из дальних краев, неся на плечах корзины по семьдесят цзиней, и, наслаждаясь прохладой у реки, не спешили уходить. Они садились на корточки возле чайного чана у большого камня, обмениваясь трубками для курения и болтали со старым паромщиком. Много слухов и небылиц услышал тот из их уст. Многих из тех, что пересекали речку, пленяла ее прохладная чистота, тогда они омывали ноги и ополаскивались, и беседы с ними были дольше и содержательнее остальных. Кое-что дед пересказывал Цуйцуй, и она открыла для себя много нового. О том, что цены на товары выросли, о плате за езду на паланкинах и лодках, о том, как работают десять с лишним больших весел, когда плот сплавляется по порогам, как на лодочках курят самокрутки, как большеногие женщины калят опиум… чего в этих рассказах только не было.
Носун Эрлао, возвращался в Чадун с товаром. Надвигались сумерки, вокруг реки было тихо и спокойно, дед и Цуйцуй в огороде прореживали ростки редьки. Вроде бы кто-то закричал, призывая лодку, и она поспешила спуститься к речке. Сбежав с холма, в лучах заходящего солнца она увидела на пристани двоих: это были Носун Эрлао и работник из его дома. Цуйцуй испугалась, словно дикий зверек, увидевший охотника, и бросилась в заросли бамбука. Однако двое, заслышав звук ее шагов, обернулись и все поняли. Они подождали еще, но так как никто не появился, рабочий снова хриплым голосом позвал паромщика.
Тот же все прекрасно слышал, но по-прежнему сидел на корточках среди ростков редьки, пересчитывая стебли и посмеиваясь в глубине души. Он видел, что Цуйцуй помчалась на зов, и знал, что она поняла, кто хочет переправиться, поэтому сидел на корточках и помалкивал. Цуйцуй еще мала, что с нее взять? Им только и остается, что драть глотку, вызывая паромщика. Крикнув пару раз, работник увидел, что никто не идет, сделал передышку и сказал Эрлао:
— Что это за игры, неужто деда болезнь свалила и осталась только Цуйцуй?
— Подождем, посмотрим, — сказал Эрлао. — С нас не убудет.
И они подождали еще немного. Тишина этого ожидания пробудила в лодочнике мысль: «Эрлао ли?» Но он боялся помешать Цуйцуй, поэтому сидел на корточках и не шевелился.
Через некоторое время с берега вновь затребовали переправы, и голос был другим — это действительно был голос Эрлао. Злится ли он? Долго ли ждал? Будет ли ссора? Лихорадочно прикидывая в уме все это, старый лодочник бежал к реке. Оба путника уже забрались в лодку, и один из них был Эрлао.
— О, Эрлао, ты вернулся! — изумленно вскричал паромщик.
Молодой человек казался очень недовольным.
— Вернулся. Что это с вашей переправой, полдня прождал — и все никого!
— Я-то думал… — старый паромщик заозирался, увидел, что поблизости нет и следа Цуйцуй, только рыжий пес выбежал из зарослей бамбука, и понял, что внучка ушла на гору, после чего сменил тон и сказал:
— Я думал, ты сам переправился.
— Переправился! — воскликнул работник. — Если вас нет на пароме, кто осмелится им править?
При этих его словах над водой пролетела птица.
— Зимородок возвращается в гнездо, вот и нам надо домой к ужину поспеть!
— Рано, рано еще на улицу Хэцзе идти, — с этими словами старый паромщик запрыгнул в лодку. «Разве ты не хотел продолжить это дело — путников перевозить!» — подумал он, потянул за канат, и лодка отчалила от берега.
— Эрлао, ты ведь устал с дороги…
Эрлао оставил слова паромщика без ответа, только бесстрастно слушал его. Лодка причалила, и молодой человек вместе с рабочим, взвалив поклажу на коромысла, скрылись за вершиной горы. Безразличие Эрлао неприятно поразило деда; он крепко сжал кулаки и погрозил вслед ушедшим двум, а потом, тихонько рыча, повел лодку обратно.
Цуйцуй убежала в бамбуковый лес, а старый паромщик еще долго не сходил с лодки. Судя по Эрлао, будущее не слишком радужно. Хоть паромщик ни словом не обмолвился о том, что «у дела есть предел», его робкие слова показались очень бестактны, Эрлао неправильно их понял, вспомнил брата и возмутился.
На третий день после возвращения Эрлао из Чжунсая пришел человек проведать, как обстоят дела, поселился на улице Хэцзе в доме Шуньшуня и стал спрашивать у того, хочет ли все еще Эрлао мельницу. Шуньшунь, в свою очередь, спросил Эрлао.
— Отец, — сказал тот, — если вам нужно, чтобы в семье было больше мельницей и больше человеком, то радуйтесь и соглашайтесь. А если решать мне, то мне подумать нужно, я скажу через несколько дней. Я все еще не решил, брать ли мне мельницу или брать паром: возможно, судьба только паром мне взять и позволит!
Явившийся на разведку человек запомнил его слова и отправился в Чжунсай доложить об исполненном поручении. Пересекая реку, он вспомнил слова Эрлао и разразился мяукающим смехом. Паромщик вступил с ним в разговор, узнал, что это житель крепости, и спросил, зачем он ездил в Чадун.
Человек из крепости тактично ответил:
— Ничего особенного, просто посидел в доме Шуньшуня.
— Без важного дела в хоромы не войдешь, раз сидел, наверняка говорил о чем-то!
— Ну да, поговорил кое о чем.
— А о чем?
Человек не ответил, но старый паромщик вновь спросил:
— Говорят, из вашей крепости собираются мельницу за дочкой отдать, в семью Шуньшуня? Это как, выгорело?
— Все удалось, — засмеялся человек из крепости. — Я спросил Шуньшуня, тот очень хочет породниться с теми, что в крепости живут. И парня спросил…
— А парень что ответил?
— А парень сказал: передо мной мельница и переправа, я сперва хотел переправу, а сейчас решил, что возьму мельницу. На пароме работать надо, не так надежно, как с мельницей. Расчетливый парень.
Этот человек был торгашом из Мичана, он тщательно взвешивал слова; он понимал, о каком пароме идет речь, но ничем этого не выдал. Увидев же, как медленно шевелятся губы старого паромщика, словно он хочет что-то сказать, тут же пресек такую возможность:
— Судьба все решает, от человека ничего не зависит. Вот бедный Далао из семьи Шуньшуня, такой видный парень был — и утонул!
Эти слова пронзили сердце паромщика, и он проглотил все оставшиеся вопросы. И когда человек из крепости высадился на берег и ушел, старый паромщик остался тоскливо стоять в своей лодке. А вспомнив о давешней холодности Эрлао, совсем загрустил.
Цуйцуй весело резвилась возле пагоды и пришла на утес, желая, чтобы дед спел ей, но дед не обратил на нее внимания. Тогда она в сердцах сбежала к берегу и там лишь увидела, насколько подавленный у него вид, но причины не поняла. При взгляде на ее радостное, загоревшее дочерна личико паромщик печально улыбнулся. На том берегу появились путники с добром на плечах, и он молча повел лодку к ним, однако же, добравшись до середины реки, громко запел. Когда люди переправились, паромщик спрыгнул на пристань и подошел к Цуйцуй, все еще нехорошо улыбаясь и потирая рукой лоб.
— Дедушка, ты что? — спросила Цуйцуй. — Перегрелся? Полежи в тенечке, а о лодке я позабочусь.
— Хорошо, ведь эта лодка тебе же и достанется.
Дед словно бы и впрямь получил солнечный удар, на сердце у него было тяжко, и хотя перед Цуйцуй он крепился, зайдя в комнату, он нашел фарфоровый осколок и несколько раз вонзил себе в плечо и в бедро, выпустив темную кровь, после чего улегся на кровать и заснул.
Цуйцуй осталась в лодке, предоставленная сама себе, со странной радостью на душе. Она подумала: «Если дедушка не будет для меня петь, то я и сама умею!»
Она пела долго, а дед лежал на кровати, смежив очи, и слушал ее песню, строфу за строфой; на душе у него было муторно. Однако он чувствовал, что эта болезнь его не свалит и завтра он снова будет на ногах. Он решил отправиться завтра в город, посмотреть, что творится на улице Хэцзе, ну и другие дела накопились.
Но на следующий день он едва поднялся с постели. Голова была тяжелая, он по-настоящему заболел. Цуйцуй, очевидно, поняла это, сварила для него котелок сильного лекарства и заставила выпить; потом пошла в огород за домом, надергала побегов чеснока и замочила их в рисовом отваре. Работая на переправе, она ухитрялась выкроить время, чтобы заглянуть в дом проведать больного, порасспросить. Дед страдал молча, хранил свою тайну. Через три дня ему полегчало. Пройдясь вокруг дома, он убедился, что кости еще крепки, и, поскольку все его мысли занимало только одно, засобирался в город на улицу Хэцзе. Цуйцуй же не понимала, откуда такая срочность и зачем идти в город непременно в этот день, и умоляла не покидать ее.
Старый паромщик потирал руки, прикидывая, стоит ли открывать причину. Глядя на ее загоревшее дочерна овальное личико и смышленые глаза, он глубоко вздохнул и сказал:
— У меня серьезное дело, мне нужно идти сегодня!
Цуйцуй невесело улыбнулась.
— Какое там дело, ведь не…
Старый паромщик знал характер внучки и, расслышав в ее голосе грустные нотки, не стал больше настаивать, выложил на длинный стол бамбуковый короб и поясной кошель, которые хотел взять в дорогу, и со льстивой улыбкой сказал:
— Не пойду, раз боишься, что упаду, то не пойду. Я-то думал, что утром, пока не жарко, схожу, улажу дела и сразу вернусь, — но можно и не ходить, завтра пойду.
— Лучше завтра, — ласково сказала девочка, — у тебя ноги слабые еще, полежи денек.
Но он не успокоился, всплеснул руками, направился к двери и у порога споткнулся о валек для сандалий, чуть не упав. Когда он утвердился на ногах, Цуйцуй с грустной улыбкой сказала:
— Вот видишь, дедушка, не послушал меня!
Старый паромщик подобрал валек и метнул его в угол.
— Дедушка старый стал, — ответил он. — Через пару дней завалю леопарда, увидишь!
После обеда начался ливень. Уговорив Цуйцуй, паромщик все-таки отправился в город. Девочка не могла пойти с ним, а потому отправила сопровождающим рыжего пса. В городе дед обсудил со знакомым цены на рис и соль, потом, проходя мимо гарнизонного ямэня, посмотрел на новоприобретенных мулов, и только после этого пошел к дому Шуньшуня на улице Хэцзе. Тот играл в карты с тремя приятелями, и деду было неловко с ним заговорить, поэтому он сделал вид, что наблюдает за игрой. Шуньшунь предложил ему вина — старик отказался под предлогом недавней болезни. Не стремясь присоединиться к игре, он тем не менее не торопился уходить, но Шуньшунь словно бы не понимал, что старик хочет с ним поговорить, и уткнулся в свои карты. Поведение паромщика привлекло внимание другого игрока: тот спросил, нет ли у него какого дела. Старик сконфузился и, потирая, по обыкновению, руки, ответил, что нет у него других дел, кроме как перекинуться парой слов с начальником пристани.
Только тогда Шуньшунь понял, почему дед так долго стоял и смотрел в его карты, обернулся к нему и засмеялся.
— Что ж вы раньше не сказали? Вы молчите, а я думаю — смотрите мне в карты да игре учитесь.
— Мне неловко было прерывать игру, вот и не смел сказать.
Управляющий пристанью бросил карты на стол и с улыбкой зашагал к дому. Паромщик пошел за ним.
— Что такое? — спросил он; видимо, он догадался, о чем пойдет речь, и лицо у него стало жалостливое.
— Один человек из Чжунсая сказал, что вы собираетесь породниться с местным командиром бригады, это правда?
Под пристальным взглядом старого паромщика Шуньшунь нашел благовидные слова и произнес:
— Есть такое.
Но этот ответ подразумевал: «Есть, но тебе-то какое дело?»
— Правда? — спросил старый паромщик.
— Правда, — ответил Шуньшунь непринужденно, а в ответе по-прежнему слышалось: «Правда, но тебе-то какое дело?»
— А что Эрлао? — спросил лодочник, притворяясь спокойным.
— Эрлао уж несколько дней как в Таоюань уплыл!
Уплыл он после ссоры с отцом. Хоть Шуньшунь и был по натуре добр, он не хотел, чтобы девушка, из-за которой погиб один его сын, стала женой второго, и это можно понять. Местные обычаи таковы, что молодые люди сами разбираются со своими сердечными делами, и взрослые ни при чем; Эрлао действительно нравилась Цуйцуй, она тоже любила его, и Шуньшунь совсем не возражал против этого брака, в котором переплетались любовь и ненависть. Но он неправильно истолковал интерес к этому делу паромщика — вспоминая печальные события, он решил, что виноват во всем паромщик, потому что совал нос не в свое дело. Он не знал всего, но в душе его остался неприятный осадок, и теперь он не позволил старику и слова сказать.
— Дядюшка, оставьте, нашим ртам подобает вино пить, а не песни петь за детей! Я понял, что вы имеете в виду, понял, что вы от чистого сердца. Но поймите и вы меня! Поэтому давайте говорить только о наших делах и не стоять у молодых на дороге.
В ответ на эту отповедь старик хотел что-то сказать, но Шуньшунь не дал ему такой возможности и потащил к карточному столу. Хотя он смеялся и шутил, душа его была мрачна, и карты он швырял на стол с ожесточением. Старик молча понаблюдал за ним некоторое время, потом надел соломенную шляпу и ушел.
Было еще рано, паромщику было тоскливо, и он зашел в город навестить кавалериста Яна. Тот как раз выпивал, и старик тоже пропустил чарку.
Затем он пошел домой; в пути ему стало жарко, и он омылся водой из речки. Утомленный, он сразу отправился спать, оставив Цуйцуй заниматься лодкой.
Ближе к вечеру посмурнело. Над водой летали красные стрекозы, на небе собрались тучи, горячий ветер громко шелестел листьями бамбука, росшего по склонам обеих гор. Еще до заката должен был хлынуть ливень. Цуйцуй несла вахту у лодки, глядя на летающих повсюду стрекоз, и очень волновалась. Удрученное лицо деда не давало ей покоя, она побежала в дом — и удивилась, увидев, что он сидит на пороге и вяжет сандалии из соломы! Она-то думала, что дед давно спит.
— Дедушка, сколько обуви тебе нужно, над кроватью четырнадцать пар висят! Почему ты не ложишься?
Дед встал, запрокинул голову, посмотрел на небо и тихо сказал:
— Цуйцуй, сегодня гроза будет. Сходи привяжи лодку к камню, сильный будет дождь.
— Дедушка, мне страшно! — сказала Цуйцуй, словно бы не о грядущей буре.
А дед, словно бы поняв это, ответил:
— Чего ты боишься? То, что должно случиться, — случится. Не бойся!
Ночью хлынул страшный ливень, сопровождаемый страшным раскатистым громом. Над крышей сверкали молнии. Цуйцуй дрожала в темноте. Дед тоже проснулся, понял, что внучке страшно, испугался, что она простынет, встал и набросил на нее покрывало.
— Цуйцуй, не бойся.
— Я не боюсь, — ответила Цуйцуй и хотела добавить: «Когда ты здесь, дедушка, я не боюсь». Вслед за раскатом грома, заглушая звуки дождя, раздался оглушительный грохот, как будто что-то рухнуло. Они решили, что это обрушился утес на берегу реки, и забеспокоились о лодке, которую могло завалить камнями.
Дед и внучка в молчании лежали на своих постелях, внимая звукам грома и дождя.
Несмотря на ливень, Цуйцуй скоро уснула. Когда она пробудилась, уже рассвело. Дождь прекратился, слышно было только журчание речки, которая стремилась в ущелье меж двух гор. Цуйцуй встала, увидела, что дед крепко спит, и вышла на улицу. Перед дверью уже образовалась канава, резвый поток струился из-за пагоды прямо к утесу и падал с него вниз. К тому же повсюду было полно маленьких канавок. Огород смыло сбежавшей с горы водой, нежные побеги утонули в жиже из глины и песка. Пройдя вперед, она увидела, что в реке тоже прибыло воды, которая затопила пристань до самого чайного чана. Ведущая к пристани дорога стала похожа на речку, по ней с журчанием бежала желтая от глины вода. Затопило и трос, но которому переправлялся паром, оставленной под утесом лодки тоже не было видно.
Утес перед домом не обрушился. Но Цуйцуй нигде не могла найти лодку. Обернувшись, она увидела, что белой пагоды за домом нет. Испугавшись не на шутку, она поспешила туда. Пагода рухнула, кругом в беспорядке лежали груды белых кирпичей. Не зная, что делать, Цуйцуй громко позвала деда, но дед не отозвался. Она бегом вернулась в дом, забралась на кровать и стала его трясти, но дед так и не ответил. Он тихо умер во время ливня.
Цуйцуй разрыдалась.
Скоро на берег пришел человек, который бежал с поручением из Чадуна в Сычуань, и кликнул паром. Цуйцуй в это время вся в слезах грела у очага воду, чтобы омыть умершего деда.
Путник решил, что в доме паромщика еще не проснулись. Он очень торопился, а на зов не отвечали, и он метнул через реку камушек, который стукнулся о крышу. Заплаканная девочка выбежала на утес.
— Эй, время-то не раннее! Давайте лодку!
— Лодка пропала!
— А дед твой туда подевался? Он за лодку отвечает, это его долг!
— Он отвечал за лодку, он пятьдесят лет отвечал за лодку — а сегодня умер! — рыдая, прокричала Цуйцуй с другого берега.
— Что, правда умер? Ты не плачь, я пойду доложу, чтобы снарядили лодку и привезли чего.
Путнику пришлось вернуться в город. Встретив там знакомого, он сообщил ему новость, и скоро она облетела весь Чадун, и внутри городских стен, и за их пределами. Шуньшунь с улицы Хэцзе снарядил людей за пустой лодкой, которую нагрузили ящиком из белой древесины и отправили к реке. Кавалерист Ян вместе с одним старым солдатом тоже поспешили к реке. Они срубили несколько десятков толстых стволов бамбука, перевязали их лозой и сделали плот, чтобы временно использовать его для переправы. Смастерив плот, они переправились на берег, где стоял дом Цуйцуй. Кавалерист оставил солдата заниматься перевозкой путников, а сам побежал в дом проведать усопшего. Заливаясь слезами, он потрогал окоченевшее тело старого друга и заторопился устроить все, как подобает. Прибыли помощники, с большой реки доставили гроб, приехал городской даос с ритуальными инструментами, со старой льняной ризой и большим белым петухом в руках. Он добровольно и безвозмездно пришел читать молитвы и провести другие положенные для погребения ритуалы. Люди сновали по дому, только Цуйцуй сидела на низенькой скамейке у очага и плакала.
В полдень пришел управляющий пристанью Шуньшунь в сопровождении человека, который нес на плечах мешок риса, сосуд вина и свиную ногу.
— Цуйцуй, я знаю, что твой дедушка умер, — сказал он, — но старики и должны умирать, не нужно так горевать, у тебя есть еще я.
Осмотрев все, он вернулся в город.
После обеда старика положили в гроб, и те, кто пришел помочь, вернулись домой. Остались только старый даос, кавалерист Ян и двое молодых работников, присланных Шуньшунем. До наступления сумерек даос вырезал цветы из красной и зеленой бумаги и соорудил из глины подсвечник. Когда же стемнело, на маленьком столике перед гробом зажгли девять желтых ритуальных свечей, воскурили благовония, а вокруг гроба зажгли маленькие свечки. Даос набросил на плечи свою синюю ризу и начал обряд, положенный похоронной церемонией. Он шел во главе с маленьким бумажным стягом в руках, следом за ним — скорбящая внучка покойного, а в арьергарде — кавалерист. Двое работников стояли возле очага и били в гонг. Маленькая процессия медленно двигалась вокруг гроба. Старый даос шагал с закрытыми глазами и полупел-полубормотал, умиротворяя дух усопшего. Когда он дошел до слов, что духу надлежит отправиться в западный край, в мир беспредельной радости, где круглый год благоухают цветы, старый кавалерист разбросал по гробу бумажные цветы, которые нес на деревянном подносе, — они символизировали этот самый западный край.
Обряд завершили глубокой ночью, взорвали хлопушки; свечи вот-вот должны были погаснуть. Обливаясь слезами, Цуйцуй побежала в дом разводить огонь и стряпать всем, кто ей помогал. Закончив ночную трапезу, даос бочком пристроился на кровать покойного и уснул. Оставшиеся по традиции стерегли душу возле гроба, а старый кавалерист исполнял для собравшихся погребальные песни, подыгрывая себе, как на барабане, на пустой мере для зерна. Пел про Ван Сяна[156], лежавшего на льду, пел про Хуан Сяна[157], обмахивавшего веером изголовье.
Цуйцуй, проведя весь день в слезах и хлопотах, к этому времени уже выбилась из сил и задремала, прислонившись головой к стенке гроба. Двое работников и кавалерист, поев и осушив по две чарки вина, с новыми силами загорланили похоронные песни. Цуйцуй проснулась, вспомнила, что дедушка умер, и вновь тихонько заплакала.
— Цуйцуй, Цуйцуй, не плачь, он умер, слезами его не вернешь!
Вслед за этим лысый Чэнь Сысы рассказал историю о рыдающей невесте, приправленную парой-тройкой крепких словечек, над которыми продолжительно хохотали оба работника. Снаружи залаял рыжий пес, Цуйцуй открыла дверь и вышла постоять на воздухе, прислушиваясь к стрекоту насекомых. Луна была прекрасна, на небе сияли крупные звезды, кругом стояла ласковая тишина.
«Неужели это правда? — думала Цуйцуй. — Неужели дедушка и вправду умер?»
Поняв, что девочке тоскливо, кавалерист Ян тоже вышел из дома — присмотреть за ней. Вдруг в золе еще тлеет огонь, хоть его и не видно; вдруг она осознает, что деда больше нет, да и спрыгнет с утеса или повесится, чтобы уйти вслед за ним, такое ведь может быть! Видя, что она оцепенела и не спешит возвращаться, он кашлянул и сказал:
— Цуйцуй, роса выпала, тебе не холодно?
— Не холодно.
— Такая славная погода!
С неба упала яркая звезда. Цуйцуй тихонько вскрикнула.
Тут же еще одна раскроила небосвод. На другом берегу реки заухала сова.
— Цуйцуй, — мягко сказал кавалерист, став рядом с девочкой, — иди в дом, поспи, не нужно сейчас ни о чем думать.
Цуйцуй молча вернулась к дедушкиному гробу и, присев на пол, вновь заплакала. Бдевшие в доме работники уже уснули.
Кавалерист Ян едва слышно произнес:
— Не нужно, не нужно плакать! Дедушке тоже сейчас тяжело, а у тебя глаза распухнут, горло осипнет, что в том хорошего? Послушай, я знаю, о чем дедушка волновался. Я все улажу, не подведу деда. Сделаю все, что смогу, чтобы эту переправу взял человек, который нравился дедушке и нравится тебе. А если не выйдет как задумано, я хоть и старый, но как возьму серп да как посчитаюсь с ними… Цуйцуй, не плачь, я с тобой!..
Вдалеке заголосил петух, и старый даос на кровати невнятно пробормотал:
— Рассвело? Утречко!
Ранним утром из города пришли помощники с тросами и веревками.
Гроб старого паромщика, струганный из белой древесины, подняли шесть человек и понесли закапывать на склон горы позади пагоды. Шуньшунь, Цуйцуй, кавалерист, старый даос и рыжий пес шли следом. Когда они дошли до заранее выкопанной квадратной ямы, даос, по заведенному обычаю, спрыгнул вниз, разложил по углам и в центре могилы зерна киновари и риса и сжег ритуальные деньги. Выбравшись, он велел тем, кто нее гроб, закапывать его. Онемевшая от горя Цуйцуй, оплакивая деда без слез, упала на крышку гроба и отказывалась вставать. Только когда кавалерист насильно оттащил ее, гроб опустили в яму, потянули за веревки, выравнивая по сторонам света, и засыпали свежей землей. Цуйцуй сидела рядом и плакала. Даос заторопился обратно в город, чтобы провести другую похоронную церемонию. Управляющий пристанью доверил все дела старому кавалеристу и тоже ушел. Все, кто пришел помочь, умыли руки на берегу реки; у всех были свои дела, да и обстоятельства этой семьи не позволяли больше пользоваться ее гостеприимством и утруждать хозяев, так что ушли и они. У Бисицзюй осталось всего три человека: Цуйцуй, кавалерист Ян и лысый Чэнь Сысы, направленный семьей Шуньшуня заниматься паромом. Рыжий пес, который получил от лысого камнем, не был рад его присутствию и негромко рычал.
Ближе к вечеру Цуйцуй с кавалеристом решили, что тот сходит в город, отведет лошадей в гарнизон, а потом вернется к реке побыть с ней. Когда он вновь был у переправы, лысый Чэнь Сысы уже ушел.
Цуйцуй и пес по-прежнему занимались паромом, а кавалерист сидел на утесе и хриплым голосом пел песни.
Через три дня Шуньшунь пришел к ней и позвал жить к себе домой, однако Цуйцуй не хотела уезжать в город, а хотела остаться присматривать за дедовой могилой. Она попросила его лишь сходить в городской ямэнь замолвить слово, чтобы кавалеристу Яну позволили остаться с ней на какое-то время. Шуньшунь согласился и ушел.
Кавалеристу было чуть за пятьдесят, и он был куда более талантливым рассказчиком, чем дедушка Цуйцуй. К тому же он ко всему относился ответственно, работу выполнял аккуратно и старательно. Когда он поселился с Цуйцуй, у той как будто вместо деда появился дядя. Когда путники спрашивали о деде и вспоминали о нем, ей было горько и безотрадно, особенно в сумерки. Но со временем тоска утихла. Вечерами они вдвоем усаживались на утесе и беседовали о жизни несчастного паромщика, что лежал сейчас в сырой земле, о том, чего Цуйцуй раньше не знала, и она проникалась к деду еще большей теплотой. Говорили и об отце Цуйцуй, который хотел и любви, и воинской славы, о том, как его мундир бравого солдата зеленознаменного войска волновал девичьи сердца. Говорили и о матери Цуйцуй, о том, как она превосходно пела и как известны ее песни были в то время.
Времена меняются, и следом само собой меняется все остальное. Император — и тот больше не восседает на престоле, что уж говорить о простом народе! Кавалерист Ян вспоминал старые добрые времена, когда работал конюхом и привел к реке лошадь, чтобы спеть для матери Цуйцуй, но та не приняла его ухаживаний, и он до сих пор одинок, так одинок, что опереться может лишь на гору, а довериться только себе самому; говоря так, он горько усмехался.
Два дня подряд они с наступлением сумерек разговаривали о деде и о его семье. Беседа коснулась и событий, предшествовавших смерти деда, и Цуйцуй узнала то, о чем дед ей не рассказывал. О песнях Эрлао, о смерти старшего сына Шуньшуня, о том, как люди из крепости заманивали Эрлао приданым — мельницей, о том, что Эрлао, не добившись расположения Цуйцуй, помня о смерти брата и понукаемый семьей взять мельницу, в сердцах пустился в плавание вниз по реке; о внезапной холодности Шуньшуня к деду, о том, как смерть деда была связана с Цуйцуй… Она поняла все, чего раньше не понимала, и проплакала всю ночь.
Миновал седьмой день со смерти лодочника[158]. Шуньшунь прислал за кавалеристом: он хотел поговорить с ним о судьбе Цуйцуй. Он предлагал, чтобы Цуйцуй переехала к нему в дом и вышла замуж за Эрлао. А поскольку сам Эрлао был в Чэньчжоу, он говорил не о замужестве, а только о переезде, в надежде, что Эрлао, вернувшись, о свадьбе скажет ей сам. Кавалерист же считал, что говорить об этом нужно с Цуйцуй. Пересказав ей предложения Шуньшуня, он на правах старшего решил, что переезд в дом чужого человека плохо скажется на ее добром имени; лучше остаться у реки и ждать, когда вернется Эрлао, а там уж смотреть, что он скажет.
На том и порешили. Кавалерист считал, что Эрлао скоро вернется, и теперь занимался тем, что поставлял лошадей в гарнизон и составлял компанию Цуйцуй. Так проходил день за днем.
Белая пагода у речки, выстроенная в геомантическом соответствии с расположением Чадуна, обрушилась, и нельзя было не отстроить ее заново. Кроме тех денег, что выделил гарнизон, таможня и торговый люд, стали присылать конверты с какой-никакой денежкой из разных крепостей. Чтобы возведенная пагода принадлежала всем, следовало дать каждому возможность внести свою лепту, умножив тем самым свою добродетель и обеспечив себе благоденствие. Поэтому на лодку поставили два больших бамбуковых коленца, в которых пропилили отверстия, чтобы те, кто переправляется, могли свободно кинуть туда монетку. Когда сосуд наполнялся, кавалерист относил его городским властям и возвращался с другим. Увидев, что старого паромщика нет, а волосы Цуйцуй пронзила нить седины, путники понимали, что старик выполнил свой долг и покоится в могиле, и, сочувственно поглядывая на Цуйцуй, бросали деньги в бамбуковые копилки. «Небо оберегает тебя, умершие уходят на запад, оставшиеся вечно пребывают в мире.» Цуйцуй понимала, почему люди жертвуют деньги, и на душе ее становилась горько, она отворачивалась и занималась паромом.
Наступила зима, и белую пагоду возвели заново. Но тот парень, что распевал под луной и заставлял душу Цуйцуй парить во сне на волнах своей песни, так и не вернулся в Чадун.
…………
Может быть, он никогда не вернется, а может быть, вернется завтра.
Я взял в руки кисть, чтобы написать о двадцати годах моей жизни, проведенных в краях, где я вырос: о людях, которых встречал, о звуках, которые слышал, о запахах, которые ощущал, — словом, рассказать о подлинном воспитании жизнью, которое я там получил. Когда я первый раз упомянул удаленный пограничный городок, где вырос, я действительно не знал, с чего начать. Пользуясь привычным для жителей этого городка оборотом речи, должен сказать, что это странное место! Двести лет назад, когда маньчжуры правили Китаем, они, решив силой оружия подчинить себе остатки народности мяо, отправили туда солдат для охраны границ и освоения земель — так в этом районе появились крепостные сооружения и поселенцы. Процесс освоения «странного места» и сопровождавшие колонизацию исторические события отражены в «Описании обороны мяо»[159], но это лишь сухой официальный документ. Я же хочу рассказать о городке, с которым я когда-то познакомил читателей в одной из своих книг. Хотя это всего лишь набросок, тем не менее все картины той местности запечатлелись в моей памяти, как живые, словно их можно потрогать руками.
Если кто-нибудь полюбопытствует взглянуть на старую карту, составленную лет сто назад, он сможет обнаружить маленькую точку с названием Чжэньгань, затерявшуюся в западной части провинции Хунань, недалеко от границ с провинциями Гуйчжоу и Сычуань. Подобных точек на карте немало, а в этой находился город с населением три-пять тысяч жителей. Существование городов во многом зависит от транспортной доступности, материальных ресурсов, экономической деятельности — собственно, это и предопределяет упадок или процветание территории, однако городок, где я вырос, всегда существовал самостоятельно и независимо от этих условий благодаря иному предназначению.
Попробуйте представить себе город, окруженный толстой, сложенной из массивных камней крепостной стеной, — это центр, вокруг которого было построено четыре-пять тысяч фортов и сотен пять пограничных застав. Форты, представлявшие собой нагромождение каменных глыб, располагались на вершинах горного хребта и отрогов, расползающихся от него в разные стороны; заставы размещались в определенном порядке вдоль почтового тракта. Эти защитные сооружения, возведенные примерно сто семьдесят лет назад в соответствии с детально разработанным планом, находились на установленной дистанции друг от друга и равномерно располагались в радиусе сто ли. Такая система обеспечивала оборону района, где вспыхивали восстания мяо, загнанных в угол, но то и дело «вносивших смуту». Два века маньчжуро-цинской тирании, а также вызванные этой тиранией бунты, залили кровью проходящий через эти земли казенный тракт и каждый сооруженный здесь форт. Теперь всё позади, многие форты разрушены, почти все заставы превратились в гражданские поселения, большая часть народа мяо ассимилирована. Если на закате, с высоты этого окруженного горами и отрезанного от мира городка, окинуть взором тут и там разбросанные руины фортов, то можно силой воображения воскресить картины не столь далекого прошлого и, словно наяву, услышать и увидеть, как с помощью барабанов и факелов передавались в то время сигналы тревоги. В наши дни эти места по-прежнему притягивают к себе взоры военных, но теперь здесь обосновались иные силы. Все стремительно меняется в неудержимом движении вперед, но в ходе этого движения, именуемого прогрессом, уничтожается то, что связывает нас с прошлым.
Путешественники и торговцы, которым доводилось, идя по стопам Цюй Юаня[160], плыть на лодках вверх по течению реки Юаньшуй, понимали, что это гораздо безопаснее, чем отправляться в провинции Гуйчжоу и Сычуань по суше. Путь по воде позволял им, минуя древнюю страну Елан[161] и уезды Юншунь и Луншань, добираться до городка Чжэньгань — самого надежного и безопасного пристанища для путников, где можно было не беспокоиться за сохранность своего имущества. Само слово «бандит» было непривычно для слуха местных жителей: Солдаты там были такими же честными и доброжелательными, как гражданский люд, никого не обижали и не тревожили; крестьяне, отличавшиеся смелым, но мирным нравом, молились богам и соблюдали законы. Прибывшие в эти места торговцы, взвалив на спину хлопковую пряжу и другие товары, могли без страха в одиночку отправляться в дальние горные деревни и вести там с выгодой для себя меновую торговлю с местными жителями.
Правители в этих краях имели строгую иерархию: выше всех — боги, затем — чиновники, а уж потом — деревенский староста и ответственный за проведение ритуалов шаман. Все жители содержали себя в духовной чистоте, верили в богов, чтили закон и проявляли уважение к чиновникам. В каждой семье кто-нибудь служил в армии и потому ежемесячно получал небольшое денежное довольствие и меру зерна. Кроме того, военные могли получить от властей участок казенных сельскохозяйственных угодий, двести лет назад конфискованных у коренных жителей тогдашним правительством. Жители городка каждый год приходили к храму Небесного Владыки, чтобы, сообразно семейному достатку, совершить ритуальные жертвоприношения: преподнести богам свинью, барана, собаку, курицу или рыбу. Они молились, чтобы небесное благословение помогло им получить богатый урожай, хороший приплод от шести домашних животных и птиц[162]; просили, чтобы сыновья и дочери росли здоровыми, чтобы высшие силы отвели от них беды и болезни, они обращались к богам по случаю свадеб и похорон. Все жители города платили установленный местными властями налог, а также добровольно жертвовали деньги храму или шаману, проводившему магические обряды. В делах они сохраняли искренность и простоту, следовали древним ритуалам. Весной и осенью, в начале и в конце сезона земледельческих работ, согласно обычаю, несколько стариков собирали деньги с каждого дома и устраивали кукольные представления в честь духов земли и злаков. Когда во время засухи молили о дожде, дети носили по всему городу украшенные ивовой лозой носилки, в которых сидела живая собака или сплетенное из травы чучело дракона. Во время празднования Нового года нередко встречались «весенние чиновники»[163] в одеждах желтого цвета, распевавшие обрядовые земледельческие песни. В конце года наряжали в красное статую бога Ношэня, устанавливали ее в лучшей комнате дома, громко, подобно раскатам грома, звучали большие барабаны, а шаман в кроваво-красном одеянии трубил в украшенный резьбой и инкрустированный серебром рог. Эта музыка сопровождала ритуальные танцы и песни, которые исполнялись с бронзовыми ножами в руках. Церемония совершалась в честь бога Ношэня в надежде умилостивить его. Помимо тех, кто в свое время был направлен сюда для защиты границ и освоения земель, жили здесь и выходцы из других мест — купцы из провинции Цзянси торговали тканями, торговцы из провинции Фуцзянь продавали табак, а приехавшие из провинции Гуандун снабжали округу лекарствами. В этой местности было не много образованных людей, но много военных. Сочетание двух факторов — политики и перекрестных браков — сформировало верхушку местного общества, которая, с одной стороны, руководствуясь принципами консервативной умеренности, долгое время осуществляла управление территорией, с другой стороны, владела на правах частной собственности большей частью земель. Однако представители этого класса имели общие корни со многими другими жителями этих мест и были потомками все тех же военных поселенцев, в свое время отправленных сюда для колонизации окраинных земель. В этих краях на склонах гор росли тунговые деревья и ели, в шахтах добывали киноварь и ртуть, в хвойных лесах росли грибы, в пещерах было много селитры. В городах и селах не было недостатка в смелых, честных, преданных своему делу военных, а рядом с ними были мягкие, трудолюбивые, домовитые женщины. На кухнях в домах потомков офицеров цинской армии готовилась вкусная еда, а в лесу дровосеки распевали красивые песни, полные радости жизни.
В сорока ли к юго-востоку от этого места протекает великая река Хуанхэ, на плодородных равнинных берегах которой раскинулись рисовые поля и мандариновые сады. На расстоянии двадцати ли к северо-западу начинается горное плато, а там недалеко и до деревень мяо, со всех сторон окруженных высокими горами. Склоны этих больших и малых гор покрыты высокими темно-зелеными елями. В ущелье берет начало небольшая порожистая речка, которая по пути вбирает воды тысячи горных ручейков и единым потоком устремляется вниз, рассекая лесные чащи. Крестьяне с помощью бамбука делают водоподъемные колеса, чтобы отводить воду для орошения полей. Вода в речке круглый год чистая и прозрачная, в ней много окуней, карасей, карпов — самые крупные больше человеческой ступни. Возле домов на берегу можно встретить высоких белолицых улыбчивых женщин. Эта речка, огибая городок с севера, устремляется дальше и через сто семьдесят ли впадает в реку Чэньхэ, которая несет свои воды в озеро Дунтинху.
Это место раньше называлось супрефектура Фэнхуан. После образования Китайской Республики она была преобразована в уезд Фэнхуан. После Синьхайской революции 1911 года здесь для защиты дороги из Чэньчжоу в уезд Юаньцзян появился гарнизон во главе с комиссаром военно-полицейской службы[164] района Сянси[165]. Местных жителей было не больше пяти-шести тысяч, а солдат — около семи тысяч. Из-за особой обстановки в регионе военную службу по-прежнему несли и отдельные части зеленознаменных войск[166] — это были остатки местных вооруженных сил, сформированных из ханьцев еще во времена династии Цин.
Я вырос в таком городке и покинул его незадолго до того, как мне исполнилось пятнадцать лет. Через два с половиной года после отъезда я ненадолго приезжал туда, но с тех пор ни разу не входил в ворота этого городка. Это место мне близко и знакомо, там и сейчас живет много людей, но я живу воспоминаниями и представляю городок таким, каким он был в прошлом.
Эпоха Сяньфэн-Тунчжи[167] — одна из страниц новой истории Китая, заслуживающая пристального внимания. В те времена чжэньганьские войска[168] играли важную роль в составе Сянской армии[169], отрядами которой командовали генералы Цзэн, Цзо, Ху и Пэн[170]. Чжэньганьские войска возглавляли молодые генералы и офицеры, большинство из которых до прихода в армию зарабатывали на жизнь продажей сена для лошадей, а самым знаменитым был Тянь Синшу[171]. Четверо из этих командиров, которым было лет по двадцать, получили маньчжуро-цинское звание тиду[172], и среди них был и некий Шэнь Хунфу, мой дед по отцовской линии. Когда этому офицеру было двадцать два года, он был назначен командиром гарнизона города Чжаотун провинции Юньнань. Во второй год периода Тунчжи[173], в двадцать шесть лет, он был назначен генерал-губернатором провинции Гуйчжоу, но вскоре из-за ранения был вынужден вернуться домой, где скоро скончался. Оставшиеся после смерти молодого офицера слава и имущество позволили его потомкам занять в этих краях привилегированное положение.
Почтение, с которым военные в тех местах относились к заслугам моего деда, привело к тому, что его потомки стали держаться в кругу семей военных несколько высокомерно. Когда родился мой отец, бабушка мечтала о том, чтобы в семье снова появился генерал. Надежды оправдались, если говорить о выправке и манере держаться: мой отец с рождения выглядел как генерал. Сильный и крепкий, уверенный в себе и прямой — не было таких качеств, необходимых истинному командиру, которыми бы не обладал отец. Когда ему было десять лет, для него наняли мастера боевых искусств и старого домашнего учителя, чтобы они обучали его всем необходимым генералу знаниям и умениям. Но бабушка скончалась, не дождавшись отцовской славы. Произошло это на третий год после захвата столицы войсками коалиции империалистических стран во время восстания ихэтуаней[174]. В 1900 году пал форт Дагу, возглавлявший его оборону генерал Ло[175] погиб на боевом посту, а мой отец как раз служил при нем помощником. Говорят, что та война уничтожила большую часть имущества моей семьи. По обыкновению, все более или менее ценные вещи, которые были в доме, отец всегда держал при себе, собственно, поэтому они и были утеряны. Исход военных действий был предрешен, и когда Пекин оказался в руках врага, отец вернулся в родные края. Через три года после этого бабушка и умерла. Когда это случилось, мне было от роду всего четыре месяца. К тому времени у меня уже были две старшие сестры и старший брат. Если бы в 1900 году не произошло восстание ихэтуаней, мой отец не вернулся бы домой, и меня бы тоже не было. О смерти бабушки я помню только, как кто-то нес меня на руках в движущейся толпе одетых в белое людей, потом меня поставили на какой-то стол. Десять лет после этого в нашей семье никто не умирал, и в детстве я иногда видел во сне этот образ — единственное воспоминание о том времени.
У меня было девять братьев и сестер, я был четвертым по старшинству; если не считать умерших в раннем возрасте сестер, сейчас в живых осталось пятеро, и я по возрасту третий.
Фамилия моей матери Хуан, в юном возрасте она вместе со своим старшим братом, моим дядей, жила в военном лагере, многое повидала, да и книг, по-видимому, она прочитала больше, чем мой отец. Эта худенькая, маленькая, наблюдательная и находчивая, щедро наделенная отвагой и здравомыслием женщина полностью взяла на себя наше с братьями и сестрами начальное образование. Мое воспитание стоило матери немалых усилий, она обучила меня иероглифике, названиям лекарств, научила решительности, крайне необходимой каждому мужчине. Отец мало повлиял на мой характер, влияние мамы было намного сильнее.
Мои сознательные воспоминания о детстве начинаются примерно с двух лет. До четырех лет я был здоровым и упитанным, как поросенок. В четыре года мама начала учить меня иероглифам, написанным в клетках для прописей, а бабушка, ее мать, кормила меня сладостями. Когда я выучил шесть сотен иероглифов, у меня завелись глисты, отчего я стал болезненно бледным и худым. Единственное, что я мог есть, — это куриная печень, приготовленная на пару с лекарственными травами. В ту пору я уже вместе с двумя старшими сестрами ходил на дом к учительнице для девочек. Поскольку она была наша родственница, а я был совсем мал, я тратил меньше времени на обучение за партой, чем на то, чтобы сидеть у нее на коленях и играть.
Когда мне исполнилось шесть лет, а моему младшему брату — два, мы одновременно заболели корью. Это случилось в июне, и мы днем и ночью страдали от невыносимого жара и не могли спать, поскольку лежа начинали кашлять и задыхаться. Взять на руки нас тоже не могли, это причиняло нам сильную боль. Помню, как мы с младшим братом, завернутые в бамбуковые циновки и похожие на блинчики с начинкой, стояли в тенистой прохладной части комнаты. Домашние уже приготовили для нас два маленьких гроба и поставили их на террасе, но к счастью, мы оба поправились. Для моего брата после болезни пригласили няню, крепкую и рослую женщину, мяо по национальности, и она так хорошо ухаживала за ним, что он удивительно быстро окреп. Меня же болезнь совершенно изменила, с тех пор я никогда уже не был здоровяком.
В шесть лет я самостоятельно ходил в частную школу, где получил свою долю сурового обращения, которое обычно применялось к школьникам. Но поскольку к тому времени я уже знал немало иероглифов, да и память у меня с детства была очень хорошая, я отделался гораздо легче, чем другие. На следующий год я перешел в другую частную школу, начал общаться со старшими мальчиками и научился у этих сорванцов, как себя вести со старомодными учителями и как убегать от книг, чтобы общаться с природой. Тот год заложил основу для формирования характера и воспитания чувств. Я сбегал с уроков и обманывал близких, чтобы скрыть прогулы и избежать наказания. Это приводило в ярость моего отца, однажды он даже пригрозил, что отрубит мне палец, если я снова пропущу занятия в школе и совру. Меня не испугала эта угроза, и я, как прежде, не упускал случая сбежать с занятий. Когда я научился смотреть на все собственными глазами и окунулся в другую жизнь, я потерял интерес к школе.
Мой отец очень любил меня, и одно время я был центральной фигурой в нашей семье. Стоило мне немного заболеть, все домочадцы, не смыкая глаз, дежурили у моей кровати, ухаживали за мной, и каждый по первой моей просьбе готов был качать меня на руках. В то время наша семья была довольно обеспеченной, и, думается мне, в материальном плане я был в более выгодном положении, чем большинство детей наших родственников. Мой отец в свое время мечтал стать генералом, однако на меня он возлагал куда большие надежды. Похоже, он рано разглядел, что я не создан для военной службы, и не надеялся, что я стану генералом, но рассказывал мне много историй об отваге и доблести моего деда, а также о том опыте, который сам получил во время восстания ихэтуаней. Он считал, что какой бы путь я ни выбрал, мне суждено добиться многого и занять положение выше генеральского. Первым, кто хвалил мой ум и смекалку, был именно отец. Но его солдатское сердце было разбито, когда он обнаружил, что я вместе с группой маленьких шалопаев сбегал из школы и целыми днями слонялся без дела и что он не в силах обуздать меня и отучить лгать. В то же время мой брат, младше меня на четыре года, благодаря тому, что присматривавшая за ним мяоская женщина нашла правильный подход к его воспитанию, вырос на удивление сильным, и, несмотря на малый возраст, вел себя спокойно, держался с достоинством и самоуважением. Неудивительно, что члены семьи, разочаровавшись во мне, переключили свое внимание на него. И он оправдал их ожидания, став в двадцать два года полковником пехоты. Отец служил в Монголии, на северо-востоке и в Тибете, нигде себя особо не проявил и на двадцатом году существования республики[176] был лишь полковником, поэтому мечты о генеральском звании он перенес на моего младшего брата. Умер отец на своей малой родине от какой-то пустяковой болезни.
Обретя свободу вне семьи, на улице, дома я чувствовал себя скованным ревностной заботой обо мне, поэтому, когда родители предоставили мне возможность быть самим собой, меня это вполне устроило. Человеком, который подтолкнул меня к прогулам занятий, оторвал от книг, чтобы я мог радоваться солнечному свету, любоваться необыкновенными цветами и всеми остальными формами жизни в этом мире, был мой старший двоюродный брат по фамилии Чжан. Для начала он привел меня поиграть в сад их семьи, где росли апельсины и помело, затем мы стали бродить по окрестным горам, играть с деревенскими мальчишками, купаться в реке. Он научил меня обманывать (для семьи придумывать одно, для учителей — другое) и все время сманивал бродить с ним по разным местам. Когда мы не прогуливали, учитель, чтобы помешать нам во время обеденного перерыва купаться в реке, на левой ладони красной тушью писал иероглиф «большой», но мы, высоко подняв над головой руку, все равно подолгу плескались в реке — этот способ тоже придумал мой двоюродный брат. Я был впечатлительным ребенком, и влияние чистой воды, которая, подобно моим чувствам, течет, не останавливаясь, было действительно огромно. Мое детство — необыкновенная пора, большая его часть неотделима от воды. Можно сказать, моей школой был берег реки. Вода открыла мне глаза на красоту и научила думать самостоятельно. А подружил меня с водой тоже мой двоюродный брат.
Оглядываясь назад, я понимаю, что от рождения я не был бесшабашным, не умеющим вести себя ребенком. Я не был болваном. Среди моих родных и двоюродных братьев, кажется, только Чжан был умнее меня, а я был умнее всех остальных. Но с тех пор, как он научил меня прогуливать школу, я стал своенравным. Как ни пытались меня вразумить и дисциплинировать, я настолько не хотел учиться, что в глазах учителей, членов семьи и родственников стал непутевым. Зато в то время я преуспел в умении лгать, разнообразно и изобретательно. Мне просто необходимо было сбегать из школы на волю, а потом уворачиваться от наказания, поэтому я научился придумывать разные небылицы сообразно обстоятельствам. Я испытывал постоянную потребность в новых звуках, новых красках, новых запахах. Мне хотелось узнать другую жизнь, непохожую на мою. Для этого нужно было получать знания прямо из жизни, а не из правильных книг и мудрых заповедей. Вероятно, именно по этой причине во время учебы в школе прогулов на моем счету было больше, чем у кого бы то ни было.
Когда я бросил частную школу, чтобы перевестись в начальную школу нового образца[177], я продолжал вместо книжных знаний усваивать то, что находилось за пределами школьных стен. Позже, когда я покинул отчий дом и начал жить своим трудом, я ничему не научился ни на одном месте работы. Двадцать лет спустя я был недоволен текущим состоянием своих дел, тянулся к свету и краскам современной жизни, скептически относился ко всякого рода устоявшимся нормам и представлениям и часто задумывался о будущем. Такое отношение к жизни, без сомнения, сформировалось в результате детской привычки прогуливать школу и, очевидно, повлияло в дальнейшем на мои произведения.
Когда я приобрел привычку пропускать занятия, меня заботило только одно — как бы сбежать из школы.
Если невозможно было пойти в горы из-за плохой погоды, то я вместо уроков в одиночку отправлялся в храмы за городом. В крытых галереях перед каждым храмом всегда были люди, которые скручивали веревки, плели бамбуковые циновки, делали благовонные свечи, а я наблюдал, как они работают. Если кто-то играл в шахматы — я смотрел, как играют в шахматы. Если кто-то дрался — я смотрел, как дерутся. Даже когда кто-то ссорился, я все равно смотрел, как обмениваются ругательствами и как разрешаются потом конфликты. Прогуливая, я отправлялся туда, где меня никто не знает, и предпочитал храмы подальше от города. Как посторонний, я слушал все, что говорилось, наблюдал за всем, что происходило, а когда нечего было слушать и не на что смотреть, придумывал способ вернуться домой.
В школу я должен был брать корзинку с книгами. Корзинка была тяжелая, и странно было бы, прогуливая занятия, таскать ее за собой. Так делали только глупые дети — а их было немало. Сбежав из школы, они слонялись без дела, и одного взгляда на них было достаточно, чтобы взрослые все поняли и сделали им внушение: «Эй, прогульщик, марш домой! Будет тебе трепка! И поделом, нечего здесь шататься». А если корзинки не было, нравоучений можно было избежать. Поэтому мы нашли способ прятать корзинки с книгами в храме Бога земли; хотя там не было смотрителя, о своих вещах можно было не беспокоиться. Мы, дети, искренне уважали Бога земли и доверяли его деревянному идолу заботу о наших корзинках в его алтаре. Одновременно таких корзинок набиралось штук пять-восемь, на обратном пути каждый забирал свою, и никто не брал по ошибке чужую. Не припомню, сколько раз оставлял там свою корзинку, но почти уверен, что делал это чаще, чем любой другой мальчишка.
Если учителя или домашние обнаруживали, что мы прогуливаем занятая, нас наказывали и в школе, и дома. Учитель заставлял нас придвигать скамьи к ритуальной табличке с именем Конфуция и наклоняться, подставляя тело под бамбуковую палку. После такого наказания надо было еще поклониться этой табличке, чтобы выразить раскаяние. Часто нас наказывали тем, что ставили на колени до тех пор, пока не выгорит курительная свеча. Стоя на коленях в углу класса, я вспоминал случаи из прошлого, и воображение, как на крыльях, уносило меня к самым захватывающим событиям моей жизни. В зависимости от времени года я вспоминал то пойманного и бьющегося над водой окуня, то небо, полное воздушных змеев, то иволгу, поющую в холмах, то усыпанные фруктами деревья. Увлеченный этими видениями, я забывал о боли и не замечал времени. Таким образом я не испытывал чувства обиды. Я не думал, что со мной обошлись несправедливо. Напротив, я был благодарен этим наказаниям, которые позволяли мне, отрезанному от природы, тренировать свое воображение.
Дома, естественно, об этом не подозревали и винили учителя за чрезмерную снисходительность; поэтому меня снова перевели в другую школу. Конечно, я не мог протестовать против этого. Сейчас, оглядываясь назад, я благодарен своим родителям, потому что прежняя школа была слишком близко от дома, и я частенько ходил обходным путем, но это не всегда было интересно, а если я заходил так далеко, что опаздывал, — мне нечего было придумать в свое оправдание. Новая школа находилась очень далеко от дома, идти в обход было не нужно, мой путь и так пролегал через множество интересных мест. По дороге в новую школу была лавка игольщика, перед входом в которую всегда сидел, склонившись над иглами, старик в огромных очках. Еще я проходил мимо лавки, где продавали зонтики: двери нараспашку, дюжина подмастерьев трудится не покладая рук — увлекательное зрелище. Потом был обувной магазин, где в жаркие дни толстый сапожник с клочками волос на грязном животе пришивал подошвы к ботинкам. Была и цирюльня, в ней сидел какой-нибудь посетитель с деревянной чашечкой в руках и, замерев, ждал, пока его побреют. В красильной мастерской здоровенные рабочие, мяо по национальности, оседлав каменный пресс в форме люльки, раскачивали его, прижимая ткань. Еще были три лавки, в которых мяосцы делали соевый творог тофу. Там стройные белозубые женщины в ярких тюрбанах тихо пели песни, убаюкивая привязанных за спинами младенцев, и одновременно яркими медными черпаками разливали соевое молоко. Я проходил мимо мастерской по производству соевой муки, и издалека уже был слышен скрип жернова, вращаемого мулом. Вся крыша мастерской была устлана белой лапшой, которую сушили на солнце. Мой путь лежал мимо мясных лавок, и я видел, как куски мяса только что заколотых свиней все еще подрагивали. А еще я проходил мимо лавки, где делали погребальную утварь и сдавали в аренду свадебные паланкины. Там были фигуры белолицего У-чана[178] и Яньло-вана[179] с синим лицом, изображения рыб и драконов, паланкины, картинки с золотым отроком и яшмовой девой, и было сразу понятно, сколько в этот день свадеб и похорон, что из заказанного уже сделано, какие новые образцы появились. Задержавшись подольше, можно было увидеть, как изделия покрывают позолотой и раскрашивают. Я мог стоять там часами.
Я любил наблюдать за всем этим, и я многому научился у этих людей.
Каждый день я отправлялся в школу, как обычно, с бамбуковой корзиной и потрепанными книжками в ней. Дома меня заставляли обуваться, но как только я выходил за ворота, я тут же скидывал ботинки, брал их в руки и шел босиком. Что бы ни случилось, у меня всегда был запас времени, и для развлечения я шел в школу каждый раз по новому маршруту. Когда мой путь лежал через западную часть города, я проходил мимо тюрьмы, из которой рано утром выводили преступников в кандалах и через ямынь строем вели на работы в каменоломню. Иногда я шел мимо площадки для казней, и, если тела убитых накануне не были убраны, то видел, как бродячие собаки тащили их к ручью; я тоже шел туда посмотреть на разорванные собаками останки, подобрав камешек, стучал по грязному черепу или тыкал в него палкой, чтобы посмотреть, будет ли он двигаться. Я заранее набирал в корзинку с книгами камни, чтобы при необходимости отбиваться от бродячих собак, деливших добычу, и просто наблюдал издалека, прежде чем идти дальше.
Так я добирался до ручья. Если в это время он был полноводным, я закатывал штаны и, одной рукой придерживая корзинку с книгами на голове, а другой — штаны, брел вниз по течению, вдоль основания городской стены, до тех пор, пока вода в ручье не доходила до колен. Школа находилась недалеко от северных ворот города, я же выходил из города через западные ворота, а входил в южные, чтобы дальше идти прямо по главной улице. На речной отмели у южных ворот я смотрел, как забивали быков, и, если везло, видел, как падали эти добрые и покладистые домашние животные. Поскольку я наблюдал это каждый день, я скоро знал всю процедуру и расположение внутренностей у быка. Немного дальше, на боковой улице, располагались лавки, где продавали бамбуковые циновки; перед входом на стульчиках сидели старики, которые дни напролет стальными ножами с толстым обухом вырезали бамбуковые планки, а рядом на корточках сидели два мальчика и плели циновки (точно так же делали циновки у ворот моей школы, и мне кажется, что я знаю об этом ремесле больше, чем о писательстве). Была на пути и кузница с железными печами и мехами, которые занимали все помещение. Двери всегда были широко распахнуты, и если прийти пораньше, то можно было увидеть мальчика, раздувающего мехи, — он наваливался на них всем телом, те издавали протяжный рев, из печи вырывался поток едкого дыма и красные языки пламени. Когда раскаленное темно-красное железо вытаскивали и клали на наковальню, мальчишка начинал энергично работать молотом с тонкой рукоятью, широко замахивался из-за спины и обрушивал его перед собой, выбивая искры при каждом ударе. Иногда он ковал нож, иногда — сельскохозяйственный инструмент. Я наблюдал, как он стамеской снимал с ножа окалину, прежде чем опустить его в воду, или добавлял сталь в ковкое железо. Время шло, и я получил точные знания о процессе ковки любого металлического изделия. А еще на боковой улице была маленькая закусочная. Перед дверью стоял большой деревянный цилиндр, набитый бамбуковыми палочками для еды; на прилавке для привлечения покупателей были выставлены глиняные чашки с соленой рыбой и овощами. Казалось, они шептали: «Съешь меня! Съешь меня! Вкусно!» Каждый раз, вдоволь насмотревшись, я чувствовал себя, как в поговорке: «Как прошел мимо мясной лавки, так в животе и заурчало».
Мне нравилась дождливая погода. Если начинал накрапывать дождь, а у меня на ногах были матерчатые тапочки, даже в середине зимы я снимал обувь и носки под предлогом, что не хочу их промочить, и шел по улице босиком. Но самое замечательное развлечение начиналось после сильного дождя улицы были затоплены, во многих местах из переполненных сточных канав фонтаном била вода, никто не мог никуда пройти, я же специально заходил босиком в самые глубокие места. Если уровень воды в реке повышался, то вниз по течению несло большие деревья, мебель, тыквы и другие предметы, и я спешил на мост, пересекающий реку, чтобы на все это поглазеть. Там уже были люди, которые, обвязав себя длинной веревкой, сидели на предмостье, смотрели на воду и ждали. Заметив, что поток несет большой кусок дерева или другую достойную спасения вещь, кто-нибудь одним махом прыгал на бревно или в воду рядом с плывущим предметом, привязывал к нему веревку и быстро плыл к берегу ниже по течению. Люди на берегу помогали ему выбраться из воды, после чего вытягивали веревку и привязывали ее к большому дереву или большому камню, в то время как следующий человек уже шел к мосту отслеживать очередную добычу. Мне нравилось наблюдать за рыбаками, заходившими в бурный поток тянуть сети, в которых прыгала рыба размером с ладонь. Всякий раз, когда в реке поднималась вода, можно было наблюдать эти захватывающие вещи. Согласно семейным правилам, когда шел дождь, нужно было надевать подбитые гвоздями ботинки, но я ненавидел эти неуклюжие штуковины. Приятно было послушать их грохот поздно ночью на улице, но днем они были мне совершенно ни к чему.
В апреле, если моросил небольшой дождь, в горах, на межах, разделявших рисовые поля, буквально повсюду стрекотали сверчки, и от такой радости можно было сойти с ума. В эту пору учеба в школе казалась еще более скучной, я не мог усидеть на месте, приходилось пускать в ход все средства, лишь бы прогулять занятия и убежать в горы ловить сверчков. Если не во что было их посадить, первого пойманного я держал в одной руке, а второй рукой ловил следующего, и держал, пока не слышал стрекот третьего. У нас сверчки появляются дважды в год, весной и осенью. Весной большинство из них прячется в траве на илистых полях; осенью их можно найти в трещинах скал или в разбросанном рядом с домом щебне. Теперь, когда сверчки сидели в слое грязи, если в каждой ладони у меня уже было по одному, я всегда мог выгнать третьего, и, если он был крупнее, чем пойманные ранее, выпустить одного и освободившейся рукой схватить нового, повторяя это снова и снова, чтобы за целый день поймать только двух сверчков. Около трех часов дня, когда белый дым от очагов окутывал крыши домов, а на улицах начинали звенеть колокольчики продавца керосина, я со всех ног бежал в мастерскую к старому столяру, резчику по дереву, и взволнованно сообщал:
«Мастер, мастер, я сегодня поймал настоящего чемпиона!»
Плотник притворялся, что его это совершенно не интересует, и, не глядя на меня, возясь со своими инструментами, говорил: «Так не пойдет, нужно проверить в бою».
Я предлагал: «Если проиграет, я буду вместо вас точить ножи, годится?»
«Нет, только не это! Ты в прошлый раз, когда точил, испортил мне стамеску».
Это было справедливо. Испортив стамеску, я не мог настаивать на том, чтобы точить нож. Я предлагал:
«Мастер, тогда одолжите мне глиняный горшок, а я сам проверю, кто из этих двоих лучше, хорошо?»
Я говорил это самым дружелюбным тоном, чтобы он обратил на меня внимание, потому что, если он не согласится, это поставит меня в тупик.
Подумав немного, плотник нехотя отвечал: «Если я дам тебе горшок, ты отдашь мне неудачника в качестве платы за аренду».
Я охотно соглашался: «Договорились!»
Только тогда он отрывался от инструментов и великодушно давал мне глиняный горшок, и у меня в мгновение ока оставался только один сверчок.
Видя, что пойманные мной сверчки не так уж плохи, плотник предлагал: «Давай сыграем. Если выиграешь, я одолжу тебе горшок на целый день, если проиграешь, ты отдашь мне этого сверчка. Справедливо?»
Это было именно то, чего я хотел, и я соглашался: «Справедливо!» Плотник на минуту заходил в мастерскую, выносил своего сверчка и подсаживал к моему, чтобы они дрались. После нескольких схваток мой, естественно, проигрывал.
Как правило, его сверчок оказывался тем, которого я проиграл ему накануне.
Видя, что я расстроился, узнав своего сверчка, плотник, опасаясь, что я в досаде разобью горшок, поспешно забирал его у меня и, ободряюще посмеиваясь, говорил:
«Дружище, приходи завтра! Иди подальше в поле и обязательно поймаешь сверчков получше. Приходи завтра, приходи завтра».
Я ничего не отвечал и, грустно улыбаясь, выходил из мастерской и шел домой.
Пробегав целый день по размокшим от дождя полям, я возвращался домой обычно весь в грязи, и родные конечно же с первого взгляда все понимали. Излишне повторять, что, по заведенному порядку, я снова должен был стоять на коленях, пока горела палочка благовоний, а затем меня запирали в пустой комнате, не разрешали плакать и не давали есть. Однако старшая сестра, естественно, все-таки приносила мне еды. Съев тайком принесенную мне еду, я засыпал, обессиленный от усталости, в пустой и холодной комнате, где сновали крысы. Как я потом оказывался в своей кровати, я никогда не понимал.
Хотя меня наказывали и дома, и в школе, я все равно прогуливал, когда мне этого хотелось, и совершенно не испытывал страха перед наказанием.
Иногда, прогуливая уроки, я просто поднимался в горы, чтобы украсть из чужого сада сливы или мушмулу. Когда хозяин, схватив длинный бамбуковый шест, с проклятиями устремлялся за мной, я со всех ног пускался наутек, а отбежав подальше, поедал украденные фрукты и распевал народные песни, чтобы позлить его. Хоть я и был маленький, однако бегал очень быстро, мог проскользнуть в любую щель, и никто бы меня не поймал — это было интересно, я наслаждался такими выходками.
Если я не прогуливал занятий, в школе меня наказывали меньше, чем одноклассников. Я не был прилежным учеником, но у меня всегда получалось ответить урок, когда надо было читать наизусть. Я несколько раз пробегал глазами текст в последний момент, а потом умудрялся прочитать наизусть, не пропустив ни слова. Очевидно, из-за этой не бог весть какой способности ко мне не относились как к плохому ученику, что только усиливало мое презрение к школе. Дома не понимали, почему я не хочу хорошо учиться, ведь у меня есть способности, а я не понимал, почему они хотят только одного, чтобы я хорошо учился, и не позволяют мне играть. Сам я всегда считал учебу слишком легкой — что такого необыкновенного в запоминании иероглифов? Мне были интересны другие люди, чье обычное поведение было таким необычным. Почему мулу, вращающему жернов, нужно закрыть глаза? Почему раскаленный докрасна нож твердеет при погружении в воду? Как резчик превратил кусок дерева в статую Будды, и как у него получилось нанести такой тонкий слой золота? Как мальчик-подмастерье в кузнице проделал такое круглое отверстие в листе меди и вырезал узоры так симметрично? Таких загадок было очень много.
Жизнь была наполнена вопросами, на которые я должен был сам найти ответы. Я так много хотел знать и так мало знал, что иногда падал духом. И именно поэтому дни напролет бродил, осматриваясь, прислушиваясь, нюхая — запах мертвой змеи, гнилой травы, тела мясника, запах печи для обжига глиняной посуды после дождя — хоть в то время я не мог эти запахи передать словами, я легко узнавал и различал их. Крик летучих мышей, вздох быка, когда мясник перерезал ему горло; шипение больших желтобрюхих полозов, прячущихся на обочинах полей; тихий всплеск рыбы, что прыгает ночью в реке, — все звучало по-разному, и все это я отчетливо помнил. Когда я возвращался домой, ночами мне снились необыкновенные яркие сны. Даже сейчас, почти двадцать лет спустя, такие сны мешают мне спать и возвращают в пространство моего прошлого, уносят в мир фантазий.
Мир, открывавшийся передо мной, был достаточно широк, но, похоже, мне нужны были еще более широкие просторы. Знания, полученные в первом мире, я должен был применить во втором. Мне приходилось сравнивать, чтобы отличать хороших людей от плохих. Меня влекло неизведанное, я хотел своими глазами увидеть множество вещей и событий и понять их смысл, расспрашивая других или используя собственное воображение. Поэтому когда я мог пропустить школу, — я ее пропускал, когда не мог — мечтал об этом.
В наших краях считалось, что вольный, убегающий гулять в одиночку ребенок должен быть достаточно смелым. Если гуляешь, где вздумается, можно наткнуться на дикую собаку или злого человека. Не сможешь отразить нападение — не сможешь свободно бродить по округе. Вольный мальчик должен носить с собой маленький нож и заткнутую за пояс заостренную бамбуковую палку. Когда идешь смотреть кукольный спектакль, нужно быть готовым к драке. Если ты настолько смел, что ходишь всюду в одиночку, всегда найдется тот, кто вызовет тебя на бой. Когда окруживших тебя хулиганов оказывалось слишком много, ты мог выбрать одного, примерно равного тебе по силе, и бросить ему вызов:
«Хочешь драки? Подходи! Я с тобой разберусь!»
Выходил только этот мальчишка. Если он сбивал тебя с ног, ты получал сполна — оставалось только лежать, пока он тебя бьет. Если ты его опрокидывал — так ему и надо. Хорошенько намяв ему бока, ты мог свободно уйти, и никто тебя не преследовал. Разве что скажут напоследок: «Ну, погоди! В следующий раз…»
Если же ты трус, то куда бы ты ни пошел, даже не один, а в компании друзей, тебя непременно вызовут на бой, который ты точно проиграешь, а если откажешься, над тобой будут смеяться и враги, и друзья — себе дороже выйдет.
Смелость я унаследовал от отца. Хоть я и был мал, я бесстрашно ходил повсюду. Когда меня окружали и драка была неизбежна, я выбирал мальчика примерно моего роста и почти всегда побеждал, мне помогали ловкость и смекалка. Если удача отворачивалась и меня сбивали с ног, выручал испытанный трюк — извернуться, взобраться на противника верхом и прижать его к земле. Однажды я потерпел поражение не от мальчика, а от злой собаки, которая повалила меня на землю и укусила за руку. Я никого не боялся. Несколько раз я менял частные школы и везде находил одноклассников, вместе с которыми прогуливал занятия, и товарищей у меня было больше, чем я мог сосчитать, поэтому мне не часто приходилось драться. Но после того, как меня повалила собака, я стал бояться собак.
У взрослых в этих краях уличная драка на ножах или палках была обычным делом. Когда она начиналась, матери, чьи дети играли на улице, предупреждали их: «Держитесь подальше, озорники! Не подходите близко!» Хотя в драках солдаты нередко убивали друг друга, коварные убийства из-за угла не одобрялись. Среди искусных в открытых поединках бойцов были и военные — младшие члены «Общества Старших братьев»[180]. Это были свободно мыслящие, великодушные, скромные и отзывчивые, обладавшие чувством долга и сыновьей почтительности люди, которые мстили за своих друзей. Но такие военные были сформированы своим временем, и после образования республики они постепенно исчезли. Хотя некоторые молодые армейские офицеры еще сохранили остатки прежнего духа, свободу и легкость, отличавшие их предшественников, стала все больше ограничивать армейская дисциплина.
У меня было трое дядьев по отцовской линии, которые жили в деревне примерно в сорока ли к югу от города. Место называлось форт Хуанлочжай, жили в тех местах отважные люди и дикие звери. Моего отца, когда ему было три года, там чуть не утащил тигр. Мне было года четыре, когда в первый же день, едва приехав в деревню, я увидел, как четверо сельских жителей несут в город убитого тигра. Это произвело на меня неизгладимое впечатление.
Еще у меня был старший двоюродный брат по материнской линии, он жил в десяти ли к северу от города, на заставе под названием Чанниншао. Примерно в десяти ли оттуда находились мяоские деревни. У брата было румяное лицо, он служил в форте. Когда мне было четыре года, он взял меня туда на три дня, и спустя двадцать лет я все еще помню звуки барабанов и рожков, раздававшиеся на рассвете в этом маленьком форте. Этот мой двоюродный брат имел некоторое влияние на людей из деревень мяо, если бы он послал за ними, они пришли бы на его зов. Каждый раз, когда он приезжал в город, он привозил мне боевого петуха или какой-нибудь другой подарок. Он так рассказывал истории о мяо, что я никогда не хотел его отпускать. Мне он очень нравился, он был интереснее, чем дядья из деревни.
Как-то раз из деревни снова пришел мой старший двоюродный брат, встреча с ним меня очень обрадовала. Я расспрашивал его о водоподъемных колесах, о мельницах — обо всех деревенских вещах, какие только знал. Но почему-то в этот раз он совершенно не обращал на меня внимания, был неласков. Целый день он покупал белые повязки, купил так много, что не сосчитать, да еще попросил моего четвертого дядю купить столько же. В нашем доме он сложил два тюка белых повязок и сказал, что этого мало. А еще они с моим отцом все время что-то обсуждали, и, хотя я все слышал, мне было непонятно, о чем идет речь. Среди прочего они решили отправить моих братьев, старшего и младшего, вместе с няней по имени А-я в мяоскую деревню, а двух старших сестер спрятать в горных пещерах неподалеку от места, где жил двоюродный брат. Отец сразу начал осуществлять этот план, мать, по-видимому, тоже согласилась, что это удобно и безопасно. В тот же день четверо детей покинули дом, отправившись в путь вместе с двоюродным братом. Уходя, он взвалил на плечи коромысло с двумя тюками белых повязок, и я предположил, что он собирается открыть лавку, поэтому их нужно так много.
Когда двоюродный брат и все, кто шел с ним, тронулись в путь, отец спросил его:
— Завтра ночью придешь?
Тот ответил:
— Не приду, как мне все успеть? У меня еще слишком много дел!
Я полагал, что одно из его многих дел — принести мне разноцветного петуха, он давно обещал. Я вмешался:
— Приходи, только не забудь принести, что обещал!
Когда мои старшие сестры, старший и младший братья вместе с няней, мяо по национальности, собирались отправиться в деревню, отец спросил меня:
— Ты как? Пойдешь с А-я или останешься со мной в городе?
— А где будет веселее? — Я лишь имел в виду, что хочу туда, где будет интереснее.
— Не говори так! Я понимаю, ты хочешь повеселиться в городе. Тогда можешь остаться.
Я очень обрадовался, что остаюсь с отцом в городе. Ясно помню, как вечером следующего дня мой дядя, младший брат отца, с красным от напряжения лицом при свете лампы точил ножи — это было весьма занятно. Я бегал то в кладовую, смотреть, как дядя точит ножи, то в кабинет — там отец чистил ружья. Из дома ушло немало людей, он вдруг стал казаться намного просторнее. Вообще, я не был храбрецом, но в тот день мне было совсем не страшно. Я не понимал, что именно должно случиться, но чувствовал, что в скором времени произойдет какое-то важное событие. Я ходил по всему дому, крутился возле отца и слушал разговоры; лица у всех были не такие спокойные, как обычно, каждый говорил, с трудом подбирая слова. Несколько человек, проверяя огнестрельное оружие, обменивались загадочными улыбками, я тоже улыбался вместе с ними.
Днем они работали, а вечером, при свете ламп, что-то обсуждали. Долговязый четвертый дядя то выбегал на улицу, то возвращался и что-то тихо рассказывал, я притворился, что не обращаю внимания, и стал считать, сколько раз он выходил из дома. В тот день он выбегал девять раз, и в последний раз я пошел за ним в галерею.
— Дядя, что это? Вы готовитесь сражаться?
— Цыц, малец, не спишь еще? Оглянуться не успеешь, как тебя кошки съедят!
Одна из служанок тотчас утащила меня в верхнюю комнату, где, положив голову на колени матери, я уснул.
Что происходило ночью в городе и за городом, я не знаю. Проснувшись как обычно, я увидел только, что лица у взрослых были белее снега и они что-то тихо обсуждали. Меня спрашивали, слышал ли я что-нибудь прошлой ночью, я отрицательно качал головой. Людей в доме стало меньше, я подсчитал; дядьев не было, из мужчин остался только мой отец. Склонив голову, он молча сидел в своем кресле с резной спинкой. Я вспомнил про оружие и спросил:
— Папа, папа, так ты сражался?
— Малыш, молчи! Ночью мы потерпели поражение! Всех наших уничтожили, погибло несколько тысяч человек!
Тут вернулся мой долговязый дядя, весь в поту. Заикаясь, он рассказал, что к ямыню от городской стены уже принесли четыреста десять голов, целую связку человеческих ушей, семь штурмовых лестниц, ножи и еще всякие другие вещи. У реки убили еще больше, сожгли семь домов, сейчас еще не разрешают подходить к стене смотреть.
Услышав про четыре сотни голов, отец сказал дяде:
— Иди посмотри, есть ли среди них Лэнхань. Скорее, скорее!
Лэнхань — это как раз тот мой смуглолицый старший двоюродный брат; я понял, что он вчера тоже участвовал в бою за городской стеной, и разволновался. Когда я услышал, что перед ямынем так много человеческих голов, а еще и связка ушей, я вспомнил истории о том, как убивали длинноволосых[181], которые мне рассказывал отец, разом обрадовался и испугался, побледнел и не знал, что делать. Умывшись, я вышел из дома. Погода была пасмурная, как будто собирался дождь, было темно и мрачно. На перекрестке, где обычно раздавались зазывные крики продавцов сладостей и других торговцев, сегодня было на удивление тихо, как после празднования Нового года. Я хотел улучить момент и пойти посмотреть на человеческие головы — они больше всего меня интересовали, я ни разу в жизни их не трогал. Вскоре такой момент подвернулся. Долговязый четвертый дядя прибежал обратно и сообщил отцу, что головы Лэнханя он не обнаружил. Тем временем людей перед входом в ямынь становилось все больше, все лавки приказали открыть; дедушка из семьи Чжан тоже вышел на улицу поглазеть. Отец спросил меня:
— Малыш, ты не боишься отрубленных голов? Если не боишься — пойдем со мной.
— Не боюсь, я хочу посмотреть на головы!
На площади перед входом в ямынь я увидел гору грязных, окровавленных человеческих голов; на оленьих рогах над воротами и на воротах ямыня — головы были повсюду. С городской стены принесли несколько штурмовых лестниц, все они были сделаны из свежесрубленного бамбука: длинные жерди с привязанными к ним многочисленными ступеньками. На ступеньках этих лестниц тоже висели головы. Увидев все это, я растерялся: зачем нужно было убивать столько людей? За что им отрубили головы? А потом я еще обнаружил ту самую связку ушей. Это было что-то! За всю жизнь мне не довелось видеть более дикой вещи. Дядя спросил:
— Малыш, тебе страшно?
Я отлично держался, ответил:
— Не страшно.
Я слышал немало историй про сражения, где часто встречались слова: «горы голов, реки крови», я смотрел театральные представления, где тоже звучало: «несметные войска разделились на победителей и побежденных». Однако, кроме как на сцене, в пьесе «Цинь Цюн плачет над отрубленной головой» — там деревянная голова каталась по ярко-красному блюду, — мне не доводилось видеть отрубленных голов. А сейчас передо мной была действительно гора окровавленных, отделенных от человеческих тел голов. Мне не было страшно, но я не мог понять, почему эти люди позволили солдатам себя обезглавить, я подозревал, что это какая-то ошибка.
Почему им отрубили головы? Что было нужно тем, кто их убивал? У меня было много вопросов. Когда мы вернулись домой, я задал их отцу, тот сказал что-то про «мятеж»; он тоже не смог удовлетворить мое любопытство. В то время я считал отца великим человеком, знающим все на свете, и вдруг (невозможно себе представить) он тоже не понимает, что произошло, — это казалось невероятным. Сейчас-то я понимаю, что в мире всегда было много вопросов, на которые ребенку никто не может дать ответ.
О готовящейся революции с самого начала знали шэньши[182], и, чтобы одолеть два ямыня, перед штурмом города сговорились с иноземными торговцами. Но оттого, что они не смогли договориться с военными, когда пришло время действовать, все пошло не так.
Мятеж был уже подавлен, но истребление только начиналось. После того как войска организовали оборону города, в деревни направили отдельные отряды солдат для поимки мятежников. Задержанным задавали несколько вопросов и сразу вели к городским воротам, чтобы обезглавить. Обычно казни проводились за западными воротами, но так как в этот раз мятежники напали с севера, с осужденными расправлялись на речной отмели у северных ворот. Каждый день казнили сто человек, по полсотни за раз; проводивших казнь солдат было человек двадцать, зевак — не больше тридцати. Иногда крестьян даже не били и не связывали веревками, а просто сгоняли на отмель. Бывало, что осужденных, стоявших чуть дальше, чем другие, солдаты принимали за зевак и забывали увести. Схваченные в деревнях люди, совершенно сбитые с толку, шли прямо на отмель и, только когда им приказывали встать на колени, начинали понимать, в чем дело, и в панике, с жалобными воплями, пытались убежать, а палачи догоняли их и разили наповал своими саблями.
Бессмысленное истребление продолжалось около месяца. Стояли сильные холода, поэтому никого не волновали разлагающиеся трупы — если не успевали закопать, то и не закапывали. Или тела выставляли для устрашения? Так или иначе, на речной отмели изо дня в день лежало по четыреста-пятьсот тел.
В конце концов, похоже, всех, кого схватили и привели из северо-западных поселений мяо, уже казнили. В официальном докладе городских властей на имя генерал-губернатора говорилось о мяоском бунте, который в соответствии с законом был подавлен.
Количество задержанных увеличивалось, приговоренные к смерти были слишком беспомощны, чтобы спастись, но убийцы немного поубавили пыл. Местные влиятельные шэньши тайно держали связь с людьми в деревнях, но только с теми, о ком не знали официальные власти. Они также обращались с просьбой к властям об ограничении количества казней и проведений их выборочно, чтобы наказывать только виновных, а остальных — отпускать. Каждый день приводили по сто-двести задержанных. Практически все они были ни в чем не повинные крестьяне. Отпустить их почему-то было нельзя, но и рубить головы всем подряд рука не поднималась, поэтому решать, кого казнить, а кого миловать, доверили почитаемому местными жителями Небесному Владыке. Задержанных тащили на площадь перед храмом, где они перед статуей божества бросали бамбуковые палочки для гадания: одна лицом вверх, другая лицом вниз — большая удача — отпустить; обе лицом вверх — энергия светлая — отпустить; обе лицом вниз — темная энергия — обезглавить. Бросок палочек определял, жизнь или смерть. Те, кому выпадала смерть, шли налево, помилованные направо. Шансы выжить — два из трех, азартная игра! — проигравшие молча опускали голову и не роптали.
Тогда мне уже разрешили гулять одному, и при первой возможности я шел на городскую стену наблюдать казни на берегу реки. Если я опаздывал и людей уже обезглавили, мы с другими детьми соревновались в зоркости: один, два, три, четыре — загибая пальцы считали, сколько там было трупов. А не то шли в храм Небесного Владыки смотреть, как бросают жребий. Я наблюдал, как деревенские жители, зажмурившись, с силой бросали бамбуковые палочки, и, уже выиграв свободу, все никак не решались открыть глаза. Другие, кто должен был умереть, вспоминали оставшихся дома детей и телят, поросят, ягнят… То душевное опустошение, те упреки богам я никогда не смогу забыть.
Я только-только вступил в жизнь, и первое, с чем я столкнулся, были именно эти события.
В марте следующего года революция[183] в наших краях одержала победу, повсюду вывесили белые флаги с иероглифом «хань» — «Китай». Поддержавшие революцию солдаты маршировали по улицам города. Командир гарнизона, начальник округа и начальник уезда покинули свои посты. Благодаря поддержке местных шэньши мой отец стал важным лицом в наших краях.
К тому времени мои братья, старший и младший, и две старшие сестры вернулись из мяоской деревни. В нашем доме было много военных, во дворе — толпы народа. В толпе я заметил своего смуглолицего двоюродного брата. Он не погиб, за спиной у него висел кинжал, на ярко-красных ножнах из бычьей кожи два золотых дракона. Он беседовал с кем-то о ночи, когда штурмовали стены города. Я тихо сказал ему:
— Я ходил в храм смотреть, как бросают жребий, высматривал тебя среди задержанных, но не увидел.
Двоюродный старший брат сказал:
— Они до меня не добрались, руки коротки. Теперь моя очередь разделаться с ними.
В тот день жители города отправились в храм Небесного Владыки на собрание. Мой отец как раз выступал с речью, когда старший двоюродный брат взобрался на трибуну и врезал по лицу начальнику уезда. Все захохотали, и уже не было смысла продолжать речь.
Революция принесла перемены в нашу семью. На выборах в совет представителей города Чанша отец проиграл кому-то по фамилии У, в нем взыграла обида, и он в порыве гнева уехал в Пекин. После его отъезда мы только раз виделись с ним в Чэньчжоу, когда через двенадцать лет после этих событий, покидая Западную Хунань, я отправился вниз по реке, — и больше не виделись.
Когда отец, потерпев поражение на выборах, уехал из родных краев, моей самой младшей девятой сестре было всего три месяца от роду.
После революции в наших краях мало что изменилось. Режим зеленознаменных войск[184] и система колонизации окраинных земель остались прежними. В местах, где сохранялась воинская повинность, как и раньше, каждый месяц сами военные или члены их семей шли в гарнизон получать довольствие и жалованье, солдаты гарнизона несли службу и в назначенное время выходили на построение у ворот ямыня. Каждый вечер на городской башне, как прежде, звучали горны и барабаны. Но система размещения оборонительных войск стала немного другой, оружие в армии было полностью заменено, местный командный состав тоже изменился. Начальником уезда стал уроженец здешних мест, командира гарнизона тоже заменили на местного. У входа в каждый дом, принадлежавший военному, прибили табличку со сведениями о нем; таблички были разные, поскольку разной была воинская повинность.
Если говорить о моих детских впечатлениях от революции, то единственное, что отчетливо врезалось мне в память, это картины убийства тысяч безвинных крестьян.
На третий год после революции у нас открылась начальная школа нового образца, а на четвертый год я пошел учиться в эту новую школу.
Сейчас — город Хуайхуа провинции Хунань.
Женщины, занимающиеся физическим трудом, в отличие от тех, у кого маленькие бинтованные ступни.
Сапиум или сальное дерево.
Опасный, протяженный и порожистый участок на реке Юаньшуй; не раз упоминается в произведениях писателя, в частности в повести «Пограничный городок».
Мера длины, приблизительно равная 30 см.
Мера длины, равная 500 м.
Песня, популярная в публичных домах.
1 му равен 7 соткам.
Популярная в Пекине трубка цзинбацунь —
«Красотка».
Национальная революция 1925–1927 гг., имевшая целями ликвидацию полуфеодальных порядков, господства милитаристских группировок, зависимости Китая от иностранных держав и объединение страны.
Поход (1926–1928) гоминьдановской национально-революционной армии Китая под руководством Чан Кайши в сотрудничестве с коммунистами в целях объединения страны военным путем.
День гоминьдановской резни коммунистов и крестьянских лидеров в г. Чанша — центре провинции Хунань, ознаменовавший поворот к полномасштабной чистке левых в Китае.
Пекин —
Слово для обозначения государственных учреждений, существовавших в Китае до 1949 г.
Деревянный духовой инструмент с громким и пронзительным звуком, занимает важное место в жизни народа мяо. Сона непременный участник свадеб, похорон новогодних праздников и других важных событий. Применяется в качестве аккомпанирующего или сольного инструмента.
Имя героини — это
Смотреть кино.
Заклятие, которым Сюаньцзан сжимал железный обруч на голове царя обезьян Сунь Укуна, чтобы привести его к повиновению (по роману XVI в. «Путешествие на Запад» У Чэнъэня).
Цзинь равен 0,5 кг.
Да (
Часто так говорили о новобрачных в семье жениха, если невеста воспитывается там с детства.
Сюэ Жэньгуй (614–683 гг.) — известный генерал династии Тан. Он происходил из обедневшей семьи и в молодости жил в пещере, занимаясь сельским хозяйством.
«Весна бескрайняя».
По названию ворот и квартала в Бэйпине (Пекин).
Традиционно в Китае время измеряли стражами. Одна стража равнялась двум часам. Ночных страж было пять, с 19:00 до 05:00. Соответственно первая ночная стража — с 19 до 21 часа.
Единица организации по системе круговой поруки баоцзя. Из крестьянских дворов формировались особые единицы — бао (стодворки) и цзя, объединявшие до 1000 дворов. Баоцзя — система административно-полицейской организации крестьянских дворов, основанная на круговой поруке или т. н. «коллективной безопасности». Возникла в старом Китае и была распространена до 1949 г.
«Цветочными лодками» называли плавучие дома терпимости.
Ци — Седьмая — это порядковый номер по признаку родства в пределах одного поколения, и он эквивалентен имени. Лао — уважаемый (
Чжан, китайская сажень, равна 3,33 метра.
Плач Мэн Цзяннюй у Великой стены — легенда о женщине, чьи слезы размыли участок Великой стены, где был замурован ее муж.
Одна связка — в старом Китае тысяча медных монет с отверстием посередине (чохов), нанизанных на нить.
«Столетние яйца» — яйца, консервированные в извести; обладают специфическим вкусом и запахом, в просторечии их называют «тухлыми».
Пирожки с разнообразной начинкой, готовятся на пару, как правило, в круглых плетенных из бамбука корзинках.
«Алеют небеса».
Имя главного героя
Дань — мера веса, равна 50 кг.
Лян — мера веса, равная 50 г.
Чэн Яоцзинь (589–665) — известный в китайской истории генерал.
В память об усопшем в Китае было принято сжигать бумажные деньги.
Запад в культуре Китая ассоциируется с потусторонним миром.
Здесь название публичного дома.
Девушка из публичного дома взяла себе имя второй наложницы мифического императора Шуня, которая была образцом супружеской добродетели.
Речь о народном сказании «Как Сапожник Ван поднял серебро», мораль которого: то, что тебе не принадлежит, никак не удержать.
Белые росы — 15-й из 24 традиционных сельскохозяйственных сезонов в Китае, наступает 7–9 числа девятого лунного месяца.
Немногим больше килограмма — 1100 г.
Местность, известная публичными домами.
Строки из стихотворения танской поэтессы IX в. Юй Сюаньцзи: мужчины непостоянны, поэтому найти любящего и добропорядочного мужа гораздо сложнее, чем получить дорогие подарки.
Здесь в значении «уловка», «хитрость», на которую может «клюнуть» женщина.
Героиня носила белый платок по случаю траура по матери.
Речь о последнем императоре династии Цин (1636–1911).
Мифологическое объяснение лунного затмения.
От 3 до 5 утра. Каждая из 12 страж в сутках соотносится с животным из гороскопа.
Традиционные сладости к чаю из клейкого риса. Цзяху — сокращенное название двух городов провинции Чжэцзян — Цзя(син) и Ху(чжоу).
Ху — мера сыпучих и жидких тел, около 52 литров.
Девственниц.
Историческая личность, упоминается в «Исторических записках» Сыма Цяня, глава 125.
Непорочную деву.
Загадочная 12-километровая пещера Цилян, расположенная в Западной Хунани, по утверждению Шэнь Цунвэня, является прообразом пещеры в знаменитой поэме Тао Юаньмина «Персиковый источник», в которой герой-рыбак находит идеальную страну, где все люди живут счастливо.
Цит. из короткого стихотворения неизвестного автора Южных и Северных династий V–VI вв. «Купленный только что меч в пять чи» (один чи равен 1/3 метра).
1 чи равен 1/3 метра, т. е. рост не превышал 1,33 м.
Персонаж романа «Путешествие на Запад», получеловек-полусвинья, олицетворение глупости, лени, чревоугодия, похоти.
В имени бога Ношэня, уберегающего от чумы и мора, и героя рассказа Ною есть общий элемент — первый слог «но» (
Аналогичный сюжет содержится в древней книге «Каталоге гор и морей», где в разделе «Каталог Заморья Севера» говорится о смельчаке, который гнался за солнцем, почти догнал его, но почувствовал жажду, и, не напившись водой из двух рек, умер от жажды, не дойдя до Большого озера.
Мера объема, равная 1 л.
Даосская бессмертная, входит в список восьми бессмертных даосского пантеона.
Сказочная птица с пестрым оперением. Она же мифическая богиня Сиванму, Владычица Запада, Хозяйка Запада, обладательница снадобья бессмертия. В архаических мифах была богиней страны мертвых, которая располагалась на Западе.
Солнце и Луна, согласно мифическим представлениям китайцев, это левый и правый глаза неба, соответственно глаз / око земли может ассоциироваться с ямой, могилой, небытием.
Кустарник, известный европейцам под названием «пасхальная роза».
Почти полностью совпадает с названием страны из буддийской легенды о правителе страны Болоди, содержащейся в «Суждениях о великом знании переправы» («Да чжи ду лунь»). Боло указывает на один из титулов Будды — Достигший того берега (т. е. ушедшего в нирвану), что соотносится с даосско-буддийскими мотивами рассказа.
Человек, получивший первую из трех ученых степеней в системе государственных экзаменов кэцзюй.
Цвет киновари, или цвет чи, наряду с чжу и цзян занимает в даосской религиозно-мифологической образности особое место, служа опознавательным знаком существ и предметов, принадлежащих высшему (чудесному) миру.
Лингуань сокращ. от Ван Лингуань, в китайской даосской мифологии один из 36 небесных полководцев/ воевод.
Ба-да,
Отсылка к китайскому классическому роману «Речные заводи», где на перевале Цзинъян обитал свирепый тигр, поедавший людей, которого впоследствии убил У Сун.
В «Исторических записках» Сыма Цяня есть рассказ о том, как чуский правитель Сян Юй, предвидя свое поражение, совершил самоубийство, а ханьские воины набросились на его труп, так как за голову Сян Юя была обещана большая награда. Гайся — название места в нынешней провинции Аньхой, где Лю Бан (будущий император Гао-цзу империи Хань) в 202 г. до н. э. окружил и разгромил войска своего соперника в борьбе за власть, чуского Сян Юя.
Маньчжурская куртка, которая надевалась поверх традиционного китайского халата.
Речь идет о литературной форме
Об одаренных людях, которые родились в свое время и сумели раскрыть свой талант.
Титул мифического бога-покровителя земледелия и медицины Шэнь-нуна.
Созерцательная пассивность, недеяние, отсутствие [целенаправленной] деятельности — термин китайской философии, в особенности даосизма.
Считается, что девушка народности мяо выщипывала свои густые черные брови в тонкую дугу только за день до свадьбы. Делалось это для того, чтобы наутро очаровать мужа. Во время церемонии ее лицо оставалось скрытым под красной вуалью, только на следующий день можно было увидеть «новую» женщину, которая вчера была невестой.
«В январе я мечтаю о таком мужчине, который…/ В феврале я мечтаю о мужчине, который…» и так десять куплетов с последующими повторами и вариациями.
Озеро в северной части провинции Хунань.
До 1949 г. помещичьи охранные отряды в Китае, с их помощью велась борьба с крестьянскими восстаниями, взималась арендная плата и т. д.
Сочинение, написанное литератором XVIII в., известным под именами Суй Юань и Юань Мэй.
«Ляо чжай чжи и» или «Описание удивительного из кабинета Ляо» — самое известное собрание странных историй в духе танских новелл
Главные героини рассказов Пу Сунлина о необычайном: лиса-оборотень и дух хризантемы, обе в человеческом обличье.
За сохранение доброго имени, чести, репутации клана.
Кто виноват, с того и спрашивать.
Мужской френч, похожий на военный китель, популярный в Китае вплоть до 1990-х гг.
Речь идет о двух десятилетиях начиная со второй половины 1910-х гг.
Здесь — опиум.
Соль тоже облагалась особым налогом, поэтому ее провозили контрабандой.
Речь идет о древнем историческом эпизоде, связанном с ранний периодом династии Хань. Генерал и стратег Хань Синь (231–196 до н. э.) в гневе ушел, когда основатель династии Хань Лю Бан дал ему военное командование, недостойное его талантов. Сяо Хэ, порекомендовавший Хань Синя Лю Бану, преследовал его, умоляя вернуться.
Порода суньцяо (
Если из двух братьев только у одного есть сын, то он считается продолжателем рода для обоих братьев, поэтому каждый из них подыскивает ему отдельную жену.
О свадьбе командира см. рассказ «Наутро после снегопада».
Бамбуковая клетка с глиняной жаровней внутри.
Разновидность оленя сравнительно небольшого размера; другое название — саблезубый олень.
Подробнее о миньтуань см. рассказ «Цяосю и Дуншэн».
Юй-цзы или Юй-сюн — первый правитель царства Чу, вторая половина XI в. до н. э. Считается, что народы, населяющие территорию современной провинции Хунань, потомки царства Чу.
В китайской мифологии бог времени и покровитель Юпитера — планеты времени (Суй-син).
Пятый старший брат.
Юн — китайская мера объема, равная 103,5 л.
Опий-сырец.
Один из главных персонажей романа Ши Найаня «Речные заводи», был главой шайки разбойников, нападавших на путешественников в районе Шаньдуна.
Гуншэн
У Юн — герой романа «Речные заводи», отличавшийся умом и проницательностью.
Кун Мин,
Речная улица.
Местность в провинции Сычуань.
Одно из подразделений армии императорского Китая — «возьмизнаменной армии», каждая из частей которых выступала под флагом собственного цвета.
Китайская хлебная водка.
Традиционные китайские куртки, которые надевали поверх халата.
Любимчик Неба.
Подарок Но-шэня — божества, отводящего хворь.
Воин времен династии Сун, который, по преданию, отличался привлекательной внешностью.
Иногда так называют праздник Дуаньу, двойной пятерки, т. к. отмечается пятого числа пятого месяца по лунному календарю.
«Правитель»; считается, что полоски на лбу тигра складываются в этот иероглиф, а тигра, в свою очередь, считали защитником от злых духов и тотемным животным южных народностей Китая.
Гонки на драконьих лодках (драгонботах) — традиционное мероприятие для праздника лета, проводится в честь поэта Цюй Юаня.
Знаменитая женщина-генерал, которая била в барабаны, чтобы поднять моральный дух солдат.
Генерал периода правления династии Южная Сун (1127–1279).
Графическое изображение инь и ян, заключенных в круг.
Четырехструнный инструмент с круглой декой.
Второй сын.
Местность в провинции Хунань.
Название городка неподалеку от одноименных отмелей.
Старший сын.
Лакомство из клейкого риса с различной начинкой, завернутое в листья, в форме тетраэдра, изготовлялось специально на праздник лета.
Персонаж романа «Сон в красном тереме».
Так называли укрепленную деревню.
Военачальник царства Шу эпохи Троецарствия и один из главных героев классического романа «Троецарствие».
Дух-охранник дверей.
Один из восьми даоских бессмертных.
«Ли Железная клюка» — даосский бессмертный, непременным атрибутом которого был железный посох.
Лидер Тайпинского восстания — крестьянской войны против империи Цин и иностранных колонизаторов.
Политический деятель, прославившийся подавлением Тайпинского восстания.
Персонаж романа «Речные заводи».
Рифмованный список китайских фамилий, составлен ок. X в.
Цзайсян — министерский чин в феодальном Китае, часто приравниваемый к канцлеру.
Растение семейства злаковых.
Ритуальные бумажные деньги, которые сжигали на похоронах.
Площадь в городе Чэнду, провинция Сычуань.
Ван Сян — известный образец сыновней почтительности, растопивший собственным телом лед, чтобы поймать карпа для заболевшей мачехи.
Хуан Сян — еще один образец сыновней почтительности, который летом обмахивал отцовское изголовье веером, а зимой согревал его циновку собственным телом.
На седьмой день после ухода покойного ему приносили жертвы как духу-предку.
«Описание обороны мяо», автор — Янь Жуюй (1759–1826), сочинение на 22 свитках, содержащих подробные сведения о населенных пунктах, защитных сооружениях, способах ведения хозяйства, нравах и обычаях представителей народности мяо, населявших западную часть провинции Хунань и северо-восточную часть провинции Гуйчжоу.
Цюй Юань (340 до н. э.? — 278 до н. э.) — первый исторически достоверный поэт Китая эпохи Воюющих Царств.
Елан — древнее государство, располагавшееся в западной части современной провинции Гуйчжоу (III–I в. до н. э.).
Корова, лошадь, овца, свинья, собака, курица.
Чиновники древней эпохи Чжоу, ответственные за весенние обряды.
Должность, соответствующая командующему (под)округом провинции.
Запад провинции Хунань.
Войска Зеленого знамени — китайские войска, перешедшие на сторону маньчжур во времена завоевания Китая. Они не входили в Восьмизнаменные войска и располагались по всей стране мелкими гарнизонами (обычно численностью не больше тысячи человек).
Период правления императоров Цин Вэньцзуна (период правления — 1850–1861, девиз правления — «Сяньфэн») и Цин Муцзуна (период правления — 1861–1875, девиз правления — «Тунчжи»).
Чжэньганьские войска — вооруженные соединения в составе Сянской армии, сформированные из жителей уезда Чжэнгань.
Сянская армия — вооруженное формирование, созданное цинским сановником Цзэн Гофанем в Хунани для подавления Тайпинского восстания 1850–1864 гг.; названа по наименованию реки Сянцзян.
Цзэн Гофань (1811–1872), Цзо Цзунтан (1812–1885), Ху Линьи (1812–1861), Пэн Юйлинь (1816–1890) — военачальники, возглавившие отдельные подразделения Сянской армии при подавлении Тайпинского восстания (1850–1864).
Тянь Синшу (1836–1877) — цинский сановник, занимавший пост генерал-губернатора провинции Гуйчжоу.
Командующий войсками провинции в Китае времен правления династии Цин.
Второй год правления императора Цин Муцзуна (1857).
Ихэтуаньское (Боксерское) восстание — восстание, имевшее целями ликвидацию вмешательства иностранных держав во внутреннюю политику Китая (1898–1901).
Генерал Ло Юнгуань (1833–1900), военачальник империи Цин, комендант крепости Дагу, возглавил оборону во время штурма крепости войсками международной коалиции (Великобритания, Германия, Россия, Франция, США, Япония, Италия и Австро-Венгрия) 17–18 июня 1900 года.
В 1931 г.
Начальные школы, появившиеся после проведения реформы образования в конце правления династии Цин.
Дух, забирающий души в царство мертвых.
Владыка ада, верховный судья потустороннего мира.
Тайное антиманьчжурское общество, возникшее в Китае в конце XVII в.
Восстание тайпинов в Китае (1850–1864) — крестьянская война в Китае против маньчжурской империи Цин.
Представители влиятельного сословия в императорском Китае. К нему принадлежали лица, выдержавшие экзамены на ученую степень, которая давала право занимать государственные должности.
Речь идет о Синьхайской революции 1911 г.
Войска Зеленого знамени — китайские войска, перешедшие на сторону маньчжур во времена завоевания Китая. Они не входили в Восьмизнаменные войска и располагались по всей стране мелкими гарнизонами (обычно численностью не больше тысячи человек).