Людмиле Травиной, моему проводнику

по Острову Веселых Робинзонов

Этим летом я чувствовал себя скверно. Одолевала бессонница. Часов в одиннадцать вечера я ложился в постель и начинал прислушиваться к каждому звуку. За стеной бренчал на гитаре сосед и замораживающим голосом вокзального диктора увечил один романс за другим. Выл он обычно до часу ночи. Затем эстафету принимали коты. Видимо, наш двор обладал какой-то особой притягательной силой, потому что коты лезли сюда со всего города. Они с полчаса митинговали, а потом, так и не найдя общей платформы, устраивали безобразную свалку. Тогда выходил заспанный дворник – дядя Вася – и примирял их водой из шланга. Коты расходились по домам, и я оставался один на один с так называемой ночной тишиной.

Не знаю, кто ввел в оборот этот сомнительный термин – ночная тишина, но думаю, что это был человек глухой, как музыкальный критик. Днем это считается в порядке вещей, когда мимо вашего дома проносится стая грузовиков и трамваев, но зато ночью одна-единственная запоздалая «Волга» производит столько шума и грома, сколько их не вырабатывает трамвайный парк за целый год. Я плотно закрывал окна, зарывался в подушки и страдал. Я думал о том, что мои уши – превосходные локаторы. Мне казалось, что они улавливают даже храп ночного сторожа из универмага, расположенного в двух километрах от моей квартиры.

В редакцию я приходил сонный и вялый, как медуза. Шеф бросал рысий взгляд на мою потрепанную фигуру и с презрением отворачивался. Он не любил людей, ведущих разнузданный образ жизни. Неделю назад он раз и навсегда потребовал прекратить «эти гнусные сказки о бессоннице» и по-отечески посоветовал мне жениться.

Зевая, я садился за свой стол, на котором лежал центнер юмористических рассказов, фельетонов и эпиграмм для очередных номеров газеты. Шеф, которому мои зевки мешали творчески осмыслить верстку, начинал нервно ерзать в кресле. Я до хруста сжимал челюсти, понимающе кивал сотрудникам и с умным видом приступал к работе.

Первый рассказ стоил мне легкого изящного зевка, который я непринужденно перевел в кашель; от второй юморески мои челюсти свело в спираль, а третья вызвала затяжной и безысходный зевок, который начался на первой странице и кончился на шестой. Но доконали меня эпиграммы. Их было целые километры. На каждое четверостишие я откликался энергичным зевком. Я понимал, что поступаю бестактно, но ничего не мог поделать. Видимо, юмор распространяет какие-то флюиды, воздействующие на зевательные центры нервной системы. Я надеюсь, что ученые рано или поздно докопаются до этой тайны, и тогда с люминалом будет покончено. Врач выпишет пациенту десяток эпиграмм, и через полчаса больной так захрапит, что сейсмографы на Камчатке отметят колебания невероятной силы.

Я поднял голову: передо мной стоял шеф и произносил монолог, содержанием которого являлась крайне низкая оценка моего морального облика. По пятибалльной системе этот облик измерялся величиной, близкой к единице, причем шеф утверждал, что он недопустимо либеральничает в своей оценке. Он низвел меня на нет, уничтожил, вскрыл мои моральные язвы и прижег их каленым железом.

Я и не пытался оправдываться. Я только зевнул, и это было концом. Такого кощунства шеф перенести уже не мог. Медленно смакуя каждое слово и упиваясь моей растерянностью, он приказал мне немедленно отправляться в отпуск.

Я был разбит наголову. Вдребезги разлетелась мечта о путевке в Международный лагерь журналистов, которую мне обещали через два месяца.

– А чтобы никто не говорил, что я не забочусь о своем аппарате, – добавил шеф, потирая руки, – изучите это объявление.

И он положил передо мной позавчерашний номер вечерней газеты. Я прочитал:

«Имеются путевки в санаторий с самостоятельным режимом, расположенный в районе озера Вечное на Валдае. Принимаются заявления от лиц, страдающих повышенной нервной возбудимостью, бессонницами, головными болями. Обращаться в институт невропатологии».

Я был чрезвычайно польщен, когда, придя в поликлинику, узнал, что со мной будет иметь беседу сам Иван Максимович Бородин, директор и академик. Было приятно, что моя скромная бессонница заинтересовала такое научное светило. Я вошел в кабинет, и в то же мгновенье меня оглушил рокочущий бас.

– Итак, юноша, у вас бессонница! – прогремело из-за ширмы. – Стыд и позор – в такие годы! Подойдите ко мне, я завтракаю.

Академик, румяный здоровяк лет шестидесяти, сидел в кресле и жевал бутерброд.

– Количество путевок у меня ограниченно, но за вас просил мой старый друг и ваш редакционный начальник, которому я не могу ни в чем отказать. Он хныкал в телефонную трубку, что ваши зевки дезорганизуют работу редакции! Вы умеете доить корову? Не смотрите на меня младенческим взором и закройте рот! Нау´читесь. Каждый культурный человек должен уметь доить корову! Правильно? То-то. Посмели бы возразить! Нуте-с, голубчик! Землю нужно копать! Согласны? То-то. Посмели бы не согласиться! Чего молчите?

Я с легким испугом пробормотал, что внимательно слушаю и принимаю к руководству советы. Светило удовлетворенно кивало:

– Правильно. Если бы вы ответили иначе, я бы отправил вас обратно. В нашем экспериментальном санатории нет места лежебокам и нытикам. Во главе санатория мною поставлен многообещающий ученый, автор оригинальных, ультрасовременных методов лечения. Будете спать как бревно. Благодарите.

– Большое спасибо.

– То-то. Посмели бы не поблагодарить! Лечитесь изо всех сил. Подчиняйтесь главному врачу, как солдат. Никаких лекарств с собой не брать. Вопросы есть?

– Мой друг, Иван Максимович, мечтает провести отпуск со мной. Если вы позволите…

– Он? Она? С нервами?

– Он, Иван Максимович. Без всяких нервов. Тихий и спокойный, как черепаха.

– Пусть едет. Там будут нужны и здоровые люди. Вот вам записка. Идите к Марии Мироновне Рыжкиной. Подробности – у нее. Ни пуха ни пера! Пошлите меня к черту. Ну, смелее!

– Идите к черту, – смущенно пролепетал я.

– То-то. Посмели бы не послать! Когда выйдете в коридор – четвертая дверь налево. И не забывайте: каждый культурный человек должен уметь доить корову!

У каждого человека может быть много приятелей, но друг – только один. И ради бога, не убивайте меня ссылками на четырех мушкетеров и троих в одной лодке (не считая собаки). У Петра Первого был один Алексашка Меншиков, у Дон Кихота – Санчо Панса, а у Тимошенко – Березин. Эти примеры кажутся мне более убедительными. Да, только один друг – и сколько угодно приятелей.

У приятеля можно занять трешку до зарплаты, запастись свежим анекдотом, поорать вместе на футбольном матче и распить бутылочку доброго вина. Общение с приятелем легко и приятно, оно освежает, как слепой дождик в летнюю сушь.

Но есть вещи, на которые способен только друг. Только друг заложит в ломбард свои единственные парадные брюки, чтобы вы могли купить букет цветов любимой девушке; только друг, зеленея и про себя обзывая вас идиотом, согласится битых два часа слушать ваши лирические стихи и при этом не станет корчить постные рожи; только он будет бродить всю ночь по притихшим улицам, слушая ваш бессвязный и жалкий лепет насчет любимого существа; и только у него хватит такта не сказать вам, что у этого существа походка и манеры гусыни.

Теперь вы уже подготовлены к тому, что в санаторий я поехал не один. Я сказал Антону, что мое здоровье и, следовательно, жизнь зависят только от него. Я добавил, что если он не разделит со мной санаторную скуку, то я не двинусь с места и тихо, никого не проклиная, скончаюсь от недосыпания на своей тахте, завещав ему двести рублей невыплаченного долга за купленный в кредит магнитофон.

В ответ Антон тупо пробормотал, что за удовольствие увидеть мою агонию он согласен заплатить двести рублей. Он, разумеется, ни в какой санаторий не поедет и просит меня прекратить бесплодные разговоры на эту тему. Пришлось вытаскивать последний аргумент. Я равнодушно, между прочим, вскользь сообщил этому самоуверенному типу, что как-нибудь обойдусь и без него. Очаровательная девушка, которая тоже едет в санаторий и которая…

Антон всполошился. Прямолинейными и лобовыми вопросами он выведал у меня все, что касается Машеньки, и заявил, что это меняет дело. Он уверен, что чем наивнее и голубоглазее бывают «эти ведьмы» – Антон выразился именно так, – тем опаснее они для честного холостого человека. Он, Антон, не может бросить меня на съедение и, безусловно, едет в санаторий. Он только добавил, что перспектива непрерывного общения со мной в течение месяца настолько его обескураживает, что он вынужден настаивать на одном условии: с нами едет его пес, возмутительно лохматая и наглая собака по кличке Шницель. Если я не согласен, он готов удовлетвориться компанией одного пса и уверен, что не будет в проигрыше, так как Шницель, по крайней мере, не симулирует бессонницу и не болтает всякую чепуху про свое здоровье.

Несмотря на крайне развязный тон этого заявления, я вынужден был согласиться. Мне просто больше ничего не оставалось делать. Антон был на редкость покладистый малый во всем, что не касалось его пса. Но стоило кому-нибудь проехаться по адресу Шницеля, как Антон становился на дыбы. Года два назад он подобрал в канаве полузамерзшего щенка, ввел его в свой дом, выкормил и разбаловал, как собаку. И пес вел себя в квартире так, словно лицевой счет выписан на его имя. Каждый день в половине пятого Шницель приходил к проектному бюро, где Антон портит ватманскую бумагу, и смотрел в окно на своего приятеля, подмигивая и кривляясь. Рядом на столбе висели часы, а если ровно в пять Антон не выходил, Шницель поднимал неимоверный скандал: он юлой вертелся под окном, облаивал прохожих, которые мешали ему совершать этот ритуал, подпрыгивал, рычал и всеми средствами демонстрировал свое негодование. Антон сердился, грозил кулаком, но Шницель пожимал плечами и делал вид, что эти знаки неодобрения ему неведомы. Зато когда хозяин выходил, на морде у пса появлялось такое умильное выражение, что Антон немедленно покупал подхалиму пастилу, которую Шницель страстно любил. Потом эта парочка прогуливалась и интеллектуально общалась. Это был священный час, в котором Шницель видел смысл своего существования. Горе тому, кто в это время отрывал Антона от выполнения его обязанностей собеседника!

Однако хватит о Шницеле. Дело прошлое, но, когда я вспоминаю наше сенсационное прибытие в санаторий, все неприятности, связанные с этим псом, отходят на задний план.

Мы сидели на берегу озера и ожидали катер. За нашими спинами шумел вековой лес, а впереди синела необозримая водная гладь. Мы несколько возбужденно переговаривались, смеялись, шутили – словом, вели себя как в театре во время увертюры.

Катер запаздывал, и нам надоело вглядываться в далекие очертания острова, на котором мы будем приводить в порядок свои нервы. Все приутихли и отдались размышлениям – идеальная минута, о которой мечтают художники, чтобы без помех набросать портреты действующих лиц. Не буду ее упускать и познакомлю вас с основными персонажами повести.

Машеньку вы уже знаете. Сейчас она сидит на пеньке, уставшая после поезда и автобуса, в котором мы болтались и гремели, как медяки в копилке. Подперев подбородок кулачком, она смотрит на нас, и ее большие бирюзовые глаза, кажется, говорят: «Вы ведь не обидите меня, не правда ли? Вы все такие рослые и сильные, а я хотя и врач, но маленькая и беззащитная».

Правда, Антон не очень торопится умиляться и сюсюкать. Поглаживая свою дворнягу, он доверительно шепчет в собачье ухо:

– Знаем мы таких ангелочков, они битком набиты чертями! Правда, Шницель?

Подумав, Шницель кивает и, высунув язык, растягивается на солнышке.

Антон – непримиримый противник Машеньки. Он утверждает, что докторша еще себя покажет! Чтобы его позлить, я продолжаю играть влюбленного:

– Не придирайся к этому эфирному созданию!

– Эфирному? – Антон саркастически усмехается. – Ты видел, как она перетаскивала свой рюкзак? Словно перышко! Прыг-скок галантно предложил ей свою помощь, и, когда поднял рюкзак, его стремительно рвануло к центру земли!

Около Машеньки в изящной позе соблазнителя расположился Станислав Сергеевич Прыг-скок, ведущий артист оперетты, красавец с томными глазами одалиски. Мягким бархатным голосом он что-то рассказывает, используя каждую возможность показать собеседнице свою знаменитую улыбку, приобретенную у крупного стоматолога за солидный гонорар. Машенька рассеянно слушает, а Прыг-скок (никак не вспомню, кто приклеил ему это прозвище) журчит и улыбается, улыбается и журчит.

Рядом с ними сидит на чемоданах супружеская пара. Лев Иванович – композитор, профессор консерватории, полный и веселый человек. Ему лет пятьдесят, но взгляды, которые он исподтишка бросает на Машеньку, свидетельствуют о том, что душа и тело профессора имеют изрядный запас молодости. Для Ксении Авдеевны это, видимо, не секрет. Она дергает мужа за рукав, пристально смотрит на него, и Лев Иванович, ухмыльнувшись, принимает позу, которая супруге кажется более целомудренной: он поворачивается к Машеньке спиной. До нас доносится диалог:

– Ты не забыл, Левушка, что от подобных взглядов у тебя повышается давление?

– Ты ошибаешься, дорогая. Прекрасное я не вижу, а слышу, для меня красота – мелодия, трансформирующаяся из моих зрительных нервов в мои уши. И ты, Ксенечка, уступив необоснованному первобытному чувству ревности, тем самым нанесла ущерб моей творческой личности.

– Необоснованному? Я даже не знаю, от чего у меня распухает голова: от жары или от наглости твоей творческой личности!

– Безусловно, от жары, моя радость, от жары. Ты, наверное, перегрелась на солнце, дорогая.

С этими словами Лев Иванович заботливо набрасывает на голову жены косынку, закрывая ей лицо. Этим он сразу убивает двух зайцев: во-первых, трогает Ксенечку своим вниманием, а во-вторых, получает возможность безнаказанно коситься на Машеньку, образ которой, безусловно, рождает у профессора какие-то музыкальные ассоциации; во всяком случае, Лев Иванович начинает шевелить губами и пощелкивать пальцами.

За процессом создания нового симфонического произведения с улыбкой наблюдает доцент истории Игорь Тарасович Ладья, высокий худой человек с усами и козлиной бородкой. Игорь Тарасович – археолог-любитель, и бессонницы начали мучить его с тех пор, как удачливый коллега раскопал стоянку каменного века и разыскал там груду костей.

– Самое гнусное в его поступке, – жаловался нам в поезде бедный археолог, – заключается в том, что эти кости были мои!

И, видя наше недоумение, пояснил:

– Я застолбил этот участок, а не он!

Антон выразил уверенность, что археолог найдет на нашем острове целую скелетную жилу. Игорь Тарасович тут же признался, что только эта надежда и привела его к нам в компанию. Санаторий, да еще с самостоятельным режимом, да еще на древневалдайском острове, – нет, тут где-то должна быть зарыта собака, то есть не собака, а разные интересные для науки кости.

Чинно сидят у самой воды два брата – Юрик и Шурик. Они похожи друг на друга как две кегли, и лишь одна оплошность природы портит братьям жизнь: у Юрика – черные навыкате глаза, а у Шурика – также навыкате, но серые. Это сильно мешает братьям-студентам сдавать друг за друга экзамены, поскольку все преподаватели уже на первом курсе раскусили эту трагическую примету и зафиксировали ее для памяти в своих записных книжечках. Юрик и Шурик изысканно вежливы, воспитанны и относятся к взрослым с подчеркнутым уважением. Их устроила в санаторий мама, которая уверена, что «этим невыносимым баскетболом дети совершенно расшатали свою центральную нервную систему». Ксения Авдеевна в глаза и за глаза осыпает братьев похвалами, и, по-моему, зря. Какое-то шестое чувство подсказывает мне, что это два плута, каких свет еще не видывал. Я убежден, что именно они положили кирпич в Ксеничкин саквояж и посолили халву Прыг-скоку.

Из озера, отряхиваясь, выходят два друга. На них весело смотреть.

Зайчик огромен, угрюм и молчалив. Хотя ему не больше двадцати пяти лет, у него есть веская причина смотреть на жизнь печальными глазами Екклезиаста. Зайчик, боксер-перворазрядник, был нокаутирован в решающем бою на первенство профсоюзов, нокаутирован противником, который, как убедительно доказывали до боя приятели, не стоил его, Зайчика, мизинца. «У него совершенно не работает левая, – говорили о его противнике приятели, – ткни пальцем – и он рассыплется в прах!» Но именно эта левая так двинула Зайчика в челюсть, что он взвился в воздух и позорно шлепнулся на ринг. Бой передавали по телевидению, и все земляки видели, как спустя минуту после начала первого раунда Зайчик жалко проковылял к раздевалке. В сентябре ожидались новые соревнования, душевную травму нужно было срочно залечить, и завком отправил Зайчика в санаторий. А для контроля и руководства был выделен Борис, цеховой товарищ Зайчика, маленький, худенький и верткий, как школьник. Он не намного старше своего подопечного, но тот слушается его, как новобранец старшину роты. Каждое слово, исходящее из уст Бориса, для Зайчика мудрость в последней инстанции, божественное откровение свыше.

Илья Лукич Раков сидит в сторонке, особняком. Илья Лукич – важная персона. Он директор большого ресторана, и ему ужасно хочется, чтобы все поняли размеры разделяющей нас дистанции. Лишь к своему старому знакомому Прыг-скоку он относится как к равному. Остальным директор уже дал понять, что хотя он и вспыльчивый человек, но не какой-нибудь там рядовой неврастеник, а руководящий работник, получивший путевку из одного уважения к его личности. Как только он узнал, что существует такой редкостный санаторий с ограниченным контингентом отдыхающих, то нажал на все педали, и путевку ему доставили в кабинет на серебряном подносике. Илья Лукич уже закончил сервировать пень и степенно, соблюдая достоинство, поглощает разные продукты. Время от времени он прикладывается к фляжке и благодушно поглаживает себя по упитанному животу.

Растревоженный приятным запахом, Шницель поднимает голову и изучает обстановку. Его волнует пень, от которого доносится аромат ветчины. Антон укоризненно качает головой, нагибается к Шницелю и что-то шепчет. Пес внимательно слушает, на его морде появляется презрительная улыбка, и, проглотив слюну, он отворачивается от вожделенного пня.

– Принципиальная собака, – с уважением говорит Игорь Тарасович.

– Да, есть немножко, – скромно подтверждает Антон. – Приходится с ним работать, внушать. Шницель скорее умрет с голоду, чем возьмет пищу у чужого человека. А однажды я его запер в квартире и забыл оставить еду. Лишь к вечеру я вспомнил об этом и о том, что на столе остался лежать целый круг копченой колбасы. Другая собака на месте Шницеля…

Пока Антон сочиняет свою легенду, я с огромным и все растущим интересом наблюдаю за Шницелем. С минуту он лежит и пыжится от похвал. Затем его моральные устои начинают вступать в конфликт с потребностями плоти. Шницель бросает задумчивый взгляд на покрытый салфетками пень, осторожно косится на Антона и медленно, потягиваясь, поднимается. Чувствуется, что в собачьей душе происходит мучительная борьба между добром и злом. Трусливо зевая, Шницель плетется в сторону, отвернув голову от ветчины и делая вид, что ему, Шницелю, ветчина не такая диковинка, чтобы тратить на нее свое драгоценное время. Илья Лукич сначала с некоторым беспокойством смотрит на пса, делающего вокруг пня концентрические круги, но затем успокаивается. Директор пьет боржом, ковыряет в зубах и не замечает, что радиусы кругов становятся все короче. И не успевает Антон закончить свой правдивый рассказ, как раздается взрыв проклятий – это древнее, как эстрадная шутка, излияние души ограбленного собственника. Двухметровыми скачками Шницель уносится в лес, а за ним, потрясая бутылкой и теряя на ходу салфетки, мчится ограбленный директор.

Антон что-то лепечет приседающему от удовольствия археологу, профессор хохочет, Машенька улыбается. Даже Зайчик и тот чуть раздвинул губы в улыбке.

– Гип-гип-ура! – раздается звонкий голос Юрика.

– Катер! – кричит Шурик.

Мы подтягиваемся к берегу и начинаем посадку. Антон грозно кричит, и из лесу – воплощенный грех – появляется Шницель. Морда его лоснится, но хвост опущен и тянется по траве, словно у Шницеля не хватает физических сил придать хвосту гордое дугообразное положение. Пес с трудом переваливается в катер, прижимается к ногам хозяина, и в его полных раскаяния глазах легко можно прочесть: «Люди, я сделал все, что мог. Я долго терпел, но будьте справедливы – я же не каменный! Я обыкновенная собака, со всеми присущими собаке слабостями и недостатками, и прошу принимать меня таким, какой я есть. Не искушайте меня, люди!»

Я читал много книг о природе. В школе я зубрил наизусть тургеневские пейзажи. Я навеки сфотографировал в своей памяти картины Шишкина и Левитана. Я убедился в том, что писать природу люди умеют здорово. Но как подгоревшая каша лучше жареного цыпленка на обложке книги «О вкусной и здоровой пище», так любая сосна лучше своего описания. Живая сосна гениальнее самого искусного художника. Она живая и пахучая, она приносит радость, она – совершенство. И вообще нам есть чему у нее поучиться. Она тянется к солнцу, никогда не останавливается на достигнутом, не предает, не сплетничает и не пишет стихов. Недаром великий мудрец Шоу сказал: «В жизни ни один человек, за исключением девяти месяцев до рождения, не делает свои дела так хорошо, как это делает дерево». Поэтому поменьше высокомерия перед природой: когда-нибудь еще выяснится, что она не только чувствует, но и размышляет. При всей моей любви к Шишкину я предпочитаю десять минут ходить по сосновому бору, чем целую неделю смотреть на знаменитую картину художника. Ибо природу, как и невесту, нельзя изучать по рассказам и фотографиям: на нее нужно смотреть своими глазами; именно тогда иллюзии или рассеются, или окрепнут.

Мы молчали, подавленные неслыханным великолепием открывшегося нам зрелища. Эти фантастически причудливые очертания берегов, которые, все отдаляясь, вдруг превращаются то в гигантских птиц с оперением из соснового леса, то в крокодилов с хвостами из отмелей; эти зеленовато-бурые воды огромного озера, трепетные воды, вздрагивающие от малейшего прикосновения ветерка… Однако не буду вступать в противоречие с приведенным выше тезисом: лучше приезжайте на Валдай сами и посмотрите, поскольку природу, как и невесту… Впрочем, это я, кажется, говорил.

Минут через двадцать катер причалил к острову. На высоком берегу стояло несколько домиков дачного типа, за ними поднималась сосновая роща, в которой, как мы легко догадались, и был расположен наш санаторий. Могучий старик в тельняшке ловко закрепил концы, и мы один за другим сошли на берег.

– Между прочим, товарищи, – прогудел Игорь Тарасович, – прошу учесть, что отныне мы – островитяне! Робинзоны! Тебя, дедусь, случайно, не Пятницей зовут?

– Хоть конем называй, да в телегу не запрягай! – отшутился дед. – Родитель назвал Петром, старуха кличет стариком, а туристы – как у кого язык подвешен: одни – Пятницей, а другие – Петром Потапычем.

Мы приняли намек к сведению.

Между тем моторист махнул на прощанье рукой, и катер отчалил.

Светило жаркое июльское солнце, но здесь оно было какое-то нежное, его лучи не обжигали, а ласкали; от огромной ванны озера веяло прохладой. Оглядываясь по сторонам и переговариваясь, мы по деревянной лестнице гуськом поднялись к домикам.

– Какие милые домики! – грудным голосом сказала Ксения Авдеевна. – Здесь, наверное, живет обслуживающий персонал, да?

– Здесь живут счастливые люди! – продекламировал Прыг-скок. – Перед ними вечно расстилается безбрежное озеро, над ними – голубое небо и белые стада облаков…

– Я рада, что вам нравится это место, – удовлетворенно сказала Машенька. – Ведь здесь будем жить мы.

– То есть как? – всполошился Раков. – Уж не хотите ли вы сказать, что эти четыре сарая и есть санаторий?

Дед Потапыч крякнул.

– Не из бывших ли пажей его бывшего императорского величества будете? – ядовито спросил он.

– Молчи, старик! – высокомерно сказал Раков.

– Вы, наверное, пошутили, Машенька? – с легкой тревогой спросил Прыг-скок.

– Хороши шутки! – буркнул Раков.

– Однако где же санаторий? – забеспокоилась Ксения Авдеевна. – Где отдыхающие? Столовая? Лечебный корпус?

– Где почта, телеграф, телефон, метро? – быстро включился Юрик.

– Кафе «Мороженое», «Детский мир»? – немедленно добавил Шурик.

– Брысь отсюда! – прогремел Игорь Тарасович и погрозил кулаком братьям, которые, на ходу раздеваясь, бросились к озеру. – Однако, чадо мое, – озабоченно сказал он, – попрошу разъяснить некоторые туманные вещи. Правильно ли мы сообразили, что эти домики, которые выступавший передо мной коллега довольно безответственно обозвал сараями, и есть весь наш санаторий?

– Да, – сказала Маша, – вы сообразили очень удачно.

– Значит, вы не пошутили? – изумился Прыг-скок. – Но ведь это черт знает что!

– Почему же? – Борис скорчил недоуменную гримасу. – Перед нами будет расстилаться безбрежное озеро, а над нами – белые стада облаков!

– Мне плевать на ваши облака! – разозлился Раков.

– Значит, вы некультурный человек и не учили физику, – невозмутимо отпарировал Борис. – Плюнув на облако, находящееся на высоте нескольких сот метров, вы неминуемо обплюете свою уважаемую персону.

– Попрошу всяких разных не учить меня культуре!

– Требую извинений, – тем же тоном сказал Борис, – иначе за честь «разных» вступится Зайчик, который стукнет вас в солнечное сплетение.

– Извиняюсь, – отступая назад, пробормотал Раков.

– Однако, – продолжил свою мысль археолог, – если одно «белое пятно» с карты стерто, осталась еще куча других. Где лечебный корпус? Мне не придется производить раскопки, чтобы его обнаружить?

– Нет, не придется. – Машенька улыбнулась. – Вот он – лечебный корпус! Посмотрите, какой большой и красивый! – И она широко развела руками.

– Вы хотите сказать, – дрожащим голосом произнесла Ксения Авдеевна, – что эта чаща, в которой наверняка есть волки, заменит нам сероводородные ванны?

– Успокойся, дорогая, – сказал Лев Иванович. – Ванны, если уж на то пошло, прописаны мне, а не тебе. Здоровым людям вполне достаточно и леса, а ты на редкость здоровый человек!

– Это я здоровый человек? – Ксения Авдеевна возмутилась. – Да у меня от твоей музыки галлюцинации начались.

И вдруг меня осенило.

– Турбаза… крохотное хозяйство… в котором будут пастись твои кролики… – неожиданно выпалил я.

– Боже! Что вы городите, какие кролики? – с отчаяньем воскликнула Ксения Авдеевна.

– Псих! – заискивающе шепнул Раков Борису, с опаской поглядывая на меня.

Я заговорщически подмигнул Машеньке:

– Как это – какие кролики? Кролики – животные, которые в первый же день могут свернуть шею. Правда, Машенька?

– Не думаю, – мягко ответила Машенька. – Кролики – очень смирные домашние животные. Особенно если, – Машенька блеснула глазами, – к ним найти правильный научный подход.

– Я лично нисколько не интересуюсь вашими кроликами! – вспылил Раков. – Мне лично обещали комнату с ванной. Где она?

– А вот, в этом корпусе, – включился Потапыч, с бородатого лица которого так и не сошла широкая ухмылка. – Любая комната на выбор в этих вот корпусах! – И Потапыч указал на сборные щитовые домики с причудливой резьбой под крышами. – А ванны, мил человек, нет. Чего нет, того нет. Озеро под боком и котелок в каменке. А не хочешь в баньку – корыто дам, плескайся на здоровье!

Пока Раков доказывал Потапычу, что он директор столичного ресторана и не позволит старому босяку командовать, и пока Потапыч объяснял Ракову, что за «старого босяка» он сделает из директора ресторана отбивную, и пока все гасили этот конфликт – я наскоро раскрыл Антону смысл моих реплик. Антон пришел в восторг.

– Погоди, этим еще не кончится! – радостно потирая руки, говорил он. – Эта ведьма, чует моя душа, еще не раскрыла свои карты!

– Товарищи, перестаньте шуметь и слушайте меня внимательно! – прозвенел вдруг ставший строгим и повелительным голос Машеньки. – Юрик, Шурик! Вылезайте из воды и немедленно идите сюда! Вытирайтесь полотенцем. Ну, быстрее!

Окруженная галдящей толпой, Машенька стояла в своем сарафанчике, заложив руки за спину, и была похожа, скорее, на пионервожатую в лагере, но никак не на «главного врача санатория», как с уважением обращался к ней Потапыч.

– Товарищи, чтобы не возвращаться больше к этому вопросу, должна сообщить следующее… – Машенька обвела нас спокойным взглядом и, заметив мои ободряющие подмигиванья, чуть улыбнулась. – Вы находитесь в экспериментальном санатории научно-исследовательского института невропатологии. У большинства из вас имеются – в той или иной степени – нарушения нервной деятельности. Наукой установлено, что лучшим лекарством против бессонниц, головных болей, раздражительности и тому подобных недугов являются солнечные и водные процедуры, прогулки и работа на свежем воздухе. Все это будет в вашем распоряжении – разумеется, под моим медицинским контролем. Обо всем этом, между прочим, вам говорил Иван Максимович Бородин, авторитет которого, надеюсь, для вас безусловен. С питанием дело обстоит так: столовой у нас нет.

– Что?! – взревел Раков. – Нет столовой?

– Я знала, что нас захотят уморить голодом! – прохныкала Ксения Авдеевна.

– Извините, девочка, но что же мы будем есть? – удивился профессор. – Предупреждаю, что первой будете съедены вы!

– Немедленно домой! – затеребила мужа Ксения Авдеевна. – В Москву! В Москву!

– Ти-ше! – потребовала Машенька. – Впервые в жизни у меня такие… шумные пациенты. Наша повариха ушла на месяц в отпуск, так что еду будем готовить по очереди. Обслуживающий персонал штатным расписанием не предусмотрен, поэтому в курятнике, в коровнике и на огороде будем работать по графику.

Антон радостно лупил меня кулаком по спине.

– Мне плохо, – сообщила мужу Ксения Авдеевна.

– Я буду лично готовить пищу? – грозно спросил Раков. – Я, директор…

– Мне просто смешно! – заявил Прыг-скок, выгибая дугой грудь и запрокидывая голову назад. – Мне просто смеш-но! Я буду доить корову? Ха-ха!

– Погодите, здесь нужно разобраться, – деловито вступил в разговор Игорь Тарасович. – Я понял, что произошла ошибка. Мы попали не в санаторий, а на туристскую базу. Ошибка весьма странная, но не в этом дело. Меня, в частности, она не волнует, выпросить у коровы молоко я сумею…

– Му-у-у!

– Ку-ка-ре-ку!

Все обернулись в сторону Юрика и Шурика, но братья стояли с невинными рожами, выпучив свои блестящие глаза. Игорь Тарасович продолжал:

– Но что вы, уважаемый доктор, будете делать, если мы немедленно отправимся по домам и потребуем возвращения денег за путевки?

– Пожалуйста, – хладнокровно ответила Машенька. – Иван Максимович уполномочил меня никого не задерживать.

– Ну, тогда разрешите откланяться! – язвительно сказал Прыг-скок. – Был весьма рад познакомиться.

– Ай-ай! – Машенька сокрушенно покачала головой. – А ведь только час назад вы мне говорили, что готовы оказаться со мной на необитаемом острове!

Прыг-скок побагровел. Все заулыбались.

– Боже мой! – спохватилась Ксения Авдеевна. – Скорее домой! Дедушка, когда приходит катер?

– Катер? – Потапыч почесал в затылке. – Сейчас сообразим. Значит, сегодня вторник, девятое. Раз, два, три недели – тридцатое, да еще пять дней… Четвертого августа.

– Что четвертого августа? – тупо спросил Раков.

– Как что? – удивился Потапыч. – Катер, как и заказано, придет четвертого августа. А чего раньше? Островов здесь тыща, а катер – один.

Все остолбенели.

– Ну что нам с вами делать, Сусанин в юбке? – задумчиво спросил Лев Иванович.

Машенька пожала плечами.

– Что хотите, – хмыкнув, сказала она. – Например, можете меня избить.

Начался такой галдеж, что в озере поднялись волны.

– Так вот почему этот академик, эта старая лиса, потребовал, чтобы я доил корову! – надрывался Раков.

– А у меня он щупал мускулы и советовал рыть землю, – пожаловался Прыг-скок. – Я был уверен, что это шутка!

– Когда Иван Максимович дает советы, он никогда не шутит, – холодно сказала Машенька. – Вы должны понять, что физический труд на свежем воздухе буквально преобразит вашу нервную систему. Оставьте патентованные лекарства и ванны глубоким старикам и инвалидам.

– Нет уж, вы оставьте! – воскликнул Раков. – Я, слава богу, лечился в двадцати санаториях и всегда уезжал как огурчик, хотя и не доил корову на свежем воздухе. Физический труд! Я лично не для того выложил сто новых советских рублей, чтобы колоть дрова и варить щи. Варить щи! Ха-ха-ха!

От одной только мысли, что его хотят заставить варить щи, Раков пришел в такую ярость, что на минуту потерял дар речи.

– Если позволите, Илья Лукич, – вежливо обратился к нему Юрик, – маленькая просьба: не кладите, пожалуйста, в щи лавровый лист. Перчику немножко – куда ни шло.

– А я люблю оладьи из тертой картошки, – заискивающе сообщил Шурик. – Пожалуйста, Илья Лукич, будьте так добры, делайте почаще оладьи из тертой картошки!

– Я тебе таких оладий сделаю!.. – грозно пообещал Раков.

– Большое спасибо, Илья Лукич, – поблагодарил Шурик. – Со сметаной, пожалуйста!

– Они еще могут шутить! – прохныкала Ксения Авдеевна.

– Положение серьезное, – сказал Ладья. – Нужно подумать.

– Чего там думать? – нетерпеливо сказал Борис. – Хватит киснуть! Посмотрите на самого мудрого из нас! Вот с кого надо брать пример!

Шницель, вне себя от восторга, с радостным лаем носился по опушке. Он гонялся за бабочками, прыгал, становился на задние лапы, всем своим видом давая понять, что он всем доволен, что мирские хлопоты не его собачье дело.

– Этому воришке, видите ли, весело! – возмущался Раков. – Слопал мою ветчину и прыгает от восторга.

– А я завидую псу, – торжественно изрек Лев Иванович. – Для меня сейчас глубокой иронии исполнены слова, которые я где-то читал: «Нам приятно и лестно, что мы знаем о мире больше, чем знает собака». В неведении тоже есть свое счастье, в то время как знание часто делает человека печальным. Я бы хотел, как и этот пес, не знать о том глупом положении, в котором мы очутились.

– Чепуха какая-то, – возвестил Раков.

– А я не завидую, совсем нет, – мечтательно сказал Игорь Тарасович, медленно пощипывая бородку. – Собаке многого не дано. Она лишена величайшего наслаждения, доступного мне, – мышления; она не будет проводить долгие и волнующие часы, размышляя над осколком древнего сосуда и восстанавливая в своем воображении историю его существования; она никогда не окунется в волшебный мир прошлого, ибо с прошлым ее связывает не мысль, а инстинкты.

– Что вы болтаете? – раздраженно спросил Раков.

– Кто знает, – сказал профессор, – быть может, мы недооцениваем силу ума животных, которые нас окружают. Мы многого еще о них не знаем. Посмотрите, как Шницель заигрывает со старым козлом. Можете ли вы с достоверностью утверждать, что между этими двумя четвероногими нет интеллектуального контакта? Я верю, что собаки понимают музыку, причем иной раз лучше, чем некоторые люди… Вот вы, Раков, слушали Лунную сонату Бетховена?

– Лично меня оскорбляет сравнение с этой дрянной собакой, – обиделся Раков.

Машенька, с улыбкой слушавшая весь этот разговор, знаком остановила новую вспышку Ракова.

– Поговорите, товарищи, в красном уголке, – примирительно сказала она, – а мы с Потапычем позаботимся насчет обеда. Пожалуйста, проводите их, Петр Потапыч.

Красный уголок служил одновременно и конторой. У окна стоял письменный стол, а справа на стене висела большая картина: Лев Толстой в тельняшке и плавках. Не успели мы изумиться, как выяснилось, что это Потапыч, которого запечатлел художник-турист в благодарность за спасение его жизни. (Потапыч схватил за хвост козла, когда тот пытался поддеть художника на рога. Кстати, дед нам сообщил, что этот козел, по кличке Мармелад, давно пользуется репутацией задиры и грубияна.) В углу стоял шкаф с книгами, а на нем – невесть как сюда попавший гипсовый бюст Вольтера с нахлобученной бескозыркой. Рядом на стене висела балалайка с надписью: «На добрую память товарищу Потапычу от туриста Цыпкина».

Дед ушел, а за ним увязался Антон разыскивать исчезнувшего Шницеля. За стеной послышалось мычание. Прыг-скок вздрогнул.

– Недоеная, – с ухмылкой произнес Борис, выразительно посмотрев на артиста.

– Что вы хотите этим сказать? – высокомерно спросил Прыг-скок. – Уж не намекаете ли вы…

Борис радостно закивал.

– …На то, – с легким раздражением продолжал Прыг-скок, – что я, заслуженный артист республики, трясся три сотни километров до этого проклятого острова, чтобы подоить корову?

Я внес предложение по процедуре собрания. Я сказал, что особая важность нашего производственного совещания требует ведения протокола, и попросил доверить мне пост секретаря. Этот полный драматизма документ у меня сохранился. Привожу его в первозданном виде.

Борис (энергично жестикулируя). Считаю вопрос праздным. Нужно перестать хныкать и стонать, сегодня же изучить хозяйство и составить график дежурств.

Прыг-скок (элегантно раскачиваясь на стуле, с усмешкой). Поточная линия в курятнике?

Борис (с деланой наивностью). Я рад, что вы берете на себя это дело. Вам, как специалисту по петухам на сцене, особенно полезно познакомиться с ними в жизни.

Ксения Авдеевна. Боже, о чем вы спорите, когда нужно немедленно отсюда уезжать!

Лев Иванович. На воздушном шаре?

Раков. А может, Потапыч отвезет нас на лодке?

Юрик. На подводной лодке.

Шурик. На ковре-самолете.

Юрик. На палочке верхом.

Шурик. На телеге-амфибии.

Ксения Авдеевна. Тише, дети! Четыре километра на лодке? Я не сумасшедшая!

Прыг-скок (мрачно). Никогда в жизни меня так не обманывали. Возмутительно наглая девчонка!

Раков (со стоном). А меня?

Игорь Тарасович (задумчиво). Я понимаю, друзья, что все потрясены этой неожиданной ситуацией. Однако логика прежде всего! А с точки зрения логики наш академик и его Машенька – две большие умницы. Они знали, что делали, выдернув нас, как редиску, из привычной и суетливой обстановки. Академик Бородин – большой ученый. И я ему верю.

Лев Иванович. Вашу руку, коллега! Что мы, мужчины или тряпки? Академик, мировое светило, уверен, что от физического труда у меня исчезнут головные боли, а я буду брюзжать и хныкать? Баста! У меня даже зачесались руки! О, дайте, дайте мне лопату!

Ксения Авдеевна (радостно). Вот увидишь, Левушка, ты еще и лишний вес сгонишь! А потом привыкнешь к работе и будешь дома натирать полы, хорошо?

Лев Иванович (пламенно). Конечно! Хочу работать! Зовите Машеньку. Пусть она скажет, что я должен копать, рубить или доить!

Раков (мрачно). Даже слушать противно. Эта Машенька просто шарлатанка, помяните мое слово.

Борис (ударив кулаком по столу). Вот что – хватит. Маша – славная девушка, и мы ее вам в обиду не дадим. Давайте немедленно кончать болтовню, или мы с Зайчиком приступаем к самостоятельным действиям.

Игорь Тарасович. Вы правы, юноша! Давайте, друзья, представим себе, что мы потерпели крушение и оказались на необитаемом острове. Нас могут снять только через месяц. Так создадим же на этой малой земле производственную ячейку человеческого общества – коммуну!

Лев Иванович. Великолепная идея, коллега! Пока наши инструменты звучат вразнобой, будет какофония. Выберем дирижера и создадим оркестр! Я готов по примеру музыкантов древней Эллады пасти коров!

Игорь Тарасович (весело). Ну а я обязуюсь произвести тщательные раскопки на огороде!

Борис (удовлетворенно). Мы с Зайчиком берем на себя дрова!

Юрик. А мы с Шуриком будем играть в баскетбол и мыть посуду!

Ксения Авдеевна (вздыхая). Можно я буду собирать ягоды и грибы? Или попробую доить корову, если она не лягается ногой.

Борис (с веселой дерзостью). Илья Лукич, как работник общественного питания, будет нашей главной кухаркой, товарищу артисту сам бог велел взять на себя петухов и курей… Ну а если говорить серьезно, то лучше всего овладевать смежными профессиями, ибо лучший отдых – перемена занятий. А тех, кто к работе отнесется халатно, Зайчик будет бить.

Раков (визгливым голосом). Вы не имеете права! Я приехал сюда по путевке лечиться от вспыльчивости, а не чистить картошку и париться у плиты!

Прыг-скок (с ироническим поклоном). Присоединяюсь к речи предыдущего оратора.

Борис. Что ж, кто не работает, тот не ест. Будете валяться в гамаках голодные как собаки!

За окном послышался лай. Дверь отворилась, и вошел Антон, ведя за собой весело скалящего зубы Шницеля.

Раков (раздраженно). Эта псина небось никогда не будет голодной.

Антон (резко). Оставьте собаку в покое, иначе я не ручаюсь за неприкосновенность вашей священной особы. Шницель отлично понимает человеческую речь.

Раков. Эта дворняга?

– Сам дворняга, – вдруг прошамкал старушечий голос.

Все вздрогнули, а Юрик и Шурик даже перекрестились. Раков посмотрел на них с глубоким подозрением, но братья, как по команде, выпучили глаза, разинули рты и дружно замотали головами. Прокашлявшись, Игорь Тарасович обратился к Зайчику:

– Ну а как настроены вы?

– Мы с Борисом, – невозмутимо ответил Зайчик, – вносим в общий котел мою инициативность и его силу.

В комнату вошла Машенька, серьезная и решительная.

– Итак, на чем же вы остановились? – спокойно спросила она.

– Говорите вы, Борис, – шепнул Игорь Тарасович.

Борис улыбнулся, встал и, чеканя шаг, подошел к Машеньке.

– Товарищ главный врач санатория! – торжественно начал он. – Вверенный вам коллектив с неслыханным подъемом и огромным воодушевлением ждет ваших указаний. Все, за исключением двух сачков, готовы немедленно выполнять лечебно-трудовые процедуры.

Лицо Машеньки вдруг все засветилось и засияло.

– Вольно! – сказала Машенька.

Обед, приготовленный заботливым Потапычем, состоял из отличного борща и картошки с бараниной.

– Труд создал человека, друзья, – разглагольствовал Игорь Тарасович, уписывая за обе щеки. – А мы забываем о теле и возлагаем непосильное бремя на мозг. В результате нарушается равновесие в организме, который мстит нам головными болями, бессонницами и прочими фокусами нервной системы. А между тем я, как некогда Базаров, горжусь тем, что мой дед землю пахал!

– А мой дед был кузнецом, – похвастался профессор. – Огромной силы человечище! Он гнул подковы, словно они были сделаны из воска.

– Что же касается внука, – скептически заметила Ксения Авдеевна, – то он сможет гнуть подковы, если они действительно будут сделаны из воска!

Потапыч вышел из-за стола и через минуту принес подкову. Мы окружили его, начался гам. Старик, ворча, выстроил желающих в очередь. Первым вступил в борьбу Ладья. Он сделал зверское лицо и выдохнул: «Э-эх!»

Раздался треск, все вскрикнули. Ладья чертыхнулся и снял свой полотняный пиджачок, с огорчением глядя на лопнувшие под мышками рукава. Подковой завладел Лев Иванович, который тоже сделал зверское лицо и тоже сказал: «Э-эх!»

– Дедушка был сильнее, – самокритично признал он.

Потом в подкову сразу вдвоем, подвывая, вцепились Юрик и Шурик, их сменяли остальные, кроме Ракова и Прыг-скока, которые сидели в сторонке и озабоченно перешептывались. Наконец подкова попала к Зайчику, он молча согнул ее и передал Потапычу.

– Молодец, – похвалил старик, с заметным усилием возвращая подкове первоначальное положение. – Да, не те уж силенки…

Когда кончились восторги, Машенька учредила приз: тот, кто в будущем согнет подкову, – кроме Зайчика и Потапыча, конечно, – получит в единоличное пользование деревянную ложку, из-за которой во время обеда было много криков и споров.

– А теперь, – сказала Машенька, – Потапыч разведет вас по домикам. Отдохнете, переоденетесь – и за работу!

Нам с Антоном досталась очаровательная комнатка с двумя кроватями и видом на озеро.

– По зрелому размышлению, – заявил Антон, укладываясь в постель, – я сейчас имею полное моральное право намылить тебе шею. Авантюрист несчастный! Вместо того чтобы загорать на сухумском пляже, я целый месяц должен буду чистить картошку и драить полы!

Я сухо ответил, что никто его здесь не держит. Он может привязать себе на плечи свой сундук и плыть обратно.

– На чем? – окрысился Антон.

– Какое мое дело! Хотя бы на Ракове.

– Обратно, – проворчал Антон. – И оставить тебя наедине с этой голубоглазой тигрицей? Да она слопает тебя в одну минуту! Теленок!

– Ну и пусть слопает! – вызывающе сказал я. – Приятного ей аппетита!

Около дома послышалось чье-то покашливанье. Мы вскочили. У окна, улыбаясь, стояла Машенька.

– Извините, пожалуйста, – сказала она. – Я, растяпа, забыла авторучку! У вас не найдется?

Мы с Антоном молча переглянулись. По лицу Машеньки скользнула улыбка. Антон достал авторучку.

– Возьмите, – буркнул он. – Кстати, не слышали, хищники здесь не водятся?

Машенька хмыкнула:

– Какие хищники? Волки, тигры?

– Ну да, волки, титры и так далее, – нетерпеливо уточнил Антон.

– Волков здесь нет, – звонко ответила Машенька, не скрывая насмешки. – А вот тигрица, говорят, бродит. Голубоглазая такая. Только вы лично не беспокойтесь, она ест только телят.

– Благодарю за сведения, – хладнокровно произнес Антон. И, обратившись ко мне, добавил: – Миша, никуда из дому не выходи.

Машенька засмеялась, тряхнула своей золотистой гривой и удалилась.

– Опасный противник, – подытожил Антон, провожая Машеньку проницательным взглядом Шерлока Холмса. – Мужайся, друг! Я не брошу тебя в беде.

Я в сердцах обозвал его абсолютным ослом, и мы, поругиваясь, пошли к конторе, возле которой уже стояли Ксения Авдеевна, профессор и Ладья. Неподалеку резвились Юрик и Шурик. Они выпросили у Ксении Авдеевны авоську и соорудили на одинокой сосне баскетбольное кольцо с сеткой. Под возгласы одобрения зрительного зала в лице Шницеля братья по очереди бросали мяч в кольцо. Вскоре подошли Борис и Зайчик, и Потапыч коротко обрисовал стоящие перед нами задачи: 1) натаскать воды из озера и полить огород – две недели не было дождя; 2) заполнить питьевой водой из колодца бочку на кухне; 3) разное.

Хотя тезисы были предельно ясные, возникла оживленная дискуссия. Лев Иванович предложил распределиться по бригадам и начать соревнование. Игорь Тарасович согласился и так ловко скомплектовал бригады, что профессор взвыл: ему достались Ксения Авдеевна, Машенька, Антон и я.

– А Зайчик? – надрывался профессор. – Дайте мне хотя бы Зайчика!

О Зайчике Ладья даже и слышать не хотел. В крайнем случае он соглашался обменять Юрика на Ксению Авдеевну. Профессор готов был ударить по рукам, но Ксения Авдеевна ужасно обиделась и заявила, что не позволит менять себя, как жилплощадь. Торг вспыхнул с новой силой, составлялись и отвергались все новые варианты. И тут настоящую мудрость проявил Борис. Он тихонько отозвал нас в сторону и предложил от слов перейти к делу. Пока профессор с Ладьей яростно спорили и осыпали друг друга упреками, мы сбежали на берег и устроили цепочку. Зайчик черпал воду из озера, и ведро передавалось наверх по живому конвейеру. Там ведро подхватывал Потапыч и выливал воду в большую бочку, закрепленную на тележке с резиновыми колесиками. Темп, развитый Зайчиком, был достаточно высок, и Ксению Авдеевну пришлось перевести на должность учетчицы. Но Машенька решительно отказалась от привилегий и работала в общем строю в качестве «золотого звена нашей цепочки», по галантному выражению Бориса.

Когда бочка была почти заполнена, прибежали профессор и Ладья.

– Это неслыханный акт произвола! – кричал Лев Иванович. – Это… я не нахожу слов!

– Вы не имели права! – вторил ему Ладья. – Анархисты!

– Может быть, нам вылить воду обратно? – с иронией предложила Ксения Авдеевна.

– Смотрите, у них почти полная бочка! – плачущим голосом воскликнул профессор. – А еще доктор! – обрушился он на Машеньку. – Вы фактически лишили нас лекарства!

– Форменное безобразие! – с негодованием подтвердил Ладья.

– Ничего, всем работы хватит, – успокоил Потапыч, ухмыляясь. – Впрягайтесь в телегу и везите бочку к огороду, а я буду толкать сзади.

Вряд ли лошади, которым выпала высокая честь возить императорскую карету, так пыжились от гордости, как впряженные в тележку доктор искусствоведения, композитор Черемушкин и доцент кафедры истории, археолог-любитель Ладья. Не обращая внимания на остроты, они бодрым галопом двинулись к огороду, проявив, по утверждению Антона, отличные скаковые качества. А в конце нелегкого пути запыхавшихся и взволнованных рысаков ждала заслуженная награда: Ксения Авдеевна с грациозным поклоном поднесла каждому охапку травы.

Лейками и ведрами мы быстро напоили огород и после короткого отдыха приступили ко второму заданию.

– Направление – на колодезный журавль! – скомандовал Борис.

– Вперед! – по-мальчишески крикнул Лев Иванович и, тряся животом, мелкой рысью побежал к колодцу. Но вдруг он остановился и сделал нам таинственный знак. Мы осторожно подошли: у самого колодца, похрапывая, лежали на скошенной траве Раков и Прыг-скок.

– Переутомились, – сочувственно произнес Борис. – Нельзя допустить, чтобы наиболее ценные члены коллектива простыли. Потапыч, у нас есть гамак?

– А вот висит один, – понимающе ответил старик. – Перенесем?

Зайчик и Потапыч подняли с травы вялых, разморенных на солнце лодырей и, нежно прижимая их к себе, понесли к гамаку.

– Не смейте! – пискнул Прыг-скок.

– Что? Куда? – испуганно пробормотал Раков.

– Сыпьте их прямо в гамак! – приказал Борис. – Вот так!

Побарахтавшись, как щуки в неводе, наиболее ценные члены коллектива кое-как выбрались на волю и, швырнув в нас парочкой угроз, величественно удалились.

– Тунеядцы! – презрительно крикнул им вслед Потапыч.

– Давайте их выселим! – предложил Борис. – Как вы на это смотрите, товарищ главный врач?

– Пусть решит коллектив, – серьезно ответила Машенька. – Можно и выселить. Есть куда, Потапыч?

– Найдем, – пообещал старик. – Ну, давайте начинать. Умеете с журавлем управляться? Значит, тяните ведро вниз, обратно журавль сам потащит, только придерживайте. А я пошел, корову нужно доить и ужин разогреть.

Быстрота, с которой мы познали сущность журавля, не только породила общий энтузиазм, но и привела к серьезной потере бдительности. Когда подошла очередь Зайчика, ведро вдруг не захотело опускаться. Зайчик с недоумением подергал цепь, потом изо всех сил потянул, и раздался истошный вопль. В трех метрах от земли висел Игорь Тарасович Ладья и отчаянно дрыгал ногами. Зайчик с перепугу снова потянул журавль вниз, и бедняга археолог взмыл в воздух, как гимнаст на цирковой трапеции.

– Спасите! – заорал Ладья. – Я разобьюсь в щепки!

Но Зайчик уже пришел в себя и медленно опускал журавль. Игорь Тарасович показал себя объективным и великодушным человеком. Он и не подумал обвинять Зайчика, а сразу же признался, что случайно присел на короткий конец журавля, чтобы раскурить свою трубочку. Ладья даже крепко пожал Зайчику руку и за что-то его поблагодарил.

Ужинали мы с особым аппетитом, ибо заслужили еду, заработали ее честным и самоотверженным трудом. Лев Иванович гоголем ходил вокруг стола и предлагал всем пощупать его мускулы. Мы щупали и восторгались.

– А ну, где подкова? – молодецки воскликнул профессор. – Тащите ее сюда на расправу!

Юрик и Шурик побежали в мастерскую и минут через пять возвратились с подковой. Лев Иванович напрягся, и – мы не поверили своим глазам! – подкова, уступая чудовищному нажиму, медленно согнулась и треснула, как бублик.

– Ура! – закричали Юрик и Шурик. – Ух!

– Ура! – воскликнули все мы.

Лев Иванович счастливо засмеялся, гордо подмигнул жене и провозгласил:

– Подать сюда мою деревянную ложку!

– Погодите, погодите, – пробормотал Борис, рассматривая подкову. – Ха! Так и есть. Отставить ложку. Посередине подкова распилена почти до конца.

– Где мальчишки? – возопил околпаченный профессор. – Где эти юные негодяи?

Юрик и Шурик уже карабкались, как кошки, на свою баскетбольную сосну.

Этим небольшим происшествием и закончился первый день нашей жизни на острове.

В моем архиве на почетном месте хранится пачка листков из ученической тетрадки. Вот некоторые из них.

10 июля состоялся товарищеский суд над гражданами Раковым И. Л. и Весенним С. С.

Упомянутые лица, ссылаясь на свои исключительные заслуги перед обществом в области общественного питания и опереточного искусства, категорически и в грубой форме отказались выполнять какую бы то ни было работу в хозяйстве коммуны имени Робинзона Крузо.

Суд постановил:

выселить граждан Ракова И. Л. и Весеннего С. С. за пределы санатория в охотничий домик. Не снимать с них судимость, пока они полностью не признают свои ошибки и не извинятся за оскорбления, нанесенные членам коммуны.

Пред. товарищеского суда И. Т. Ладья

Приказы по коммуне имени Робинзона Крузо

№ 1

График дежурств на 11 июля

1. Кухарки – Игорь Тарасович, Лев Иванович. Старшая – Ксения Авдеевна.

2. Дрова и колодец – Борис, Зайчик.

3. Коровник и курятник – Юрик, Шурик.

4. Огород – Петр Потапыч.

5. Мойка посуды – Машенька.

6. Адъютанты для особых поручений – Антон, Михаил.

7. Гр. гр. Раков и Весенний пищу готовят самостоятельно. Продукты им выдать по общей норме, за исключением молока: пусть доят сами, после получения инструктажа.

8. Обязанности военизированной охраны возложить на члена коммуны Шницеля, с окладом по штатному расписанию.

№ 2

Членам коммуны запрещается:

а) без серьезных оснований жаловаться на разного рода недомогания – бессонницу, головные боли и пр.,

б) задавать друг другу соответствующие вопросы, типа: «Не болит ли головка?», «Как почивали?» и т. п.

Хныкать и размагничиваться можно только в медпункте и только в свободное от работы время, иначе жалобы будут рассматриваться как злостная симуляция.

За нарушение настоящего приказа – наряд вне очереди на чистку картошки или мытье коровы (на выбор).

Председатель коммуны Борис Травкин

Под утро мне приснился страшный сон. Я пробираюсь сквозь джунгли, держа наготове ружье и зорко всматриваясь в экзотические заросли. Вдруг какое-то шестое чувство мне подсказывает: «Оглянись, растяпа, если тебе дорога жизнь!» Осторожно оглядываюсь – тигр! Огромный зверюга, в новой, с иголочки шкуре, смотрит на меня, урчит и облизывается. Мгновенно вскидываю ружье, нажимаю на спусковой крючок… Боже, ружье не заряжено! А тигр подмигивает, корчит рожи и танцующей походкой приближается ко мне. Я бросаю ружье, задираю кверху руки и ору: «Сдаюсь!» – «Поздно!» – рычит тигр, делает громадный прыжок, и я с воплем просыпаюсь.

Положив мне на грудь свою грязную морду, на постели во всю длину вытянулся Шницель. Я с огромным облегчением столкнул его на пол и наорал на Антона, который спокойно скреб свою физиономию безопасной бритвой. Я потребовал, чтобы Антон отныне выгонял на ночь собаку во двор или, на худой конец, спал с ней сам. В ответ Антон цинично заявил, что спать с собакой он не будет, поскольку это негигиенично. «Ведь у Шницеля могут завестись блохи, – нагло пояснил он. – Не понимаю, как ты можешь такое предлагать мне, своему другу!»

Я хотел взорваться, но сдержался. Впереди еще много времени, запомним.

По удару гонга мы собрались на завтрак. Около красного уголка, во дворе, мы расселись за длинным, вбитым в землю столом и позавтракали чем бог послал (в роли бога выступил Потапыч, соорудивший гигантскую яичницу на сковороде величиной с паровозное колесо). Полдюжины яиц, кусок масла и хлеб были вручены Ракову и Прыг-скоку, которые молча сложили снедь в подаренную Потапычем старушечью кошелку и удалились, язвительно усмехаясь.

– Нуждаетесь ли вы в чем-нибудь? – крикнула им вдогонку сердобольная Машенька.

Раков обернулся, что-то злобно хрюкнул и пошел за Прыг-скоком в свою охотничью резиденцию.

Несколько минут все молча трудились над яичницей и пузатыми крынками молока. Потапыч, бывший моряк, встречавший на своем веку «людей с аппетитом», только крякал, глядя, как Зайчик стремительно опустошает сковородку. Как два хорошо налаженных автомата, работали Юрик и Шурик, да и остальные не корчили из себя чопорных джентльменов. Все было съедено настолько основательно, что нескольких воробьев, нетерпеливо щебетавших в ожидании нашего ухода, ждало жестокое разочарование.

– Необъяснимые люди, – отдуваясь и набивая табаком трубку, сказал Игорь Тарасович. – Мне не дает покоя эта парочка индивидуалистов. Я, признаться, надеялся, что за сутки они одумаются и придут, как блудные дети, полные раскаяния. Но, взглянув на их лица, я понял, что ошибся. Вспоминаю, как мне улыбнулось счастье и после изнурительных раскопок я обнаружил челюсть древнего человека. По моей просьбе профессор Герасимов, ученый, которого я глубоко чту за огромную эрудицию и уникальный талант, восстановил лицо нашего предка. Я надеюсь, что вы простите меня, но это полное животной страсти, жестокое лицо мне казалось симпатичнее и человечнее, чем обезображенные саркастическими усмешками физиономии наших неудавшихся друзей.

– Я отдал бы год жизни, – скорбно вздохнув, сказал Лев Иванович, – чтобы услышать наивные, но, безусловно, трогательные мелодии первобытных композиторов. Недавно, прочитав очаровательную и поэтичную книгу Рони-старшего «Борьба за огонь», мне захотелось рассказать о ее событиях языком музыки. Две недели я провел в зоопарке, глядя на диких зверей и записывая их голоса на магнитную пленку…

– Рассказывай дальше, рассказывай, – поощрила профессора Ксения Авдеевна. – О том, как на тебя подали в суд соседи, у которых от волчьего воя взбесилась собака, о том, как…

– К чему, Ксенечка, эти подробности? – несамокритично реагировал на реплику жены профессор. – Собака могла взбеситься от одного созерцания своих хозяев.

– Как вам сегодня спалось, друзья? – возвращая нас в современную эпоху, с улыбкой спросила Машенька. – Надеюсь, обошлось без люминалов и барбамилов?

– За нарушение приказа номер два по коммуне… – торжественно начал Борис.

Машенька охнула.

– Выбираю картошку! – воскликнула она.

– Я думаю, – неожиданно покраснев, пробасил Зайчик, – что на первый раз Машеньку можно простить.

– Это почему же, юноша? – ухмыляясь в усы, спросил Игорь Тарасович. – За какие заслуги?

Зайчик беспомощно пожал плечами и с надеждой посмотрел на Бориса.

– Я вам помогу, мой молодой друг, – великодушно продолжил археолог, обволакивая себя густыми клубами дыма. – Вы прощаете Машеньку за ее красивые глаза. Если бы нарушил приказ старый чудак вроде меня или даже эти братья-разбойники, которые думают, что я не понял, кто вчера вечером запустил мне под одеяло ежа, вы, юноша, злорадно хихикали бы вместе с остальными. Да, вы простили Машеньку за ее красоту.

– Игорь Тарасович, – укоризненно проговорила Машенька.

– Но в том и заключается великая сила женской красоты, – не обращая внимания на умоляющие Машенькины глаза, продолжал археолог, – что она покоряет не разум, а чувства, которые, безусловно, сильнее разума. На разум воздействуют идеи и события, то есть вещи, подвластные логике, но в красоте логики нет. Ибо логичное – предмет спора, а безупречная красота бесспорна, как бесспорно это озеро, эти холмы, весь этот пейзаж, которым я не устаю любоваться. Вот почему я считаю, что вы, мой друг, хотите освободить Машеньку от наказания не разумом, а чувствами, что вызывает во мне решительный протест. Как раз сегодня ночью мне не спалось, и я подумал о том…

– Я знаю, о чем вы подумали, – хладнокровно сказал Антон. – Что за нарушение приказа номер два вы будете сегодня мыть корову.

Игорь Тарасович поперхнулся дымом и закашлялся. Потапыч гулко зааплодировал, Машенька радостно улыбнулась, а Юрик и Шурик прошлись на руках вокруг стола. Зайчик, с лица которого медленно сползал багровый румянец, был отомщен.

– А теперь – за работу! – делая пометки в своей записной книжке, сказал Борис.

Я не раз в жизни попадал в сложные ситуации, но всегда выходил из них с честью. И это не пустое бахвальство. Вы скоро поймете, что это крик души.

Помню, в детстве, до отвала наевшись яблок и сунув несколько штук про запас в карманы, я спрыгнул с дерева и оказался один на один с Полканычем (так мы прозвали хозяина сада за свирепый нрав). Сжимая в руке толстый, отполированный о спины всех окрестных пацанов ремень, Полканыч приказал мне снять штаны. Пытаться разжалобить этого скрягу было самым неблагодарным делом на свете. На всякий случай я скорчил плаксивую гримасу, дрожащими руками взялся за поясок и диким голосом завопил: «Дядя, ваш дом горит!» Полканыч испуганно обернулся, и я пулей вылетел в щель забора.

Я взрослел, взрослели и трудности. Меня по сей день согревает светлое воспоминание студенческих лет, когда я разбудил добрые чувства у одного доселе сухого и черствого человека. Я случайно столкнул с окна четвертого этажа общежития половину дыни, которая из ста пятидесяти миллионов квадратных километров земной суши выбрала для своего приземления лысину нашего декана. Спустя какие-то секунды я уже был внизу и осыпал яростными упреками случайного прохожего: «Как вам не стыдно, бессовестный и бессердечный человек! Вы не достойны жить среди порядочных людей, вы, который в соломенной шляпе!» Насмерть перепуганный прохожий пустился бежать, а декан, поднявшись с тротуара и протерев лысину, крепко пожал мне руку.

– Вы – храбрый и великодушный юноша! – слабым голосом сказал он. – Мне очень, очень приятно, что у меня на факультете есть такие порядочные студенты!

И я до сих пор горжусь тем, что доставил немного радости этому человеку.

Я бы мог припомнить и другие трудные для меня минуты. Я бы мог рассказывать вам и об Антоне, который обогнал ветер, улепетывая от деревенских ребят, принявших его за одного городского шалопая-обольстителя; об Антоне, который вынес из горящего дома завернутого в одеяло ребенка. И пусть это оказался не ребенок – дети были спасены раньше, – а подготовленное для прачечной белье хозяина: все равно Антон вел себя как герой.

В этот вечер мы припомнили многое. Мы лежали на своих кроватях и тихими, грустными голосами исповедовались друг другу. Мы были единодушны: никогда за всю нашу почти тридцатилетнюю жизнь мы не выглядели так позорно и глупо, как сегодня.

А между тем утром наше настроение было иное. Теоретически мы были подготовлены неплохо. Потапыч в популярной лекции разъяснил нам роль и значение коровы, ее устройство и функции. Мы ликовали: дело казалось совсем пустяковым. Проще бывает разве что у критика, который вдребезги разносит роман, не прочтя ни единой строчки. Потапыч вывел из хлева белую, в яблоках коровенку, потрепал ее за уши и без особых церемоний представил:

– Глюкоза. Дает двадцать литров в день!

Мы вежливо поклонились; правда, на Глюкозу это впечатления не произвело. Чувствовалось, что даже опытный придворный не сделал бы из нее светской львицы. Однако из уважения к ее производительности мы простили Глюкозе некоторые пробелы в воспитании. Потапыч присел на скамеечку, поставил ведро и ловкими движениями начал вытягивать из розовых сосков длинные белые струи.

– Вот таким макаром, – сказал он, вставая. – Потом, значит, пасите на той лужайке, а молоко разлейте в крынки и поставьте в погреб. Ежели что, я на огороде.

Мы нетерпеливо бросили жребий. Честь открытия доильного сезона выпала мне. Глюкоза ободряюще мычала. Я сел на скамейку, потянулся к вымени и тут же получил довольно чувствительный удар хвостом по носу.

– Но-но, не балуй! – закричал я, подражая пастуху из какого-то романа о деревне.

Глюкоза виновато кивнула и замерла в ожидании. Я с торжеством взглянул на Антона, вытер платочком нос и дотронулся до соска. В то же мгновенье хвост Глюкозы совершил маятникообразное движение и дважды смазал меня по лицу. Антон заржал.

– Держи хвост! – заорал я.

Глупо хихикая, Антон двумя пальчиками взялся за кончик хвоста и стал в позу фрейлины, держащей шлейф королевы. Я снова потянулся к вымени. Следующий удар хвоста окончательно вывел меня из себя.

– Не можешь держать хвост – дои сам!

Антон отдышался, вытер слезы и сел на скамейку. Глюкоза сделала шаг вперед. Антон подвинулся – Глюкоза отошла ровно на такое же расстояние.

– Ты что, издеваешься, скотина? – взорвался Антон.

Мы решили уточнить с Глюкозой наши взаимоотношения.

– Понимаешь, родненькая, – льстиво сказал Антон, заглядывая в коровьи глаза, – мы же твои друзья, честное слово! Ты ведь дашь нам тебя подоить, не правда ли?

Глюкоза внимательно выслушала, и, как нам показалось, в ее темных глазах появилось раскаяние.

– Ты не будешь больше шалить, ладно, Глюкозочка? – просюсюкал Антон, осторожно гладя корову по рогам. – Ну, молодчина, так и стой.

Антон возвратился на место, подмигнул мне и…

Стыдно сказать, что сделала Глюкоза в тот момент, когда я задрал ей хвост. Антон потом говорил, что его еще никогда так не оскорбляли. Помимо чисто морального ущерба, мой друг был травмирован еще и тем, что ему пришлось срочно бежать на пруд замывать свои брюки. Минут через десять он вернулся в легкой спортивной форме, а мы устроили короткое производственное совещание. С ненавистью глядя на Глюкозу, Антон начал размышлять:

– Если мы пойдем кланяться Потапычу, он растрезвонит, и над нами будут смеяться до конца месяца. Нужно справиться своими силами.

– Ну и что же ты предлагаешь?

– Прежде всего изолируем ее хвост! – догадался Антон. – Возьми шпагат и привяжи хвост к столбу… Вот так. Теперь подвижность этой скотины ограниченна. Заходи спереди и держи ее за рога. Придется выдоить ее силой!

В ведро ударили сильные струйки. Мы дружно крикнули: «Ура!» Антон ликовал. Он энергично работал, напевая: «Нам Глюкоза не страшна, не страшна, не страшна…»

Почему именно Глюкоза ему не страшна, Антон поведать миру не успел. Корова взбрыкнула задними ногами, опрокинув ведро. Только минут пять спустя Антон издал первый членораздельный звук. Затем плотину прорвало, и на Глюкозу обрушился такой водопад брани, что со стоящей рядом березки посыпались листья.

– Что ты хохочешь, идиот? – визгливо закончил Антон свой монолог. – Немедленно иди за Потапычем!

Вернулся я без Потапыча, но с его тельняшкой и кепкой. Старик тут же признал свою вину: он забыл, что корова – животное целомудренное и незнакомых людей подпускать к себе не любит. Потапыч предложил мне перевоплотиться в него: переодеться и привязать к подбородку мочалку. Было также рекомендовано притупить бдительность Глюкозы ведром пойла.

Глюкоза с подозрением покосилась на странную фигуру, но тельняшка ее успокоила. Корова принялась за пойло, уже не обращая на нас никакого внимания. Хотя под конец мои пальцы сводила судорога, я самоотверженно выдоил из Глюкозы полное ведро молока. Мы отнесли его в погреб и разлили по крынкам.

Когда же пришли обратно, Глюкоза исчезла. На ее месте лежал Шницель и торопливо грыз жареную курицу. Увидев нас, пес подхватил курицу за ножку и юркнул в калитку. Антон взялся за сердце.

– Я его убью! – простонал он, схватил палку и помчался за Шницелем. Я немного подождал и, как бы сделал любой зевака на моем месте, пошел смотреть на расправу. Из-за кустов доносился приглушенный голос Антона. Я осторожно заглянул сквозь ветви. Лежа на траве, Шницель приканчивал курицу и внимательно слушал своего хозяина. Ласково поглаживая дворнягу по голове, Антон проникновенно говорил о страшной участи воришек, о всеобщем к ним презрении. Он говорил, что вору не место в человеческом обществе. Шницель благодушно кивал и облизывал длинным языком покрытую жиром морду. Я кашлянул, и Антон, прервав проповедь на полуслове, сурово закончил:

– Если такое повторится, негодяй, убью! – И, посмотрев на меня, добавил: – Ну чего глазеешь? Пошли искать Глюкозу!

Корову мы нашли в пруду, куда она залезла по самые уши.

О том, как мы вытаскивали Глюкозу из пруда, пасли, доили, снова пасли и снова доили, Антон взял с меня клятву никогда никому не рассказывать. «Может быть, – сказал он, – пройдут годы и мы, убеленные сединами старики, будем с доброй улыбкой вспоминать этот наверняка самый позорный день в нашей жизни. Не исключено, что мы даже будем смеяться. Но до тех пор – если, конечно, ты мне настоящий друг – и не подумай заикаться об этой истории».

Я обещал не заикаться. Я слишком дорожу дружбой Антона, чтобы отказать ему в этой маленькой услуге. Поэтому подождите хотя бы лет двадцать, и я расскажу вам кое-какие дополнительные подробности. Если Антон разрешит, естественно.

Вечером по удару гонга мы собрались на площади имени Пятницы (дворик у конторы), до крайности недовольные друг другом. От энтузиазма, с которым начинался рабочий день, не осталось и следа. На лбу Зайчика разместился багрово-лиловый синяк, похожий на пирамиду с усеченным конусом; болезненно морщился и вскрикивал чуть ли не на каждом шагу Антон, прихрамывал Борис, и болтал в воздухе перевязанным пальцем Лев Иванович. Члены коммуны, за исключением неунывающей Машеньки, выглядели такими потрепанными и жалкими, словно они только что закончили дележку счета за газ и электричество в коммунальной квартире.

– Вечер критики и самокритики объявляю открытым, – без всякого пафоса сказал Борис.

В своей короткой вступительной речи председатель коммуны не оставил от нас камня на камне. Он заявил, что своим поведением мы запятнали славное имя Робинзона Крузо, что десять самой скверной репутации котов, запертых в одном сарае, по сравнению с нами выглядели бы лордами на именинах ее величества. Он признался, что ему стыдно называть имена почтенных и уважаемых людей (все посмотрели на Игоря Тарасовича и Льва Ивановича), которых только чувство такта запрещает ему назвать ослами (возгласы возмущения Игоря Тарасовича и Льва Ивановича), людей, из-за глупой ссоры оставивших коммуну без обеда. Ему, Борису, жаль науку физику, в которую через три года войдут два юных лоботряса (суровый взгляд в сторону Юрика и Шурика), которые привязали полено к лапам петуха, чтобы он не мешал им играть в баскетбол. Когда Потапыч петуха освободил, несчастная птица была полумертвой от злости и унижения.

Борис рассказал про Зайчика, первым же ударом топора едва не раскроившим себе лоб, и выразил сожаление, что этого не произошло, ибо вторым ударом Зайчик чуть не отрубил Борису голову, а третьим вогнал единственный топор в суковатую чурку так глубоко, что высвободить его оттуда удалось лишь благодаря мастерству Потапыча. Ну а что касается Антона, заключил председатель, то он вполне заслужил от Глюкозы удар копытом. Более того, он, Борис, считает, что корова поступила крайне гуманно, наказав только одного Антона, потому что второй «субчик» (кивок в мою сторону) заслуживал удара не меньшей силы. Вбить ноги беззащитного животного в колодки, чтобы удобнее было доить, могли люди с постыдно низким культурным и интеллектуальным уровнем.

– А не объяснит ли уважаемый председатель, почему он хромает? – мстительно спросил Лев Иванович.

Борис растерянно втянул голову в плечи.

– Что ж, – с предвкушаемым наслаждением сказал Лев Иванович, – тогда скажу я. Наш руководитель, столь гневно и объективно бичевавший наши пороки, в силу особенностей своей памяти упустил один факт. – Профессор от удовольствия почмокал губами. – В самый разгар рабочего дня, когда мы – я не имею в виду коллегу Ладью – потели на кухне, наш глубоко и многоуважаемый шеф… Знаете что делал? Играл – причем вопреки желанию партнера – в чехарду с Мармеладом! И во время одного лихого прыжка…

Борис со вздохом кивнул.

– Я бы хотел спросить коллегу Черемушкина, – невозмутимо посасывая трубочку, проговорил Игорь Тарасович, – что он имел в виду, роняя свою реплику насчет моей работы на кухне. Уж не считает ли коллега, что картошка сгорела из-за меня, а не потому, что профессор Черемушкин непрерывно бегал к окну смотреть на одного молодого и симпатичного члена коллектива?

– Я имел в виду тот неоспоримый факт, – ответил Лев Иванович, трусливо взглянув на жену, – что, пока коллега Ладья разрывал во дворе кучу мусора в поисках своих неандертальцев, в котле выкипел суп и неизвестно куда убежали со сковороды три жареные курицы! Может быть, кандидат бронтозавровых наук И. Г. Ладья объяснит высокому собранию это сверхъестественное явление?

Коллега Ладья охотно согласился прокомментировать чудо. Он лично твердо уверен, что куры даже в жареном виде не могли вынести убийственных мелодий, которые насвистывал коллега Черемушкин.

Пока ученые мужи поливали друг друга ядом остроумия, Ксения Авдеевна отвечала на вопросы ошеломленных слушателей:

– Они заспорили, что важнее – музыка или археология. Игорь Тарасович в шутку сказал, что сломанный зуб птеродактиля в тысячу раз интереснее, чем бессмысленный набор звуков, именуемый классической музыкой. Левушка раскипятился и, к моему ужасу, обозвал Игоря Тарасовича динозавром. И началось такое, что я сбежала с кухни!

И Ксения Авдеевна грустно покачала головой.

Слово взял Потапыч. Начал он издалека. Рассказал о своей службе на миноносце «Бурный», о том, как вытащенная на палубу четырехметровая акула едва не оттяпала ему ногу, и вдруг, прервав свой рассказ, обрушился на нас десятибалльным штормом. Для начала Потапыч обозвал всех мужчин «пресноводными швабрами». Затем, распаляясь все больше, сравнил Юрика и Шурика с дохлой салакой, Бориса – с беззубой щукой, Зайчика – с бесхвостым китом, а Антона и меня – с выброшенными на берег медузами, «каким у нас на флоте не доверили бы и гальюн чистить». В заключение Потапыч заявил, что на таких мужчин ему противно смотреть, и посоветовал Ксении Авдеевне и Машеньке подарить нам их юбки.

Антон признал, что в своей яркой и образной речи Потапыч в целом правильно охарактеризовал состояние нашего рыбного хозяйства. Его сравнения точны и справедливы, за исключением, пожалуй, недостаточно мотивированных медуз. Но он, Антон, берет на себя смелость заявить, что мужской контингент коммуны не словами, а делом отстоит свое вековое право на брюки.

Машенька засмеялась. Ей кажется, что многие выступавшие ораторы сгустили краски. Мы все хорошие, милые и умные, и лично ее, Машеньку, мелочи быта не волнуют. Настоящую тревогу ей внушает лишь необъяснимая ссора двух очень уважаемых ею людей. Археология открывает людям прошлое, музыка заставляет любить настоящее, и обе эти отрасли человеческой культуры имеют право на будущее. А посему Игорь Тарасович и Лев Иванович должны немедленно протянуть друг другу руки.

Игорь Тарасович, не выпуская изо рта трубку, проворчал, что человек, обозвавший его динозавром, не может рассчитывать на признательность и доверие. Лев Иванович погладил брюшко и, глядя в пространство, с вызовом сказал, что он тоже не забудет сравнения с барабаном, обтянутым ослиной кожей. «С пустым барабаном», – уточнил Игорь Тарасович, спокойно поглаживая бородку.

Лев Иванович запетушился и раскрыл рот, чтобы достойно ответить своему оппоненту, но мы хором пристыдили противников и разошлись по домам.

Я проснулся в восемь, сбросил с постели Шницеля и начал соображать, что делать. Антон храпел, с головой укрывшись одеялом. Я не пожалел времени, со всех сторон хорошенько пришил одеяло к простыне и вышел во двор. На скамейке, сладко зевая, сидел Лев Иванович. Мы обменялись приветствиями и в совместном коммюнике выразили удовлетворение по поводу вполне нормального сна.

– Я спал девять часов! – похвастался Лев Иванович. – И спал бы еще больше, если бы не возмутительное происшествие. Полчаса назад в окно нашей комнаты влетела насмерть перепуганная курица и так закудахтала, словно ее живьем сажали на вертел. Как по-вашему, кто это сделал?

Я дипломатично заметил, что курица могла действовать и по своей инициативе, но профессору эта версия не понравилась. По его мнению, на такой подлый поступок способен только коллега Ладья, «человек, как вы заметили, несерьезный, не правда ли?». Лев Иванович отмахнулся от моих возражений и привстал: к берегу легкой и грациозной походкой шла Машенька.

Профессор почмокал губами и мечтательно продекламировал:

– Что ты видишь, Левушка? – сухо спросила Ксения Авдеевна, высовываясь из окна. – Чем ты очарован?

– Я тобой очарован, супруга моя! – на ходу перестроился Левушка. – Да, тобою, виденьем прекрасным!

– Подхалим! – сердито сказала Ксения Авдеевна. – Чем пялить на берег свои завидущие очи, спросил бы лучше у Миши, как доить Глюкозу. Забыл, что сегодня наша очередь?

– Да-да, – спохватился профессор. – Чем можно… э-э… завоевать симпатии этого животного?

Я охотно поделился своими знаниями и в порядке обмена опытом получил у супругов несколько ценных советов по работе на кухне, где нам с Антоном предстояло в этот день кухарничать под руководством Машеньки.

Мы оглянулись на гулкий топот: по тропинке из рощи бежали Зайчик и Игорь Тарасович. Метрах в пятидесяти от нас во дворе своего домика они остановились и начали избивать кулаками подвешенный к турнику мешок с опилками. Я подошел поближе.

– Основа бокса, – разъяснял Зайчик, – резкий направленный удар, усиленный тяжестью тела.

Игорь Тарасович внимательно слушал, почесывая волосатой рукой тощую грудь.

– Но сначала, – продолжал Зайчик, – нужно овладеть техникой, без которой бокс превращается в драку. Начнем с изучения основной стойки боксера. Смотрите и делайте так, как я.

Зайчик медленно стал в стойку и застыл. Это было внушительное зрелище, симфония мощи, целый Эльбрус мускулов. Глаза на загорелом лице Зайчика грозно сверкали, а в каждом кулаке таилась динамитная шашка. Ко мне подошел Борис, и мы залюбовались скульптурной фигурой боксера.

– А это ничего, что я левша? – робко спросил Игорь Тарасович.

– Наоборот! – воскликнул Зайчик. – Левша – опасный противник, от которого всегда можно ждать всяких неожиданностей.

Мы с Борисом прыснули: столь мало тощий и длинный археолог походил вообще на какого-либо противника. Игорь Тарасович нахмурился, но Зайчик его успокоил:

– Обещаю вам, что через три недели вы сделаете из этих двух молодых петушков отбивные котлеты. Тренироваться будем два раза в день. А теперь – на озеро, бегом!

Зайчик рванулся вперед, а за ним нелепыми скачками устремился Игорь Тарасович. Я стоял на маленьком обрывчике, повисшем над водой, и смотрел, как резвятся в воде Машенька, Зайчик, Игорь Тарасович и Шницель. Зайчик осыпал Шницеля фонтаном брызг, и пес счастливо скулил.

– Миша, раздевайтесь и идите к нам! – пригласила Машенька.

– Иду! – рявкнул за моей спиной единой голос, и я с криком полетел в воду.

– Прошу прощения, – с изысканной вежливостью сказал сверху Антон. – Я вас, случайно, не побеспокоил?

– Нет, нисколько, – галантно ответил я, высовываясь из воды и дергая его за ногу. – Всегда рад вашей компании.

Антон вынырнул, похожий на водяного, и начал успокаивать Шницеля, который выскочил на берег и страстно меня облаивал.

– Не надо, Шницель, – ласково говорил он. – Я когда-нибудь потом разрешу тебе куснуть этого человека.

– Квиты? – миролюбиво спросил я.

– Почти, – ответил Антон, выбираясь на берег. – Мне еще нужно взыскать с тебя должок за мое кошмарное пробуждение.

Мы разделись, оставили одежду сохнуть на солнышке и помчались домой вытираться.

Во время завтрака произошло несколько интересных событий. Не успели мы сесть за стол, как пришел с повинной Прыг-скок. Он заявил, что будет послушно доить корову, чистить картошку и мыть посуду. Он даже готов кормить с ложечки козла, лишь бы избавиться от Ракова, который целые дни валяется на постели и встает только для того, чтобы съесть обе порции завтрака, обеда и ужина.

Раскаявшийся, небритый и голодный Прыг-скок вызвал всеобщее умиление. Было немедленно решено взять его на поруки. Прыг-скок сдержанно поблагодарил за доверие, сел за стол и набросился на еду с такой яростью, что Ксения Авдеевна даже всплакнула.

– Ну а что будем делать с гражданином Раковым? – задумчиво спросил Борис. – Я думаю, что его надо…

– Сжечь на медленном огне! – прошамкал старушечий голос.

– Это они! – изумился Прыг-скок. – Я видел своими глазами!

Потапыч взял братьев за загривки и встряхнул.

– Разбойники! – загремел он. – Вот из-за кого я страху натерпелся! Салака короткохвостая!

Мы насели на Потапыча с требованием рассказать подробности.

– Значит, нашел я в курятнике того петуха с поленом, – возбужденно начал старик, – всыпал поганцам по заднее число и освобождаю птицу. Вдруг слышу старушечий голос: «Оставь петуха, старый хрыч, в него вселился бес!» Я обомлел. Гляжу – никого, только эти двое мячом швыряются. «Слышали?» – спрашиваю. «Что ты, дедушка, – отвечает вот эта килька, с серыми глазами, – у тебя, наверно, иллюминация начинается!» Я пощупал голову – на месте, сухая. Отвязал петуха – и вдруг тот же старухин голос: «Беги, дед, отсюда, не то придет твой последний час!» Тут я со страху чуть медвежьей болезнью не заболел. В каких переделках бывал – так не пугался. Не знаю, откуда такая прыть появилась: перескочил через плетень – и бежать! Оглядываюсь – эти двое смотрят и трясутся!

– Мы больше не будем! – пообещал Юрик.

– Честное факультетское! – подтвердил Шурик.

– И как они научились такому чуду? – восхитился Потапыч. – И рта не раскроют? А ну, скажите по-старухиному!

– Спеши, дед, Шницель Глюкозу на части рвет! – прозвучало из Юркиного живота.

Потапыч испуганно рванулся, но спохватился и крякнул:

– Вот это да!

– Теперь я тоже кое-что понимаю, – гневно сдвинув брови, сказал Лев Иванович. – Разоблачили голубчиков! Мы сидели в комнате, разговаривали, а эти жулики прыгали по двору. Я пожаловался Ксении Авдеевне на недомогание, и вдруг со двора послышался вот такой же противный голос: «Сыночек, поставь себе на ночь клистир!»

Игорь Тарасович вскользь, как бы про себя заметил, что это лечебное средство иногда хорошо прочищает мозги и посему коллеге Черемушкину следовало прислушаться к мудрому совету старухи.

Коллега Черемушкин тут же возразил, что такое средство помогает не всем. Так, коллеге Ладье не удастся прочистить мозги, если даже он изведет на клистир целое озеро.

Коллега Ладья яростно запыхтел трубкой, но Машенька властно приказала враждующим сторонам прекратить перебранку и обратила наше внимание на подозрительное поведение козла Мармелада.

– По-моему, он жует какую-то ткань, – с тревогой сказала она.

Мы с Антоном вспомнили про свою оставленную на берегу одежду и со всех ног бросились к козлу.

Мы застали Мармелада в тот момент, когда он приканчивал мою тенниску. Не успел я как следует осмыслить свои убытки, как Антон издал горестный вздох: одна штанина его новых полотняных брюк была намертво выведена из строя. После инвентаризации мы недосчитались еще двух носков и шнурков из моих туфель.

Преступного козла привязали веревкой к березе и на три дня посадили на хлеб и воду. А брюки Ксения Авдеевна укоротила на полметра, и Антон мужественно носил их до самого отъезда.

– А теперь давайте уточнять, что мы умеем делать, – сказала Машенька. – Утвержденное меню – щи со сметаной, котлеты с картофельным пюре, компот. Какие будут соображения?

Я однажды видел, как соседка варила компот, и высказал уверенность, что сумею справиться с этим делом. Антон прикинул свои возможности и сказал, что готов возложить на себя бремя дегустации пищи. Это, по его мнению, единственное, что он может делать с полной отдачей сил. Когда обед будет готов, добавил Антон, он просит нас не стесняться и смело звать его из беседки, где он планирует лежать в кресле-качалке и сладко дремать.

Машенька охотно согласилась с этим вариантом, но в порядке личного одолжения попросила Антона вымыть раньше горячей водой кастрюли, очистить ведро картошки, порезать лук и нашинковать капусту.

– А что будет делать этот тип? – завопил Антон.

– Миша? – хладнокровно спросила Машенька. – У него тоже пустяковая работа. Он принесет из ледника говядину, провернет ее через мясорубку, вымоет сухофрукты и под моим руководством приготовит творог на ужин. Ну, за работу.

– За работу, за работу, – проворчал Антон, начиная драить мочалкой кастрюлю. – А может, моя индивидуальность протестует? Может, у нее другие духовные запросы?

Когда я вернулся из ледника, Машенька внушала:

– Ничего не поделаешь, вашей индивидуальности придется перечистить эту кастрюлю. Видите грязное пятно?

– Здесь нет никакого пятна! – упрямился Антон.

– И все-таки оно есть.

– Вы бюрократка! – зарычал Антон. – Я буду жаловаться! Я напишу на вас анонимку!

– После того как вычистите эту кастрюлю, – поставила точку Машенька. – Миша, вы умеете обращаться с мясорубкой?

– Конечно, – поспешил ответить за меня Антон. – У них в редакции при помощи мясорубки рецензируют произведения молодых авторов.

Маша оказалась незаурядной стряпухой. Она ловко сбила фарш, и котлеты одна за другой летели на сковородку. Антон сосредоточенно чистил картошку, и эта работа настраивала его на философский лад. Он долго молчал, но чувствовалось, что в недрах его мозга рождается глубокая мысль. Так оно и произошло.

– Я сейчас думал о том, – проникновенно сообщил Антон, – что истинное призвание человека можно обнаружить чисто случайно. Люди часто проявляют удивительную близорукость, принимая профессию за призвание. Вот вы, Маша, уверены, что смысл вашей жизни в том, чтобы лечить больных, то есть из здоровых людей делать беспомощных инвалидов? Миша тоже видит цель своего существования в том, чтобы случайно не пропустить на газетную полосу рассказ начинающего пенсионера. Между тем подлинное ваше призвание – делать котлеты.

– А ваше, Антон? – спокойно спросила Маша, орудуя у плиты.

– О, мое призвание в другом! – высокопарно ответил Антон. – Я призван мыслить и дерзать, созидать и изменять мир. Мне предопределено свыше творить, изобретать, рождать идеи и воплощать их в жизнь. Когда лет через тридцать в серии «Жизнь замечательных людей» выйдет моя биография, она будет начинаться словами: «Великий инженер-строитель Антон Полухин, автор легендарного проекта…»

– …типового курятника, – подсказал я.

– …плотины Чукотка – Аляска, недавно скончавшийся от…

– …удара коровьего копыта, – вставил я.

– Вы себя обманываете, Антон, – сказала Машенька, – а это худшее из заблуждений. Вы рождены, чтобы чистить картошку. Именно здесь вас ждет признание благодарного человечества.

– Нет, тут меня не поймут, – проговорил Антон. – Что ж, и теща Архимеда заставляла зятя чистить овощи. Она говорила, что из Архимедова закона при всей его гениальности нельзя варить суп. Но великий ученый отвечал ей так: «Удались, о женщина, и оставь меня в покое. Сегодня не Восьмое марта!»

– У вас, Антон, никогда не будет тещи, – сказала Машенька. – Я просто не представляю, что найдется девушка, которая согласится выйти за вас замуж.

Антон проницательно посмотрел на Машеньку. Поединок взглядов продолжался несколько секунд, после чего Антон торжествующе изрек:

– Маша, вы хитрый человек! Сейчас вы солгали. Про себя вы думали совсем другое!

– Что же? – с любопытством спросила Машенька.

– Могу процитировать дословно: «Интересный и умный парень этот Антон. Нужно постараться завлечь его в свои сети!»

– Какая чушь! – возмутилась Машенька.

Я осторожно снял с плиты котлеты, на которые Машенька перестала обращать внимание, и тихо вышел во двор. Из кухни доносился голос Антона:

– Можете на это не рассчитывать, дорогой эскулап, я уже трижды срывался с крючка и выработал иммунитет. Я вас разоблачил, мадонна. Думаете, я не вижу, какое счастье вам доставляют затуманенные взгляды уважаемого маэстро Льва Ивановича и томные вздохи Зайчика, который при вашем появлении мгновенно глупеет и не может связать двух слов?

– Разве? – невозмутимо сказала Машенька.

Антон засмеялся:

– Не надо поправлять волосы, они у вас и так в порядке. И чепчик на месте. И не смотрите на меня столь ясными удивленными глазами – приберегите свои стрелы для Миши, что, впрочем, тоже бесполезно.

Я не выдержал и заглянул в окно. Машенька молча улыбалась и вызывающе смотрела на Антона.

– Какого черта вы сверлите меня своими буравами? – фыркнул Антон. – Я же сказал, что это бесполезно!

Машенька вздохнула, сделала шаг вперед и застенчиво сказала:

– Антон, скажите, пожалуйста, я… Правда я красивая? Ну посмотрите на меня внимательно!

Антон отпрянул назад.

– Тигрица выпустила когти! – в панике воскликнул он. – Бегите, олени, прячьтесь, антилопы!

Машенька рассмеялась и отошла назад к плите.

– Можете не прятаться, – с иронической гримаской сказала она. – Вы меня нисколько не интересуете.

– Опять лжете, – весело констатировал Антон. – Впрочем, ничего удивительного – профессиональная привычка. Как говорил один великий сердцевед: только женщины и врачи знают, что ложь необходима и благотворна.

– Между прочим, – заметила Машенька, – картошку чистят только один раз. С очищенного клубня кожуру можно не снимать.

– Ч-черт! – выругался Антон. – Это лишний аргумент в пользу моего тезиса о вредном влиянии женщины на мыслящего человека. Да, кстати, – торжествующе добавил он, – если вы котлеты будете жарить в кастрюле с супом, они вряд ли станут вкуснее!

Машенька всплеснула руками и начала половником вылавливать котлеты из кастрюли. Антон усмехнулся, поднял таз с шелухой и, мелко перебирая ногами, засеменил во двор. Как только он вышел, Машенька быстро выхватила из карманчика юбки маленькое зеркальце, внимательно изучила свое отражение и показала ему язык. Потом оглянулась, взялась пальцами за полы халата и провальсировала вокруг плиты.

За обедом нас все хвалили и по предложению Бориса наградили памятными медалями Робинзона Крузо первой степени, которые Зайчик не поленился вырезать из картошки.

Вечером, когда мы уже лежали в постелях, Антон неожиданно сказал:

– Какой я все-таки благородный, чуткий и отзывчивый! Ты всю жизнь должен стирать мои носки за то, что я поехал с тобой. Эта тигрица наверняка бы вонзила в тебя свои когти… Ты слышишь?

Было уже темно, и Антон не мог видеть, как я улыбался.

– Я сразу понял, что она ведьма, – продолжал Антон. – Такие чем красивее, тем опаснее, а эта из самых красивых. Но не бойся, я зорко стою на страже твоей холостяцкой добродетели… Ты чего молчишь?

Я не шевелился.

– Неужели заснул? – огорчился Антон. – Тьфу, черт, поговорить хочется… Да, кстати, ведь за тобой должок! Шницель, вылезай, слышишь? Ну, Шницель! Он спит, прыгай к нему на кровать, живо!

Через неделю все заболели раскопками. Один Лев Иванович стойко сопротивлялся археологическому вирусу, не уставая кричать, что коллега Ладья – низкопробный шарлатан и рыночный плясун на канате. Но все-таки Лев Иванович чувствовал себя неважно. Когда Игорь Тарасович вместе с новообращенным Зайчиком уходил в экспедицию, профессор с тревогой ждал их возвращения, поглядывая в занавешенное оконце, как стыдливая невеста. И, только убедившись, что ничего, кроме свежих мозолей, члены экспедиции не принесли, он заносчивым петухом выходил на улицу.

– Вы слышали? – приставал он к нам по очереди. – Коллега Ладья сегодня перевернул науку! Он выкопал комара, который укусил Ярослава Мудрого!

Игорь Тарасович прятался и терпеливо ждал своего часа. И этот час наступил. Лев Иванович был вынужден даже задернуть занавеску: ему было больно смотреть, как под громкое «ура» Машенька увенчала триумфатора венком из ромашек.

Победа была полной: в руках археолога лежала отшлифованная плитка с выцарапанной коровой. Рисунок был наивный, но главная ценность находки заключалась в надписи, сделанной славянской вязью:

Это слово приводило археолога в восторг. Он поливал плитку счастливыми слезами и кричал, что расшифровка надписи потрясет археологический мир. Да, он убежден, что это слово шифрованное и что драгоценная плитка, когда ее история будет прочитана, вдохновит писателей на создание романтических книг.

Мы не расходились до поздней ночи, слушая вдохновенную импровизацию археолога. Не колеблясь, он отнес рисунок примерно к середине четырнадцатого века, к периоду решающей борьбы с татарским игом. Враги осадили крепость, находившуюся на этом острове; ночью какой-то смельчак из соседней деревни переплыл озеро и принес осажденным этот условный знак…

К чести Игоря Тарасовича, он не умалял роли Юрика и Шурика в этой находке. Именно они вскрыли тот пласт земли, где оказался археологический самородок.

С этого вечера Игорь Тарасович стал всеобщим кумиром. Юрик и Шурик ходили за ним, как собаки; влюбленными глазами смотрел на него Зайчик; поколебавшись для солидности, не выдержал и лихо взмахнул лопатой Прыг-скок; азартно копалась в земле Машенька, и даже Ксения Авдеевна, не обращая внимания на Левушкино недовольство, в свободное время пропадала на курганах, цепь которых протянулась неподалеку от нашего лагеря. Мы с Антоном тоже отдали дань всеобщему увлечению. Антон говорил:

– Возможно, мы не найдем ничего; быть может, нам удастся откопать парочку обглоданных первобытной собакой куриных костей. Но черт возьми! Этот Ладья молодчина! На него стоит поработать, на этого одержимого.

Игорь Тарасович преобразился. Он неутомимо бегал от кургана к кургану, объяснял, торопил, кричал, нюхал землю и бережно перетирал ее руками. То там, то здесь раздавался вопль: «Нашел!» – и археолог, задыхаясь, мчался туда на своих длинных страусиных ногах. Ему показывали битые черепки, полусгнившие палки, камни, но Игорь Тарасович, рассмотрев через лупу находки, разочарованно качал головой. Чуть не стал героем дня Прыг-скок. Радостно подвывая, он прибежал с какой-то проржавевшей посудиной, но при ближайшем рассмотрении посудина оказалась ночным горшком первой половины двадцатого века. После этого случая Игорь Тарасович строго приказал ограничиваться только курганами. Он предупреждал:

– Осторожно снимайте дерн! Работать только совками и руками. Интуиция мне подсказывает, что мы накануне эпохальной находки!

Здесь же вертелся и Шницель. На его морде было написано отвращение: пес решительно не понимал, почему люди ликуют при виде старых и никому не нужных костей. То ли дело кости свежие и необглоданные, таящие в себе неслыханные наслаждения. Шницель лаял, фыркал, тянул Антона за брюки, плевался – в общем, всячески выражал презрение к нашей работе. Наконец он помчался домой, приволок оттуда большую кость и скромно отошел в сторону, всем своим видом говоря: «Вот это настоящая кость, ослы вы этакие! Я отдаю ее вам не потому, что она мне не нужна: моя душа восстает против этой жертвы; но я не могу оставаться в стороне и смотреть, как вы идете по ложному пути. Я тоже хочу внести лепту в общее дело».

Борис поднял скандал. Он кричал, что теперь понимает, куда бесследно пропал с кухни кусок баранины. Антон яростно возразил, что на такое его собака не способна, что Шницель скорее умрет с голоду, чем…

Поняв, что его честное имя поставлено под сомнение, Шницель торопливо схватил свою кость и в несколько мгновений исчез из виду.

День был неудачным. Начинало темнеть, и Борис, невзирая на протесты Игоря Тарасовича, дал сигнал к возвращению. Отчаянно споря, руководитель раскопок выторговал еще десять минут, и эти минуты принесли сенсацию.

От кургана, в котором копались Шурик и Юрик, послышался воинственный крик. Размахивая в руках каким-то круглым предметом, братья с гиканьем неслись к Игорю Тарасовичу. Дрожащими от волнения руками археолог взял у Юрика неплохо сохранившуюся крышку бочки. На крышке отчетливо виднелись выжженные буквы: «МНЬ».

– Мнь… мень… это налим… – пролепетал Игорь Тарасович. – Примерно семнадцатый век… Значит, наш остров был центром рыбного промысла… Значит, коллега Брынзин может со своей версией уходить на пенсию! Спасибо, друзья! От имени нашей археологической науки – большое спасибо!

Юрик и Шурик скромно склонили головы, как люди, которые привыкли оказывать бесценные услуги науке и которым даже несколько наскучило это занятие. Мы дружно крикнули в честь братьев «ура», а Борис освободил их от наряда вне очереди за мелкое хулиганство (они стащили у Потапыча горсть нюхательного табаку и натерли обеденный стол, превратив мирный завтрак в ярмарочный балаган).

За ужином Игорь Тарасович вел себя как именинник. Он с аппетитом ел и пил, балагурил, хлопал нас по спинам и время от времени ехидно спрашивал:

– А почему это за столом нет глубокочтимого коллеги Черемушкина? Может быть, ему нехорошо? Как жаль! Он бы так порадовался вместе с нами!

Когда мстительный археолог в третий раз выразил свое сожаление, к столу величественной походкой подошел профессор. Он сел на место, выпил простоквашу и лучезарно улыбнулся оппоненту. Игорь Тарасович с удовольствием ответил такой же ласковой и доброй улыбкой. Откушав творог, профессор с лицемерным вздохом сказал, что он, к своему глубокому, искреннему сожалению, вынужден доставить коллеге Ладье крайне досадный сюрприз. Археолог спокойно зарядил свою трубку и спросил, уж не собирается ли коллега Черемушкин насвистать свое новое произведение? Это действительно было бы до крайности досадным сюрпризом. Дружелюбно кивая, профессор сообщил, что его сюрприз несколько иного рода: он сумел расшифровать слова, которые так заинтриговали искренне и глубоко уважаемого им коллегу.

Лев Иванович хихикнул, достал из кармана лист бумаги и карандашом написал:

АЗОКЮЛГ

Потом победоносно посмотрел на встревоженного врага, снова хихикнул и протянул ему бумагу.

– Если коллега Ладья хочет узнать, – деликатнейшим тоном сказал он, – как зовут древнюю корову четырнадцатого века, пусть он прочтет это слово на-о-бо-рот!

– Глю-ко-за! – ошеломленно прочитал Зайчик. – Глюкоза!

Игорь Тарасович от неожиданности икнул.

– Где эти жулики? – заорал он. – Ловите их! Вот они ползут!

Машенька поспешно отвернулась, закашлялся Антон, и тихо застонал Борис. Потом все смолкли, но вдруг Ксения Авдеевна взвизгнула, и начался цирк. Игорь Тарасович некоторое время держался, но затем слегка хрюкнул, положил на стол трубку и схватился за живот.

– Шифрованная корова! – надрывался Лев Иванович. – Держите меня, я сейчас разойдусь по швам!

Первым пришел в себя Зайчик. Он погрозил кулаком Юрику и Шурику, которые успели вскарабкаться на верхушку своей сосны, взял крышку бочки и стал пристально ее рассматривать. Зайчик вертел крышку, сдувал с нее пыль и вдруг, схватив нож, начал зачищать угол. Мы столпились вокруг и затаив дыхание смотрели на эти манипуляции.

– Прекрати! – Игорь Тарасович взвился над столом. – Ты испортишь уникальную вещь!

Зайчик отмахнулся и продолжал скрести крышку ножом. Он снял слой смолы, и…

– Ой! – сказал Игорь Тарасович.

Мы полезли под стол. На крышке древней бочки семнадцатого века стоял штамп: «Астраханский рыбкомбинат».

Наутро, сгибаясь под тяжестью пожитков, явился Раков.

– Вот я и вернулся! – с наигранной бодростью сообщил блудный директор. – Я еще, между прочим, не завтракал.

Мы переглянулись и молча продолжали пить чай.

Раков сел за стол и потянулся к сковороде, на которой еще оставалась жареная картошка. Борис молча отодвинул сковороду подальше в сторону. Раков растерянно заморгал рыжими ресницами.

– Работать будете? – замораживающим голосом спросил Борис.

– Я приехал сюда отдыхать и лечиться, – захныкал отшельник. – У меня есть справки!

Борис вздохнул с видимым облегчением.

– Зайчик, помоги гражданину отнести чемоданы обратно, – попросил он.

– Не хочу обратно, не хочу быть один, как волк, – затараторил Раков. – Я ошибался, я буду работать!

– Ошибка одинокого бизона, – вполголоса сказал Антон. – Трагедия одиночества, ночные кошмары. Я понимаю драму этого человека.

– Что ж, посмотрим, – с нескрываемым разочарованием проговорил Борис. – Учтите, берем на поруки условно. При малейшем отклонении от устава коммуны, – Борис сделал выразительный жест, – фьють!

– А выходные дни у нас есть, товарищ председатель? – заискивающе спросил Раков. – Я к тому, что завтра воскресенье.

– Завтра вы будете очищать территорию от мусора, – делая пометку в записной книжке, сообщил Борис.

– Это нарушение трудового законодательства! – зашумел Раков. – Я имею право на отдых! Какой-то паршивый козел замусорил территорию, а я за ним убирай! Буду жаловаться в высшие инстанции!

Борис обрадованно кивал.

– Правильно, бейте в хвост и гриву нас, бюрократов! – поддержал он. – Зайчик, помоги гражданину отнести чемода…

– Я согласен! – быстро перестроился Раков. – Только потом дайте отгул.

Борис отправил блудного члена коммуны на кухню мыть посуду и огорченно сказал:

– Явился на нашу голову. Эх!

– Человек – стадное животное, – задумчиво посасывая трубочку, проговорил Игорь Тарасович. – Ему необходимо общение, обмен мыслями. Вне коллектива человек дичает. Раков, хотя и весьма примитивно, выразил эту мысль, уходя на кухню: «Даже в карты не с кем было сгонять!» История не знает такого случая, когда здоровый, нормальный человек обрекал бы себя на уединение, полное отрешение от жизни людей.

– Коллеге Ладье нелишним будет знать, – почесывая нос, заметил профессор, – что многие крупнейшие мыслители, деятели искусства охотно уединялись, уходили от мирской суеты, чтобы создавать свои великие произведения!

Ладья спокойно принял вызов. Ласково поглаживая бородку, он ответил, что такие случаи ему известны; но лично он, в отличие от коллеги Черемушкина, не решится ставить Ракова в один ряд с крупнейшими мыслителями человечества. Он, Ладья, полагает, что сходство Ракова и, скажем, Гегеля не столь велико, как это кажется доктору искусствоведения Черемушкину.

– Да, Раков, пожалуй, не Гегель, – поддержал Борис. – Зря вы, Лев Иванович, так идеализируете нашего тунеядца.

– Ты, Левушка, всегда уж очень увлекаешься, – с неудовольствием сказала подошедшая Ксения Авдеевна. – Не успел как следует узнать человека, а уже сравниваешь его с Гегелем. Лучше бы ты музыкой занимался.

Профессор в полной растерянности развел руками.

– Я, конечно, не очень разбираюсь в философии, – вступил в беседу Зайчик, – но вы, Лев Иванович, по-моему, переборщили. Раков – это не Гегель, точно говорю.

– Не слушайте их, Лев Иванович. – Антон сурово обвел взором насмешников. – Раков – это самый настоящий Гегель!

Профессор в бешенстве сплюнул и удалился под сдержанный смех аудитории.

Разошлись и мы «по своим цехам», как говорил Борис. Нам с Антоном сегодня достались дрова, и это обстоятельство с самого пробуждения не давало мне покоя. Я всю жизнь прожил в доме с паровым отоплением, и пила с топором были покрыты в моем воображении дымкой романтики. Вся надежда была на Антона, который не раз с гордостью подчеркивал, что он «нарубил дров на своем веку». Правда, здесь, на острове, Антон всячески уклонялся от разговоров на эту тему, а сегодня был как-то особенно молчалив и задумчив. Но я объяснял это тактичностью моего друга, нежеланием подчеркивать свои преимущества.

Потапыч вручил нам инструменты и показал, какие деревья нужно повалить. Оказывается, мы делали большое и важное дело – уничтожали сухостой, обеспечивая деревьям санитарные нормы жилплощади. Чтобы мы случайно не срубили здоровое дерево, Потапыч сделал на сухостое зарубки и удалился.

Антон подошел к отмеченной сосне и осторожно ее погладил.

– Высокая, – сообщил он. – Метров пять будет.

Я согласился.

– Даже пилить жалко, – сказал Антон. – Верно?

Я промолчал.

– Но пилить надо! – мрачно размышлял Антон. – А? Как ты думаешь?

Я пожал плечами.

– С другой стороны, – продолжал разглагольствовать Антон, прохаживаясь вокруг дерева, – топить можно и валежником. Просто не понимаю, зачем превращать в дым сосну.

– Хорошо, – согласился я, беря в руки пилу. – Пойдем и скажем Борису, что мы отказываемся заготовлять дрова.

– Ну-ну! – остановил меня Антон. – Так уж и отказываемся…

– Тогда давай пилить, – теряя терпение, предложил я. – Тем более что тебе приятно будет увеличить количество дров, которых ты немало нарубил на своем веку!

– Бери пилу! – свирепо воскликнул Антон. – Ну! Ставь ее сюда и толкай на меня!

– Почему на тебя? Я слышал, что каждый должен тянуть пилу к себе.

Антон поднял меня на смех. Он доказал как дважды два, что если каждый будет тянуть к себе, то получится физическое равновесие сил и пила, следовательно, останется на месте. Мы принялись за работу. Но пила, под которую была подведена столь солидная научная база, проявила полную теоретическую безграмотность: она не хотела пилить. Она блеяла, изгибалась, вырывалась из рук и на каждый толчок отвечала противным визгом. Наконец путем смелого эксперимента нами была обнаружена истина: пилу нужно тянуть на себя, но по очереди.

Работа пошла. Сосна была толщиной сантиметров двадцать, но через какой-нибудь час мы допилили чуть ли не до середины. Возможно, нам удалось бы добиться большего, но пила то и дело выскальзывала из разреза, и мы заталкивали ее обратно, осыпая проклятьями каждый квадратный сантиметр ее поверхности. Наконец она застряла намертво, словно присохла к дереву. Антон все свалил на меня. Он долго шумел по поводу того, что самое большее, на что способен такой партнер, как я, – это натирать в бане спину. Мы пререкались минут десять, пока Антону не пришла в голову блестящая идея. Он встал на мои плечи и привязал к сосне веревку, которую нам дали для связывания дров. Потом под «раз-два, взяли!» мы рванули сосну на себя. Но дерево осталось на месте, хотя Антон при помощи интеграла вычислил, что оно неминуемо должно рухнуть. Мое предположение, что это дерево не знакомо с высшей математикой, Антон оставил без внимания.

– Видимо, – пробормотал он, – сопротивление волокон на разрыв несколько превышает силу натяжения. Чтобы ее увеличить, мне нужна лебедка. Ты не знаешь, где ее достать?

Послышалось мычание: на полянку в сопровождении Машеньки вышла Глюкоза.

– Привет! – крикнула Машенька. – Как дела?

– Н-да, – вымолвил Антон, – представляю, что этот ехидный пастух наговорит о нас за обедом. Над нами будет ржать даже Мармелад… Ба, идея!

Машенька подошла, и Антон в изысканных выражениях попросил одолжить на минутку Глюкозу для использования ее в качестве лебедки. Машенька согласилась, и мы повязали веревку на широкую коровью грудь.

– Вперед! – скомандовал Антон.

Корова удивленно обернулась и, как нам показалось, даже чуть прыснула.

– Стегать животное я не позволю! – предупредила Машенька. – Действуйте только методом убеждения!

– Ну, миленькая! – с легким завыванием произнес Антон. – Что тебе стоит, а, пегенькая?

Глюкоза отвернулась и начала пощипывать травку. Машенька засмеялась.

– Придумал! – весело воскликнул Антон. – Я всегда говорил, что собака лучший друг человека!

К нам с радостным визгом несся Шницель. Он подбежал и юлой завертелся вокруг хозяина, подпрыгивая и норовя лизнуть его в щеку. Антон нежно погладил лохматую морду и приказал:

– Взять ее! Взять!

Держась на всякий случай в почтительном отдалении от коровьего копыта, Шницель неистово залаял на Глюкозу. Корова в панике рванулась вперед, и дерево хрустнуло. Антон важно поклонился публике, но сорвать аплодисменты за свой фокус не успел: сосна рухнула, едва не накрыв нас ветвями.

– Вы насмерть перепугали несчастное животное! – возмутилась Машенька, освобождая дрожащую Глюкозу от веревки.

– Я просто использовал заложенные в корове возможности, – пояснил Антон. – Нельзя допускать, чтобы такой механизм простаивал.

– Все расскажу Борису! – пригрозила Машенька. – Ой, смотрите!

Метрах в ста от нас крадущейся походкой шел Раков, неся в руках какой-то сверток. Мы спрятались за орешник. Оглянувшись и не увидев ничего подозрительного, Раков развернул сверток, оказавшийся одеялом, расстелил его на траву и улегся.

– На наших глазах происходит моральное падение симулянта, – сказал Антон. – Надо помочь человеку, протянуть ему руку товарищеской помощи.

– Этот случай, кажется, больше по моей части, – решила Машенька. – Я пойду его лечить.

Раков возлежал в теньке, почесывая пятерней мохнатую грудь и блаженно улыбаясь. Вот он потянулся и зевнул: природа располагала к покою и отдохновенью.

– Вам нехорошо, Илья Лукич? – встревоженно спросила Машенька, присаживаясь на край одеяла.

– А? Чего? – испуганно пробормотал Раков и громко застонал. – Проклятый невроз, сил нет, как болит…

Машенька участливо кивнула.

– Наверное, здесь? – догадалась она, дотрагиваясь до лопаток несчастного.

– Ага! – обрадовался Раков. – Всю спину точно иголками колет. Хоть кричи! Мне бы массаж… А вы, доктор, хотя и молоденькая, а сразу поняли, что к чему. Умница!

– Я в институте была отличницей! – похвасталась Машенька, блеснув в нашу сторону глазами. – Лягте, пожалуйста, на живот… Вот так… – (Несколько ударов согнутым пальцем по спине.) – Понятно. К сожалению, у нас нет массажиста…

– Да ну? – Раков покачал головой. – В санаториях, где я лечился, всегда были массажисты. Особенно один был толковый, на Мацесте, Иван Тимофеевич. Редкий мастер! Бывало…

– Запускать такой сильный невроз нельзя, – размышляла про себя Машенька. – Бехтерев в таких случаях рекомендовал…

– Полный покой и усиленное питание? – подсказал Раков.

– Что вы! – Машенька презрительно фыркнула. – Это давно отвергнуто. Абсолютно антинаучный способ! Вам необходимы усиленные физические упражнения. Они великолепно успокаивают нервную систему.

Мы с Антоном тихо удрали к своей сосне. Вскоре Машенька привела Ракова, который то и дело хватался за спину и страдальчески морщился. Мы принялись рубить сучья, а Раков со стонами их относил в сторону.

– Ну как, помогает? – время от времени участливо спрашивала Машенька.

– Вроде легче, – неуверенно отвечал Раков, недоверчиво косясь в нашу сторону.

– Значит, мой диагноз подтверждается, – радовалась Машенька. – Вот увидите, у вас совсем исчезнут боли, вы станете другим человеком, Илья Лукич!

– Спасибо, доктор, – бурчал Раков, брезгливо глядя на свои испачканные смолой ладони.

Мы распилили сосну, что, к нашему удивлению, оказалось довольно простым делом, и, пока кололи дрова, Раков понемножку относил их в лагерь.

– Прошла спина? – спросила Машенька, когда последнее полено лежало у кухонного крыльца.

Раков неохотно кивнул и на всякий случай отошел подальше: мало ли каких сюрпризов можно ожидать от этой девчонки!

Машенька торжествующе показала нам язык и побежала домой переодеваться к обеду.

Приказ № 16

по коммуне имени Робинзона Крузо

Дежурные дровосеки Антон и Михаил, воспользовавшись преступной халатностью дежурного пастуха Машеньки, привязали корову Глюкозу к дереву и науськали на нее собаку Шницеля.

В результате перепуганная корова вышла из строя – перестала доиться.

Приказываю

1) Антону и Михаилу объявить строгое общественное порицание.

2) На неделю лишить хулиганов компота и обязать раз в три дня до блеска чистить козла Мармелада.

3) Машеньке за попытку помешать ходу следствия поставить на вид.

Председатель коммуны Б. Травкин

– Я тоже не буду пить компот, – самоотверженно заявила Машенька.

– Помолчите уж, – сердито сказал Борис и, потрясая приказом, прогремел: – Пусть земля горит под ногами у хулиганов!

В то же мгновенье под скамейкой подсудимых, на которой сидели Машенька, Антон и я, раздался взрыв. Мы испуганно вскочили: внизу дымилась трава.

Присутствующие в зале заседаний встретили приговор одобрительными аплодисментами.

Слово взял Потапыч.

– У нас на флоте, – гневно заявил он, – месяц бы гальюн чистили! Салаки короткохвостые! Что вам Глюкоза – трактор?

Из хлева слышалось тревожное прерывистое мычание.

– Она даже заикаться стала от испуга, – подлил масла в огонь Шурик.

– Эх, мается, сердешная, – расстроился Потапыч. – У-у, швабры пресноводные!

И старик, сокрушенно махнув рукой, поплелся на скотный двор.

– Наделали делов, – озабоченно сказал Игорь Тарасович. – С точки зрения…

– …исторической науки, – шепнул Юрик.

– …здравого смысла, – сердито погрозив озорнику, продолжил Ладья, – нам нужно что-то придумать, успокоить корову. Она просто ужасно нервничает!

– От нервов очень полезны общие оздоровительные процедуры, – прогудел Раков. – Например…

– …воздушные ванны! – не унимался Юрик.

– И гантельная гимнастика, – дополнил Шурик.

– Просто кошмар. – Ксения Авдеевна вздохнула. – Бедная Глюкозочка…

Вернулся мрачный Потапыч.

– Близко не подпускает, – пожаловался он.

– Как же быть? – забеспокоился Раков. – Мне утром необходима простокваша.

– Разрешите высказаться? – умильным голосом примерного школьника произнес Антон. – Я полагаю, что Глюкозу можно выдоить силой.

– Силой… – проворчал Потапыч. – Так ногой двинет, что за месяц не очухаешься…

– Пока товарищ председатель зачитывал приказ о нашем проступке, – скороговоркой продолжал Антон, – я набросал чертежик любопытного приспособления.

Мы обступили изобретателя.

– Разработанный мною доильный станок, – пояснил Антон, водя пальцем по листку бумаги, – представляет собой оригинальные козлы вроде применяемых дровосеками, только больших размеров. Корова ложится на козлы, и дежурный ее доит, разрешая тем самым проблему столь необходимой Илье Лукичу простокваши. Разумеется, от вознаграждения за рацпредложение я отказываюсь.

– Фарадей! – восхитился Борис. – Значит, берешь Глюкозочку на ручки и кладешь на козлы?

– Зачем на ручки? – Антон пожал плечами. – Корову можно поднять при помощи несложной системы блоков. Минутное дело.

«Му-у!» – послышалось из хлева.

– Высечь бы тебя на этих козлах! – вскипел Потапыч.

– Необходимо, чтобы Глюкоза забыла это кошмарное происшествие, – задумчиво сказала Машенька. – Ее нервная система примитивнее, чем у человека, и поэтому задача представляется мне выполнимой.

– На меня после нервных потрясений хорошо действовали сероводородные и радоновые ванны, – сообщил Раков.

– Глюкозу нужно срочно отправить в Кисловодск! – взволнованно воскликнул Юрик.

– Стойте! – Лев Иванович поднял руку, требуя внимания. – Мне пришла в голову действительно интересная мысль. Друзья, я вам уже рассказывал, что одно время пропадал в зоопарке, собирая материал для «Первобытной симфонии». Так вот, однажды с Аполлоном, прелестным юношей-леопардом, случилась беда. Как потом выяснилось, у бедняги заболел зуб.

– Пломба выпала, – предположил Шурик.

– Возможно. Кстати, леопард, хоть он и дикий зверь, не перебивает старших по возрасту. Аполлон так скандалил, что всполошил весь зоопарк. Антилопы, жирафы и зебры метались в своих загонах и буквально лезли на стенку. Зверю подмешали в воду сонный порошок, но он отказался пить. И тогда я предложил свои услуги. Со мною была вот эта губная гармоника. Я стал у клетки и начал играть. Сначала Аполлон не обращал на мелодию никакого внимания, но потом начал прислушиваться, а вскоре, к общему восторгу, лег и мечтательно смотрел в небо! Я не раз замечал впоследствии, что музыка оказывает на зверей облагораживающее действие, но этот леопард меня просто умилил!

– А что вы ему играли? – полюбопытствовал Зайчик.

– Не помню. Кажется, что-то из Дебюсси. Но вот что самое удивительное! С тех пор Аполлон…

– Все ясно, – нетерпеливо прервал Ладья. – Леопард зачастил в консерваторию и даже окончил ее по классу профессора Черемушкина. Что мы тратим время на какие-то фантастические прожекты?

– Мне кажется, – робко заметил Зайчик, – что следует принять предложение Льва Ивановича.

– Решено, – Борис ударил по столу ладонью, – пошли!

Глюкозу мы застали на скотном дворе в состоянии сильного возбуждения. Увидев людей, она взбрыкнула передними копытами и выставила вперед рога.

– Играйте! – нетерпеливо потребовал Борис.

– С чего бы начать? – Лев Иванович задумался.

– Сыграй, Левушка, свой шестой прелюд, – посоветовала Ксения Авдеевна. – Он у тебя такой простой, что и корова разберется.

Ладья удовлетворенно хмыкнул и раскрыл было рот, чтобы сострить, но ничего не придумал.

– Спасибо, – обиженно проворчал профессор. – Моя музыка, как ты отлично знаешь, достаточно высокой сложности.

– Да, конечно, – быстро поправилась Ксения Авдеевна. – Даже сам Ростропович как-то говорил, что он не вполне понимает твою вторую сонату. Это очень сложное произведение.

– Ну! – торопил Борис.

– Начну с импровизации, – решил профессор, поднося к губам гармошку. – Следите за реакцией животного.

– Концерт для коровы с оркестром, – шепнул мне Антон. – Сочинение Людвига ван Черемушкина.

Музыкальный коктейль, которым профессор угостил Глюкозу, успеха не имел. Весьма холодно была принята и классика. Тогда Лев Иванович решил ознакомить аудиторию с произведениями современной абстрактной музыки, что едва не окончилось трагически. Сначала Глюкоза, насупившись, слушала, а затем без всяких предупреждений бросилась на исполнителя, норовя подцепить его рогами. Мы потом замерили высоту ограды, через которую скакнул профессор: в ней было один метр сорок пять сантиметров – норма ГТО второй ступени. И это с первой попытки! Но Антон утверждал, что спортсмен взял высоту со значительным запасом, и высказал мнение, что если профессор будет тренироваться серьезно, то наверняка перепрыгнет всех композиторов в мире.

– К черту! – отдышавшись, раздраженно заявил Лев Иванович. – «Чижика» ей нужно, этой принцессе!

– Раз нужно – значит нужно, – солидно сказал Раков.

– Позвольте! – высокомерно произнес профессор. – Я не стану осквернять гармонику пошлой мелодией!

– Лев Иванович, миленький, – умоляющим голосом проговорила Машенька. – Ну пожалуйста, сыграйте ей «Чижика»!

Мы обступили профессора и начали хором его уговаривать, чтобы он ради общего блага успокоил мятежную душу коровы.

– Хорошо, – сдаваясь, заявил профессор, – но пусть Станислав Сергеевич мне подпевает!

Мы дружно навалились на Прыг-скока. Он пытался бежать, отбивался и кричал, что не знает слов, но Антон напомнил ему одну старую строфу и тут же сочинил новую. Прыг-скок сдался, и над скотным двором поплыла бессмертная мелодия, сопровождаемая могучим баритоном:

Раков бурно негодовал, но никто не обращал на него внимания: все смотрели на Глюкозу. Корова воскресала на глазах! Она весело помахивала хвостом и слушала с необычайным интересом. Не теряя времени, Потапыч схватил ведро и начал доить. Под звуки волшебного «Чижика» в ведро ударили струйки молока.

– Ура! Ура! – воскликнули мы.

Так Глюкоза вернулась в строй. Все разошлись на послеобеденный сон, а мы с Антоном, проклиная цепную память Бориса, отправились чистить грязного до невозможности козла Мармелада.

Дежурной кухаркой на этот день был назначен Раков. Поэтому никто не удивился, что завтрак запаздывает минут на сорок. Вообще, Борис с большой неохотой пошел на этот эксперимент и лишь уступая нашему давлению: всем было интересно посмотреть на Ракова в роли кухарки.

Машенька, воспользовавшись вынужденной паузой, устроила медосмотр. Нужно сказать, что мы не были разбалованы медицинским обслуживанием. Более того, Машенька не скрывала своего иронического отношения к нашим недугам, поскольку была убеждена, что они должны бесследно исчезнуть после первых же дней лечения по ее методу. Поэтому медосмотр, по словам Прыг-скока, был типичной «показухой».

– Вы, доктор, хотя бы ради приличия спросили, как я сплю, – упрекнул он.

Машенька сделала гримаску и ответила, что это ей известно от «ассистента». Потапыч обходит ночью дома и наутро ей докладывает, из каких окон слышен особенно сильный храп. Впрочем, если Станиславу Сергеевичу кажется, что спит он недостаточно крепко, то она может назначить ему дополнительные процедуры. Скажем, прополку огорода после ужина или веникотерапию – уборку площади имени Пятницы. Прыг-скок поблагодарил за внимание и поспешил откланяться.

Вечером минувшего дня я слишком долго плескался в озере и слегка простудился. Это обстоятельство создало неслыханный прецедент: Машенька осматривала меня целых десять минут! Она изучила мой язык, заглянула в горло, постучала по грудной клетке, словно искала запрятанную там шкатулку с алмазами, и – потрясающий либерализм – на целый день освободила меня от работы.

Антон, язык которого с утра находился еще без дела, дрожащим голосом спросил:

– Доктор, скажите правду, как бы жестока она ни была: мой друг находится вне опасности? Он будет жить?

– Будет, будет, – успокоила Машенька и, блеснув глазами, добавила: – Какой вы необыкновенно изобретательный человек, Антон! Я просто не устаю восхищаться находчивостью, с которой вы используете малейший повод со мной поговорить.

Антон слегка побагровел.

– Вы что-то слишком часто начали мною восхищаться, – нашелся он. – Придется расставить повсюду сторожевые посты и удвоить бдительность.

– Молодые люди, скорее за стол! – послышался издали голос Ксении Авдеевны. – У нас такое творится!

– Я еще потом с вами поговорю, – угрожающе сказала Антону Машенька. – Побежали!

Нас ожидал совершенно потрясающий сюрприз: на столе возвышалось огромное блюдо пышных, румяных и необыкновенно аппетитных блинчиков! Все сидели с набитыми ртами и восторженно мычали. Это был настоящий лукуллов пир, вакханалия, гимн обжорству. Восторгам не было конца. А виновник торжества, дежурная кухарка Раков, скромно сидел в сторонке и нехотя, морщась и отмахиваясь, принимал поздравления. Вездесущий Потапыч, знавший все секреты, рассказывал, что разбудил Ракова по его просьбе в пять утра и был буквально потрясен, увидев, с каким искусством стряпает Илья Лукич.

– Подумаешь, блинчики, – ворчал Раков, весьма, однако, довольный произведенным впечатлением, – я как-никак десять лет был поваром в ресторане. Эх, деваляйчики какие готовил, соуса, бисквиты! Языки проглатывали!

Блинчики были восхитительно вкусные, и все так наелись, что даже обрадовались, когда кончилась сметана. Но Раков немедленно притащил из кухни… тарелку клубничного варенья, и восторги вспыхнули с новой силой. А когда на десерт мы получили по чашке холодного, с каким-то чудным ароматом компота, Юрик и Шурик выскочили из-за стола, подхватили Ракова и завопили:

– Качать его, качать!

Мы откликнулись на призыв, и довольно-таки весомая туша Ракова несколько раз взлетела в воздух. Только Борис сунул руки в карманы, демонстрируя свое особое мнение: он еще не мог примириться с перевоплощением «лодыря и симулянта».

– Работу Ильи Лукича нужно отметить приказом по коммуне, – шепнула Борису Машенька. – Обязательно!

Борис нехотя кивнул: желание Машеньки – закон…

– А что будет на обед, миленький Илья Лукич? – тормошила героя Ксения Авдеевна. – Поучите меня, пожалуйста.

– Да-да, Илья Лукич, – профессор уважительно поклонился, – как лицо заинтересованное, присоединяюсь к просьбе предыдущего оратора.

– Хорошо, пойдете со мной, – важно ответил Раков. – Только одно условие: язык держать за зубами! Меню должно быть секретом, это мой принцип.

Дрова на день были заготовлены. Глюкозу и курятник Потапыч великодушно взял на себя, и поэтому все отдались блаженному отдыху. Игорь Тарасович с Зайчиком отправились вскрывать очередной курган, Лев Иванович уселся на веранде с губной гармоникой и нотной бумагой: сочинялось новое музыкальное произведение. Юрик и Шурик обучали игре в баскетбол Бориса, я читал книгу, а Машенька и Антон, раскачиваясь в гамаках, вскрывали друг у друга недостатки и поднимали друг друга на смех – игра, которая, по моему глубокому убеждению, была не столь безопасна, как это казалось ее участникам. Размышляя об этом, я незаметно для себя уснул, доставив большое удовольствие и себе, и Машеньке (мы заметили, что она радовалась как дитя, когда нам перестало хватать девятичасового ночного сна).

Разбудил меня какой-то непривычный шум. Я приподнялся и – не поверил своим глазам: к берегу подходил катер! Возбужденно переговариваясь, на берегу толпились все члены коммуны.

– Мимо проезжал, решил газеты подкинуть! – выкрикнул моторист, бросая Потапычу конец.

Катер пристал к причалу, и мы с волчьей жадностью набросились на газеты. Потапыч о чем-то говорил с мотористом, а мы возбужденно сообщали друг другу новости. И тут я обратил внимание на Машеньку: она держалась чуть-чуть в сторонке и была чуть-чуть не такая, как всегда. Сверкнула мысль: ведь пришел катер! Я посмотрел на своих друзей: они тоже были взволнованы и тоже искоса поглядывали на Машеньку. И мне вдруг захотелось, чтобы катер-искуситель скорее ушел, чтобы исчезла эта вдруг возникшая напряженность. И по глазам своих друзей я понял, что они думают о том же.

– Спасибо за газеты, Григорий, – поблагодарил моториста Потапыч. – Через две недели ждем, приезжай к обеду.

– Приеду, не беспокойтесь!

Взревел мотор.

– Отдай концы!

И здесь произошел случай, навсегда вошедший в летопись коммуны имени Робинзона Крузо.

– Стой! Подожди! – послышался крик.

Избивая чемоданами ступени лестницы, к причалу спешил Раков. Его лицо было багровым, глаза выпучены, соломенная шляпа съехала набок.

– Подожди! Еду!

Все оцепенели. Борис сжал кулаки и сделал шаг вперед, но в него с двух сторон вцепились Машенька и Зайчик.

– Давай быстрей! – выкрикнул моторист. – Кидай чемоданы!

– Пошли, товарищи, – сухо сказал Ладья, и мы, обходя Ракова стороной, молча зашагали наверх. Машенькины глаза подозрительно заблестели. На душе было противно и сыро. Стрекот мотора отдалялся.

– Ишь жмет! – повернувшись к озеру, воскликнул Шурик. – Ой!

Мы оглянулись.

На причале, не сводя глаз с удаляющегося катера, сидел Раков. Рядом с ним стояли его чемоданы.

– Н-да! – радостно выдохнул профессор.

Машенька вспыхнула. Борис, ни слова не говоря, помчался вниз.

– Илья Лукич! – окликнул он неподвижного Ракова. – Илья Лукич!

Раков не шелохнулся.

– Илья Лукич, – повторил Борис, дотрагиваясь до его плеча.

Раков медленно повернулся.

– Ну чего? – хмуро спросил он.

– Извините, Илья Лукич. Позвольте, я помогу вам отнести чемоданы.

По настоянию Игоря Тарасовича мы отправились на обход острова. Мысль о том, что мы живем на неподнятой археологической целине, не давала ученому покоя. Недавние неудачи только разожгли его пыл. Ему мерещились валуны с надписями тысячелетней давности, курганы-могильники с бесценными для науки костями, дощечки, бусы и клады.

– Неподалеку от Новгорода, – мечтательно произнес он, – не так давно нашли прелюбопытную берестяную дощечку: некая Настасья писала Петру, что ее муж Василий уехал торговать кожами и приедет только через месяц. Это говорит…

– …о том, – продолжил Антон, – что за тысячу лет женщины нисколько не изменились. Стоило мужу уехать в служебную командировку за кожами, как Настасья тут же отпраздновала с Петром это событие.

– Ну а чем же кончилась романтическая история? – поинтересовалась Машенька.

– Ответное письмо Петра, увы, не найдено, – уныло ответил Игорь Тарасович.

– Добром это дело кончиться не могло, – решил Антон. – Представляю, что дружок Василия, местный почтмейстер, послал к своему приятелю гонца-скорохода, и бедняга-рогоносец, бросив кожи, досрочно вернулся из командировки. Он поднял скандал, и Петра за моральное разложение уволили из вечеуправления. В состоявшейся затем дуэли Петр мечом обрубил Василию рога. Кстати, они еще не нашлись?

– Антон, вы женоненавистник, – сказала Машенька. – Чем это мы, бедные, так провинились перед вами?

– Вы – ничем! – весело ответил Антон. – Да и к остальным я отношусь не так уж плохо. У меня даже иногда мелькает мысль, уж не обратить ли на кого-нибудь из них свое внимание.

– И что же вы делаете с этой мыслью? – полюбопытствовала Машенька. И, оглянувшись, тихо добавила: – Ну, скажем, если эта мысль… обо мне?

– О вас? – Антон усмехнулся. – А разве о вас можно думать как о женщине? Ведь вы врач, и при взгляде на вас у человека могут возникнуть только мысли об уколах, горчичниках или валерьянке. Так что, моя красавица, ничем не могу вас порадовать.

– Ага, значит, все-таки я красавица? – зацепилась Машенька. – Следовательно, если бы я перестала быть врачом, вы могли бы обо мне думать просто как о красавице, не так ли?

– Какая дьявольская логика! – восхитился Антон. – Нет уж, лучше оставайтесь врачом, в этом качестве вы будете безопаснее.

– Значит, я для вас все-таки опасна? – настаивала Машенька. – Ну, признайтесь, что вы меня боитесь!

– Тише, вас могут услышать! – с досадой прошептал Антон. – Да, боюсь, как боюсь мчащейся по шоссе машины, когда перебегаю улицу. Но ведь я могу и подождать, пока машина пройдет!

– О чем это вы беседуете? – спросил Прыг-скок. – О каких-то дорожных происшествиях?

Машенька, мгновенье назад дразнящая и действительно опасная, перевоплотилась в долю секунды. И Прыг-скоку отвечал уже ласковый и наивный голубоглазый ангел:

– Да, представьте себе, Антон считает, что я слишком слаба и нерешительна, чтобы сесть за руль машины. Он сказал, что ни за что не согласился бы стать моим пассажиром.

– В вашей слабости – ваша сила! – галантно произнес Прыг-скок. – Хотите, я буду вашим инструктором? Вы научитесь в две недели и станете если и не самым лучшим, то самым красивым водителем в Москве!

– Благодарю вас, – потупив глаза, ответила Машенька, – я подумаю.

Мы медленно шагали, любуясь капризным берегом, который то причудливой стрелой вонзался в озеро, то отступал, образуя поросшую камышом бухту; волнами, которые вдруг возникали от порыва ветра, шлепались на берег и в изнеможении падали обратно… Лев Иванович обратил наше внимание на сосну: огромная, она дерзко возвышалась над карликовыми елками, которые недовольно шуршали в тени – сплетничали, наверное.

– Я определяю возраст этой сосны в двести пятьдесят лет, – сказал Игорь Тарасович. – Возможно, мимо нее, тогда молоденькой и игривой, гвардейцы Петра Первого вели в солдаты связанных раскольников; эта сосна была в летах, когда отрубали голову Пугачеву; ей стукнула сотня лет в наполеоновское нашествие… Многое видела и слышала эта сосна!

– Думаю, что такую бездоказательную чушь она слышит впервые, – заметил Лев Иванович. – С тем же успехом коллега Ладья может дать сосне тысячу лет и заявить, что под ее сенью разгуливал пресловутый Рюрик.

Не дав врагам сцепиться, мы поспешно развели их в разные стороны.

Зайчик шел рядом с Игорем Тарасовичем и помогал ему составлять археологическую карту острова. Ученый наносил на план каждый подозрительный холмик, изучал обрывистые берега и тщательно осматривал валуны, которые во множестве были разбросаны в этих местах. Но единственная надпись, которую пока удалось обнаружить, крупного научного значения не имела. На одном валуне было выцарапано корявыми буквами: «Здесь мы, Тимофей К. и Надя Н., решили навеки пожениться».

Зайчик в последние дни сильно привязался к Игорю Тарасовичу. Полные романтики поиска и открытий рассказы археолога произвели на Зайчика неизгладимое впечатление. Он упивался этими рассказами, жадно перечитывал книги, которые захватил с собой ученый, и сегодня утром объявил окаменевшему Борису, что после отпуска перейдет на работу к Игорю Тарасовичу, в институт, лаборантом. Напрасно Борис кричал, молил, угрожал, стыдил и льстил – Зайчик непоколебимо стоял на своем. Пусть коллектив растит ему смену, твердил Зайчик, а он с рингом кончает. Отныне на чужие челюсти он смотрит только как на объект науки. Лучше найти полуистлевшую челюсть неандертальца, чем разбить кулаки о чугунную скулу Васьки Маркина. Борис дипломатично прекратил разговоры на эту тему, подумав про себя, что времени впереди еще много, а душа Зайчика, в отличие от его мускулов, сделана не из железа.

На песчаном берегу озера было решено устроить первый привал. Антон раскрыл рюкзак и выдал каждому по паре яиц и по ломтю хлеба. Мы расположились у самой воды, лениво переговариваясь.

– Что ни говорите, а в нашем положении есть один большой и непоправимый изъян, – разглагольствовал Лев Иванович. – На этом клочке суши, со всех сторон окруженном водой, не хватает романтики. Мы – Робинзоны, так сказать, запланированные, лишенные сюрпризов и неожиданностей. Наш остров не подвергнется нападению пиратов, и мы точно знаем, что за нами в определенный день придет катер…

– А разве наши археологические открытия – это не сюрприз? – подсказал профессору Борис, которого измена Зайчика толкнула на союз со Львом Ивановичем.

– Безусловно! – обрадованно подхватил профессор, ехидно поклонившись своему врагу-археологу. – Коллега Ладья еще порадует нас своими сенсациями, если только раскрытие тайны шифрованной коровы не окончательно удовлетворило его честолюбие.

Профессор хихикнул и, отбросив в сторону очищенное яйцо, отправил в рот горсть скорлупы. Комментируя это событие, Ладья указал, что кашель, от которого сейчас надрывается глубокочтимый коллега, свидетельствует о том, что всякое злословие наказуемо; что же касается сюрпризов и сенсаций, то они просто валяются под ногами, следует только хорошенько порыться.

– Вот здесь! – величественно изрек Прыг-скок, топая ногой. – Открой свою тайну, земля!

В то же мгновенье нас оглушил взрыв. На лице Ладьи изобразился суеверный ужас.

– А ну-ка, еще разок, – нерешительно попросил он.

– Открой свою тайну, земля, – испуганно повторил Прыг-скок, снова топая ногой.

Новый взрыв потряс наши барабанные перепонки. Юрик и Шурик рухнули на колени и перекрестились. Профессор перестал кашлять и ошалело поводил глазами.

– Это за холмом, – определила Машенька. – Побежали!

В кроссе на один километр по пересеченной местности победили Юрик и Шурик. Вбежав на вершину, они тут же спрятались за кустарник и начали делать нам какие-то непонятные знаки. Один за другим мы присоединились к братьям и молча – по категорическому требованию Бориса – смотрели на открывшуюся нам картину.

Вода в озере, казалось, изменила цвет: она стала белой. Это плавали кверху брюшком сотни оглушенных рыб; десятки крохотных мальков серебрились на прибрежной траве. Четверо незнакомцев на двух моторных лодках подбирали рыбу сачками, а еще двое рослых парней стояли на берегу, ломая сучья для костра. В нескольких метрах от них, жалобно блея, лежал связанный козел Мармелад, а на почтительном расстоянии, чуть высунувшись из кустов, буквально надрывалась наша военизированная охрана Шницель.

– Возьмем их с налету! – возбужденно предложил Зайчик, поводя плечами.

Борис приложил палец к губам: один незнакомец поднялся, взял охотничье ружье и прицелился в Шницеля. Антон ахнул, вскочил, но мудрый пес мгновенно исчез в кустах.

– Вот и возьми их с налету, – проворчал Борис. – Ребята не промах…

– У них еще два ружья, – прошептала Машенька. – Нужно быть очень осторожными.

Лодки причалили к берегу, и браконьеры собрались вместе, подсчитывая улов.

– Видите, самых крупных подобрали, сволочи, – пробормотал Борис. – Сколько рыбы зря погубили!

– Может быть, нам лучше не вмешиваться? – нерешительно предположил Прыг-скок. – Эти хулиганы могут выстрелить из ружья.

Все посмотрели на Прыг-скока с молчаливым неодобрением.

– Ти-ше! – с досадой прошипел Борис. – Говорите поменьше и только шепотом. Коммуна переходит на осадное положение!

Словно подчеркивая опасность ситуации, рослый детина в рыжей ковбойке схватил ружье и выстрелил в Шницеля, который вновь залаял из-за кустов. Шницель с визгом исчез, но, судя по здоровому оптимистическому лаю, был невредим. Антон не выдержал.

– Нельзя допустить, чтобы собака так глупо погибла, – решил он. Борис кивнул, и Антон, низко согнувшись в кустах, отправился в обход за своим воспитанником.

– Они сейчас в двадцати шагах от ружей, – нетерпеливо прошептал Зайчик. – Борька, давай помчимся, ей-богу, успеем схватить ружья. Ну вот увидишь.

– Давайте! – подхватили Юрик и Шурик.

– Погодите. – Борис поморщился. – Холм идет вниз обнаженный, без растительности. Каждую секунду они могут обернуться, и тогда мы в лучшем случае отделаемся дракой.

– Что ж, – храбро сказал Ладья. – Зайчик научил меня кое-каким приемам!

Несмотря на трагизм положения, все прыснули.

Сзади послышался шорох, мы обернулись. В сопровождении весело скалящего зубы Шницеля к нам пробирались Антон и Потапыч.

– Они были в лагере, – громким шепотом сообщил Потапыч. – Сразу, как только вы ушли. Хотели с плиты жаркое взять, да Раков одному поварешкой заехал по лбу, схватил кастрюлю с кипятком и как заорет: «Всех ошпарю!» Из кухни как ветром сдуло!

Шницель залаял. Браконьеры обернулись и посмотрели на вершину холма, но, к счастью, ничего подозрительного не заметили. Раздосадованный Антон резко встряхнул пса, и Шницель, потрясенный таким обращением любимого хозяина, жалобно заскулил у его ног.

– Дело опасное, – констатировал Борис. – Товарищи, я никого не задерживаю. Все желающие могут идти в лагерь.

– Как вам не стыдно, – обиделся Прыг-скок.

– Прошу внимания, меня осенило, – важно изрек Антон, чмокнув в нос обиженного Шницеля. – Я не Наполеон, конечно, но мой план, безусловно, носит на себе следы гениальности. Мы со Шницелем появляемся открыто, со стороны кустов и привлекаем к себе внимание. К нам, конечно, подойдут – надеюсь, без серьезных последствий, – и силы врага тем самым будут раздроблены. А с противоположной стороны, откуда до ружей метров сорок, поползут по-пластунски, скажем, Зайчик, Борис, братья и Миша. Все остальные – резерв главного командования. Они ринутся с холма, чтобы довершить разгром противника. Пуля-дура, штык-молодец. Я кончил.

– В этом плане что-то есть, – задумчиво проговорил Борис. – Вы скромничаете, Антон, насчет Наполеона. Я, пожалуй, согласен.

– Это нечестно, – вдруг возразила Машенька. – Антона могут избить. С ним пойду я.

Машенька покраснела и резко отвернулась. Покраснел и Антон.

– О, это будет могучая поддержка, – съязвил Борис. – Никуда вы, Машенька, не пойдете! Еще этого не хватало!..

– Пока еще главный врач санатория я! – вспылила Машенька, впервые за все время напомнив нам о своем высоком положении.

– А я – наделенный всеми полномочиями председатель коммуны, – холодно отпарировал Борис. – Идите, Антон. Будьте осторожны. Мы уходим одновременно. Потапыч, вы остаетесь начальником резерва, действуйте по обстановке.

В детстве, когда были исчерпаны остальные аргументы, мне не раз приходилось для разрешения споров прибегать к физической силе. Мы, мальчишки, гордились расцарапанной до крови щекой, щеголяли лиловым синяком и вызывали бешеную зависть сверстников ярким фонарем под глазом – высшим знаком отличия, добытым в честном кулачном бою. Это были добрые, любимые нами свалки, без них мальчишеская жизнь стала бы серой и тусклой, лишенной всякого смысла.

Но теперь предстояло более опасное приключение, и я, как и мои друзья, не без легкого сердцебиения отправился ему навстречу. Мы сошли с холма и, обогнув его справа, осторожно залегли в кустах. Спустя несколько минут послышался лай Шницеля, и вслед за псом на опушку вышли – Борис в сердцах чертыхнулся – Машенька и Антон. К ним сразу же двинулись два браконьера.

– Осталось четверо, – шепнул Борис и снова чертыхнулся: явно нарушая утвержденную диспозицию, с холма нетерпеливо спускался Потапыч.

– Вперед! – приказал Борис, и мы побежали к ружьям.

Воспоминания участников-ветеранов и свидетельства очевидцев помогли несколько часов спустя полностью восстановить и внести в летопись коммуны картину этой операции. Поэтому я беру на себя смелость объективно и в порядке последовательности рассказать о событиях, происшедших на всех участках боя.

Это произошло за считаные минуты. Два браконьера, подошедшие к Антону и Машеньке, довольно грубо спросили, что им здесь нужно. Антон приветливо поздоровался и пояснил, что они интересуются процессом глушения рыбы, о котором до сих пор знали только из газетных источников. Полная достоинства и любознательности речь Антона не сделала, однако, браконьеров дружелюбнее. Без всяких дипломатических тонкостей они посоветовали нашим разведчикам немедленно отправляться восвояси, иначе вместо глушения рыбы их познакомят с процессом глушения людей. Антон мягко возразил, но его собеседники уже заметили Потапыча, который разрезал веревки на ногах плененного козла. Один из браконьеров с воплем бросился к старику, а другой остановился в нерешительности. Не теряя времени, Антон подсечкой ловко сбил его с ног и навалился сверху, а верный Шницель впился острыми зубками в руку поверженного врага. Пока Антон и Машенька с трудом удерживали пленника на траве, разыгрались такие события.

Потапыч, тряхнув стариной, легко расправился со своим противником, и тот стонал, лежа на земле. Остальная четверка, разгадав намерения нашего отряда, ринулась к ружьям, в нескольких шагах от которых и произошло столкновение. Детина в рыжей ковбойке подхватил Бориса и швырнул его в меня. Мы высекли лбами искры и рухнули под ноги Шурику. Детина замахнулся на Юрика и тут же выбыл из строя как самостоятельная боевая единица: сокрушительным ударом в челюсть Зайчик послал его в нокаут. Пока Юрик катался по траве в обнимку с другим противником, Зайчик апперкотом в солнечное сплетение вывел из строя третьего, а четвертого ласково принял в объятья подоспевший Потапыч. На помощь брату подоспел и Шурик: усевшись верхом на извивающегося браконьера, братья хладнокровно вязали ему руки. Выполнил свою боевую задачу и наш славный резерв: ружья оказались в руках Льва Ивановича, Ладьи и Прыг-скока.

Между тем браконьер, сбитый с ног Антоном, отчаянными усилиями вырвался и помчался к лодкам. И здесь его ждало заслуженное возмездие: освобожденный от пут Мармелад вне себя от ярости бросился за обидчиком и двинул его рогами в то место пониже спины, о котором Вольтер писал, что из глубокого уважения к дамам он никогда не решится его назвать.

Смирных как овечки браконьеров Потапыч одного за другим перетащил на моторку, вытащил ключ и велел быть паиньками. Мы стали с ружьями на берегу, а Потапыч на второй моторке отправился за милицией. Пленники сначала хныкали и уговаривали, потом перешли к угрозам. И хотя браконьеры, с ужасом поглядывавшие на грозную фигуру Зайчика, дальше угроз не шли, мы почувствовали огромное облегчение, когда прибыли три моторки с милиционерами.

Милиционеры горячо нас поблагодарили, забрали пленников и двинулись в обратный путь.

Мы пыжились и смотрели друг на друга с чудовищной гордостью. Нас буквально распирало от самомнения. Вот на какие дела способны мы, члены славной коммуны имени незабвенного Робинзона! Мы шли домой, захлебываясь от восторга и обнимая друг друга, как три мушкетера и один безвестный гасконец после легендарной победы над гвардейцами де Жюссака. Все весело смеялись надо мной и Борисом: на наших лбах полыхали багрово-синие шишки; восхищенно поглядывали на ободранный до крови кулак Зайчика; сочувствовали профессору, которому Прыг-скок при захвате ружей едва не выбил прикладом зуб; ласкали Шницеля, доказавшего, что он не зря ест свой хлеб. А путь нам озаряло цветущее ухо Антона, ярко-розовое ухо, которое от полученного удара выросло чуть ли не в два раза.

– Ну вот мы и дома, – вздохнув, сказал Зайчик, скромный, самоотверженный герой Зайчик, внесший решающий вклад в нашу победу.

Сквозь редеющий лес уже были видны крыши наших домов.

– Надеюсь, – проворковал Ладья, – коллега Черемушкин больше не скучает по сюрпризам и неожиданностям, о которых он недавно говорил со свойственным ему красноречием?

Профессор потрогал свой зуб – и промолчал.

Незабываемая победа над браконьерами вызвала в коммуне новое увлечение. Начался культ физической силы: всем захотелось в оставшиеся дни стать такими же могучими, как Зайчик.

– Назначение дежурных лесорубов нужно поставить под контроль общественности! – пылко восклицал профессор. – Я уже три дня не был на дровах, а Ладья, который сломал пилу, не вылезает из лесу! Это кумовство! Пусть Ладья идет в курятник!

Профессор долго шумел и в заключение обвинил Бориса в порочных методах подбора и расстановки кадров.

– На дрова я назначаю наиболее отличившихся, – оправдывался Борис. – А Игорь Тарасович вчера выкопал мешок картошки сверх задания. Вы же, Лев Иванович, уселись на лукошко и раздавили два десятка яиц. За такие подвиги на дрова не посылают!

– Но ведь я не нарочно! – умолял профессор.

– Возможно, – хладнокровно соглашался Борис. – Я и не утверждаю, что вы собирались высиживать цыплят. Я просто считаю, что сегодня Ладья больше, чем вы, заслужил наряд на дрова.

Профессор немедленно переменил тактику.

– Пожалуй, вы правы, – подумав для виду, заискивающе сказал он. – Тогда пошлите меня на колодец. Я согласен на колодец.

– Позвольте! – завопил Прыг-скок. – Сегодня воду таскаю я!

Унижениями и лестью профессор добился совместного с Прыг-скоком наряда на колодец и вприпрыжку помчался за бочкой.

Такие сцены стали обычными, распределение на работу сопровождалось яростными спорами, криками и даже склоками. Только Раков снисходительно посмеивался: на кухню, где он стал полновластным владыкой, никто не претендовал.

Работы, однако, было немного, и часа через два мы собрались на площади, чтобы обсудить план на остаток дня. Нас ждал сюрприз в виде приказа по коммуне, висевшего на доске объявлений.

Сегодня, 27 июля, состоится

БОЛЬШОЙ СПОРТИВНЫЙ ПРАЗДНИК.

Разыгрываются следующие призы:

1. В соревнованиях по плаванию – ПРИЗ имени ЛАДЬИ:

почти целая плитка шоколада.

2. В беге на 200 метров – ПРИЗ имени ПОТАПЫЧА:

тельняшка первого срока службы.

3. Главный приз соревнований разыгрывается в борьбе по пережиманию рук на столе.

Председатель коммуны Б. Травкин

Идея была воспринята с энтузиазмом. Сразу же началась предстартовая лихорадка: в соревнованиях по плаванию принял участие весь наличный состав коммуны. Судьей был назначен владелец приза Игорь Тарасович. Он объявил условия: 1. Доплыть до островка, находящегося метрах в ста от берега. 2. Отдохнуть пять минут. 3. Плыть обратно. 4. Победитель определяется по сумме мест на обеих дистанциях.

Галдя, мы выстроились на берегу. Дело не обошлось без скандала: в последний момент кто-то заметил, что Раков тихонько надел ласты. По решению жюри (Борис, Машенька и Прыг-скок) нарушитель был условно дисквалифицирован до конца сезона.

– Внимание!

Ладья молодецки свистнул, и мы бросились в озеро. Правда, Раков сунул в воду ногу, взвизгнул и выскочил обратно с жалобой, что вода холодная. Остальные устремились вперед. Размашистыми саженками плыл Зайчик, стремясь догнать неожиданно быструю Ксению Авдеевну; изящными балетными па передвигался Прыг-скок, за ним – профессор, применявший нерациональный лягушачий стиль; замыкающим оказался Антон, который не столько боролся за победу, сколько гнал на берег Шницеля. Обойдя ближайших конкурентов метров на двадцать, первыми добрались до островка Машенька, Юрик и Шурик. Когда мы, пристыженные, вышли из воды, победители скандалили из-за призовых мест. Машенька клялась, что она коснулась островка первой, а Юрик и Шурик обвиняли конкурентку в вероломстве: она якобы перед самым финишем схватила их за ноги и пыталась окунуть.

– Какая беспардонная клевета! – возмутилась Машенька. – Шоколад мой, мой, мой! Зайчик, немедленно выбрось этих мальчишек за борт, на съедение акулам!

Зайчик радостно подхватил братьев, легко преодолел их сопротивление и швырнул в озеро.

– Спасибо, верный друг, – с королевской торжественностью изрекла Машенька. – Можешь взять себе имущество казненных!

В голубой резиновой шапочке и в такого же цвета купальнике Машенька была очень хороша, и Зайчик не сводил с нее восторженного взора. Антон сидел в стороне и молчал. Он вообще сильно изменился после происшествия с браконьерами, когда Машенька, пренебрегая опасностью, неожиданно пошла с ним. Как-то вдруг он стал сдержаннее, избегал оставаться с Машенькой наедине, да и она не стремилась вступать с Антоном в перебранки, которые нас очень веселили.

– Приготовиться! Осталось полминуты! – донесся с берега голос Ладьи. Машенька что-то шепнула Зайчику, и оба засмеялись. Как только раздался свист, Зайчик взял под руки уже готовых ринуться в воду братьев и невинным голосом спросил:

– Как думаете, ребята, кто сейчас победит?

Выяснение этого важного для Зайчика вопроса проходило шумно и отняло секунд пятнадцать. И когда жертвы неслыханного вероломства прибыли к финишу, Машенька делила между нами шоколад, завоеванный в честной спортивной борьбе. Юрик и Шурик подали протест, но жюри под обидный смех присутствующих решительно отклонило эти «необоснованные и наглые домогательства». Победительница торжествовала и открыто выражала претензии на приз имени Потапыча.

– Меня в институте никто не обгонял! – хвасталась она, обмениваясь с Зайчиком какими-то знаками. – Тельняшка будет моя, моя, моя!

Братья пошептались, после чего Шурик бежать отказался, а Юрик стал от коварного Зайчика подальше.

Как и следовало ожидать, Машенька и Юрик быстро стали лидерами забега: все попытки Зайчика схватить Юрика за трусы окончились неудачно. Поняв тщетность своих усилий, остальные бегуны метров через пятьдесят сошли с дистанции, а лидеры скрылись за кустарником, из которого выходила финишная прямая. Не успели мы вернуться, как прибежал ликующий победитель забега – Юрик. Потапыч вручил ему тельняшку, но, когда Юрик ее надел, мы не могли удержаться от улыбки: тельняшка доходила победителю до колен.

– А где Машенька и Зайчик? – спохватился Потапыч.

– Бегут, наверное, – хмыкнув, ответил Юрик. – Черепахи!

Это нам показалось подозрительным, и мы побежали к кустарнику. На траве, совершенно запутавшись в неводе и буквально изнемогая от смеха, лежала Машенька. Зайчик тщетно пытался ее освободить и время от времени грозил кулаком куда-то в небо. Мы задрали головы: высоко на дереве сидел Шурик и бросал в Зайчика шишки.

– Этот тип кинул на Машеньку сеть! – горячился Зайчик. – Бег нужно повторить!

Потапыч помчался отбирать у Юрика тельняшку, но того и след простыл. Так что Машеньке пришлось признать, что братья взяли полный реванш.

После обеда и тихого часа началась борьба за главный приз. Участники, сидя друг против друга, должны были прижать к столу руку соперника. Соревнования проходили по олимпийской системе – с выбыванием проигравшего. Мы вытянули из кувшина бумажки с порядковыми номерами, и опытный Зайчик составил таблицу. Победителем первой пары оказался я: в трудной спортивной борьбе мне удалось преодолеть отчаянное сопротивление Ксении Авдеевны. Затем Ладья в блестящем стиле победил Машеньку и Юрика, а Борис с непостижимой ловкостью прижал к столу могучую руку Потапыча, расправился со мной, но быстро проиграл Зайчику. Профессор и Раков, обливаясь потом, долго пыхтели, хватались за скамейки свободными руками и бормотали про себя заклинания. Илья Лукич оказался хитрее: он вдруг испуганно вскрикнул, профессор от неожиданности прекратил нажим, и Раков мгновенно припечатал руку соперника к столу. Лев Иванович поднял крик, но жюри сочло уловку находчивого Ракова вполне справедливой.

Наконец за стол уселась последняя пара: Зайчик и Шурик. Мы были так уверены в победителе, что советовали Шурику сдаться: всем не терпелось увидеть таинственный главный приз. Но первые же секунды борьбы едва не принесли сенсацию: Зайчик с воплем покачнулся на скамейке, и Шурик молниеносно рванул его руку вниз. Наш фаворит, однако, удержался, но немедленно потребовал расследования. Оказалось, что Юрик залез под стол, незаметно привязал к ноге Зайчика веревку и дернул за нее в кульминационный момент борьбы. Юрика с позором изгнали, и борьба возобновилась. Горя жаждой мщения, Зайчик мощным усилием хотел покончить с противником, но рука Шурика выскользнула, и богатырь шлепнул о стол своей ладонью. Зайчик удивился, а когда эта же история повторилась, вновь потребовал расследования. Можете себе представить наше возмущение, когда выяснилось, что Шурик смазал свою ладонь гусиным жиром!

Разумеется, победа тут же была присуждена обиженному Зайчику, и Раков под неописуемый восторг свидетелей вручил ошеломленному чемпиону главный приз соревнований – свою фотокарточку с дарственной надписью.

Вечером Потапычу показалось, что он слышит гул моторной лодки. Мы высыпали на берег, но, как ни всматривались, ничего не обнаружили на ровной и безмятежной поверхности нашего озера. Борис предположил, что у Потапыча бурчало в животе – явление, которое при известном воображении можно принять за работу мотора, но старик сердито мотал головой.

– Слышал моторку! – упрямо повторял он. – Это неспроста. Давайте ночью сторожить, в порядке живой очереди. Мало ли что может случиться! Опять приедут типы.

Раков, на которого перспектива ночного дежурства подействовала удручающе, озабоченно выпятил нижнюю губу.

– А что, если нам привязать на цепь Шницеля? – предложил он. – Увидит подозрительное лицо и залает. Надо ведь, чтобы этот жалкий пес приносил какую-нибудь пользу.

Раков терпеть не мог Шницеля, который целыми днями бродил вокруг кухни и держал нашего шеф-повара в постоянном нервном напряжении.

Антон гневно заявил, что не позволит травмировать беззащитную собаку. Борис тоже придерживался мнения, что беспокоить пса не стоит, ибо военизированная охрана Шницель, как показала практика, ночью спит безмятежным сном дежурного пожарника. Вот если бы нужно было раздобыть где-либо кусок мяса – другое дело. Здесь помощь Шницеля была бы бесценна.

Антон нетвердым голосом начинающего лгуна пробормотал, что Шницель не так воспитан, чтобы посягнуть на чужое, что он скорее умрет с голоду, чем…

И, блудливо пряча глаза, мой друг торопливо пересказал свою знаменитую легенду о колбасе, которую Шницель якобы не съел. Антон был очень жалок в эту минуту.

– Хорошо, обойдемся без этой честнейшей собаки, – нетерпеливо прервал Лев Иванович. – Но зачем караулить по очереди? Ведь среди нас есть люди, страдающие бессонницей. Пусть они и дежурят, раз им все равно не спать. Скажем, коллега Ладья в свое время хныкал, что он не может заснуть.

Все замотали головами, а Ладья довел до общего сведения, что с бессонницей покончил на третий день, когда своими руками наколол полкубометра дров. Было решено бросить жребий. Талончик с черепом и скрещенными костями достался мне.

И вот я – суверенный властитель, владетельный князь тишины, полновластный хозяин царства ночного безмолвия. Когда я иду – слышны только мои шаги; когда я стою, то слышу свое дыхание. Я – часовой, страж спокойствия, «лорд-хранитель ночного храпа», как сказал на прощанье Антон.

Удивительная вещь – тишина! Сколько я мечтал о ней, корчась на своей московской постели и проклиная каждый звук, проникавший в мою комнату! Я нежно, как имя любимой, шептал это слово – тишина, я грезил ею и жаждал ее каждой клеточкой своего существа.

Я медленно брожу в ночной тиши и думаю о том, что мечта бывает красивее своего воплощения. Мне надоела тишина, она архаична, как телега. К ней невозможно привыкнуть, она противоречит здравому смыслу, ибо имеющий уши да слышит! Конечно, с нею можно на время мириться, как это вынуждены делать космонавты в перерывы сеансов радиосвязи, но жить в глухой тиши человеку двадцатого века нельзя. Ему нужны шумы, которые он не устает проклинать. Противоречие, которое можно объяснить не логикой, а только чувствами.

Я брожу по лагерю и думаю о том, что мне повезло. Прошло уже двадцать дней, и мне было жаль расставаться с каждым из них. Мне здесь хорошо. Я вырос в своих глазах и произвожу сам на себя самое благоприятное впечатление. До сих пор я умел варить яйца, писать очерки и редактировать рассказы. А теперь я умею делать вещи, достойные высокого звания члена коммуны имени Робинзона Крузо. Я умею пилить и колоть дрова, таскать из колодца воду, стирать рубашки, носить мешки с картошкой и доить корову. Вымыть пол для меня сущий пустяк. Я могу, наконец, ловить браконьеров! Я все могу. От меня бы теперь не отвернулась даже самая придирчивая невеста на свете – краснощекая молодая колхозница из далекого таежного села. И это неудивительно: я – настоящий мужчина, с мозолистыми руками и волчьим аппетитом, а не какой-нибудь там заморыш с бледными ушами.

Я на ходу ощупываю свои мускулы и горжусь собой.

В Машенькином окне свет лампы: наша предводительница допоздна что-то пишет. Наверное, истории наших болезней. Мне становится весело: я вспоминаю Антона. Он уже давно перестал требовать от меня благодарности «за спасение от когтей» и злится, когда я затрагиваю эту щекотливую тему. Впрочем, держится Антон хорошо: снова начал обмениваться с Машенькой изящными колкостями, хотя до паники боится остаться с ней наедине. Ничего, скоро я ему кое-что выскажу! Он у меня еще наплачется за эту подлую выходку со Шницелем, которого приучил спать только в моей постели. Особенно бесит меня то, что я сам к этому привык и теперь не могу заснуть, пока Шницель не юркнет на место.

Машенька выглядывает в окно и шлет мне воздушный поцелуй. У нее усталое лицо, но красива она, как рафаэлевская Мадонна. Несколько минут мы вполголоса беседуем. Машенька искусно переводит разговор на Антона, и я охотно сообщаю ей подробности. Из дома напротив высовывается в окно Борис и шипит. Голубоглазый ангел, смеясь, скрывается в своей опочивальне и гасит свет: рабочий день окончен.

Машенька усвоила оригинальный метод руководства. Она никому ничего не приказывает, все атрибуты власти у председателя Бориса, но мы, по общему убеждению, пляшем под «докторшину дудку». Когда идет спор и кипят страсти, Машенька своим тихим голосом как бы невзначай роняет реплику, и вдруг оказывается, что это самое единственное и мудрое решение, которое почему-то не пришло в наши головы. Отношение к Машеньке бережное: ее незаметно отстраняют от тяжелых работ и всячески оберегают, ей Раков подсовывает самые лакомые кусочки. Все уже давно забыли о роли Машеньки в нашем сенсационном превращении из курортников в Робинзоны, а если и помнят, то считают это невинной шалостью милого дитяти. И никто, пожалуй, кроме Антона, Бориса и Потапыча, не хочет и думать о том, что у этого дитяти великолепная голова и стальной характер.

Невдалеке показалась чья-то огромная фигура. Я мгновенно превращаюсь в пружину, всматриваюсь и облегченно вздыхаю. Это Зайчик. Он вышел побродить, ему не спится, и я один знаю почему. Даже Борису, которого Зайчик безмерно уважает и боится, он не открыл свою великую тайну. А во мне, видимо, есть что-то такое, что делает из меня несгораемый сейф для чужих секретов. Я определяю это «что-то» как врожденное благородство, Антон – как бессловесную тупость бетонного столба, которому можно рассказать все, что угодно. Я настолько устаю от этой роли, что скоро начну соглашаться с Антоном. Но мне жаль Зайчика, доброго Геркулеса с доверчивыми глазами ребенка. И я снова слушаю взволнованные слова о том, что он любит Машеньку больше всего на свете, что он готов по ее первому знаку переплыть озеро, вырвать с корнем любое дерево и сразиться с целой сотней браконьеров. Но Машенька не делает этого знака. Она не знает о том, как Зайчик ее любит, и, наверное, никогда не узнает. Он боксер, она считает его драчуном… к чему ей такой? Но появятся ли у него шансы, если он бросит бокс, поступит в институт и станет историком-археологом? Он твердо решил сделать это, Игорь Тарасович обещает помочь…

Зайчик нервно крутит какой-то предмет. Это ключ от двери, вернее, бывший ключ, а сейчас бесформенная и никому не нужная спираль. Зайчик с огорчением швыряет спираль в кусты и, кивнув на прощанье, лезет в окно своей комнаты.

Эх, Зайчик, Зайчик! Ничего у тебя не выйдет… Археологом ты, конечно, будешь и институт окончишь, а вот Машеньки тебе не видать как своих ушей. Неужели ты не чувствуешь, какой опасный у тебя соперник? То есть он будет хохотать, если его так назовут, он с улыбкой превосходства заметит, что уже трижды срывался с крючка и выработал иммунитет, но это пустое бахвальство. Его песенка спета. Я не могу себе представить, что есть на свете хоть один мужчина, который может выдержать такую изобретательную и беспощадную осаду, какую предпринимает против картонной крепости, именуемой Антоном, твоя любимая Машенька. Плохи твои дела, Зайчик. Впрочем, надейся, ведь надежда – хлеб и вода влюбленного: не удовлетворяет, но поддерживает силы.

Как и всякий влюбленный, Зайчик не отличает подлинной опасности от мнимой. Он совершенно не видит соперника в Антоне, но зато бешено ревнует Машеньку к Юрику и Шурику. В отличие от Антона, который не упускает случая раскрыть Машеньке ее сущность, братья-разбойники шумно и весело демонстрируют свою влюбленность. Они становятся на колено, подавая Машеньке тарелку супа, дарят ей украденные с веранды Льва Ивановича цветы и угощают халвой, изрядный запас которой захватил с собой Прыг-скок. Зайчик расстраивается и никак не может понять, что это просто озорство, рожденное избытком энергии.

Впрочем, от последнего обстоятельства страдает не только Зайчик. Вечером братья загримировались бандитами: надели страшные маски и сделали из полена длинные ножи. В таком виде они появились на террасе, где Лев Иванович сочиняет свою симфонию, и дико завыли. Профессор от испуга чуть не выскочил из своего халата. А несколько дней назад эти черти проделали иголкой в дюжине яиц дырочки, вытряхнули все содержимое, залили в скорлупу воду и заклеили воском. Потапыч, который с трудом добился у Ракова разрешения сделать редкостную яичницу по-флотски, чуть не рехнулся, когда от раскаленной сковороды пошел пар. Он долго клялся и божился, что вытряхнет из разбойников душу, и смягчился только тогда, когда братья в знак примирения преподнесли ему коробку душистого «Золотого руна», которую потом долго и безуспешно искал Игорь Тарасович.

Не избежал общей участи и я. Однажды Мармелад, который, вообще-то, ко мне относится с симпатией, минут десять гонялся за мной, изнемогая от злости. Я чудом спасся, забравшись на крышу сарая, и только здесь обнаружил привязанный к штанам лоскут красного ситца. Я знал, что Мармелад не выносит красного цвета, и без труда догадался, кто устроил мне это удовольствие, поскольку из кустов на эту милую сценку смотрели две до чрезвычайности довольные физиономии.

Я решаю, что имею полное право на месть, беру с подоконника Льва Ивановича будильник, перевожу стрелку звонка на шесть часов и осторожно ставлю эту мину на окно комнаты братьев. Я тихо смеюсь при мысли, что два плута в самое сладкое для сна время вскочат как ужаленные.

Начинает рассветать, а мне хорошо, спать не хочется. Из окна археолога доносится легкий храп со свистом. Я заглядываю в комнату: Игорь Тарасович крепко спит, разметавшись на постели. И снится ему, наверное, что он раскопал древнее поселение с мостовыми, даже водопроводом. Весь археологический мир в смятении, на остров толпами съезжаются виднейшие светила и авторитеты. Звучит разноязычная речь, авторитеты жмут Ладье руки, а он невозмутимо показывает им бесценную библиотеку берестяных табличек, груды монет, золотые украшения и жемчужину раскопок – статую языческого бога Перуна. Все кричат «ура», ярко светят юпитеры кинохроники, а жалкий, всеми презираемый коллега Брынзин, который когда-то так нагло перехватил открытую Ладьей скелетную жилу, прячется за чужие спины и буквально зеленеет от зависти.

Игорь Тарасович дергает ногой и вздыхает: наверное, в сон врывается реалистическое уточнение. Оно жестокое и обидное: нет бесценной библиотеки, нет золотых украшений и нет Перуна. А есть десяток не имеющих научного значения костей и насквозь ржавый шлем, который Ладья и Зайчик на днях откопали, – ничтожный шлем, при виде которого коллега Брынзин лопнул бы от смеха…

Половина шестого, пора будить Ракова. Он ложится спать рано, чтобы на свежую голову, не торопясь, изготовить очередной кулинарный шедевр. Вместе с нами за стол Раков не садится, охота была ему слушать «охи» и «ахи»! Но мы знаем, что занавеска в кухне чуточку раздвинута и через щелочку за нашим поведением наблюдают с крайним интересом. Разумеется, никто этого не замечает, но после еды Борис мчится на кухню и осыпает повара заслуженными комплиментами. Да, тот самый Борис, у которого при виде «лодыря и симулянта» когда-то сжимались кулаки и который теперь пользуется каждым случаем, чтобы выразить Ракову свою признательность и уважение.

Я прутиком щекочу Ракову румяную щеку. Он просыпается, озабоченно смотрит на часы и одевается. Затем, ухмыляясь, кивает на спящего рядом Прыг-скока и уходит на кухню. Мне тоже становится смешно: вся коммуна радовалась до слез, когда раскрылась эта тайна. Оказывается, дней десять подряд Потапыч чуть свет поднимал профессора и Прыг-скока, без которых Глюкоза наотрез отказывалась доиться. Особенно бесился Прыг-скок. Он яростно вопил, что это кощунство – будить в пять утра заслуженного артиста республики, чтобы он пел какие-то дурацкие куплеты шизофреничке-корове. Но Потапыч был неумолим: музыканты плелись на скотный двор, и Прыг-скок под аккомпанемент композитора Черемушкина дрожащим от бешенства голосом напевал Глюкозе «Чижика». Корова мечтательно слушала и легко отдавала молоко. И только в последние дни, когда тайна случайно была раскрыта, лауреаты конкурса имени Глюкозы решительно встали на путь саботажа. Потапычу пришлось помучиться, но сопротивление упрямой Глюкозы все же было сломлено.

Мои размышления прерывает звон будильника. Я вприпрыжку бегу к домику братьев-разбойников, чтобы насладиться их проклятьями.

Из окна, потрясая будильником, высовывается Лев Иванович. Моя ликующая физиономия лучше всяких слов говорит ему, кто устроил эту гадость. На меня обрушивается целый водопад упреков. Лев Иванович долго обманывался на мой счет. Он думал, что я солидный молодой человек, уважающий старших, а я оказался довольно гнусным шалопаем, который развлекается тем, что не дает спать уставшим за день пожилым людям. Подсунув ему под ухо заведенный будильник, я тем самым раскрыл перед ним свое довольно жалкое нутро мелкого вертопраха и лоботряса. Он и так не мог заснуть до часу ночи из-за мерзавца Мармелада, который слопал партитуру первой части его симфонии, а тут еще такая наглая выходка…

Излив свою душу, профессор скрывается за шторой. Я ошалело осматриваюсь: какие-то булькающие звуки в комнате братьев кажутся мне подозрительными. Я осторожно заглядываю в окно: Юрик и Шурик извиваются на кроватях и задыхаются от смеха. Увидев меня, они мгновенно затихают и нахлобучивают на головы подушки.

В восемь утра я остервенело бью в рельс.

Мое дежурство было оценено на двойку.

Катер ожидался после обеда, и в полдень, закончив работу по последним нарядам, все разбрелись по острову. Машенька, Антон и я лениво загорали на берегу. Издалека доносился сочный баритон Прыг-скока. Раков согласился сделать на обед окрошку, которую Станислав Сергеевич страстно любил, но с одним условием. Что ж, окрошка – это удовольствие, а за каждое удовольствие нужно платить. И над островом неслась исповедь цыганского барона, влюбленного в одну прехорошенькую цыганку. Стоя в своем колпаке на кухонном крыльце, Раков аплодировал и требовал петь на «бис».

Из озера выскочил Шницель. Он отряхнулся, обдав нас брызгами, и улегся на теплый песок, блаженно зажмурив глаза и высунув длинный красный язык. Мы лежали молча. Машенька думала о чем-то и улыбалась.

– Хотите, я отгадаю ваши мысли? – предложил Антон. – Вы сейчас думаете о том, что авантюра закончилась с бо`льшим успехом, чем можно было ожидать. Правда?

– Правда! – вырвалось у Машеньки. – Правда! А как вы угадали?

– Очень просто. Сначала вы долго смотрели на причал и вспоминали, как мы прибыли на остров. Потом, когда послышались голоса Ракова и Прыг-скока, думали о былых, связанных с ними неприятностях: в этот момент ваши глаза погрустнели. Затем появилась улыбка: вы начали перебирать в памяти последующие успехи и в заключение размечтались о триумфе, с которым будет встречен в институте ваш доклад. А сейчас вы возмущены тем, что какой-то нахал без разрешения раскладывает по полочкам ваши тайные мысли.

– Самое смешное, что все это абсолютная правда! – Машенька и не пыталась скрыть свое удивление. – Вы, Антон, совсем неплохой физиономист. А теперь я вам отомщу и скажу, что читаю в ваших глазах. Вы…

– Что-то припекло, давайте искупаемся! – Антон торопливо встал и пошел в воду. Мы с Машенькой посмотрели друг на друга. Машенькины глаза смеялись. Я укоризненно покачал головой.

– Миша, я все время говорю не то, – еле слышно сказала Машенька. – Я болтаю сплошные глупости, я сама виновата, что он меня боится…

Машенька опустила голову. Подошел Антон, бронзовый и бодрый. Он подхватил Шницеля и швырнул его в воду. Берег огласился радостным лаем. В восторге, что хозяин уделяет ему внимание, Шницель прыгал вокруг, становясь на задние лапы и всем своим видом требуя продолжения игры. Наконец Антон снова сел на свое место.

– Простите, что я вас недослушал, – вызывающе сказал он. – Вы, кажется, хотели продемонстрировать свое ясновидение?

– Друзья, – помолчав, сказала Машенька, чуть улыбаясь, – какого вы мнения о моем поведении в первый день, даже в первый час нашего пребывания на острове?

Я искренне оценил это поведение на пятерку и выразил свое восхищение железной выдержкой и мужеством, с каким Машенька вышла из невероятно трудного положения.

Антон высказался менее лирично. Он полагал, что десяток собравшихся вместе чертей не могли бы так взбаламутить компанию мирных и тихих людей, как это ухитрилась сделать Машенька. Однако он признал, что в этой достаточно острой ситуации главный врач санатория держала себя с редким самообладанием.

– Вы все ошибаетесь, – спокойно подытожила Машенька. – Я перетрусила, как мышь. Я была почти уверена, что меня выпорют ремнем, и надеялась только на счастливый случай и… на Зайчика. Я сразу заметила, что он…

– Ну! – нетерпеливо потребовал Антон.

– Меня уважает, – закончила Машенька. – А почему вы…

Я приложил палец к губам, Машенька запнулась и едва заметно кивнула. Антон, который уткнулся носом в песок и замер в ожидании расплаты за неосторожную реплику, облегченно вздохнул. Машенька продолжала:

– И теперь открою вам один секрет, друзья: если бы в тот момент вы проявили твердость и настояли на немедленном возвращении, я вынуждена была бы уступить. Так приказал Иван Максимович. Потапыч знал все. По первому же моему знаку он готов был отправиться на лодке за катером, и спустя несколько часов вы оказались бы в настоящем санатории. Да, не удивляйтесь! Это в пяти километрах, на острове Сосновка. Там были приготовлены для вас места, и там вас ждали. Я просто плакала от радости, что вы решили остаться!

– Недурно, – проговорил Антон. – Ослы мы первостатейные, ничего не скажешь. Хотя теперь, пожалуй, с этим не согласится даже Раков. Однако скажите, мадонна: зачем вам лично понадобилась вся эта робинзонада? Только для того, чтобы научить Прыг-скока доить корову?

– Хотите знать правду? – Машенька смущенно улыбнулась. – Вы – первая моя научная работа, моя тема, понимаете?

– «Олег, не будь ретроградом, в науке каждый идет своим путем!» – процитировал я.

Машенька засмеялась:

– Это я говорила в кабинете, я думала, что вы корреспондент. Ох, как страшно было! Если бы не Иван Максимович, мою тему на ученом совете подняли бы на смех. А он поверил и сказал «да». Я побывала в районных поликлиниках и сделала выписки из историй болезни. У многих действительно была сильно расшатана нервная система. Кроме Антона, конечно, у которого вместо нервов – капроновые нитки. Я знала, что Лев Иванович страдает сильными головными болями, что бессонница у Ладьи приняла хроническую форму, а Станислав Сергеевич очень раздражителен. Но я была убеждена, что труд и сон на свежем воздухе лучше любых ванн излечивают нервную систему, и мне было радостно видеть, как крепко спят и наливаются силами мои любимые робинзончики…

– Это я могу подтвердить! – послышался сверху голос Шурика. – Мы с Игорем Тарасовичем сейчас боксировали, и он так двинул меня в подбородок, что до сих пор звенит в ушах! Поднимайтесь наверх, Раков приглашает всех к столу. Миша, Антон, целуйте Машеньку: Потапыч сказал, что ей сегодня двадцать пять лет!

Машенька укоризненно посмотрела на Шурика. Мы церемонно пожали ей руку.

– Не устроить ли нам по этому поводу небольшой сабантуй? – предложил я, одеваясь.

– Посмейте только, – сердито сказала Машенька. – Подумаешь, событие, каких-то жалких двадцать пять лет.

Антон согласился, что событие, безусловно, не из тех, которые влияют на ход истории, но мое предложение поддержал. Машенька взмолилась, пыталась спорить, но было уже поздно: к нам сомкнутой колонной приближался весь наличный состав коммуны. Слышались приветственные клики. Мы не позволили Машеньке убежать и заставили ее испить чашу до дна. Борис произнес речь, в которой высокопарно назвал Машеньку «королевой Острова Веселых Робинзонов» и перечислил ее заслуги. Затем он преподнес августейшей особе искусно вырезанную из дерева коровенку с надписью «АЗОКЮЛГ». Игорь Тарасович подарил королеве свою книгу «В поисках каменного века», Ксения Авдеевна – вязаную кофточку – продукт трехнедельного труда, а Зайчик – боксерские перчатки. Юрик и Шурик вручили Машеньке отличную авторучку, но Прыг-скок вовремя заметил пропажу и поднял скандал, после чего преподнес авторучку сам.

Едва ли не до слез всех растрогал Шницель. Пес, с которым Антон быстро провел соответствующую работу, жалобно скуля, положил к Машенькиным ногам свое величайшее сокровище – чуть начатую кость. Видя, что сердце у пса буквально обливается кровью, Машенька великодушно возвратила подарок, и Шницель, не тратя времени даром, тут же умчался подальше от этого опасного места.

Едва мы уселись за стол, как Борис провозгласил:

– Трепещите, любители сенсаций! Сейчас Зайчик всех нас пошлет в нокаут: у него в колодце охлаждается бутылка шампанского!

Мы зааплодировали, а Машенька благодарно кивнула чрезвычайно польщенному Зайчику. Спустя минуту он уже священнодействовал над заветной бутылкой.

– Стаканы, держите стаканы! – суетясь, кричали Юрик и Шурик. – А то сейчас как брызнет! Ух, как брызнет! Берегись!

– Что такое? – тупо спросил Раков.

– Ну и шутник же вы, Зайчик! – неодобрительно проговорил Прыг-скок.

Не в силах дать оценку этому сверхъестественному факту, Зайчик оторопело смотрел, как Машенькин стакан наполняется самым обыкновенным молоком.

– Му-у-у, – тихо протянул Шурик.

Зайчик поставил на стол бутылку и с глубоким подозрением посмотрел на братьев, которые тут же выпучили на него свои блестящие глаза.

– Где шампанское? – грозно спросил Зайчик.

Братья дружно замотали головами и неожиданно начали подмигивать Прыг-скоку.

– Что вы хотите сказать своими глупыми знаками? – возмутился Прыг-скок. – Уж не то ли, что я украл шампанское?

Братья охотно закивали, а Шурик восторженно шепнул:

– Ох и ловкач же вы, Станислав Сергеевич!

– Даже смешно! – Прыг-скок засмеялся искусственным смехом. – Какая нелепость!

Юрик обиженно повел плечами, поднялся и извлек из-под полы пиджака Прыг-скока пропавшую бутылку шампанского. Над столом пронесся стон.

– Я… не я… – пролепетал Прыг-скок, растерянно глядя на Зайчика, стоявшего в самой угрожающей позе.

– Стыдно, Станислав Сергеевич, – сурово сказал Юрик. – А еще известный артист, заслуженный! Из-за вас могли пострадать ни в чем не повинные порядочные люди. Правда, Шурик?

– Угу, – промычал Шурик, набивая рот свежим теплым хлебом.

– Вот салаки! – восхитился Потапыч. – И смотрят еще, воблы сушеные! Да я сам видел, как они бутылку пустую молоком наливали, а потом настоящую товарищу Прыг-скоку подложили!

Юрик и Шурик, точно сдутые ветром, уже лезли на спасительную сосну. Прыг-скок облегченно вздохнул и вытер платочком вспотевший лоб.

Выстрелила пробка. Мы выпили за Машеньку и ее удачу, за наш Остров Веселых Робинзонов, за Потапыча, за дружбу. Зайчик так расчувствовался, что разрешил братьям-разбойникам сесть за стол, даже налил им по капельке шампанского. Это был самый долгий обед в истории коммуны. Мы сидели, вспоминали, смеялись и записывали адреса. Игорь Тарасович заявил, что на будущий год он этот остров перероет до основания, он заставит его отдать свои клады в смысле костей и разного рода предметов древней материальной культуры. Ладья выразил общее мнение, когда попросил Машеньку будущим летом снова взяться за восстановление наших нервных систем.

– Присоединяюсь к пожеланию коллеги Ладьи, – благосклонно изрек Лев Иванович. – Тем более что это первая толковая мысль, которую я от него услышал.

– Договорились! – с энтузиазмом согласилась Машенька. – Но с одним обязательным условием. Немедленно помиритесь!

Лев Иванович крякнул, и Игорь Тарасович начал набивать трубку.

– Я долго буду ждать? – настаивала Машенька.

– Левушка… – умоляюще произнесла Ксения Авдеевна.

Игорь Тарасович решительно отложил в сторону трубку.

– Я, пожалуй, готов, – проворчал он. – Я… я был не прав, Лев Иванович. Я, если хотите, очень люблю музыку и знаю многие ваши вещи. Я даже часто вспоминаю это прелестное место: ля-ля-ляля-там-там-там-там! Просто и очаровательно.

– Это я был не прав, дорогой коллега! – сияя, возразил Лев Иванович. – Простите меня, вы – благородный человек! Я высоко ценю вашу научную деятельность, и ваша книга лежит в моей библиотеке на видном месте. Руку, коллега!

– Вот она! – воскликнул археолог, вытирая платочком глаза.

И гордость нашей коммуны, два бывших врага, крепко обнялись. Над островом разнеслось могучее «ура!».

– Слово для сообщения имеет Потапыч! – провозгласила Машенька.

– Какое там слово! – проворчал Потапыч. – Как на собрании… В общем, деньги вам причитаются. Вы платили по сто рублей, а для туристов положено по шестьдесят. Одним словом, получайте по сорок рубликов на душу обратно!

Короткая, но яркая речь Потапыча была встречена бурными аплодисментами.

– Катер! Катер! – закричали Юрик и Шурик.

– Снова они первые заметили, – огорчилась Ксения Авдеевна. – А я-то все глаза проглядела.

– Ну, собирайтесь, друзья, – со вздохом сказала Машенька. – Я приду к причалу с вами проститься.

– А вы? – хором воскликнули все.

– Приезжает директор турбазы, мне нужно сдавать дела, – огорченно ответила Машенька. – В Москве увидимся обязательно!

– Так вы остаетесь? – вырвалось у Антона.

Машенька пристально посмотрела на него и ничего не ответила.

Антон пожал плечами, и мы пошли собираться. Мой друг был неразговорчив. Он запаковывал в чемодан вещи и не смотрел на меня. Несколько раз он равнодушно поглядывал в окно, делая вид, что ищет Шницеля, и мычал про себя что-то невнятное. Потом, чувствуя на себе мой пристальный взгляд, начал бодро насвистывать какую-то мелодию, в которой я с трудом узнал ускоренный раза в три похоронный марш Шопена.

– Приятно уезжать в таком безоблачном, жизнерадостном настроении, правда? – по возможности невинным голосом поделился я своим наблюдением.

– Оставь при себе свои идиотские реплики! – возмутился Антон. – Тоже еще психолог нашелся!

В дверь постучали. Антон вздрогнул. В комнату вошла Машенька.

– Почему вы за столом не записали мой адрес и телефон? – без предисловий набросилась она на Антона.

Мой друг уже взял себя в руки.

– А я и не собираюсь у вас лечиться! – вызывающе ответил он. – Вы сами сказали, что у меня вместо нервов капроновые нитки.

Машенька сердито посмотрела на Антона.

– Вы меня удивляете, – непривычно громким голосом сказала она. – Если вы немедленно не запишете мой адрес, то я…

– То вы? – глядя в сторону, спросил Антон.

– То я рассержусь и никогда не буду с вами разговаривать!

– Может, мне уйти? – спросил я, чувствуя себя явно третьим лишним.

Антон резко повернулся. Лицо его пылало.

– Чего ты хочешь? – яростно спросил он, хватая Машеньку за руку. – Ну, говори… девчонка!

Машенька молча покачала головой.

– Говори же, черт возьми! – взревел Антон.

– Говори сам, – тихо сказала Машенька.

– Ну что мне с ней делать? – простонал Антон, жалобно глядя на меня. – Я же говорил тебе, что она тигрица!

Я деликатно вышел из комнаты и прикрыл за собой двери.

1965

Теперь, когда экспедиция закончилась и волнения, ею вызванные, поулеглись, пришло самое время объективно и по возможности подробно рассказать об этой истории: она обросла слишком многими наслоениями, и человеку, слышавшему ее из разных уст, весьма трудно понять, что же произошло на самом деле. Одни в запальчивости говорят, что Чернышева нужно судить, другие требуют его наградить, третьи берут сторону Корсакова, четвертые… Словом, сколько людей, столько мнений!

Взяв на себя смелость рассказать о происшедших событиях, я исхожу из следующего. Во-первых, на «Семене Дежневе» я был от первого до последнего дня, причем не как член экспедиции, а как прикомандированный: немаловажное в данном случае преимущество, ибо ни в спорах, ни в принятии решений не участвовал и посему могу с большими, чем кто-либо, основаниями претендовать на роль летописца. Во-вторых, профессия приучила меня с чрезвычайной осторожностью прислушиваться к чужим мнениям и не принимать их на веру, а всегда стараться выслушать другую сторону: в легковерной молодости я не раз ошибался и захлебывался восторгом там, где следовало по меньшей мере проявить сдержанность. Поэтому, работая над очерками, я стремлюсь не попадать под влияние даже собственных симпатий и антипатий, обязываю себя к беспристрастному изложению событий. Ну а получается это или нет – вопрос другой.

Несколько слов о себе. Зовут меня Павел Георгиевич Крюков, мне тридцать семь лет, и по профессии я журналист. Работаю в редакции областной газеты разъездным корреспондентом, издал книгу очерков о своих земляках, знаменитых и безвестных. Меня считают неудачником (за пятнадцать лет работы ни заметных отличий, ни большой прессы не получал, по службе не продвинулся, жена ушла к другому, мебель в квартире обшарпанная и прочее), но сам к себе я отношусь более снисходительно: бродячая жизнь мне по душе – Дальний Восток изъездил вдоль и поперек и повидал кое-что, на мебель мне плевать, а Инна обязательно должна была уйти (не женись на красавице, если сам рылом не вышел!), поскольку каждый вечер весь город любовался ею по телевизору и письма к ней таскали мешками. Не буду лукавить: к успеху я вовсе не равнодушен и в минуты расслабления думаю о том, что достоин лучшей участи; как и любой мой коллега, я мечтаю набрести на своего «настоящего человека» и поймать на перо неповторимое мгновение, но самое интересное, как давно доказано, происходит до нас или после нас, впрочем бродить по свету я еще не устал, так что надежды не теряю.

Когда советские и японские рыболовные суда стали переходить от сезонного к круглогодичному промыслу, они еще задолго до событий в Беринговом море встретились с чрезвычайно тяжелыми гидрометеорологическими условиями.

Речь пойдет об обледенении судов, когда в результате действия стихийных сил на открытых конструкциях образуются большие массы льда. В наиболее тяжелых случаях потеря остойчивости может наступить мгновенно: достаточно удара волны или порыва ветра, чтобы судно опрокинулось вверх килем.

Поскольку в данной ситуации экипаж гибнет, не успевая подать сигнал бедствия, подробности подобных катастроф обычно остаются невыясненными.

(Вставка от руки: «У японцев, по их данным, за период с осени 1957 года по весну 1961 года оверкиль от обледенения – 44 судна, погибло 427 моряков».)

Некоторые сведения о судах, не вернувшихся на свои базы.

Группа японских рыболовных траулеров закончила промысел у западного берега о. Сахалин и возвращалась в порт Вакканай. Все суда были на связи. В это время над проливом Лаперуза проходил циклон, обусловивший на пути следования судов северо-восточный ветер 15 м/с. Температура воздуха понизилась до минус 15 градусов, высота волны достигла 5 метров. На подходах к порту Вакканай траулер «Такарахи Мару № 15» перестал выходить на связь. Как выяснилось позже, все суда группы подверглись сильнейшему обледенению и производили непрерывную околку льда. На следующий день в море была обнаружена резиновая надувная лодка с тремя умершими от переохлаждения членами экипажа «Такарахи Мару № 15». Остальные 12 человек экипажа вместе с судном пропали без вести.

В другой раз флотилия из восьми японских траулеров оказалась в тыловой части сильного циклона. Ветер был северо-восточный 20 м/с, высота волны 5 метров, температура воздуха минус 16 градусов. С борта судна «Тенью Мару № 31» в отдел морской охраны порта Вакканай поступила радиограмма: «Сильное обледенение, опасный крен, вернуться в нормальное состояние не можем, просим помочь». После этого связь оборвалась – судно пропало без вести.

В аналогичной ситуации капитан «Майсин Мару № 6» передал срочное сообщение: «Не могу двигаться прошу помочь», – затем последовал сигнал SOS, и это оказалось последним известием о судьбе траулера.

Одновременно траулер «Кацун Мару № 1», окончив промысел, направился в порт Кусиро и внезапно подвергся интенсивному обледенению. Во время околки льда два члена экипажа были смыты за борт неожиданно налетевшей волной. Больше сообщений с траулера не поступало. Есть все основания полагать, что он потерял остойчивость и опрокинулся.

(Вставка на полях: «Сам по себе выход судна в море представляет известный риск, а освоение новых районов промысла в осенне-зимний период – повышенный риск, так как мореплаватели здесь решают задачу со многими неизвестными: жестокие, еще не изученные условия плавания, особенно для малых судов, обледенение, с которым пока что непонятно, как бороться, и прочее».)

Наш домашний пример.

У восточного берега Камчатки, в районе острова Уташуд, находились шесть средних рыболовных траулеров: «Кавран», «Семипалатинск», «Баранович», «Алушта», «Карага», «Кит» – и рыболовный сейнер «Пильво». Ураган застиг их в 5–7 милях от берега. Ветер работал с материка, развив высокую волну, суда подверглись очень сильному обмерзанию. Далее привожу по памяти рассказ капитана «Каврана» Бориса Федоровича Баулина:

«20 февраля шли из Петропавловска в район промысла. В 22 часа ветер от северо-запада усилился до 11–12 баллов, температура воздуха понизилась до минус 20 градусов. Изменив курс на 270–280 градусов в берег, поднял команду на околку льда согласно судовому расписанию. В 14 часов ветер усилился до ураганной силы. Команда в две смены непрерывно окалывала и выбрасывала лед за борт. Слой льда на лобовой переборке надстройки достигал около 80 сантиметров, ванты и мачта в верхней части срослись в сплошную глыбу льда. Брашпиль, носовая тамбучина и траловая дуга представляли ледяную гору. Судно перестало слушаться руля, развернуло лагом к волне и повалило на борт. Образовался крен около 60 градусов. Правое крыло мостика уходило в воду. Положение стало критическим. Дал самый полный аварийный ход, положив руль лево на борт. При таком крене на палубе находиться было невозможно, команда ушла в укрытие, судно лежало на борту, не слушаясь руля, тогда переложил руль право на борт, чтобы развернуться под ветер. Судно стало набирать скорость и, описав циркуляцию, снова вышло на ветер, крен выровнялся. Приступили к околке льда. Главная судовая антенна под тяжестью намерзшего льда оборвалась. В 00 часов ветер начал стихать, в 04 часа подошли под берег, вошли в молодой лед и произвели околку».

В таком же положении оказались и остальные суда. Даже тогда, когда ураган получил развитие, они до последней возможности вели борьбу со льдом и успели войти в укрытие.

(Вставка на полях: «Обратить внимание: все суда были малотоннажные и низкобортные! Очень важно!»)

(Еще одна вставка: «Доказано, что на палубе танкеров лед не намерзает, так как она непрерывно подвергается обмыву морской водой. На танкерах обмерзают лишь верхние конструкции, и если с них своевременно скалывать лед, бороться за остойчивость танкера куда легче».)

Танкеры и сухогрузы, как правило, крупнотоннажные, а средние рыболовные траулеры маленькие, поэтому именно для них обледенение представляет наибольшую опасность. А ведь именно они – основной рыбодобывающий флот, ныне работающий круглый год почти во всех районах Мирового океана.

Еще важный случай.

В январе 1964 года СРТ[1] «Норильск» вел промысел сельди в Беринговом море. Проходивший над районом глубокий циклон вызвал усиление ветра северных направлений до 10–11 баллов с понижением температуры воздуха до минус 25 градусов. По рассказам членов экипажа, вырисовывается такая картина:

После каждого каскада брызг на судовых конструкциях оставалась тонкая корочка льда, толщина которой увеличивалась на глазах. Судно перекрашивалось в белоснежный цвет, быстро обрастало льдом и наконец превратилось в бесформенный айсберг. Около суток экипаж, непрерывно сменяясь, вел борьбу со льдом. Несмотря на околку, нарастание льда было настолько интенсивным, что ванты и мачты, брашпиль, вьюшки и тамбучина превратились в глыбу льда, штормовые портики и шпигаты замерзли, траловая лебедка сравнялась с надстройкой. Судно начало крениться, и, когда подошел рефрижератор «Невельской», траулер имел крен за 40 градусов. Команда «Норильска» обессилела, руки у людей были обморожены и распухли, так что экипаж не способен был даже завести штормовые концы. Тогда капитан «Невельского» объявил аврал и направил на «Норильск» своих людей для швартовки и оказания медицинской помощи обмороженным членам экипажа. (Тут же замечание на полях: «Далее чрезвычайно важно!») Для спрямления траулера закрепили концы за мачты, то есть с помощью лебедок выправили крен.

Перехожу к трагическому дню 19 января 1965 года…

Всю ночь я метался и в пять утра так врезал ногой по стене, что взвыл от боли и проснулся окончательно. Снились мне всякие кошмары: волны высотой с телебашню, Чернышев, который гонялся за мной с шилом в руке, Маша, которая почему-то оказалась главным редактором и мужским голосом требовала, чтобы я отныне приходил на работу в коротком халате, и прочая чертовщина. Все это я коротко изложил Монаху, выражавшему крайнее недовольство тем, что его разбудили в такую рань. В знак протеста он демонстративно зевнул и фыркнул, но стоило мне пойти на кухню, как он тут же превратился в подхалима и на всякий случай последовал за мной: а вдруг что-нибудь обломится?

Когда пять лет назад мы с Инной полюбовно разделили нажитое имущество, мне достались пишущая машинка и Монах, которого я подобрал в подъезде слепым котенком. С тех пор он вырос в дюжего, мохнатого кота, с ног до головы покрытого боевыми шрамами и обожаемого окрестными кошками, из которых он в ходе нескончаемых сражений с конкурентами сколотил свой гарем. Уходя в редакцию, я выпускаю Монаха на промысел, и он целыми днями наводит порядок в прилегающих дворах, на крышах и чердаках. Найти Монаха – дело несложное, поскольку его передвижения по местности сопровождаются улюлюканьем и проклятиями. На счету Монаха множество подвигов, но высшим своим достижением он считает обольщение сиамской кошки – труднейшее и полное романтики предприятие, с блеском осуществленное Монахом в кроне векового дуба, растущего в нашем дворе. Хотя та кошка принесла здоровое, полное неуемной энергии разноцветное потомство, ее хозяйка, соседка из квартиры напротив, при каждой встрече желает Монаху скорой кончины под колесами грузовика и похорон на свалке. Монах, однако, игнорирует намеки, ставящие под сомнение его доброе имя, и отличнейшим образом здравствует: пылкий в любви, он чрезвычайно осмотрителен в обыденной жизни и счастливо избегает опасностей, на каждом шагу подкарауливающих беззащитное домашнее животное.

Пока я готовил кофе, Монах расправлялся с рыбешкой и слушал мои соображения по поводу сна. В дневное время я обычно советуюсь с Гришей Саутиным, ночью же мой главный собеседник – Монах; с ним я обсуждаю наиболее щекотливые вопросы, и, должен заметить, еще ни разу он не дал мне плохого совета.

У меня вдруг возникло ощущение, что сегодня со мной произойдет нечто очень важное. Психоанализом я никогда всерьез не занимался – так, скользил по верхушкам, но к сему таинственному предмету отношусь со свойственным дилетанту суеверным уважением. В данном случае, однако, установить причинную связь было несложно. Первое звено – общение с Чернышевым, второе – чтение его записок, разволновавших меня не только описанием морских катастроф, но и тем, что некоторых ребят с опрокинувшихся судов я знал и теперь был потрясен обстоятельствами их гибели; третье – через несколько часов начнется совещание в управлении рыболовства.

Не буду врать про внутренние голоса и тому подобную мистику, но после чашки кофе я уже был совершенно уверен, что эти три звена составляют одну цепь и каким-то образом я буду к ней прикован. Я еще представления не имел, как будут дальше развиваться события, но доподлинно знал, что меня ждет что-то из ряда вон выходящее и что без Чернышева здесь не обойдется. А между тем в его заметках не было ни слова об экспедиции! Раньше говорили – предчувствие, теперь – подсознание, но суть от этого не меняется: нечто скрыто в нашей психике такое, что разумом объяснить невозможно и что когда-то приводило на костер несчастных ясновидцев и колдунов.

Впрочем, кое-какую пищу моим предчувствиям подбросил старик Ермишин. Вечером, когда я докладывал ему о встрече с Чернышевым, он посмеялся и, довольный, промычал в трубку: «Погоди, завтра на совещании еще не то будет!» А на мои расспросы Андреич туманно ответил: «Ты пойди, пойди туда, не на двести, а на все пятьсот строк материалу наскребешь».

Я вообще не люблю ходить на совещания, так как убедился в том, что обычно все самое важное решается наверху, но сегодня смотрел на часы с нетерпением влюбленного студента. Я так суетился, что в конце концов вызвал у Монаха законное подозрение.

– Что-то у тебя глаза блестят… Всю ночь лягался и сбрасывал меня на пол, галстук новый надел. Уж не для Марии ли Чернышевой?

– Вот еще, – возмутился я. – Тоже мне Софи Лорен!

Мой ответ Монаха не удовлетворил.

– Представляю, как она вчера перед тобой вертелась, – мяукнул он. – Учти, про ее гастроли весь город знает.

– Брехня. – я делано зевнул. – Бабьи наговоры.

– И брюки нагладил, – с растущим подозрением установил Монах.

– Уши вымыл, – добавил я. – Нужен я ей очень…

– А она тебе? – ехидно закинул удочку Монах. – Знаем мы вашего брата, свободного охотника, сами на стороне пробавляемся.

– Пошел вон, негодяй, – душевно сказал я. – Распутник, ворюга, а еще с критикой лезет.

Обиженный Монах ушел не простившись. Полюбовавшись из окна свалкой, которую он затеял на задворках рыбного магазина, я спустился, кое-как завел «запорожец» и вошел в конференц-зал управления за четверть часа до начала совещания. Туда уже загодя пришло много народу, верный признак того, что совещание обещает быть интересным.

– И пресса здесь? – приветствовал меня Чупиков. – Какими судьбами? Ага, Чернышев пригласил, ясно… Значит, будет выступать, рвется в газету!

– Давать материал о себе он отказался, – возразил я.

– Вы, извините, наивны, ведь это тоже реклама: вот, мол, какой я скромный! Он и рассчитывает, что вы напишете: «О себе Чернышев говорить не любит, но охотно рассказывает о таких отличившихся на промысле людях, как старпом Лыков, тралмастер Птаха, матрос Воротилин…»

– Именно эти фамилии он и назвал, – признался я.

– Еще бы, – торжествовал Чупиков, – опора, личная гвардия! Держу пари, что он был с вами исключительно вежлив и предупредителен.

– Пари проиграете.

– Неужели нахамил? – У Чупикова радостно блеснули глаза.

– Ну не то что нахамил, а так… Но это не имеет значения, человек он все-таки незаурядный.

– Очень может быть, – сухо проговорил Чупиков, сразу теряя ко мне интерес. – Желаю успеха.

И отвернулся. Чего требовать от человека, у которого из-под венца увели невесту!

Кивнув, прохромал мимо Чернышев, тонкие губы искривились в усмешке – это он раскланивался с Астаховым; многие поздравляли его с победой в соревновании, и Чернышев благодарил все с той же довольно неприятной усмешкой, ставящей под сомнение искренность поздравителей. Ему бы шляпу с пером и шпагу – Мефистофель! Появился и Ермишин, которого капитаны приветствовали с подчеркнутой почтительностью, старика здесь любили. Я помахал ему рукой, и он сел рядом.

– Старею, – отдуваясь, проговорил он. – На третий этаж без лифта поднялся – чуть главный двигатель не пошел вразнос.

– Курить надо бросать.

– Э, я свою плантацию давно выкурил, – вздохнул Ермишин, – пустую трубку посасываю. Блокнотом запасся?

Я с заговорщическим видом приоткрыл портфель, где лежал магнитофон.

– С пятого ряда? – усомнился Ермишин. – Не возьмет.

– Микрофон мощный, шепот из-за дверей улавливает.

– Постой, так ты и меня записывал? – спохватился Ермишин. – Все словечки?

– Словечки размагничу, – пообещал я. – Не бескорыстно, конечно, за вечер воспоминаний.

– Ах ты, сукин сын… Ладно, помолчим.

Председательствующий постучал по графину, совещание началось.

А примерно через два часа Чернышев обвинил в трусости двадцать девять капитанов.

Я лежу на верхней койке и считаю слонов, вот-вот начну пятую сотню – даже не во всех африканских заповедниках есть такое стадо. Обычно на третьем-четвертом десятке я засыпаю, но «Семен Дежнев» переваливается с боку на бок, как перекормленная гусыня, а койка и переборки содрогаются от могучего храпа Баландина. Ладно, привыкну. Пассажир я, в общем, неприхотливый, комфортом в своих странствиях не избалован.

Не спится мне, конечно, из-за обилия впечатлений. Получить заказ на серию очерков (главный намекнул: без ограничений) – большая удача для журналиста моего ранга, опростоволоситься мне никак нельзя. Мысль о том, что материал потянет на целую повесть, придет много позже, когда спутники по экспедиции, каждому из которых я заранее отвел определенную роль, вдруг перестанут мне подчиняться: тот, кто должен торчать за кулисами и докладывать «кушать подано», неожиданно выскочит на авансцену, и наоборот. Но пока что в голову лезут лишь скудные мыслишки об очерках.

По-видимому, писать о том, как подготавливалась экспедиция, я не буду. Переписка между инстанциями, бесконечные совещания, привычная нервотрепка со снабжением, утряска личного состава – посвящать во все это читателя то же самое, что водить едока на кухню и показывать, как готовят котлеты: может отбить аппетит. А вот об отвальной, которую устроил Чернышев за день до выхода в море, немного рассказать стоит.

В последнее время я не раз встречался с Чернышевым, но никак не мог привыкнуть к его выходкам. Поразительный субъект! К примеру, мне срочно нужно с ним проконсультироваться: редактор требует подробного обоснования моей длительной командировки. «Можно вас навестить, Алексей Архипыч?» – «Валяй, навещай». И два часа кряду Чернышев деловито, без всякого ерничества, отвечает на мои вопросы. Все, казалось бы, честь по чести, но ушел от него я взбешенный, грязный, как дворняга, и еле волоча ноги, потому что всю беседу выбивал с ним ковры. В другой раз, не особенно надеясь на успех, я попытался расспросить Чернышева о его приключениях, а он вдруг разохотился и стал рассказывать, да так интересно, что я уши развесил – впрочем, ненадолго, так как на третьей минуте понял, что мне самым бессовестным образом подсовывается сюжет «Морского волчонка». Уходя, я слышал за спиной обидный смешок, – видимо, этот субъект был обо мне не самого высокого мнения.

Подобные случаи отбили у меня охоту без крайней нужды встречаться с Чернышевым, и на отвальную я пошел только потому, что хотел познакомиться с будущими товарищами по экспедиции и полюбоваться спектаклем, который, без сомнения, устроит Маша, – неужели она упустит случай завербовать новых «лещей»?

Всего приглашенных было семь человек – одни мужчины. Корсаков, крупный специалист по остойчивости судов, вместе со своим аспирантом Кутейкиным прилетел из Ленинграда, известный химик Баландин – из Москвы; кроме них, за столом оказались полярные гидрологи Ерофеев и Кудрейко, Лыков, старший помощник Чернышева, и я. Машу («единственное приятное исключение», как со старомодной галантностью выразился Баландин) Чернышев погнал переодеваться, так как она предстала перед гостями в довольно смелой мини-юбке. Гости весело протестовали, обзывали Чернышева эгоистом, но он был неумолим. Чувствовалось, однако, что успех жены доставляет ему удовольствие; он жмурился, как сытый кот на солнце, и не без ехидства на нас поглядывал: «Швартуйтесь, братцы, к другому причалу, этот занят!» А Маша порождала именно греховные мысли; жены моих знакомых, во всяком случае, единодушно ее клеймили и возмущались вульгарным мужским вкусом – лучшего аргумента в пользу критикуемой женщины и выдумать невозможно. К тому же она была классной портнихой, красиво себя обшивала и умела играть на чувствительных мужских струнах: то выглядела легкомысленной и доступной, то вдруг надменной недотрогой, то вроде бы простой и домашней, но с таким взглядом, от которого, как посмеивался Чернышев, «лещ так и пёр на крючок». Молва приписывала ей самые невероятные похождения, однако все три дочки походили на отца, как дождевые капли (что вряд ли можно было счесть для них большой удачей).

Я ловлю себя на том, что улыбаюсь. Жаль, но в газетных очерках Маше места не найдется; ничего не напишешь и о сюрпризах, которые преподнес нам Чернышев. Началась наша дружеская встреча с того, что из-за пресловутого натертого паркета мы не без отвращения обули безобразные, в дырах тапочки, которые сваливались на каждом шагу. Весь вечер под столом шла возня, так как то один, то другой терял свою обувку и, тихо ругаясь, лез ее доставать, а Кутейкин, лихо заложив ногу на ногу, отлетевшей тапкой чуть не выбил окно. Второй сюрприз был куда огорчительнее: среди обилия закусок на столе не оказалось ни вина, ни водки, а принесенную Корсаковым бутылку шампанского Чернышев со словами «Чего добро переводить!» сунул в холодильник. Затем хлебосольный хозяин водрузил на стол ведерный жбан клюквенного морса, щедро расставил бутылки с минеральной водой и, с наслаждением покосившись на постные лица гостей, проскрипел: «Ну, чего будем пить, ребята?»

Лыков подмигнул Кутейкину, Кутейкин подмигнул Лыкову, и оба подмигнули мне. С полчаса назад, войдя в подъезд, я услышал звяканье стекла и увидел двух склонившихся в темном углу забулдыг. Один из них тихо назвал меня по имени, и я с невероятным удивлением узнал Лыкова, который делал мне таинственные знаки. «Не хочешь, нам больше достанется», – мудро заметил он, продолжая злодействовать над бутылкой. Знал, к кому в гости идет!

– Из чего пить? – поинтересовался Баландин, всем своим видом показывая, что ценит хозяйскую шутку и верит, что мистификация вот-вот кончится.

– Маша! – рявкнул Чернышев так, что мы подпрыгнули на стульях. – Посуду!

– Иду! – послышался голос, и через минуту с нагруженным керамическими чашками подносом появилась Маша.

Чернышев одобрительно крякнул, поскольку на сей раз «бесовка» надела хотя и туго обтягивающее, но целомудренное длинное платье.

– Ешьте, пейте, дорогие гости, – певуче проговорила Маша, семеня вокруг стола с чашками и стараясь не смотреть на мужа, который взглядом пытался пригвоздить ее к месту (целомудренное платье при ближайшем рассмотрении оказалось с разрезом чуть ли не до талии). – Спиртного, извините, не держим, а морс домашний, сама клюкву покупала, витамины для мужского организма – первое дело.

Чернышев молча достал из шкатулки иголку с ниткой, рывком подтащил жену к себе и начал быстрыми стежками зашивать разрез. Маша при этом стояла с лицом великомученицы, страдающей за свои убеждения, и доверительно жаловалась хохочущим гостям: «Уж такой он у меня строгий, ни людей посмотреть, ни себя показать – такой строгий». И метнула быстрый взгляд на Корсакова, для которого, по-видимому, и был устроен спектакль.

Теперь пришло самое время представить вам этот важный персонаж моего повествования. Я до сих пор знаю о нем совсем немного, но одно совершенно точно: везунчик, в сорочке родился. Сорок лет, а доктор наук, крупный специалист, да еще и сложен как атлет – даже много для одного человека. Виктор Сергеич – так зовут Корсакова – скорее привлекателен, чем красив. Лицо, пожалуй, вырублено крупно и грубовато, но зато так и хочется заглянуть в его глаза, которые то и дело вспыхивают, будто за ними скрыта мигающая лампочка, – выразительные глаза человека с умом и чувством юмора. И смеется он хорошо: заразительно, с удовольствием отдаваясь смеху, и, что очень важно, одинаково не только над своими, но и над чужими остротами. А важным это я считаю потому, что так смеется лишь человек доброжелательный, не упивающийся собственным превосходством, порою мнимым. Очень мне понравилось и то, как Корсаков повел себя с Чернышевым: с одной стороны, достаточно уважительно, а с другой – совершенно на равных, ясно показывая, что в экспедиции роль статиста играть не собирается. Пока что Корсаков – единственный, с кем бы мне на корабле хотелось сблизиться, но лезть в друзья я не умею и форсировать событий не стану.

Чернышев, который привык быть в центре внимания, уже ревниво относится к Корсакову – и не без оснований. Во-первых, всем известно, что не Корсаков напросился в экспедицию, а его самого заместитель министра уговорил; во-вторых, едва очутившись в Приморске, он тут же стал объектом всевозможных слухов, которые распространяются в нашем городе с быстротой цунами и сами по себе служат показателем того, что человек достоин внимания; и, в-третьих, особенно много судачат о романе Корсакова с Марией Чернышевой. Одни утверждают, что роман протекал бурно и к взаимному удовлетворению, а другие – их большинство – говорят, что «столичную штучку» постигла крупная неудача. Наиболее распространенная версия такая. Чернышев улетел в Москву на прием к министру, и Корсаков, быстро оценивший самобытную прелесть Маши, с ходу повел атаку на крепость, которую счел слабо защищенной; таскал охапки цветов, конфеты и духи, прозрачно намекал на чувства. Но всякий раз Маша оказывалась то в обществе детей, то совсем некстати заходила подруга и, черт бы ее побрал, надолго устраивалась пить чай.

Не знаю, где здесь правда, а где вранье, но, если даже Корсаков и потерпел неудачу, это ничуть не роняет его в моих глазах – никто из «лещей» не мог достоверно похвастаться Машиной благосклонностью, хотя вели осаду многие. Поговаривали, правда, что успеха добился Н., актер местного драмтеатра, и в доказательство приводили здоровый фонарь под глазом, из-за которого было сорвано три спектакля. Но сам Н., мой старый знакомый, как-то в сердцах выругался: «Типичная зажигалка! Подожжет, а сама ледяная. Ну ее к лешему, зря время потратил». О происхождении фонаря, однако, он тактично умолчал.

Нет, все-таки думаю, что вранье: к выявленным «лещам» Чернышев относится с великодушным презрением, а к Корсакову хотя и скептически («знаем мы этих теоретиков!»), но с осторожностью, не наступая на самолюбие.

Рядом с Корсаковым сидел его аспирант Никита Кутейкин, рыжий малый лет двадцати семи, в роговых очках, за которыми прятались глаза отменнейшего плута. Говорил он мало, но далеко не безобидно: если кто-то высказывал банальнейшую мысль, Никита с подчеркнутым уважением смотрел на него, смакуя, повторял и почтительно спрашивал что-нибудь вроде: «Это не из древних? Кажется, столь же любопытную мысль я встречал у Сенеки». Корсаков от души смеялся и хлопал остряка по плечу. Мне он, честно говоря, не очень показался – так, шут-оруженосец при знатном рыцаре.

Гидрологи Ерофеев и Кудрейко прилетели в Приморск лишь накануне, еще не акклиматизировались и за столом с трудом удерживали зевоту. Из их отдельных реплик я понял, что в прошлом они участвовали в полярных экспедициях и льда во всех его разновидностях повидали предостаточно.

Представления о Лыкове я тоже пока что не составил. Невысокий, сутулый и тощий, с блеклыми глазами на невыразительном лице, он был похож не на старшего помощника известного капитана, а скорее на заурядного бухгалтера, который весь день просиживает штаны за накладными, чтобы вечером пофилософствовать у пивного ларька. Он отмалчивался, ел и пил за двоих (не в коня корм!), и лишь к самому концу я убедился, что он внимательнейшим образом прислушивается к разговору, а глаза его пусть и блеклые, но очень даже неглупые. Заметив, что я на него смотрю, Лыков пробурчал что-то под нос и набросился на кальмаров с майонезом.

Одно время я пристрастился определять характер людей по внешним признакам, и друзья создали мне славу физиономиста, угадывающего данную личность по глазам, жестикуляции, смеху и даже форме ушей. В самом деле, постоянная тренировка наблюдательности, как и всякая другая, приводит к некоторым успехам, и отдельных людей я угадывал правильно; но столь же часто я ошибался и в конце концов понял, что не обладаю достаточной проницательностью, чтобы играть в эту игру, опасную и для чужих репутаций, и для моей собственной. Однажды я свято поверил в одного человека, который безупречно укладывался в рамки моей теории: он был очень симпатичен, неизменно весел, дружелюбен и предан товарищам по экспедиции; я не мог им нахвалиться и благодарил судьбу, подарившую мне в длительном странствии такого друга; спустя полгода он преспокойно оставил прежних друзей ради карьеры – правда, очень хорошей. В другой раз из-за своей дурацкой классификации я долго избегал общения с человеком, от которого, как мне казалось, за версту несло холодом, – теперь я уважаю его едва ли не больше всех других.

Так что определять человека по внешним признакам – столь же рискованное занятие, как судить о книге по ее переплету.

Сделав этот мудрый вывод, я опять начинаю считать слонов. Двадцатый слон, могучий исполин с гигантскими бивнями, призывно трубит, и я с безнадежным вздохом открываю глаза – это яростно всхрапнул Баландин. А, все равно сна ни в одном глазу. Лучше припомню отвальную, если так можно назвать прощальный перед выходом в море вечер без капли спиртного. Уже потом я узнал, что Чернышев давно стал трезвенником – после одного поучительного происшествия. Но об этом позже.

– Чушь баранья, – садясь, заявил Чернышев. – Не искусство это, а ремесло.

Мы завтракали в кают-компании – хлеб, масло, колбаса и чай, крепкий и очень горячий. Корсаков, вместе с Чернышевым только что побывавший на мостике, с похвалой отозвался о третьем помощнике, который быстро и искусно прокладывал курс на карте.

– Чушь баранья, – вдумчиво повторил Никита и почмокал губами. – Это не из Шекспира, Алексей Архипыч? Ну конечно! «Когда я слышу чушь баранью, и на твои гляжу глаза…»

– Откуда это заквакало? – приложив ладонь к уху, спросил Чернышев. – Послышалось, наверное, – ответил он самому себе, налил в кружку чай и сделал большой глоток.

Лицо его побагровело, он поперхнулся.

– Снова кипяток подсунула? – обрушился он на буфетчицу.

– А другие просят погорячее, – смело возразила Рая, маленькая и кругленькая девушка лет двадцати. – Вы бы подули сначала, Алексей Архипыч.

– Другие? – Чернышев свирепо взглянул на Раю, затем на юного четвертого помощника Гришу, который тут же уткнулся в свою кружку. – С другими ты можешь на берегу луной любоваться! Тьфу ты, язык обжег! Так вы, Корсаков, путаете…

– Виктор Сергеевич, – подсказал Корсаков.

– …вы путаете, – не моргнув глазом, продолжал Чернышев, – две вещи: судовождение и управление судном. Судовождение, то есть проводка судна из пункта А в пункт Б, осталось неизменным со времен досточтимого Колумба – штурман прокладывает курс и определяет координаты. Изменилась лишь техника: раньше определялись простейшими приборами, а теперь какой только электроники у нас не напихано. Поэтому и говорю, что судовождение не искусство, а ремесло. Другое дело, – жуя бутерброды и осторожно прихлебывая, менторским тоном поучал Чернышев, – управление судном. Дай, к примеру, десяти капитанам ошвартоваться – каждый сделает это по-своему, внесет что-то личное. Ну, как десять художников напишут один и тот же залив: исходя из своей творческой индивидуальности. Или, – кивок в мою сторону, – поручи десяти журналистам…

В кают-компанию заглянул рослый бородач в ватнике и сапогах:

– Архипыч, ребята подбили Григорьевну на уху, может, в дрейф ляжем?

– Валяй, – махнул рукой Чернышев, и борода исчезла. – О чем это я, склероз… Чертов Птаха, сбил с мысли.

– Тот самый тралмастер? – заинтересовался Баландин. – Представили бы.

– А у нас не дипломатический корпус, сами представляйтесь, – проворчал Чернышев. – Так о чем я…

– Мысль, с которой можно сбить, недорого стоит, – сказал я. – Вы хотели сострить по адресу журналистов.

– Неужели обиделся, Паша? – с тревогой спросил Чернышев. – Я ведь о тебе только хорошее, правда, Лыков?

Я решил не реагировать, пусть порезвится.

– Чистая правда, – подтвердил Лыков. – Архипыч вообще обожает корреспондентов, души в них не чает.

– Я – что, – оживился Чернышев, – вот кто их обожает самозабвенно, так это старик Ермишин. Его лет десять назад в китобойный рейс школьники провожали, стихи читали, старик и растрогался. Подхватил железными лапами пионерку, к груди прижал, поцеловал – и назавтра ту фотографию тиснули в газете. Весь город ходуном ходил, помнишь, Паша?

– А что же здесь такого? – удивился Баландин.

– Учительница то была, – разъяснил Лыков. – Недомерок, вроде нашей Раи.

– Потом Ермишин очень сокрушался, – посмеивался Чернышев. – «Прижимаю ее к себе, говорит, чувствую, братцы, не то. То есть, говорит, в том-то и дело, что как раз именно то, но чего-то не то!» Так и прилипло к нему: Илья Андреич Чеготонето. Ладно. Виктор Сергеич, нас перебили, досказать или вы уже поняли разницу?

Корсаков без улыбки посмотрел на Чернышева:

– Спасибо, понял. И отныне очень просил бы вас не тратить времени на ликвидацию моей безграмотности. Как-нибудь сам, по складам…

– Ну вот и этот обиделся, – благодушно сказал Чернышев. – Долг каждого человека… моральный кодекс… помочь товарищу…

Баландин находчиво перевел разговор на другую тему, и я отправился на палубу.

Так начал свое вступительное слово Чернышев.

В кают-компании собрались все свободные от вахт – вместе с научным составом человек около двадцати. Стулья и табуреты стояли впритык, опоздавшим места не хватило, и они выглядывали из дверей: вся кают-компания была площадью метра три на четыре, а более вместительного помещения на судне не имелось.

Многих я видел впервые. Преобладала молодежь, группировавшаяся вокруг Раи и Зины; за ними шумно ухаживали, и подружки, чувствуя себя в центре внимания, кокетливо отшучивались и хихикали, пока Чернышев не усмирил их грозным взглядом. На девушек с мудрой понимающей усмешкой смотрела моя соседка, женщина лет за сорок, но ухоженная и молодящаяся, с иссиня-черными, под мальчишку волосами и жгучими, чуть раскосыми черными глазами на скуластом лице. Ее уши оттягивали тяжелые серебряные серьги с подвесками, которые при повороте головы смешно позванивали, как бубенчики на лошади. Небрежно накинутый на блузку-безрукавку шелковый платок позволял видеть круглые сильные руки. Некрасива, но глаза и руки хороши, отметил я и методом исключения определил, что это, наверное, повариха.

– …как с ним бороться? – начал Чернышев. – Оверкиль, товарищи, – это опрокидывание судна вверх килем, вследствие чего оно неизбежно гибнет вместе с экипажем. Чаще всего это происходит при особо опасных и чрезвычайных гидрометеорологических условиях, к которым мы относим ураганы, а также снежные метели и шторма при низких температурах воздуха, что создает условия для обледенения судов и потери ими остойчивости. Нынче, когда флот в Мировом океане оснащен радиоаппаратурой, можно примерно установить число гибнущих от оверкиля судов. К примеру, лет пятнадцать назад от тайфуна «Рут» в западной части Тихого океана погибли тысяча семьсот три судна, из них двести шестьдесят семь пропали без вести. Скорее всего, эти последние и погибли от оверкиля, ибо судно переворачивается внезапно и не успевает дать SOS.

– Не только в ураган, Алексей Архипыч, рудовоз и при пяти-шести баллах может перевернуться, – послышался чей-то голос. – Из-за смещения сыпучего груза.

– Тонкое наблюдение, – похвалил Чернышев. – Встань, Ваня, покажись товарищам ученым, чтобы знали, с кем посоветоваться. Иван Ремез, второй помощник, с отличием окончил мореходку, любит читать, играть в шахматы и перебивать старших по званию. Словом, далеко пойдет. О рудовозах, Ваня, речи нет, в морском бою, если уж на то пошло, корабли переворачиваются и в полный штиль; не станем мы сегодня анализировать и гибель судов от ураганов. Впредь до окончания экспедиции будем заниматься исключительно одной проблемой – обледенением. Если до сих пор мы бежали от него, как развеселый Витя Шевчук на мотоцикле от автоинспектора…

– Подумаешь, кружку пива выпил…

– В которое ты влил двести граммов водки, – уточнил Чернышев. – Скажи спасибо старшине, что тебя догнал, иначе пел бы с ангелами массовые песни под арфу или, скорее всего, варился в котле со смолой. Итак, если раньше мы бегали от обледенения, как моторист Витя Шевчук… – Чернышев сделал паузу, но Шевчук промолчал и под смешки товарищей махнул рукой, – то отныне мы будем его искать. Нам необходимо понять, как быстро в различных условиях нарастает лед на палубе, надстройках, такелаже и рангоуте – это первое; лучшие способы борьбы с обледенением – это второе, и, третье, каково предельное количество льда, которое может набрать средний рыболовный траулер. Для чего нам это нужно, разъяснять не приходится, ибо вы своими глазами видели, как «Бокситогорск» плавал вверх килем и потом пошел ко дну, видели, как Птаха и Воротилин подбирали в море спасательные круги с надписью «Себеж» – все, что оставили на добрую память наши товарищи с этого траулера. Обледенение потому коварнейший враг, что мы лишь на тройку с минусом знаем, как с ним бороться. Для того и вышли в море: понять! И поймем, не такие уж мы бараны.

Теперь о заработке. Кое-кто выражал по этому поводу беспокойство, поэтому официально подтверждаю: хотя рыбу ловить не будем, в деньгах никто не потеряет. Зачитываю выписку из приказа. – Чернышев достал из папки листок. – «На период экспедиции экипажу СРТ „Семен Дежнев“ начислять зарплату, все виды премиальных и переработку по высшим ставкам как экипажам поисковых судов на промысле, учитывая крайне тяжелые условия работы при обледенении». По высшим ставкам, все слышали? Вижу, что эти приятные слова произвели впечатление. Есть ко мне вопросы? Только без лишнего трепа, по существу.

– Я по существу. – Моя соседка тряхнула серьгами. – Кто этот симпатичный крупный мужчина?

– Любовь Григорьевна, повар, – переждав смех, поведал Чернышев ничуть не смутившемуся Корсакову. – Тебя, Люба, интересует должность, возраст или ученая степень?

– Это я и без вас узнаю! – звонко ответила соседка. – Семейное положение.

– Повезло человеку. – Чернышев завистливо вздохнул. – Небось блинчиками с мясом каждый день будет лакомиться. Еще вопросы?

Мое внимание привлек Перышкин. Он то порывался поднять руку, то оглядывался, будто ожидая, что кто-нибудь другой спросит то, что его интересует.

– Есть вопрос, – решился он и представился: – Федор Перышкин, двадцать три года, не женат…

– Ну, это мы исправим, оглянуться не успеешь! – пообещала Любовь Григорьевна. – Верно, девочки?

– Только я блинчики не очень, я пельмени предпочитаю, – нашелся Перышкин.

– Мальчишка желторотый, – возмутилась Любовь Григорьевна. – Я тебе в мамы гожусь!

– Вопрос, – нетерпеливо напомнил Чернышев.

– Вот вы сказали, – Перышкин не удержался и мигнул Рае, с интересом на него посмотревшей, – что будем набирать предельное количество льда. А сколько это: двадцать, тридцать тонн? «Вязьма» набрала чуть за тридцать, и нас едва не перевернуло, на правом борту лежали… Предельное – это сколько?

Все притихли, неженатый рулевой матрос Перышкин попал в самую точку.

– Вопрос правильный, – сказал Чернышев. – Я тебе так отвечу, Федя: не знаю. Удовлетворен ты этим ответом?

– Не очень.

– И я не очень. Вот у нас на борту ученые, и они тоже не знают. И японцы, у которых в этих морях от обледенения чуть не сотня траулеров перевернулась, не знают. И англичане. Никто! Только в лаборатории изучалась эта проблема, на макетах, присутствующим здесь товарищем Корсаковым. А натурные испытания мы с тобой первыми проводим – никто до нас этим не занимался. Мы – первые. Считай, что ты, как Гагарин, полетел в космос и понятия не имеешь, что тебя ждет: может, космические лучи, метеориты прошьют корабль, или сгоришь в атмосфере, или приземлишься вдребезги. А вероятнее, вернешься на землю и расскажешь людям такое, что тебя будут благодарить и жать руки.

– Феде бы еще звездочку на тельняшку! – выкрикнул кто-то.

– Звездочки ты не получишь, гарантирую. – Чернышев даже не улыбнулся. – Так-то, брат Федор, не помню, как по батюшке. Будем рисковать, но по-умному – не бараны. К тому же завтра подойдет и будет нас страховать спасатель «Буйный» – вот как нас с тобой уважают, осознал? А теперь, если вопросов больше нет…

Чернышев одного за другим представил экипажу научных работников, попросил любить их и жаловать и дал слово своему заместителю по научной части Корсакову.

Корсаков взял кусочек мела и несколькими штрихами изобразил на грифельной доске контуры среднего рыболовного траулера.

– Борьба с обледенением судна – это борьба за его остойчивость, – начал он. – Остойчивость – это способность судна, выведенного из равновесия внешними силами, вновь возвращаться в первоначальное положение. Жил-был на свете человек, имени которого история, увы, не сохранила, как не сохранила имен и других гениев, подаривших людям колесо, кирпич и компас. Наверное, этот человек очень любил детей и делал для них разные игрушки. И вот однажды, озаренный идеей, он придумал забавную игрушку, которая, как бы ее ни толкали, всегда возвращалась в первоначальное положение. Потомки назвали ее ванька-встанька. Так безвестным умельцем была заложена основа теории остойчивости кораблей…

Упрощаю: все дело в центре тяжести. – Корсаков поставил на доске точку. – У нас на «Дежневе» он находится здесь, значительно ниже ватерлинии. При волнении моря центр тяжести смещается по кривой – смотрите внимательно, вот таким образом, – центр кривизны которой называется метацентр. Исхожу из того, что все вы учили физику и в этих элементарных понятиях ориентируетесь. Расстояние между метацентром и центром тяжести называется метацентрической высотой. Теперь прошу особого внимания: для обеспечения остойчивости корабля необходимо, чтобы эта высота имела положительное значение, то есть чтобы метацентр судна лежал выше центра тяжести. Повторяю: пока метацентр находится значительно выше центра тяжести, корабль остойчив! Вернемся к нашей игрушке. Нахлобучьте на голову ваньки-встаньки тяжелую шапку, и вы увидите, что качаться и выпрямляться он будет все с большим трудом; увеличьте вес шляпы, и ванька-встанька ляжет на бок, чтобы больше не встать. Вот вам и сущность обледенения судна. Опасность не только в том, что оно набирает большое количество льда, но главным образом в том, что судно, образно говоря, надевает на голову тяжелую шляпу – обледенению подвергаются высоко расположенные конструкции, такелаж и рангоут. Именно из-за этого обстоятельства метацентрическая высота резко уменьшается, а центр тяжести повышается, что может привести к потере остойчивости, внезапному оверкилю и гибели.

– Не знаю, как вы, а я пошла укладывать чемоданы, – возвестила Любовь Григорьевна. – Архипыч, кому сдавать камбуз?

– У меня самого ноги дрожат. – Чернышев изобразил на лице испуг. – Может, вернемся, ребята, пока не поздно?

– Меняй курс, Архипыч, на Таити!

– На Новую Каледонию, там пустячки на пляже загорают, в чем мать родила, пройдешь, голова кружится!

– Что, Гоша, центр тяжести меняется?

– Пусть доложит, какая у него метацентрическая высота!

Чернышев посмеивался, довольный.

– Все, кончай балаган, – приказал он. – Будет вам Новая Каледония… в ваших сновидениях. Продолжайте, Виктор Сергеич.

– В самом деле, не ту тему взяли, – с сожалением произнес Корсаков. – Лучше бы, скажем, такую: «Влияние экваториального солнца на жизнерадостность экипажа СРТ»… Еще об остойчивости – в связи с вопросом, который задал Федор Перышкин. Повторюсь: дело не только в том, сколько тонн льда набрало судно, сколько в том, как и где он нарастает. По наблюдениям вашего капитана Чернышева, которыми он с нами поделился, помимо обледенения верхних конструкций, большую опасность представляет и неравномерность обмерзания других частей корабля. Так, при следовании против ветра и зыби больше всего льда нарастает в носовой части. В результате увеличивается осадка на нос и ухудшается всхожесть судна на волну, отчего оно чаще зарывается носом в воду, теряет управляемость и скорость. В то же время корма поднимается, винт на волне оголяется, и машина работает с перебоями. Несимметрично происходит обледенение конструкций и тогда, когда судно идет курсом под углом к ветру и зыби: в этом случае на наветренном борту льда образуется больше, чем на подветренном, и создается крен, который, увеличиваясь, вызывает угрозу оверкиля. Разумеется, друзья, мы изо всех сил будем мешать морю нас опрокинуть, принимая меры по сохранению остойчивости. С этой целью нам предстоит испытать различные средства защиты от обледенения: полимерные покрытия, изобретенные профессором Баландиным, физические и механические средства, предложенные старшими научными сотрудниками Ерофеевым и Кудрейко…

– У нас тут тоже изобрели одно механическое средство, – подал голос Птаха. – Не припомню только, как оно по-научному называется… А, Дима?

– Лопата, – подсказал Дуганов. – На транзисторах.

– Сложная штука, – с уважением сказал Корсаков. – В научной литературе она еще не описана, рекомендую срочно оформить заявку в Комитете по делам изобретений и открытий. В заключение небольшая информация. Аспирант Кутейкин будет снимать фильм о борьбе с обледенением, так что запечатлеемся для истории. Кто из вас умеет обращаться с кинокамерой? Никите потребуется помощь.

– Есть у нас один большой мастер, – поведал Чернышев. – Пудовкин! Такое вам снимет, что на телевидении с руками оторвут. Возникни, Гриша, страна должна знать своих героев.

Четвертый помощник беспомощно взглянул на Раю и встал, пылая лицом.

– Садись, – сжалился Чернышев. – В прошлом рейсе к нам в открытом море подошел сейнер, капитан Козодоев наносил дружеский визит. Вот тут-то Рая и выбежала навстречу высокому гостю с букетом цветов – вытряхнула ему на голову мусор из корзины, а Гриша отснял для потомков сию эффектную сцену. Козодоев гонялся за ним по всему траулеру, чтобы засветить пленку. Потом я на ней крупно заработал: продал Козодоеву за два ящика боржома, хотя старпом укорял, что я продешевил. Так что, Никита, учти, на борту имеется конкурирующая организация. Что же касается будущего фильма, то на околку льда и аварийные работы, сами понимаете, будем выходить в костюмах и при галстуках, а женщин попрошу не забыть про туфли на высоком каблуке и колготки, не то зритель подумает, что Чернышев набрал в плавание персонажей из пьесы Горького «На дне». Какие будут еще вопросы? Тогда подытожим. Задачи экспедиции ясны, и дальнейшего рассусоливания не требуется. Знаю, дети мои, что вы любите окалывать лед, как трижды в день кушать манную кашу, но всякий врач вам скажет, что физический труд на свежем морском воздухе исключительно полезен для ваших организмов: обмен веществ, перистальтика кишечника и цвет лица. Так что морально готовьтесь к этой интеллектуальной работе. И последнее. Вы небось заметили, что на собрание капитан опоздал. Ставлю в известность: опоздал намеренно, так как ходил с боцманом по каютам и выбрасывал за борт хитроумно припрятанные бутылки.

По кают-компании пронесся стон. «Что я тебе говорил? – Это я тебе говорил! – Я ведь на день рождения! – Компотом чокайся!»

– Вот так, черти, – с удовлетворением произнес Чернышев. – Всего на обеденный стол Нептуну доставлено семь пол-литровок водки, два коньяка и одиннадцать емкостей портвейна. А чтоб бывшие владельцы не очень на меня обижались, срезаю им премиальные на двадцать пять процентов – согласно моему же вам предупреждению. Узнаю, что кто-то уж очень ловко спрятал и выпил, сниму остальные семьдесят пять и спишу на берег с личным подарком – стопкой бумаги: пиши на меня анонимки во все инстанции вплоть до канцелярии Господа Бога. Все, кончаем, нам не за собрания деньги платят. Научный состав и старпома прошу остаться.

Черт бы побрал эту качку! На такой скорлупке, как наш «Дежнев», даже несчастные шесть баллов могут лишить человека чувства юмора.

– Разве это качка? – На лице Перышкина не было и тени сочувствия. – Ты бы сходил, Георгич, на торпедном катере – забыл бы, как маму зовут.

– Адмирал Нельсон…

Лыков назидательно рассказывает сто раз слышанную мною историю о том, что знаменитый флотоводец всю жизнь страдал морской болезнью и в шторма блевал в мешочек, который держал наготове вестовой. Как ни странно, мне становится от этого легче. А когда я вспоминаю, что творилось ночью с Баландиным, то и вовсе приободряюсь. Такова особенность нашей психики: испытывать тайное удовлетворение от сознания того, что кому-то хуже, чем тебе. С точки зрения высокой морали, конечно, это выглядит сомнительно, но пусть в меня бросит камень тот, кто этого не испытывал.

Второй день нас треплет шторм, не такой, о каком мечтают Чернышев, Корсаков и им подобные одержимые, но все-таки шторм. А не такой потому, что температура воздуха лишь два градуса ниже нуля и лед почти не нарастает.

– Вот так бы и всю дорогу, – откровенно мечтает Лыков. – А, Федя?

Перышкин охотно соглашается и добавляет несколько крепких слов в адрес ученых-психов, которые спят и видят поиграть с океаном в очко. «Двадцать два, перебор – и ваших нет!» – заключает он под одобрительный кивок Лыкова.

Эти единомышленники так осмелели потому, что Чернышева и Корсакова в рулевой рубке нет, а меня можно не опасаться: кто-то пустил слух, что «корреспондент не трепло и свой парень». Честно говоря, я и в самом деле не трепло, и такой слух меня вполне устраивает, – кажется, я единственный на судне человек, с которым откровенничают и начальство, и матросы. Например, я знаю, что полчаса назад Корсаков вдрызг разругался с Чернышевым после того, как пригласил меня в свой салон «расширить сосуды», открыл холодильник и обнаружил исчезновение двух бутылок коньяка. Для виду Корсаков порылся в рундуке, заглянул в тумбочку и даже пошарил под диваном – зря тратил время: можно найти украденные деньги, унесенную другом под полой книгу, но никогда и никто еще не находил пропавшее спиртное. Я нисколько не сомневался, что упомянутые Чернышевым две бутылки принадлежали именно Корсакову, поскольку матросы коньяк не покупают (пустая трата денег, пижонство – водка такой же крепости). Приглашенный на объяснение Чернышев страшно расстроился:

– Ай-ай-ай! – Он поцокал языком. – Так это был ваш коньяк, Виктор Сергеич? Кто бы мог подумать?

– Вы прекрасно понимаете, что в моем холодильнике мог находиться только мой коньяк!

Чернышев хлопнул себя по ляжкам:

– А ведь и в самом деле! Вот что значит ученый человек – логика-то какая! Ай-ай, какая беда… Ладно, не огорчайся, Виктор Сергеич, раз я тебя не предупреждал, что спиртное на борту запрещено, двадцать пять процентов премии снимать не буду. А знаешь, какие это деньжищи? На десять корзин цветов для прекрасного пола хватит.

– Попрошу мне не «тыкать»!

– Неужели я так забылся? – Чернышев скорчил до чрезвычайности огорченную гримасу. – Это от качки, Виктор Сергеич, от качки. Мозг, понимаете, тупеет, мозги сбиваются набекрень. Я вам расскажу занятнейшие эпизоды, связанные с качкой! Хотите чашечку чая?

Видя, что Корсаков готов взорваться, я тактично удалился: начальство предпочитает ссориться без свидетелей.

Впрочем, вскоре они явились вместе как ни в чем не бывало: Корсаков достаточно благоразумен, чтобы не ставить под удар экспедицию из-за пустяков.

Третьи сутки мы шастаем по Японскому морю в поисках плохой погоды. Редчайший случай в этих широтах – тишь да гладь в январе, курорт! В нескольких сотнях миль, у Татарского пролива, возникла устойчивая зона обледенения, но «Дежнева» туда не пускают: «Буйный», наш спасатель, надзирает и над рыбаками, которые промышляют неподалеку, и все попытки Чернышева освободиться от опеки начальство пресекает в зародыше – кому охота платить за разбитые горшки? Чернышев бесится, на всех рычит, и на глаза ему лучше не попадаться.

Со спасателем мы еще хлебнем горя: без него портнадзор нас в море не выпускает, и при возникновении необходимых для нашего эксперимента условий мы должны держать с «Буйным» непрерывную связь. А хлебнем горя потому, что командует спасателем Васютин, бывший капитан рыболовного траулера «Алдан» и давний недруг Чернышева, который однажды хитростью перехватил у «Дежнева» очередь на плавбазу и успел сдать свою рыбу первым сортом. Чернышев, конечно, затаил в душе хамство и долго ждал случая, чтобы отыграться. Наконец такой случай представился: на «Алдане» заболел повар, и Чернышев через подставных лиц навязал Васютину одного отпетого халтурщика из портовой забегаловки, расхвалив его сверх всякой меры. Васютин, большой любитель вкусно покушать, клюнул; сменить повара на промысле не так-то просто, и недели две Чернышев интересовался по радио, какой у Васютина аппетит, и посылал с оказией желудочные таблетки. Васютин в ответ открытым текстом клеймил «хромого черта» за вероломство, – словом, два недруга веселили всю флотилию, пока не схлопотали по выговору. Встречаясь в море, капитаны обменивались приветствиями: «Алдан», у которого скорость побольше, издевательски волочил за собой на конце пустое ведро, а «Дежнев», оказавшись однажды с наветренной стороны, салютовал «Алдану» всем своим скопившимся на борту запасом мусора.

– Так что если хотите стать Архипычу ближайшим другом, похвалите Васютина, – закончил Лыков свой рассказ. – Вот вы, Паша, скажите, к примеру, что ничего интересного здесь не находите и желаете перебраться на «Буйный».

– С превеликим удовольствием! – откликнулся я. – Васютин, по крайней мере, культурный человек и не устраивает на борту зверинец. А ваш любимый Архипыч с утра ходит по мостику как тигр, скажи слово – разорвет на части и выбросит за борт!

Корсаков сочно хохотал. Мы сидели у него в салоне, лучшей на судне каюте, единственной двухкомнатной и со всеми удобствами. Корсаков и Лыков пили чай, а мы с Никитой играли в шахматы. У Никиты на доске была типичная «безнадега», и он был явно рад, что я отвлекаюсь, так как лелеял призрачную надежду дать мне вечный шах.

– А зачем вы полезли под руку? – миролюбиво спросил Лыков. – Тигру, знаешь, бантик на хвосте завязывать опасно, может оттяпать важную часть организма.

– Какой такой зверинец? – потребовал разъяснений Корсаков.

– Паша преувеличивает, – промычал Лыков, жуя печенье. – Журналистское воображение.

– Всыпьте ему, – искушающе посоветовал мне Никита, небрежно передвигая пешку.

– Преувеличиваю? – озлился я. – Кто вошел на мостик человеком, а ускакал оттуда внебрачным сыном блудливого козла?

– Ну я, – хладнокровно сказал Лыков. – Подумаешь, дела.

– А за какое преступление Гриша Букин превратился в «барана с ослиными мозгами»?

– С куриными, – поправил Лыков. – С ослиными у нас еще не было.

– Будет! – заверил я. – В указанное выше мифическое животное Гриша был обращен за крамольнейшую мысль: «Хороша погодка, Алексей Архипыч, хоть загорай!» Но Гриша милый мальчик, он даже захихикал, так ему было смешно, а что услышал в свой адрес Ванчурин, уважаемый синоптик и человек в годах, когда принес Чернышеву карту погоды?

– Наверное, Архипыч его поблагодарил и справился о здоровье, – пряча пламенеющие глаза, высказал догадку Лыков.

– Да, почти, – кивнул я. – Войдя на мостик, Ванчурин имел неосторожность улыбнуться, ну и получил по заслугам: «Чего осклабился, старый индюк? Тоже солнышку обрадовался или жемчужное зерно в куче нашел?» А когда Ванчурин твердо заявил, что не потерпит и поставит вопрос, капитан в порядке извинения отреагировал: «Поставь его – знаешь куда?» И далее – точное указание. Не напрягайтесь, Никита, это не из Шекспира или Гельвеция, их словарный запас был не так богат. Кстати, зря подсовываете пешку, вам шах.

– А вы хорошо подумали? – огорчился Никита. – Даю вам ход обратно.

– Помолчи, – остановил его Корсаков, которому наша с Лыковым перепалка доставляла, по-видимому, большое удовольствие. – А лично вы, Павел Георгиевич, чего были удостоены?

– Ну, со мной обошлись гуманно, чрезмерно мягко, – ответил я. – Стоило мне вякнуть по поводу того, что Ванчурин человек пожилой и нельзя… тут же послышался рев: «Кудахтать можешь в своем курятнике!»

– Эка невидаль, – пренебрежительно сказал Лыков. – Мы и не такое слышали, когда косяк теряли или, того хуже, трал обрывался.

– И молчали? – неодобрительно спросил Корсаков.

– Почему, иные жаловались, – ухмыльнулся Лыков. – По неопытности.

– Мстил, что ли? – подал голос Никита.

– Вот уж нет, до такого наш Архипыч не опускался. Просто выступал на собрании, каялся в грехах и предлагал каждому, кто считает себя обиженным, справку с печатью, что таковой не является курицей, бараном или развеселым верблюдом. Так что, Паша, если справочка нужна, ну, жене предъявить или на работу… – Лыков не выдержал тона и прыснул. – Не обижайтесь, Паша, принимайте Архипыча, как он есть. Подумаешь, курятник. Когда на море такое происходит, Архипыч и подальше послать может.

– Что происходит? – удивился Корсаков. – У нас вроде бы все тихо.

– Конечно все тихо, – слишком быстро согласился Лыков и встал из-за стола. – Без пяти шестнадцать, мне на вахту. А чаек у вас, Виктор Сергеич, неплох…

– Три сорта смешиваем, – скромно похвастался Никита.

– …хотя и не такой, конечно, как у Архипыча, – будто прослушав, продолжил Лыков. – Он смешивает пять-шесть сортов, да и заваривает покруче. Однако все равно пить можно, так что большое спасибо. Счастливо оставаться.

– Странные люди, – заметил Никита. – Утром, когда я проходил по корме, Чернышев заорал с мостика: «Сколько тебя ждать, мамонт с пустым чердаком!» Пошевелив мозгами, я сообразил, что, поскольку на мамонта по своей конфигурации никак не тяну, Чернышев обращался скорее к Филе Воротилину, знаете, такой голубоглазый гигант из палубной команды. Как же он реагировал на столь деликатное обращение? О, вполне достойно – поднял руку, радостно оскалился и проорал: «Иду, Алексей Архипыч, иду!» Хотя, впрочем, – Никита прищурился, – если выбирать между мамонтом и курицей…

– У меня тоже трудный выбор, чем дать мат, конем или слоном, – мстительно сказал я. – Пожалуй, конем интереснее.

Никита потребовал реванша, но Корсаков с каким-то заданием послал его к гидрологам, и мы остались одни. Наедине с Корсаковым я еще ни разу не был и почему-то почувствовал себя неловко.

– Забавный он у вас, – сказал я, чтобы что-нибудь сказать.

– И не без способностей, – добавил Корсаков, уютно углубляясь в кресло, – хотя жизни толком еще не видел. И в то же время, как вы могли заметить, достаточно самоуверен, не признает никаких авторитетов.

– Мне казалось, что к вам…

– Меня, – подхватил Корсаков, – он вынужден глубоко уважать и даже почитать, поскольку, во-первых, я его научный руководитель, а во-вторых, он влюблен в мою дочь. – Корсаков рассмеялся. – Хочешь не хочешь, а лезь вон из кожи, производи самое благоприятное впечатление. Поэтому, как сказал бы Лыков, если желаете стать близким другом Никиты, изругайте меня на чем свет стоит. Тем более основания для этого имеются: я не раз видел ваш осуждающий взгляд, когда вступал в полемику с Чернышевым. И я, пристыженный, ее сворачивал, ибо не стоит рисковать интересами экспедиции из-за щелчков по носу, наносить которые наш «хромой черт» великий мастер! – Корсаков снова рассмеялся.

– Рад это слышать, именно так я и думал, – с облегчением сказал я. – Только не решался вам сказать.

– Ну, это напрасно. – Корсаков благожелательно поглядел на меня. – Мы слишком мало знакомы, чтобы не доверять друг другу, не так ли? Впрочем, мне кажется, что по мере узнавания взаимного разочарования не будет. Если позволите, люди вашего склада мне симпатичны – и как товарищи по путешествию, и как собеседники, ибо я высоко ценю в людях уживчивость, иронию, широкий взгляд на вещи и отсутствие стремления самоутверждаться за счет других. К сожалению, первого и последнего из этих качеств недостает нашему капитану.

– Свое дело он знает неплохо, – вяло возразил я.

– Да, знает, как управлять кораблем, – уточнил Корсаков. – Уверен, что практик он превосходный, наслышан. Но в море мы вышли не ловить рыбу, а заниматься наукой, к которой капитан Чернышев имеет весьма отдаленное отношение. Поэтому лишь поспешностью и недомыслием можно объяснить то, что его сделали начальником столь важной экспедиции.

– Справедливости ради, экспедиция создана по его предложению, – напомнил я. – Докладную министру написал все-таки Чернышев, с нее началось.

– Ну, лабораторные испытания мы проводили задолго до событий в Беринговом море, – с досадой возразил Корсаков. – Теоретическая модель обледенения среднего рыболовного траулера все-таки создана нами, а то, что экспедиции предстоит, можно сравнить, например, с испытанием нового типа самолета в воздухе. Что бы вы сказали, если бы руководителем конструкторского коллектива назначили рядового летчика-испытателя? А именно это и случилось: группа ученых оказалась под началом человека, о котором известно лишь то, что он удачно ловит рыбу.

В дверь постучали.

– Никудышная здесь звукоизоляция, – входя, пробурчал Чернышев. – Каждый чих слышен. Чаек горячий? – Он присел за стол, налил себе одной заварки, отхлебнул и поморщился. – Не в службу, а в дружбу, подогрей, Паша, только не до кипятка. Ну, не дуйся, я ведь про курятник в шутку, чтобы тебя посмешить. Хорошая у вас каюта, Виктор Сергеич, диван, кресла, занавесочки, туалет – завидно, даже у капитана такой нет. Только хочу попросить, именно попросить, а не, упаси бог, приказать: когда Рая заходит прибирать, погуляйте где-нибудь, а то, знаете, девка она хотя и простая, а так и хочется ее пожалеть, сказать ласковое слово. Мы, мужики, вообще ведь народ к бабе отзывчивый и жалостливый, особливо в море, когда на нее одну нас чертова дюжина.

– Спасибо, учту, – с ледяной вежливостью сказал Корсаков.

– Вот и хорошо, – весело продолжил Чернышев, – а то Рая похвасталась, будто вы ей линию жизни по ручке гадали и большую удачу от шатена посулили. А Гриша-то Букин – блондин! Вот у Раи головка закружилась: а кто он, этот шатен? Может, Паша, или Федя Перышкин, или, не смейтесь, вы? А девка – она ведь дура, она ошибиться запросто может, Виктор Сергеич, это мы не из лабораторных испытаний, а из практики нашей быстротекущей жизни усвоили. Так что вы уж лучше это… Никите погадайте.

– Мне этот разговор неприятен, Алексей Архипович, – сказал Корсаков. – Переходите к главному.

– Э-э, дорогой Виктор Сергеич, самое главное на корабле – это и есть так называемые пустяки… Спасибо, Паша, теперь чаек в самый раз. Только заварку, Паша, нужно выдерживать ровно восемь минут, а если семь или девять – уже не то. Приходи, научу, век благодарить будешь! Да, именно пустяки, Виктор Сергеич: кто-то не так на тебя посмотрел, не то слово сказал, радиограмма от жены с недомолвкой, щи пересолены, – глядишь, и все пошло наперекосяк. С виду рыбак – гранит, кувалдой не расшибешь, а на самом деле – ну просто ребенок, такой ранимый и обидчивый.

– Особенно если обозвать его индюком или развеселым верблюдом, – не выдержал я.

– Правильно, Паша, вот что значит профессиональная наблюдательность! – восторженно подхватил Чернышев. – Абсолютно недопустимые вещи, как услышишь подобное – сразу ко мне! Ладно, вас, ребята, конечно, интересует, что я подслушал под вашей дверью. Сразу оговорюсь, – Чернышев поднял кверху палец, – невольно, но с большим интересом и даже глубоким сочувствием. Первая мысль: а как бы я сам себя чувствовал, если б меня отдали под начало, скажем, Птахи? Да я бы на стенку полез! Так и вам, должно быть, неприятно и унизительно плавать под началом капитана, стыдно сказать, без ученой степени! И, осознав это, я тут же, не сходя с места, сложил бы с себя полномочия, если б не одна подспудная мысль: ни хрена вы пока что в обледенении судов не понимаете. Оверкиль модели в бассейне, Виктор Сергеич, так же похож на оверкиль в море, как вот этот спитой чай на изъятый у вас коньяк. И дай вам волю, вы сослепу такого наколобродите, что сами за варягами побежите. Не скажу, что вам здорово повезло с начальником экспедиции, но, раз уж бог или черт связал нас одной веревочкой, скрипите зубами и терпите.

– Вот это другое дело! – с живостью воскликнул Корсаков. – Этак мы с вами до чего-нибудь и договоримся. В одном лучше разбираетесь вы, в другом – мы… Главное – установить полное взаимопонимание, воз у нас, в конце концов, один, и тащить его мы должны вместе и в одну сторону. Однако не скрою, некоторые ваши действия вызывают столь решительный протест, что я, простите за откровенность, даже подумал, не пора ли выйти из игры.

– Какие действия? – порывисто спросил Чернышев.

– Пожалуйста, перечислю. Над экспериментом профессора Баландина с порошком вы изволили в открытую посмеяться – это раз; предложенную Ерофеевым формулу определения количества льда на судне обозвали шаманством – это два; проводившиеся лабораторные испытания квалифицировали как цирковой трюк – это три; оскорбительные клички – четыре. Если обидел, извините великодушно.

– Извиним его, Паша? – Чернышев подмигнул. – Только зря лукавите, Виктор Сергеич, мы-то с вами знаем, что из игры выходить вы никак не намерены, поскольку сие не входит в ваши планы… Это раз. Баландина я предупреждал, что затея с порошком пустая, непременно смоет его в море, – два. Формула Ерофеева слишком громоздкая, пока по ней определишь количество льда, судно утонет, – три. Насчет циркового трюка – не очень, согласен, удачная шутка, высказанная, однако, наедине, – четыре. Что же касается кличек, то перед Пашей я извинился, а за экипаж не волнуйтесь, мои ребята сами за себя постоят. Удовлетворены?

– Не совсем. – Корсаков, как мне показалось, был слегка озадачен. – Я прошу вас подумать вот о чем, Алексей Архипыч. Не веревочкой мы связаны, а одной цепью скованы, извините за высокий штиль. Но о каком взаимопонимании может идти речь, когда люди от вас шарахаются? Если вынужденное безделье так влияет на ваше настроение…

– А, бросьте эти дамские штучки. – Чернышев скривился, встал. – Шарахаются… безделье… настроение… Не девочки. Значит, дела такие: получено штормовое предупреждение, к ночи тряхнет. Приглашайте после ужина науку, обсудим как и что.

– Какое ожидается волнение? – спросил Корсаков.

– Баллов девять и ветер норд-вест, то, что надо, – ответил Чернышев. – Материковые ветры здесь самые холодные. Готовься, Паша, материальчик тебе в руки плывет, строк на тысячу!

Чернышев ухмыльнулся, пошел к двери, но вдруг остановился и как-то странно на нас посмотрел.

– А настроение действительно хреновое, – сказал он. – SOS перехватили. В ста пятидесяти милях обледенел и перевернулся японский траулер.

Я уединился в каюте и заполнял блокнот. Завидую людям с хорошей памятью! Грише Саутину и записывать ничего не надо – через год почти слово в слово воспроизведет любой слышанный им разговор. Я же на память не надеюсь, она у меня посредственная: не запишу – на другой день половину забуду, не смысл разговора, конечно, а нюансы, словечки, от которых и зависит та неуловимая вещь, именуемая художественным впечатлением. А иной раз часами мучаюсь, пытаясь вспомнить кем-то рассказанный и намертво ускользнувший из памяти случай: какой сюжет пропал! Но записывать на людях никак не могу, что-то в этом есть неделикатное, губящее всякую живость, непринужденность общения; иной раз, самой жизнью режиссируемая, развертывается перед тобой сцена высокого накала, страсти кипят, характеры сшибаются, а ты, счастливый свидетель, весь в напряжении хотя бы смысла не упустить, доподлинно зная, что бесценные детали наверняка от тебя уплывут. И такое страдание из-за этого испытываешь, какое бывает только во сне, когда мимо тебя проходит счастье, а ты в беспричинной скованности не в силах протянуть к нему руку.

Итак, я, торопясь, записывал впечатления дня. Качать стало заметно сильнее; до сих пор мне доводилось плавать на более крупных судах, где качка всерьез беспокоила лишь в сильный шторм, а нашу скорлупку и при семи баллах болтает так, что не очень привычный мореплаватель пардону запросит. То ли еще будет!

Если без ложной скромности, я себя кое в каких делах проверил и самоопределился так: в первые не лезу, из общей массы не выделяюсь, но и паниковать не паникую; словом, не храбрец, но вроде бы и не трус.

Но от последних слов Чернышева у меня мороз по коже прошел! И Корсаков чуточку в лице изменился, самую чуточку – но все-таки изменился. Мне даже показалось, что в тот момент ему было наплевать и на личную обиду, и на субординацию, и на разные другие неприятные вещи, высказанные Чернышевым, поскольку все это вдруг оказалось мелко и ничтожно по сравнению с гибелью людей рядом с нами, причем в ситуации, в которой вот-вот можем оказаться мы сами. Впрочем, это я думаю за Корсакова, он, возможно, испытывал что-нибудь другое, хотя вряд ли, – по моему наблюдению, общая для всех опасность вызывает у людей похожие чувства, разве что один владеет собой лучше, а другой хуже, и на его лице все отражается. В опасности мне приходилось оказываться несколько раз, и на поверку выходило, что тревога за жизнь, осознанная или подспудная, была у всех; об этом говорит хотя бы то, что выход из опасности вызывал всеобщее облегчение, улыбки и смех; иные при этом бравировали, другие вели себя сдержаннее, но равнодушным не был никто.

Я вдруг всей шкурой осознал, что происходившее до сих пор было ничего не значащей суетой, вроде отработки парадного шага и козыряния у десантников, которых сбрасывают во вражеский тыл; я понимал, что такое ощущение во мне дремало и рано или поздно должно было проснуться, ведь не на морскую прогулку вышла экспедиция, но все равно впечатление было сильное. Достаточно было представить себе барахтающихся в ледяной воде японских рыбаков… Да нет же, они и выпрыгнуть в море не успели, в том-то и штука, что судно переворачивается неожиданно… И записки Чернышева читал, и со многими очевидцами на эту тему беседовал, но одно дело читать и беседовать, и совсем другое – точно знать, что скоро ты сам окажешься очевидцем, и это тебе предстоит неизбежно, поскольку именно ради того, чтобы стать очевидцем, ты и вышел в это холодное море.

Как всегда в таких случаях, я почувствовал в себе ту приподнятость, какая бывает в предвкушении больших событий: не зря же мы родились на божий свет! В нетерпении я спешил зафиксировать возникающие ощущения и сокращал слова до такой степени, что вряд ли кто другой мог бы эту скоропись прочесть.

В борт с силой ударила волна, и моя шариковая ручка, словно следуя ее повелению, вычертила на листке бессмысленную кривую. Другая волна приподняла судно и бросила его вниз, третья снова врезала по борту, – видимо, мы шли лагом и разворачивались. Проверив, закреплены ли в кронштейне и гнездах графин с водой и стаканы, убрав все, что может падать и разбиться, я решил было выбраться наверх, но тут в коридоре что-то прогромыхало, и в распахнувшуюся дверь на четвереньках вполз Баландин. На его лбу полыхал свежий фонарь, но лицо, сверх ожидания, светилось широченной, до ушей, улыбкой.

– Впадаю в детство! – усевшись с моей помощью на стул, возвестил он. – Представляю, что творилось бы на кафедре, если бы ее заведующий явился в таком виде!

Баландин радостно заржал, замахал руками, приглашая меня присоединиться, и, сорванный со стула неведомой силой, полетел в мои объятия.

– Да, это была бы сенсация, – согласился я.

– Неужели вы ничего не замечаете, Паша? – Баландин слез с моих коленей и опять водрузился на стул. – Откройте пошире глаза, друг мой! Разве вы не видите, что мир изменился и никогда уже не будет таким, как прежде?

– Если вы имеете в виду фонарь, то дня через два…

– Плевать я хотел на фонарь! – заорал Баландин. – Паша, я не укачиваюсь! Меня лично похвалил сам Птаха! Он сказал, что подарит мне тельняшку! Он…

Баландин снова рванулся ко мне и пребольно боднул головой в скулу. Тут я уже не выдержал и уговорил его лечь на койку. Кстати, койки в нашей каюте расположены вдоль киля – важное преимущество, благодаря которому бортовая качка, самая неприятная, переносится легче.

– Меня прогнали с мостика, – с упоением сообщил Баландин. – Знаете ли вы, что правильнее говорить: рулевая или ходовая рубка? Это мне сказал Федя, он сменился и придет с боцманом к нам потравить, что на морском жаргоне означает побеседовать по душам. А прогнали меня под тем нелепым предлогом, будто я летаю по рубке, как пушечное ядро, и сбиваю всех с ног!

Баландин с его ржаньем и пылающим фонарем был так смешон, что я невольно рассмеялся.

– Живы? – в каюту заглянул Птаха.

– Смеюсь – значит существую! – не унимался Баландин. – Костя, я только что на вас ссылался, подтвердите, что нам семь баллов нипочем!

– Нам на них… извиняюсь, – подтвердил Птаха. – Тут еще два чудака, пустить или гнать в шею?

Вслед за Птахой в каюту ввалились Перышкин и Воротилин, которые в последние дни зачастили к нам в гости – покурить и поиграть в шахматы.

– К ночи, Илья Михалыч, все десять будет, – прокуренным басом сообщил Птаха. – Так что… как это… тряхнет правильно.

– Не стесняйтесь, – благодушно разрешил Баландин, – приучен, у меня брат слесарь-водопроводчик. А рыбу в такую погоду не ловят?

– Как штормовое предупреждение, сети, конечно, не забрасываем. А если неожиданно прихватит… Филя, покажи товарищам свои ладошки.

Воротилин послушно вытянул чудовищных размеров ручищи, настоящие лопаты.

– Вот этими граблями, – продолжал Птаха, – Филя в одиннадцатибалльный шторм лично перерубил «вожака» и подарил Нептуну на полста тысяч капроновых сетей. Не от всякого Рокфеллера такой подарок получишь.

– Так приказали ж, – засмущался Воротилин. – Что я, сам, что ли…

– Филя по своей инициативе только в гальюн ходит, – поведал Перышкин. – Он у нас дисциплинированный, новогодний сон боцмана. Маяк!

– А зачем было сети рубить? – поинтересовался Баландин.

– Когда драпаешь, сапоги на ходу скидываешь, – разъяснил Птаха. – Так завернуло, что сами еле ноги унесли. Обидно, бочек триста селедки потеряли.

– Они все на селедку считают, – пренебрежительно сказал Перышкин. – Никаких высших соображений, темнота.

– А ты, бармалейчик, за романтикой в море ходишь? – насмешливо спросил Птаха.

– Боцман, а остроумный, – с уважением откликнулся Перышкин. – Для меня, Константин Иваныч, на первом месте, конечно, романтика дальних странствий и преодоление разных трудностей…

– Это я тебе помогу, – пообещал Птаха. – В порту отоспишься!

– …на втором месте, – продолжал Перышкин, – свежий йодистый морской воздух, доктор мне его прописал в детстве от коклюша, а уже на третьем, последнем месте у нас с Филей деньги, которые мы с Филей в глубине души презираем как пережиток в нашем сознании. Правда, Филя?

– Смешняк, – ухмыльнулся Воротилин, влюбленно глядя на Перышкина. – Это для тебя пережиток, а мои пацаны осенью в школу пойдут. Близнецы, Васька и Семка.

В голосе Воротилина прозвучала такая гордость, что все заулыбались.

– Не пойму, как ты их различаешь? – спросил Птаха. – Похожи, как эти… как две поллитры.

– Не различишь! – с простодушным восторгом подхватил Воротилин. – Даже Лена путает, ботинки им разные надевает, только они, стервецы, нарочно меняются.

– Раскачивает. – Птаха прислушался к вою ветра. – На промысле небось матерятся в три горла – в укрытие всех уводят, простой. А нам наутро лед окалывать, трах-тарарах. Слышали, японец перевернулся, «Шохо Мару» по названию, мы его встречали. Пароход поменьше нашего, ему небось и двадцати тонн льда хватило.

– Нас все-таки спасатель страхует, – напомнил Баландин. – И от берега мы недалеко, километров двадцать.

– Десять миль, – поправил Птаха. – В шторм, Илья Михалыч, самая надежная страховка в гавани затаиться. А мы сами к дракону в зубы прем.

– В возвышенных целях науки, – высокопарно изрек Перышкин. – Вот наберем льду тонн тыщу, и нас с тобой сразу в академики назначат, даже Филе – и тому дадут полтину на пропой.

– Если б лед языком окалывали, – неодобрительно заметил Птаха, – ты бы в одиночку за полчаса весь пароход очистил. А вот как будешь махать пешней и мушкелем, надо посмотреть.

– Так это ж физический труд! – возмутился Перышкин. – А я в душе интеллигент, мне, может, твою пешню в руки брать противно. К тому же Илья Михалыч обещал, что к его лаку лед не пристает.

– Не совсем так, – улыбнулся Баландин. – Ты знаешь, Федя, что такое адгезия?

– Еще бы. – Перышкин и глазом не моргнул. – А с чем ее едят?

– В данном случае со льдом, это сила сцепления льда с поверхностью палубы и надстроек. Так вот, наши полимерные покрытия, или проще – эмали, резко уменьшают адгезию – значит лед пристает к поверхности слабее и скалывать его будет легче.

– Это хорошо, – подал голос Воротилин. – Самая работа тяжелая, похуже, чем сети трясти. Помнишь, Иваныч, как в Беринговом – с одного места собьешь, к другому перейдешь, а он через десять минут снова нарастает. Двое суток не спали, пока Архипыч в ледяное поле не пробился.

– Кэп у вас что надо, – сказал Перышкин, – наш Хомутинников пожиже, хотя и с Филю ростом. Мы его за габариты Гардеробом звали. Пароход вот-вот перевернется, а он все за бочки с рыбой беспокоится, что сдавать на плавбазу приготовили…

– Твоей «Вязьме» хуже всех пришлось, – посочувствовал Воротилин. – Ну, кроме тех четырех, что перевернулись.

– Окалываться надо, а они в кубрики попрятались, – насмешливо сказал Птаха. – Пряники вяземские!

– А ты видел? – с вызовом спросил Перышкин.

– Не видел, так рассказывал кореш с «Буйного».

– Пошли ты этого кореша… сказать куда или сам догадаешься? – Перышкин раздвинул губы в не очень доброй белозубой улыбке. – В помещения ребята полезли, когда на палубе и держаться стало нельзя, крен на правый борт был такой, что креномер зашкалило, понял?

– Так уж и нельзя, – отмахнулся Птаха. – У страха глаза велики.

– Может, и велики, – согласился Перышкин. – Только когда Борьку Ванюшкина одной волной в море смыло, а другой назад забросило, мы единогласно решили перекурить это дело в тепле.

– Одной смыло, а другой забросило? – поразился Баландин. – Разве такое бывает?

– Вообще-то, не бывает, – сказал Перышкин, – но случается. Один раз в сто лет, по субботам после обеда. Борька теперь экспонат, его в музее показывают за большие деньги.

– Брешет он, – Воротилин ласково хлопнул Перышкина по плечу, – ни в каком Борька не в музее, он на «Кургане» плавает.

– Приложился, мамонт! – непритворно взвыл Перышкин. – Такой лапой сваи забивать в вечную мерзлоту!

– Я же так, еле-еле дотронулся, – испугался Воротилин. – Больно, Федя?

– Дотронулся… – плачущим голосом произнес Перышкин. – Дурак ты, Филя, и шутки твои дурацкие, плечо вывихнул!

– Ну, Федя… – пробормотал Воротилин. – Так уж и вывихнул, а, Федя?

Птаха засмеялся:

– В порядке инструктажа по технике безопасности: с Филимоном за руку не здороваться. Когда начальник управления вручал нам переходящее знамя, он по неопытности сунул Филе руку и…

– Брось, Иваныч… – протянул Воротилин.

– А что было дальше, Федя? – спросил я.

Перышкин поднял руку, подвигал пальцами и подмигнул сразу просветлевшему Воротилину:

– А дальше были трали-вали, утоли моя печали!

– Без шуток, Федя.

– Так ведь это было ужасно смешно! – с ненатуральной веселостью воскликнул Перышкин. – Метров десять высотой волна – бац! – и ваших нет: все бочки вместе с фальшбортом смыла к бабушке, только у нас, Константин Иваныч, никто по ним не плакал. Крен, между прочим, стал поменьше, и мы, как дельфинчики, выскочили наверх. Десять часов непрерывно окалывались, с коэффициентом полезного действия ноль целых хрен десятых. Ты сбиваешь лед, тебя сбивает волна – один смех! Как пароход «задумается», ты повиснешь на штормовом леере, ногами дрыгаешь – тоже забавно, без улыбки смотреть нельзя.

– «Задумается»? – недоуменно спросил Баландин.

– Именно так, – мрачно подтвердил Перышкин, – согласно законам остойчивости, о которых нам доложил ученый товарищ Корсаков. Ложится, скажем, пароход на правый борт и несколько секунд думает, вскочить ему обратно, как ваньке-встаньке, или еще полежать на боку для отдыха, или – фюйть! – оверкиль, туда его за ногу, прошу прощения. И когда он, родной, «задумывается», тебе так хорошо жить становится… – Перышкин все больше мрачнел, улыбка на его лице замерзла. – А чего это я разболтался? Сами увидите. Хотите кино посмотреть? Я вам «Карнавальную ночь» прокручу, там Гурченко играет, к которой Филя неравнодушен. Братские чувства испытывает.

– Вот еще! – Воротилин отрицательно замотал головой. – Моя Лена не хуже и не такая тощая.

– Какое там кино, – буркнул Птаха, – аппарат полетит, без зарплаты останешься. А вообще наш пароход поаккуратнее твоей «Вязьмы» к обледенению подготовлен, у вас топливные и водяные танки были почти что пустые, а у нас запрессованные.

– Гарантия! – Перышкин щелкнул пальцами. – Сказать, Константин Иваныч, какой замечательной особенностью отличается твой любимый пароход? Если в шторм заглохнет двигатель, «Дежнева» развернет лагом, первая волна его ударит, вторая повалит, а третья перевернет. В «пять минут, пять минут!», как поет Гурченко.

Все невольно прислушались к мерному гулу двигателя.

– Сплюнь три раза. – Птаха незаметно постучал по столу.

В динамике щелкнуло, зашипело и послышался скрипучий голос Чернышева:

– Крюкова прошу подняться на мостик.

Озадаченный и злой, я спустился по трапу и хотел пройти в свою каюту, но меня перехватил Никита.

– Выгнали? – спросил я.

– Лучше звучит «предложили удалиться», – невозмутимо ответил Никита. – Они намекнули, что без цыплят обойдутся. Так что прошу в наш курятник.

Цепляясь за все, за что можно было уцепиться, мы пробрались в салон и уселись в кресла. Судно стремительно взмывало вверх, на мгновение, казалось, застывало и столь долго падало обратно, что замирало сердце.

– Кто-то хочет вдавить нас в море, – сказал я. – Тяжелой лапой.

– Хорошее сравнение, – похвалил Никита. – Запишите, вам потом за него заплатят.

– Идите к черту, и без ваших шуточек тошно.

– Помогает. – Никита достал из кармана валидол. – Хотите?

– Самообман…

Я, однако, взял таблетку и сунул под язык. Организм мой слегка взбунтовался: подташнивало и болела голова.

– Что он вам заливал? – слишком уж равнодушно спросил Никита. – Наверное, как любит штормовать и бороться со стихией, – догадался он.

– Даже речи об этом не было, – сказал я. – Мы решали кроссворд.

– Все решили?

– Нет, одно слово осталось: спортивная игра из шести букв, начинается на «ф» и кончается на «л».

– Трудное слово, ничего похожего не слышал.

– Вот мы на нем и споткнулись.

Скрывая разочарование, Никита стал протирать очки. Без них его глаза казались совсем не плутовскими, скорее беспомощными. В сущности, он еще мальчишка, хотя и аспирант. Впрочем, мальчишка, а осмотрительный, из тех, кто не любит делать ошибок, – рационалист: станет зятем Корсакова, легко пойдет по проложенной лыжне. Кто знает, может, это и будет первая его ошибка. Жениться нужно на ровне, расчет никого счастливым не делал. Ладно, не мне мораль читать, мой-то опыт наверняка ему не пригодится. Я подумал о том, что уже полночь и самое время завалиться в постель, но разве в такую ночь уснешь?

– Вы правы, заснуть не удастся, – сказал Никита.

– Черт возьми, – удивился я.

– А вы сначала закрыли глаза, потом открыли и чуть развели руками, – весьма довольный эффектом, пояснил Никита. – Люди почему-то склонны видеть чудо там, где имеет место элементарная наблюдательность. И вообще им всегда, во все времена очень хочется какого-нибудь чуда, недоступного их пониманию. Отсюда в прошлом Зевс и Дажбог, а сегодня летающие тарелки. Сыграем партию?

– Боюсь вам проиграть, голова побаливает.

– Вы боитесь другого. – Никита сделал умное лицо. – Шторма и всех сопутствующих штучек.

– Еще чего!

– Зря храбритесь, Павел Георгич, это от незнания. Я же не боюсь признаться, что мне не по себе, мы уже тонн двадцать набрали.

– Не так уж и много.

– Опять от незнания, – строго указал Никита. – Во-первых, в шторм это довольно много, и, во-вторых, Чернышев решил не окалываться.

– Почему же?

– Говорит, что людей может смыть за борт, не хочет рисковать.

– Значит, так и есть.

– Лукавит! Бороться за живучесть судна нужно в любую погоду. Просто хочет набрать побольше льда.

– В этом тоже есть логика, – сказал я.

– Только не в шторм.

– Но другие, которых мы собираемся учить, именно в шторм могут подвергнуться обледенению!

– Каковы бы ни были результаты нашего эксперимента, первую нашу рекомендацию я могу сформулировать заранее: при штормовом предупреждении немедленно покидать зону обледенения.

– А что думает ваш шеф?

– Своего мнения Виктор Сергеич не скрывает: из шторма нужно выходить. Наша остойчивость уже нарушена, случись что с машиной – и неминуемо развернет лагом к волне. Догадываетесь, что произойдет в этом случае?

– Догадываюсь, меня уже Перышкин просвещал. А Корсаков высказывал свое мнение Чернышеву?

– Дважды и во всеуслышание.

– А Чернышев?

– Пропустил мимо ушей. Вру, один раз он все-таки отреагировал. – Никита скорчил гримасу, сжал губы и проскрипел голосом Чернышева: – «Какие брюки посоветуете шить, Виктор Сергеич, узкие или широкие, а то до нас, глухой провинции, моды доходят с опозданием!»

– Похоже. – Я невольно улыбнулся. – Корсаков, конечно, обиделся?

Никита пристально и совершенно серьезно на меня посмотрел:

– Вы ничего не понимаете, Павел Георгич. До обиды ли, если мы идем на чрезвычайно опасное приключение!

Баландин ликовал зря: морская болезнь, от которой он так лихо открещивался, замучила его вконец. Когда мы пришвартовались и я спустился в каюту, Любовь Григорьевна заканчивала уборку и осунувшийся за часы невыразимых страданий Баландин смотрел на нее по-собачьи благодарными глазами.

– Вы так добры, мне, право, неудобно… – мямлил он.

– Неудобно брюки через голову надевать. – Любовь Григорьевна отжала тряпку в ведро. И ласково добавила: – Отдыхай, Жирафик, авось привыкнешь.

Она ушла. Баландин крякнул и испытующе на меня посмотрел.

– Прошлый раз вы, кажется, были зайчонком, – заметил я.

– Надеюсь, вы не думаете, Паша… – Бледное лицо Баландина окрасилось в свекольный цвет. – Милая, на редкость отзывчивая женщина, правда?

– Вам виднее.

– И очень сообразительная: представьте себе, за каких-нибудь двадцать минут вникла в основы химии полимеров!

– Да, в женщине это главное.

– Ну вот… – Баландин сокрушенно махнул рукой, мечтательно, как мне показалось, вздохнул и вдруг спохватился: – Так что у нас делается?

Я коротко рассказал, забрался на верхнюю койку и, чувствуя себя совершенно разбитым, мгновенно уснул.

Спал я тревожно. На меня валились какие-то глыбы, кто-то пытался меня бить, и я с криком просыпался. Сверху и в самом деле доносились стуки и скрежет, но ни сил, ни желания разбираться в их происхождении у меня не было.

Утром я проснулся от назойливо проникающей в уши песенки. Голый по пояс, свеженький как огурчик, Баландин брился безопасной бритвой и, ужасающе фальшивя, мычал какую-то мелодию, в которой с трудом угадывался «Танец с саблями». Оттянув двумя пальцами огромный нос, Баландин поскреб под ним бритвой, весело промычал еще несколько тактов и, ощерившись, стал скрести подбородок. Затем он полюбовался собой в зеркало, удовлетворенно протрубил конец мелодии и неожиданно показал самому себе длинный красный язык. Здесь я уже не выдержал, укрылся с головой одеялом и стал беззвучно содрогаться в конвульсиях.

– Проснулись? – доброжелательно спросил Баландин. – Вставайте, без завтрака останетесь и на разбор опоздаете. А у нас происшествие!

Пока я спал, на борту разразился грандиозный скандал, невольным виновником которого оказался Птаха. Помните стуки и скрежет, которые мешали мне спать? Это Птаха, желая преподнести капитану приятный сюрприз, вместе с пятью матросами за ночь околол и выбросил в море набранный нами лед. Когда Чернышев проснулся и вышел покурить на крыло мостика, он остолбенел: палуба была совершенно чиста, а Птаха, утомленный, но чрезвычайно собой довольный, сбрасывал за борт последние осколки льда.

– Хоть танцы устраивай, Архипыч, – похвастался он. – Как будто и в море не были!

Что творилось! Чернышев так орал на бедного Птаху, что сорвал голос, и Рая сейчас отпаивает его молоком с медом. Сначала Птаха оправдывался, что его, мол, никто не предупреждал, потом все понял и теперь сидит в своей каюте, отчаянно сквернословит и проклинает экспедицию, психов-ученых, Чернышева и свою несчастную участь.

Обо всем этом мне поведал Баландин, пока я одевался. Все кругом расстроены, упрекают друг друга: «Раньше нужно было лед промерить!» – а экипаж толком ничего не понимает и посмеивается.

Я в поселке Вознесенском бывал не раз: здесь находятся база тралового флота и судоремонтный завод, за деятельностью которых наша газета следит с пристальным и благосклонным вниманием. Расположен поселок удобно, с трех сторон его окружают сопки, а выходом к морю служит природой созданная гавань, куда не добраться штормам и где гасятся самые сильные ветры. Зимой здесь скучновато, лысеют сопки и замирает тайга; зато летом никакого курорта не надо: лучшая в мире рыбалка (правда, браконьеров прижали, штраф за одну семгу – пятьдесят рублей!), сказочная охота (даже с тигром можно встретиться, только лучше в зоопарке), а ягоднику и грибнику такое раздолье, что в волшебных снах не увидишь. Здесь охотно поселяются и действующие, и вышедшие на пенсию моряки, предпочитающие почти что первобытную природу сомнительным преимуществам цивилизации; впрочем, дома в Вознесенском стали строиться со всеми удобствами, в Доме культуры без большого опоздания крутят последние фильмы, и, самое главное, через «Орбиту» на сей «дикий брег» проникло телевидение. Когда-то мы с Инной провели в Вознесенском две недели отпуска и твердо решили стариться здесь: решение, которое делало честь молодоженам с супружеским опытом, кажется, в три месяца. Мы даже присмотрели на окраине домик, который купим лет через двадцать (теперь на его месте пятиэтажное общежитие молодых рыбаков), и площадку для гаража. До чего же хорошо быть молодым и глупым!

Обойдя за полчаса поселок, я забрел в читальню и полистал подшивки. Нашел я и шесть строк о нашей экспедиции: указывалось, что «Семен Дежнев» вышел в Японское море для натурных испытаний по программе «Лед». Редактор уже прислал две радиограммы, требует материал, но я торопиться не собираюсь: самому надо разобраться. Если до сегодняшнего обсуждения я еще подумывал о первом из серии очерков, то теперь такая мысль казалась мне кощунственной. О чем я могу написать? О том, что Чернышев с самыми благими намерениями полез в шторм и едва нас не утопил? Одни будут пожимать плечами (Крюков, мол, набивает себе цену), другие радоваться (говорили же, предупреждали, что «хромой черт» гоняется за славой). Не имею я никакого права об этом писать, вред могу нанести непоправимый и себе, и экспедиции, какой-нибудь перестраховщик обязательно поднимет крик: «Прекратить! Люди дороже!» И прекратят. А кто от этого выиграет? Уж во всяком случае, не рыбаки, которые все равно выйдут на промысел зимой, и в шторма попадать будут, и лед набирать, только бороться с этими явлениями им придется вслепую, каждый как может и знает.

Однако все эти аргументы я изложу редактору лично. Чернышев заверил, что в море мы выйдем лишь через дня три-четыре, и на денек я еду домой – на автобусе, вечерним рейсом. Это километров полтораста, несколько часов езды.

Я пошел на почту и заказал разговор с Гришей Саутиным. Монах жив-здоров, газета выходит, мой «запорожец» еще не украли, в театре готовится премьера, – словом, пусть это меня не удивляет, но жизнь продолжается. Торжественной манифестации в честь моего приезда Гриша не обещает, но, если я привезу свежую рыбу, готов встретить меня лично. Понизив голос, он попросил передать привет и плитку шоколада Клаве из обувного отдела универмага. Зная, что подобные поручения я выполняю без энтузиазма, Гриша льстиво добавил, что тут же, немедленно отнесет Монаху миску объедков. Дебелая девица с коровьими глазами равнодушно отнеслась к привету, чуть оживилась при виде шоколада и абсолютно некстати стала знакомить с ражим детиной, оказавшимся ее мужем. Детина с крайней подозрительностью меня осмотрел, принял, очевидно, за благодарного покупателя и не без сожаления отпустил с небитой физиономией. Любвеобильный Гриша не впервой втравливает меня в подобные приключения, но на сей раз я поклялся, что больше этого не повторится.

Размышляя на эту тему, я вышел из универмага и попридержал дверь, пропуская элегантно одетую даму, лицо которой показалось мне знакомым. Дама улыбнулась, сказала, что в универмаг, по слухам, завезли японские чайные сервизы, – и я узнал Любовь Григорьевну.

Его величество Случай! Я уже говорил вам когда-то, что верю в него и отношусь к нему с величайшим уважением. Меня не раз упрекали, что такой темный фатализм недостоин интеллигентного человека (очень мы любим называть себя интеллигентами, будто сие звание выдается вместе с дипломом), однако на занимаемой позиции я стою твердо и сбить с нее никому себя не даю. Не позвони я Грише, не приди ему в голову блажь отблагодарить (за мой счет) Клаву из обувного отдела, я не встретил бы Любовь Григорьевну и многое в этом повествовании сложилось бы по-иному.

В каракулевом пальто, норковой шапочке и сапожках на высоком каблуке, Любовь Григорьевна неузнаваемо похорошела и помолодела, о чем я и доложил ей с приличествующим сему поводу восхищением. Любовь Григорьевна не без удовольствия заметила, что баба есть баба и одежда для нее наиважнейшее дело; оказываясь дома, она всегда хоть на короткое время рядится в павлиньи перья, благо заботиться, кроме как о самой себе, ей не о ком, на что еще деньги тратить.

Сервиз Любовь Григорьевна купила, пригласила меня обмыть покупку, и я шел с ней, томимый, как пишется в изящной литературе, неясными предчувствиями. Волокитой, несмотря на полную свою свободу, я не был, но и в святоши не записывался, будь что будет – слава богу, уже совершеннолетние. Любовь Григорьевна с кем-то здоровалась, на нас поглядывали, перешептывались, но раз ее это не смущало, то меня и подавно. Она улыбалась каким-то своим мыслям, скуластое лицо ее разрумянилось, тяжелые серьги подрагивали в такт шагам. Нет, в самом деле вполне интересная женщина, и никаких ей не сорок с лишним, гораздо моложе.

Однокомнатная квартирка на первом этаже была просто, но уютно обставлена, для повседневного жилья, пожалуй, слишком уютно и чисто, как в номере порядочной гостиницы. На стенах висело множество фотографий в рамках – корабли в море, старики – родители, наверное, мужчины в морской форме; а вот и сама хозяйка, юная и черноглазая, склонила голову на плечо надменному вихрастому моряку. У меня от неожиданности екнуло сердце: уж не молодой Чернышев ли? Те же тонкие губы, нависший хищный нос, глаза с их неистребимой насмешкой.

Я покосился на Любовь Григорьевну, которая накрывала на стол.

– Что, не похожи? – не глядя на меня, поинтересовалась она. – Давно это было, сто лет назад. Неужто не знали?

Любовь Григорьевна позвала за стол.

– Селедочка, кальмары с майонезом, салатик, кушайте, Павел Георгич, не стесняйтесь, – сказала она. – Первого, извините, не будет, а на второе терпуг с картошечкой в духовке томится, еще с полчасика. Люблю дома готовить, на камбузе от машины вибрация сильная, очень от нее устаю. Может, водочки хотите?

– А капитан не узнает? Спишет ведь на берег с волчьим билетом.

– Сегодня бы ему пол-экипажа списать пришлось, – улыбнулась Любовь Григорьевна. – А вот утром снова по каютам будет шастать, его не обманешь, и трюм обшарит, все укромные местечки знает.

– Ну, утром я дома буду. Вечером уезжаю.

– Покидаете нас? – огорчилась Любовь Григорьевна.

– На денек, послезавтра вернусь.

– Вряд ли Архипыч будет вас ждать, – засомневалась Любовь Григорьевна. – Не в его правилах. Он однажды самого начальника управления на берегу оставил, тот на час опоздал, а уж вас…

– Так ведь мы здесь три-четыре дня простоим, – забеспокоился я. – Сам Чернышев мне сказал, что раньше портнадзор не выпустит.

– Поня-тно… – Любовь Григорьевна достала водку, налила мне и, поколебавшись, себе. – Вы уж меня не выдавайте, на десять утра отход назначен.

– Точно?

– Уж кто-кто, а повар знает, без меня-то он в море не выйдет!

– Хочет от меня избавиться, – констатировал я. – Почему?

– У себя спросите. Чем-то, значит, ему не угодили.

Я задумался. Первая мысль – послать Чернышева к дьяволу и уехать домой, не на нем свет клином сошелся. Тигроловы в тайгу приглашают, в южные моря на научно-исследовательском судне можно пойти, давно договорено… А что меня ждет на «Дежневе»? Сплошная нервотрепка, неизбежное общение с этим «хромым чертом», который неизвестно чего хочет, и уж во всяком случае, потерял ко мне интерес… Когда я ему на хвост наступил?

– Оставайтесь, Паша, – с неожиданным дружелюбием сказала она. – Не знаю, как Алексею, а нам вы нравитесь, спокойный такой, положительный, и девочки на вас не жалуются. У него, у Алексея, семь пятниц на неделе, назавтра сам пожалеет, что выпроводил.

– Остаюсь! – решил я. – За вашу удачу, ваше счастье, Григорьевна.

– Люба, – поправила она. – Григорьевнами старух кличут.

Мы чокнулись, выпили.

– Остаюсь, – повторил я. – Странная штука жизнь, Люба, если бы не наша случайная встреча, на «Дежневе» одним пассажиром стало бы меньше. Хорошо это или плохо?

– А вот этого никто не знает, какая судьба выпадет.

– И хорошо, что не знает, упаси бог – знать свое будущее!

– А чего бояться? – беспечно возразила она. – Хуже смерти ничего не будет. Каждый день жизни, Паша, – это человеку подарок, а кто того не понимает, пусть себе трясется, как бы чего не случилось. От таких думок цвет лица портится, а это единственное, что у меня осталось.

– Вы умная и красивая женщина, Люба, – с чувством сказал я. – У вас глаза хороши, и руки, и фигура совсем девичья.

– Ой, только не влюбитесь. – У нее в улыбке задрожал подбородок. – Своих девчонок, Раису и Зину, я учу, чтоб ни одному мужику, хоть самому распрекрасному, в море не верили. Вот когда в порту за тобой бегать будет и с ума по тебе сходить, тогда прислушайся, а в море – ни-ни, пусть в ногах валяется и криком кричит, ни-ни! Это, говорю я девочкам, не душа в нем кричит, а зверь. Какая ему вера?

– Справедливо, – согласился я. – И слушаются?

– Какое там! Необожженные они еще, зеленые. По Райке четвертый помощник сохнет, уже расписаться договорились, а ей теперь новенький этот, красавчик, да вы знаете, Федя, голову кружит, да и сам Корсаков не брезгует ручку повыше локтя чмокнуть. А Зинка и вовсе дура, ошалела от жадных глаз. Это для меня урок пройденный, а они, считай, в первый класс пошли… Можете закурить, если желаете, и меня угостите, я тоже иногда балуюсь.

Мы закурили.

– И для меня тоже пройденный, – неожиданно для самого себя сказал я. Обычно на эту тему я ни с кем стараюсь не говорить.

– Я только вчера узнала, что Инна Крюкова ваша жена.

– Бывшая, – поправил я.

– Красивая… У нас все девки ей завидуют, мужики, чтоб поглазеть, у телевизоров торчат. Вот узнали бы, что ее муж здесь сидит!

– Бывший, – терпеливо поправил я, и мы невольно заулыбались. – Еще по одной, Люба?

– А за что будем пить?

– Чтоб прошлое нас не тревожило, ни вас, ни меня.

– А зачем тогда жить? – просто, но со скрытой горечью спросила она. – Позади – годы, впереди – денечки. Вы-то любите еще?

– Отвык.

– И я отвыкла. – Она подошла к стене, сняла фотографию, положила на стол. – Я правду говорю – отвыкла. Вы и в самом деле не знали? Удивительно, что вам не насплетничали, нам уже пятнадцать лет косточки перемывают, а был Алеша мой жених, только и всего. И не он от меня, а я от него ушла!.. – И с гордостью добавила: – От меня еще никто не уходил, сама бросала.

Она повела плечами, серьги звякнули, а раскосые черные глаза вдруг стали жесткими. «Да, от тебя по своей воле не очень-то уйдешь», – подумал я.

– Дура я тогда была, молодая, – продолжала Любовь Григорьевна. – Он мне в море предложение сделал, когда любая замухрышка кажется мужику королевой. Слова красивые говорил, а он ведь умный, кого хошь заговорит, вот я и развесила уши, поверила. И только на берег сошли и заявление подали, он из-за Марии голову потерял, да и не он один, за ней целое стадо бегало. Другая б скандалила и письма писала, а я сама, – она улыбнулась, вздохнула, – балованная была, забрала из загса заявление, разорвала и ему послала – мой свадебный тебе подарок. Ох и извелся Алеша, то меня порывался вернуть, то Марию караулил, как школьник. Как узнал, что она Чупикова выбрала, пошел в рейс, напился и посадил пароход на камни, год на буксире без диплома палубу драил. А Мария, что за самого молодого капитана не хотела идти, прибежала на буксир к матросу – к несчастненькому, из-за нее пострадавшему. С той поры я ее и зауважала… Вот вы смотрите на меня, глаза добрые, жалеете небось, а вы не жалейте, все получилось так, как надо: не пара я ему. Он не очень-то добренький, и я не сахар, он говорит – белое, я – черное, он – слово, я – два, не сегодня, так завтра бы ушел, мы с ним – случайные… Ой, забыла!

Она побежала на кухню и вернулась с противнем.

– Успела, – весело сообщила она. – На камбуз я никого не пускаю, там разболтаешься – двадцать мужиков без обеда оставишь, а голодные они злые, волками смотрят. Кушайте, Паша, зелень берите, еще летом заготовила, а рыбка свежая, Птаха утром наловил. Вот кому повезло, так это его учителке, он ведь тоже непьющий, таких у нас по пальцам считают. Алеша – тот большой любитель был, да Мария с него зарок взяла – ни капли. Всякий Алеша бывает: и хороший и плохой, а уж если сказал слово – как ножом отрезал. Пятнадцать лет с ним плаваю, а ни разу не видела, одну воду пьет да квас.

– Пятнадцать лет? – пробормотал я.

– Ну, как они поженились, я, конечно, ушла, а через год вернулась, когда с Колей, его боцманом, расписались. Мужик был стоящий, если трезвый – никого другого не надо, только водка его погубила, двух лет не прожили, дала ему отставку. И второму на дверь указала – за такое же дело. И хватит с меня, больше я с вашим братом всерьез не играю, мне и одной хорошо, сама себе хозяйка, и пьяных рыл не вижу, и чужие порты не стираю. Захотела шубку – присмотрела и купила, пришла блажь Москву посмотреть – села и поехала, встретила умного человека – в гости пригласила, и ни перед кем мне отчитываться не надо. Ох и разболталась я, Паша, хороша хозяйка, ничего не едите! Еще маленькую для аппетита?

– За вас, Люба, и за вашу удачу.

– Хорошо, спасибо.

– Если б это не звучало глупо после водки, я бы сказал, что очень вас уважаю.

– А вы говорите, – она засмеялась, – мы, бабы, любим комплименты, можете еще про руки-глаза повторить, если хотите. А правда, я еще ничего? Я ведь за собой слежу, мне еще до пенсии… а вот это уже необязательно, да?.. И это необязательно… – Она легонько отвела мою руку. – Уж вы-то не похожи на Федю, которому все равно кто, лишь бы юбка была… А Жирафик у вас забавный, – она улыбнулась, – как я его пожалею, сразу краснеет и начинает про свою жену рассказывать, какая она у него заботливая и славная. Пейте компот, домашний. Не обиделись на меня, Паша?

– Ничуть, – со вздохом сказал я. – Хотя, признаюсь, меня больше бы устроил другой десерт.

Мы рассмеялись.

– Не все сразу, – лукаво сказала она, – этак вы и всякое уважение ко мне потеряете. У нас рано темнеет, Паша, не заблудитесь?

Я сердечно поблагодарил за гостеприимство и стал прощаться.

– Выдам вам секрет, Паша, – уже в коридоре сказала она. – Жалеет Архипыч, что взял вас, не любит он, когда выносят сор из избы.

Темнело, тротуар был скользкий, и я шел осторожно. Из-за угла показалась знакомая долговязая фигура, я отпрянул в сторону.

– Будьте любезны, – послышался голос Баландина, – здесь нет таблички, это дом номер три?

Прохожий подтвердил, и Баландин, потоптавшись, двинулся к подъезду, из которого я только что вышел.

Эх ты, Жирафик!

Баландин явился в пять утра, сразу улегся спать, и к завтраку я его не будил. Увидев меня в кают-компании, Чернышев чуть усмехнулся, но ничего не сказал. Я даже был разочарован – так мне хотелось насладиться его растерянностью: на сей случай я заготовил парочку язвительных, в его стиле, экспромтов. Но ему было не до меня, так как он затеял с Корсаковым длинный квалифицированный разговор о бункеровке, балласте, пресной воде и прочем, из которого я понял, что ради остойчивости продолжать эксперимент следует с полными топливными и водяными танками, а в случае необходимости заполнять их забортной водой. Вообще, когда речь заходила об остойчивости, Чернышев слушал очень внимательно, не скрывая, что в теории этого предмета познания Корсакова несравненно превосходят его собственные. Говорили они деловито и вполне миролюбиво, и мы старались им не мешать.

Когда, прихватив термос с чаем для Баландина, я вернулся в каюту, он брился. В ответ на мое приветствие он что-то хрюкнул, затем стал суетиться и делать массу ненужных движений. Уши его пылали, как у провинившегося школьника. Оставленная мне вечером записка: «По приглашению знакомого буду, возможно, ночевать в поселке» – валялась, скомканная, в корзине как ужасающая улика. Я не отказал себе в удовольствии осведомиться, хорошо ли он отдохнул, и этот далеко не простой вопрос оказал на Баландина потрясающее действие. Он в отчаянии провел два раза по лысине и, совершенно убитый сознанием своего грехопадения, трогательно простонал: «Паша, вы все знаете, вы теперь нас презираете, Паша?»

Я расхохотался и совершенно искренне заверил, что испытываю к ним самую дружескую симпатию, и если никаких других заверений не требуется, на этой теме можно поставить точку. Баландин просиял и посмотрел на меня с такой благодарностью, что мне снова стало смешно. Воистину взрослое дитя! Готов дать голову на отсечение, что такое приключилось с ним впервые в жизни.

– Паша, – торжественно произнес он, – Любовь Григорьевна… – Он крякнул и не без усилия поправил себя: – Люба мне рассказала, как бесцеремонно поступил с вами Чернышев. Это не делает ему чести, Паша, но я очень рад, что вы нашли в себе силы остаться. Льщу себя надеждой, что вы об этом не пожалеете и соберете оригинальный материал для будущей повести.

– Какой там повести – для серии очерков.

– Разве? Мне казалось, что вы замахнулись на большее. Дерзайте, Паша, запас высоты у вас имеется, судя по вашей книжке. У меня есть знакомый писатель, он тоже начинал с очерков, а теперь издает толстые книги, правда очерки его были интереснее… Я очень рад, что вы остались, мне без… – Он щелкнул пальцами. – Я к вам привык, в моем возрасте привычные связи рвутся трудно, а новые завязываются еще труднее.

– В термосе чай крепкий. Хотите?

– С удовольствием, – обрадовался Баландин. – Рая очень милая девушка, но ворчит, когда опаздываешь к завтраку. – Он налил в стакан чаю, открыл пачку печенья и присел, явно располагаясь к беседе. – Чернышев, Паша, нелегкий человек, но зато с оригинальным умом и своеобразным, не лишенным иронии отношением к людям. Мне такие встречались, похожим был мой первый заведующий кафедрой, известный ученый: он зачастую бывал груб и циничен, мне, тогда еще зеленому аспиранту, казалось, что он надо мной издевается и выставляет на всеобщее посмешище; я бесился, подавал заявления об уходе, в конце концов оставался и давно считаю годы, проведенные под его руководством, наиболее важными в своей научной жизни. «Лучше с умным потерять, чем с дураком найти», – любила говорить моя мать; незаурядная личность имеет право на трудный характер. Не стану проводить прямой аналогии, но Чернышев из людей такого типа. Если не обращать внимания, закрыть глаза на его недостатки – кстати говоря, естественные для человека его профессии, – то обнаружится личность, из общения с которой вы почерпнете много пользы. Не обижайтесь на него, Паша.

– Вам легко советовать, – проворчал я, – вы здесь нужны, необходимы, а каково чувствовать себя нежеланным пассажиром и вдобавок курицей? Согласитесь, не очень-то приятно дожить до тридцати семи лет и неожиданно узнать, что ты курица, причем с бараньими или верблюжьими мозгами. Лично во мне это вызывает чувство протеста – быть может, необоснованного, однако…

Баландин прыснул.

– Вас ведь не собираются жарить, – успокоил он, – подумаешь, курица. Ну и что из этого? Не дожидайтесь сочувствия от человека, который, перешагнув через полсотни, стал жирафом. Впрочем, я привык, студенты – за моей спиной, разумеется, – кличут меня Холстомером. – Баландин весело заржал и стал в самом деле удивительно похож на жизнерадостную лошадь. – Кстати, Паша, если у преподавателя нет клички – значит к нему относятся равнодушно. Я по-настоящему уверовал в свое призвание, когда получил кличку, и вовсе задрал нос, узнав, что обо мне стали рассказывать анекдоты. Это уже высокая честь, верный признак известной популярности. Тем, что он вошел в студенческий фольклор, мой завкафедрой гордился больше, чем многочисленными званиями и наградами. Забавный народ – студенты, вы не поверите, но я даже скучаю по ним.

– Вы когда-нибудь ставите на экзаменах двойки? – улыбаясь, спросил я.

– Еще сколько! Сдать мой курс не так-то просто, на экзаменах, Паша, я сею панику! Если я этих негодяев люблю, это вовсе не значит, что поощряю их халтурить. Мою кафедру вечно критикуют за высокий процент двоек, ректор со мной воюет, но вынужден отступать, так как у меня имеется могучий покровитель – начальник главка министерства. Когда институту нужна помощь, я звоню Борису и все пробиваю. Боря – мой бывший ученик, ученого из него не вышло, но администратор – отменный. И его карьера – моя личная заслуга, поскольку именно я своевременно отчислил его из аспирантуры.

– Он тоже так считает? – засомневался я.

– Представьте себе, да, – подтвердил Баландин. – Борис неоднократно и во всеуслышание говорил, что только благодаря мне он избежал участи стать бездарным кандидатом наук. Он умница и великолепно руководит главком, а в науке был сер и бесцветен. Иной кандидатский диплом скрывает скудный интеллект так же, как хорошо сшитый костюм – сутулую спину и дряблые мышцы. Самый умный человек, которого я знаю, не окончил и восьми классов, что не мешает ему великолепно размышлять и ремонтировать пишущие машинки. Если бы, Паша, изобрели прибор, измеряющий величину и силу ума, произошла бы неслыханная переоценка ценностей.

– Отличный сюжет для фантаста! – подхватил я. – Или кинокомедии с Леоновым в главной роли. Вы меня убедили, хорошо, не буду.

– Что не будете? – не понял Баландин.

– Обижаться на Чернышева, – пояснил я, – тем более что с обиженным корреспондентом разговор короткий: капризничаешь, куксишься – скатертью дорога. А мне, Илья Михалыч, понравилась цепочка ваших размышлений, о себе-то вы и не рассказывали никогда.

– Исповедуйся вашему брату, – проворчал Баландин, – потом такое о себе прочитаешь…

– Бывает, – согласился я, – в отдельных нетипичных случаях.

– Вам я верю, Паша, – с некоторой торжественностью изрек Баландин. – Вы не из тех, кто…

– …врет как сивый мерин, – закончил я. – Надеюсь, что так оно и есть. К тому же Виктор Сергеич мудро и красиво заметил: «Мы недостаточно знакомы, чтобы не доверять друг другу».

– Слишком красиво, – неодобрительно сказал Баландин. – Бойтесь афоризмов, Паша, они игра поверхностного ума и более подходят ораторам, чем мыслителям. Разумеется, – спохватился он, – я вовсе не имею в виду Корсакова, который представляется мне умным человеком и интересным собеседником. Уже одно то, что он смело прервал многоообещающие лабораторные испытания ради натурных…

– А вы? – поинтересовался я. – Давно хочу об этом спросить: вот вы, Илья Михалыч, профессор, доктор наук, у вас студенты и аспиранты, – почему сами пошли в экспедицию, а не послали кого-нибудь?

Баландин широко улыбнулся:

– Помните, я чуть не подпрыгнул, когда Чернышев признался, что полез в шторм из любопытства? Вот и я пошел в море: поглазеть. Ну а если шире – хотелось самому проверить порошок и эмаль, я ведь этими штучками восемь лет занимаюсь. До смерти хотелось, Паша, своими глазами увидеть, проверить и убедиться. Зато теперь я знаю, что с порошком грубо ошибся, не годится он на море, а вот на эмаль, не стану лукавить, очень надеюсь. Если окончательно подтвердится, что адгезия льда к ней минимальна, я вернусь домой, Паша, с высоко поднятым носом. Разве этого мало?

– Много, – заверил я. – Ребятам нравится, что вы легко признали ошибку с порошком, думали, что вы полезете в бутылку и будете настаивать.

– Ну, легко не то слово, – сказал Баландин, – мне было очень даже обидно, ведь на суше порошок зарекомендовал себя совсем неплохо. Но если уж быть честным до конца, друг мой, сия неудача не из тех, о которых долго скорбишь. По большому счету, наши с вами ошибки – это ошибочки, мелкие уколы самолюбия; настоящая, огромная ошибка, достойная статьи в энциклопедии, по плечу только гению – вспомните хотя бы Роберта Коха с его туберкулином или «Выбранные места из переписки с друзьями» Гоголя. – Баландин оживился, чувствовалось, что размышлять на эту тему ему интересно. – Впрочем, гению труднее всего, он слишком одинок, потому что всегда идет против течения: в истории человечества не было ни одной гениальной идеи, которую сначала не подняли бы на смех и не осыпали оскорблениями, ибо каждая новая идея раздражает своей дерзостью и вызывает ненависть к ее создателю. Поэтому в личной жизни гениальные люди чаще других бывают несчастны. Но когда гений умирает и рожденная им идея начинает свое победоносное шествие, люди спохватываются и вспоминают лишь о том, что он сделал для человечества, а не о том, в чем ошибался, с кем жил и какие черты его характера были несносны для окружающих. Меня коробит, когда иные исследователи выкапывают интимные письма великого человека и с энтузиазмом, достойным лучшего употребления, перетряхивают давно остывшее постельное белье… Паша, я очень отвлекся, верный признак старческой деградации, как в рассказе Марка Твена «Старый дедушкин баран»; мы говорили об ошибках: так вот, мое отношение к ученому во многом определяется тем, как он их признает. Ошибки цементируют наш опыт, их не надо бояться, они, если хотите, необходимы, ибо развивают способность к сомнению – нужно лишь своевременно их осознать. Иначе – крах. Это необычайно важно, Паша: если человек упорствует в своих ошибках и даже норовит превратить их в победы, он безнадежен, нет веры ни ему лично, ни его работе. И в этой связи на меня произвело большое впечатление, что Чернышев безоговорочно признал ошибочность, неточность своего маневра: в тех обстоятельствах – вы, конечно, помните, что страсти на обсуждении легко могли вспыхнуть, – не всякий решился бы на это. За такую принципиальность и самокритичность я готов даже простить ему чудовищный выпад по адресу моего носа.

– Какой выпад?

– Он заявил, что таким носом можно расщепить атомное ядро! – Баландин оглушительно заржал и, вытерев слезы, пояснил: – Это когда я на мостике чуть не вышиб окно.

– Грубиян! – не очень искренне возмутился я.

– Ерунда, – отмахнулся Баландин. – Мой нос послужил темой для острот не одному поколению студентов. Пусть смеются, лучшей разрядки не придумаешь. Знаете, что я заметил? Человек без чувства юмора не способен к научной работе, ему не хватает воображения и критического отношения к себе. Юмор – великая штука, Паша, если человек обижается на шутку, он либо глуп, либо тщеславен, либо то и другое. В смехе есть нечто такое неуловимое, возвышающее нас над рутиной повседневной жизни. Представьте себе мир, из которого исчез юмор, – это была бы катастрофа, сравнимая с той, как если бы исчезло трение. Я вовсе не собираюсь идеализировать нашего капитана, но ценю его, в частности, за то, что он любит шутку и не становится в позу, когда сам оказывается ее объектом. Ну а крепкие словечки – вы больше меня видели, Паша, и лучше знаете, как говорят, глубинку: без них, как без смазки, наши подшипники срабатывают со скрипом… Чувствуете, качнуло? Мы отходим от причала. Паша, если б вы знали, как я не люблю качку…

– Ванчурин пообещал дня два штиля, – обнадежил я. – Корсаков огорчился, обледенения-то не будет, а Федя тут же отреагировал в своей манере: «Ай-ай, как не повезло, Виктор Сергеич, снова солнышко! Что ж, придется героически загорать».

– Федю можно понять, – сказал Баландин, – ему-то обледенение ни к чему: орден не дадут, зарплаты не прибавят, одна морока и острые ощущения, в каковых ни он, ни его товарищи абсолютно не нуждаются. Со своей колокольни ему открывается именно такая правда. А между тем колокольня на судне одна: капитанский мостик. Обзор оттуда наилучший, и решения принимаются только там.

– Иной раз мучительные, – припомнил я. – «Морально-этический вопрос», как говорил Чернышев: имеет ли право капитан во имя науки рисковать жизнью находящихся на борту людей? Даже если каждый дал подписку о том, что идет в экспедицию добровольно. Щепетильная ситуация, Илья Михалыч?

– Пожалуй. – Баландин задумался. – Мне это как-то в голову не приходило… Прививку, о которой он рассказывал, делал-то себе один человек, один – и себе… Ну а вы что скажете?

– Запутался, – признался я. – Нет у меня еще позиции, что ли. Да и в отличие от Феди не имею я на нее права – нейтральный пассажир…

Баландин покачал головой:

– Нет у нас здесь башни из слоновой кости, друг мой. Нейтральность предполагает другую судьбу, а она может быть для нас лишь одна, общая. Вы меня крайне заинтересовали. Не секрет, что вам говорил тогда капитан?

– Для вас – нет… То ли он проверял на мне свои ощущения, то ли просто прощупывал пассажира… Я сказал тогда, что знаю, на что иду, и этим выразил полное свое согласие с его решением штормовать…

Баландин одобрительно кивнул.

– …а он, абсолютно для меня неожиданно… попробую припомнить дословно, смысл во всяком случае: «Мы ведь не на войне, тебе хорошо – бобыль, пустоцвет, а Лыкова шесть человек ждут на берегу». Вот вам и «капитанская колокольня»…

– Когда был разговор? – живо спросил Баландин. – До или после шторма?

– В самом начале.

– И все-таки он пошел на риск! – возбужденно воскликнул Баландин. – Прививку – себе, вам, Никите, всем! – Он вновь задумался, закурил, забыв, что мы уже давно повесили табличку: «За курение – под суд!» – Да, ситуация щепетильная, я бы сказал, даже очень…

В дверь постучали.

– Вот вы здесь сидите и ничего не знаете! – Птаха просунул голову в каюту. – Давно в цирке не были?

Мы рванулись наверх. По дороге Птаха сообщил, что капитан порта попросил Чернышева расчистить от льда бухту, а это зрелище получше всякого цирка, потому что туда пускают по билетам, а здесь бесплатно.

Не очень пока что понимая, мы выбрались на бак, откуда доносился сочный смех Корсакова. Никита стрекотал кинокамерой, а по бухте, усиленный динамиком, гремел голос Лыкова:

– Ни уклейки вам, ребята, ни хвоста!

Разобравшись, в чем дело, мы стали свидетелями редкостного спектакля. На залитом утренним солнцем льду бухты мирно пристроились у лунок человек двести любителей-рыболовов.

– …все наши, но одно дело – тралом в море, а другое – на удочку, – комментировал Птаха. – Клюет здесь трам-тарарам, не успеваешь вытаскивать!

Дав предупредительный гудок, «Семен Дежнев» начал разгонять лед.

– …его сейчас нужно ломать, пока он слабый, – продолжал Птаха. – Топай, топай, кореш!

Лед расползался. На баке стоял хохот: сбежавшиеся «на цирк» матросы подавали советы отчаянно сквернословящим любителям рыбалки. Одни грозили судну кулаками, другие с проклятиями подхватывали деревянные чемоданчики и бежали к краю бухты, а третьи, сидя к нам спиной, мужественно не обращали на приближающееся судно внимания до тех пор, пока лед не начинал плясать под их ногами. Один из них, самый упорный, демонстративно вытащил из кармана клок ваты и сунул в уши.

«Семен Дежнев», который и так шел на самом малом, остановился в нескольких метрах. На крыло мостика из рулевой рубки выскочил Чернышев и проорал в мегафон, образно именуемый «матюгальником»:

– Птаха, спусти штормтрап и прочисть этому барану уши!

– Как бы не так, – ухмыльнулся Птаха. – Для тебя он, может, и баран, а для нас, вознесенских, Сан Саныч, директор ресторана. Филя, доложи Архипычу, пусть сворачивает.

Выслушав донесение Воротилина, Чернышев что-то ему сказал, спустился с крыла на палубу и торжественно прохромал на бак.

– Сан Саныч! – приторно-вежливым, даже елейным голоском обратился он к застывшему над удочкой рыболову. – Как клюет?

Сан Саныч не шелохнулся.

– Наверное, плохо слышит, – проворковал Чернышев и неожиданно рявкнул: – Полундра! В ресторане ревизия!

Не оборачиваясь, Сан Саныч сплюнул в лунку. Чернышев щелкнул пальцами, подавая знак Воротилину, и за борт с шипением полетела дымовая шашка.

– Выкурили, – удовлетворенно констатировал Чернышев, когда Сан Саныч, окутанный клубами дыма, позорно бежал. И крикнул вдогонку: – За порциями проследи, за порциями, мошенники у тебя на раздаче!

Заглушая гудками проклятия по своему адресу, Чернышев быстро разогнал остальных рыболовов, победно протрубил на прощание, и «Семен Дежнев» вышел в открытое море.

Много спустя, когда зароненное Баландиным зерно проросло и я замахнулся на повесть, мне не раз вспоминалась эта сцена. Теперь, по прошествии времени и после всего, что случилось, она не кажется столь значительной, но тогда я сидел не за письменным столом в своей квартире, а раскачивался вместе с креслом и глаза мои смотрели не на двор, где за Монахом гнался какой-то тип с палкой, а на угрюмо волнующееся за иллюминатором море. Одно дело – быть истолкователем событий, и совсем другое – их участником: совершенно разные ощущения.

Вспоминаю, тогда меня вдруг пронзила мысль, что капитан Чернышев – одержимый навязчивой идеей фанатик, и мне на миг стало страшно. Его взгляд показался мне безумным. Я смотрел на него и думал, что за изменчивым, как ветер на море, поведением этого человека, нарочито уважительным, а на самом деле пренебрежительным отношением к спутникам по экспедиции, скрывалась железная решимость навязать нам свою волю и любой ценой осуществить задуманную идею. А страшно мне стало потому, что я физически ощутил давящее превосходство его воли, полную свою неспособность что-либо ей противопоставить: ну что может сделать попавшая в водопад щепка? Я говорю о себе, а лучше бы сказать «мы»: на лицах моих товарищей читались такие же мысли.

И хотя права голоса я не имел и обязан был оставаться беспристрастным свидетелем, всей душой я склонялся на сторону Корсакова.

– Такие дела, – повторил он, обводя нас глазами. – Чего пригорюнились?

– Минута молчания, – сказал Кудрейко. – Осмыслить надо, Архипыч.

Задумался и Чернышев, единственный из нас, для которого докладная записка была не просто информацией и поводом к размышлению.

– Сколько льда набрали погибшие траулеры? – спросил Ерофеев.

Чернышев вздрогнул и непонимающе на него посмотрел. Ерофеев повторил вопрос.

– Судя по отрывочным, весьма приблизительным данным, за тридцать тонн.

– Но этого оказалось достаточно, – напомнил Никита.

– В сильнейший шторм! – Чернышев насторожился. – А у нас штормик – пять-шесть баллов. Есть разница?

– Есть, но…

– Займись своим делом, Никита, – сказал Корсаков. – Алексей Архипыч, с материалами расследования, в том числе с вашими показаниями, меня ознакомили в Морской инспекции. Картина гибели траулеров ясна: обстоятельства не позволили экипажам своевременно околоть лед, в первую очередь с вертикальных конструкций. У меня вопрос лично к вам. Известно, что «Семен Дежнев» наряду с другими траулерами находился точно в таких же условиях, как «Бокситогорск»…

– Вопрос ясен, – недослушав, кивнул Чернышев. – В том, что «Дежнев» остался на плаву, никакого чуда нет. Первое: аврал я начал сразу же, как только стал обрастать, не теряя ни минуты; весь экипаж, за исключением вахты на мостике, в машине и радиста, двенадцать часов подряд непрерывно окалывал лед. Второе… помните, я просил Никиту сделать пометку? Дай-ка сюда папку… шведское судно «Титан»… вот: «Главной ошибкой капитана было то, что он решил выравнивать крен не путем околки льда, а перемещением грузов, что и привело к опрокидыванию судна». Итак, второе: когда я понял, что лед нарастает быстрее, чем мы его сбиваем, я запрессовал все днищевые танки забортной водой, и остойчивость у меня была лучше, чем у многих других. А на «Титане» топливо и воду перекачивали с борта на борт – грубейшая ошибка! – и судно получило резкий крен, выровнять который не удалось. Третье: ход я сбавил до среднего и затем до малого, чтобы уменьшить удар о волну и, следовательно, забрызгивание, благодаря чему хотя и с потерей во времени, но добрался до ледяного поля.

– Почему не все так поступили? – спросил Баландин. – Ведь то, что вы предприняли, совершенно логично! Даже неспециалисту ясно, что…

– Ошибаетесь, Илья Михалыч, – перебил Чернышев, – далеко не всем и далеко не так уж ясно. Знаете, что такое запрессовать топливные танки забортной водой? Со мной Дед неделю разговаривать не хотел: сутки, а то и больше нужно потом чистить танки. Очень неприятная, грязная и нелюбимая работа, Илья Михалыч. Другие рыбу ловить будут, а ты лежи в дрейфе, скреби танки и гляди, как твои соседи трал за тралом таскают и над тобой, перестраховщиком, посмеиваются. Редко какой капитан на такое пойдет, сто раз себя уговорит – авось пронесет? Сколько судов погибло из-за этого «авось»… И из-за того, что не сразу окалываться начинали, и к ледяному полю пробивались недостаточно упорно – опять же авось кончится шторм, ближе к району лова будем, чего время терять…

– Спасибо, Алексей Архипович, – сказал Корсаков. – Ваша аргументация вполне меня убедила…

– Давно бы так! – откровенно обрадовался Чернышев. Мне даже показалось, что он еле удержался от мальчишеского желания протянуть Корсакову руку. – Замучаешься с вами, учеными…

– Я не закончил, – холодно возразил Корсаков. – Ваша аргументация совершенно меня убедила в одном: набирать предельное количество льда настолько опасно для судна, что я решительно отвергаю эту идею как ошибочную и даже абсурдную.

– Полу-ндра! – дурным голосом выл Перышкин.

Бац! На палубу свалилась двухпудовая глыба.

– Спасайся, кто может!

Птаха разогнал нас по помещениям: пока с мачты, вант и штагов лед не сбит, «всяким разным» появляться на палубе запрещено. Околку верхних конструкций производили матросы, а нам будут доверены палуба, ватервейсы, шпигаты, брашпиль и тамбучина. «На это даже у вас ума хватит», – сурово заметил Птаха, глядя в пространство, но явно адресуя обидную реплику Баландину, который лишь виновато моргал глазами и подхалимски поддакивал: «Разумеется, Костя, можете на нас положиться, Костя». Только что Баландин крупно проштрафился – это если говорить мягко, учитывая его заслуги. Предыдущие околки подтвердили замечательные свойства эмали: с покрытых ею поверхностей лед сбивался несравненно легче, и от очевидного, всеми признанного успеха Илья Михайлович слегка опьянел. Как только объявили околку, он первым выбежал на палубу, влез на две бочки у лобовой надстройки, лихо ударил по ней мушкелем – и на него обрушилась огромная пластина льда, весом побольше тонны.

Редчайший, поразительный случай! Ударив, Баландин потерял равновесие и провалился между бочками – его откопали совершенно невредимым. Когда, белый как смерть, Чернышев выдернул его из груды битого льда, Баландин отряхнулся, изысканно поблагодарил: «Весьма признателен, не стоит беспокоиться», радостно осклабился при виде голой надстройки: «С одного удара, прелестно!» – и, обратив внимание на наши искаженные от пережитого страха лица, обеспокоенно спросил: «Что-нибудь случилось?»

– С воскресением! – сделав умильное лицо, просюсюкал в ответ Чернышев и заорал на бедного Птаху: – Оторву цыплячью голову! Гони всех отсюда к чертовой бабушке!

За последние дни это был единственный случай, заставивший нас поволноваться. Редкостно спокойно прошли две недели, настолько умиротворяюще-спокойно, что я впервые за время плавания по-настоящему выспался и даже прибавил в весе. Утром мы выходили в море, набирали лед и возвращались обратно в бухту, где при помощи кренования определяли его вес, окалывались и снова шли в море. Забавная штука – кренование, вроде развеселой игры для школьников младшего возраста. Перед отплытием экипаж выстраивается и по команде бегает от одного борта к другому, судно раскачивается, и прибор Амаева пишет крен – замеряет амплитуду колебаний. По возвращении беготня повторяется, записи амплитуд сравниваются и по формуле определяется ледовая нагрузка. Казалось бы, самодеятельность, а точнее количество набранного льда не определишь, разве что на аптекарских весах.

И так каждый день. В шторм случалось, что положенные двадцать тонн мы набирали часов за пять, а однажды даже за четыре, в другие выходы и за сутки лед еле-еле нарастал, но столь разные условия как раз и оказались необходимыми для вдумчивого анализа всех стадий обледенения. Были успешно испытаны такие средства защиты, как смывание снежной каши и слабого льда горячей водой из пожарных шлангов, три вида эмалей и прочее. Ежедневно проходили обсуждения, материал накапливался интереснейший, и научный состав экспедиции не скрывал своего удовлетворения.

Обрел спокойствие и экипаж. Конечно, палубные матросы ворчали: невелика радость сбивать и сбрасывать за борт многие тонны льда, но работа была будничная, без особых тревог и авралов, и времени для досуга оставалось достаточно. По десять человек набивалось в кубрик послушать веселую травлю Перышкина, изощрялась в своем искусстве Любовь Григорьевна, вечерами в кают-компании крутились фильмы, в каютах сражались в шахматы, будто и не было никаких треволнений, мир и благополучие снизошли на СРТ «Семен Дежнев» за эти недели. Чернышев в обществе появлялся редко, на обсуждениях отмалчивался, вообще как-то ушел в тень и поблек. Подлинным хозяином экспедиции стал Корсаков.

Никита вышел и хлопнул дверью.

Я собрал шахматы, сложил разбросанные бумаги и закурил. Качать стало заметно сильнее, к ужину Ванчурин обещал семь-восемь баллов; значит, к полному удовлетворению Васютина, мы вскоре возьмем курс на Вознесенскую. А почему только Васютина? Ко всеобщему удовлетворению! Переночую в гостинице, а утром, даст бог погоду, полечу домой на самолете. Никто по мне здесь скучать не будет, экспедиция программу завершает, понемногу все разъедутся. К черту это холодное море, качку, узкую и жесткую, похожую на гроб, койку, постылую, обманувшую мои надежды экспедицию!

На минуту мне стало жаль Никиту, но только на минуту. Не крепостное право, ненавидишь – уходи, а раз не уходишь, значит, как говорит Федя, раб в тебе сидит… А, пусть сами разбираются, мне и своих фурункулов хватает…

Как всегда в таких случаях, я стал перебирать в памяти неудачи, анализировать и очень жалеть свою невезучую личность – сентиментальное состояние, в которое куда легче впасть, чем из него выйти. Смешно, однако, находятся люди, которые и мне завидуют – моей довольно-таки жалкой журналистской известности, холостому состоянию, квартирке и даже ржавой железной банке, хромоногому «запорожцу». Все-таки нет такого разнесчастного человека, который в глазах еще больших неудачников не кажется избранником божьим, баловнем судьбы… А чего это я, в самом деле, разнылся? Ноги ходят, голова не бог весть как, но варит, и крыша над ней не дырявая, а под крышей Монах. Обругав себя размазней и слюнтяем, я вытащил из рундука чемодан, начал складывать вещи и застыл, пораженный неожиданно охватившим меня ощущением.

Мне совсем не хотелось возвращаться!

Я снова присел и закурил. Да, совсем не хотелось. Как болельщик проигрывающей команды не покидает стадион, так и я должен сидеть здесь до финального свистка. Иначе ответный гол, которого жаждало все мое существо, могут забить без меня. А не забьют – я все-таки сидел, болел, делал все, что мог. Не получится цикл – черт с ним, не беда: все, что я здесь увидел, спрячется в подкорке и когда-нибудь проглянет, как после бурных ливней, размывших овраг, иногда обнажаются зарытые в землю монеты.

Будоражимый этими нестройными мыслями, я сунул чемодан обратно в рундук и только хотел одеться, чтобы выбраться на палубу, как по трансляции послышался голос Лыкова: «Крюкова просят зайти в каюту капитана».

Бывает, что неделями никаких событий не происходит и никому ты не нужен, тоскуешь, места себе не находишь, и вдруг события прут навалом, и всем до тебя есть дело, и рвут тебя на части, ничего ты не успеваешь и сожалеешь только о том, что в сутках двадцать четыре часа, а не сорок восемь.

С той самой минуты так со мной и происходило на «Семене Дежневе».

Я решил сделать вид, что это ко мне не относится, и, сжавшись в комок, затаился в темном левом углу рубки.

– Одно слово – и выгоню, – заметив меня, предупредил Чернышев.

Я благодарно кивнул. В салоне иллюминаторы давным-давно обмерзли, в моей каюте их вовсе не было – внизу бы я сходил с ума.

Обколов и выбросив за борт лед, палубная команда скрылась в тамбучине. Палуба быстро стала покрываться ледяной коркой, но пока что большая часть воды стекала по ватервейсам, шпигатам и штормовым портикам. Судно подбрасывало и швыряло, шторм, как предсказывал Ванчурин, перевалил за семь баллов, и шаривший по морю прожектор «Дежнева» не мог вырвать из тьмы ничего, кроме вздыбленных, распсиховавшихся волн.

– Право руля три румба! – приказал Чернышев.

– Есть право руля три румба.

Лыков сжал мою руку и кивком указал на появившуюся вдали, выхваченную лучом света неестественно белую глыбу.

Присмотревшись, я увидел невероятное, не укладывающееся в сознании зрелище: по Японскому морю, избиваемый волнами, плыл айсберг. Мне почему-то вспомнилось, что такие айсберги полярники называют пирамидальными: широкие у основания, они конусом сужаются кверху. С каждой минутой айсберг становился все ближе, и вскоре я различил – нет, не различил, угадал – обросшие льдом мачты и белые силуэты спасательных шлюпок на ботдеке.

Это было ПРС «Байкал».

На него было страшно смотреть, не верилось, что это склонившееся набок бесформенное чудище есть создание человеческих рук. Лобовая надстройка, палуба перед ней, брашпиль, тамбучина, борта – все срослось и сровнялось, все лишь угадывалось за сплошным нагромождением льда. Прожектор «Байкала» то подмигивал, как глаз изувеченного циклопа, то вдруг исчезал, когда судно накрывала волна.

Это был корабль-призрак, людей на нем не было видно.

Лыков загасил сигарету в приспособленной под пепельницу консервной банке.

– Значит, как решили, Архипыч?

– Другого выхода не вижу, – сказал Чернышев. – Катамаран.

– Катамаран, – кивнул Лыков. – Воротилин и Дуганов?

– Они, кто же еще.

Вцепившись в поручни, оглушенный ужасом, я смотрел, как «Байкал» вдруг лег на левый борт. Будто откуда-то издали донеслась короткая ругань Чернышева, именно к левому борту, видимо, он рассчитывал подойти. Значит, надо разворачиваться, становиться лагом к волне – предусмотрительно же мы избавились ото льда!

Я отпрянул – здоровенная волна хлестнула по смотровому окну рубки.

– Держись, Георгич! – крикнул второй штурман Ваня Ремез.

Перышкин повис на штурвале – «Дежнева» круто положило на борт.

– Одерживай, трам-тарарам!

«Дежнев» описал дугу, выпрямился. Перышкин повернул ко мне неулыбающееся лицо, подмигнул:

– Понял, что такое «задумался»?

– Молчать на руле!

«Байкал» по-прежнему лежал на борту, верхушки его мачт, казалось, едва не касались воды. Я боялся подумать о том, что творится в его каютах, помещениях, из которых нет выхода.

Чернышев повернулся к Лыкову:

– Антоныч, пора.

– Я тоже пойду! – неожиданно выпалил Перышкин. – У Дуганова колено распухло.

Чернышев внимательно посмотрел на Перышкина и включил палубную трансляцию:

– Дуганову немедленно прибыть на мостик! Палубной команде приготовиться к швартовке!

К швартовке?! Как, куда ты думаешь швартоваться?

Дверь тамбучины открылась, по палубе, волоча за собой страховочный конец, заскользил Дуганов. Поднявшись по трапу на крыло мостика, он распахнул дверь, и нас обдало сырым морозным воздухом. Перышкин передал Дуганову штурвал, криво усмехнулся, встретившись со мной глазами, и вслед за Лыковым выскочил из рубки.

Теперь, когда мы оказались совсем рядом с «Байкалом», я отчетливо видел темную, свободную ото льда подводную часть судна. В то мгновение мне почудилось, что «Байкал» до жути похож на мертвого кита; еще я подумал, что, если тысячетонная волна подхватит и бросит нас друг другу в объятия, «Дежнев» треснет и рассыплется, как гнилой орех.

– Приготовиться к прыжку! – возвестил по трансляции Чернышев.

Кажется, впервые в жизни я физически ощутил, что волосы мои встают дыбом: гигантская волна приподняла судно, на фальшборт, отчаянно балансируя, вскарабкались Воротилин и Перышкин – оба в оранжевых спасательных жилетах – и прыгнули вниз. Спустя секунду, когда «Дежнев» нырнул в волну, я на миг увидел две оранжевые фигурки, застывшие на глыбе льда.

Чернышев сбросил шапку, вытер рукавом струившийся по лицу пот.

Я вскрикнул, но голос мой сел, и изо рта вырвался какой-то хрип: одна из фигурок исчезла. Ремез бросился к двери правого крыла и настежь ее распахнул:

– Ползут, Архипыч! Филя уже на ботдеке!

– Воротилин, Перышкин, заводи концы! – выскочив на крыло, проревел в мегафон Чернышев. – Птаха, трави швартовые!

Наконец-то я понял смысл брошенных Чернышевым слов: «Другого выхода не вижу – катамаран!» Я продвинулся к открытой двери, я хотел видеть все.

Оранжевые фигурки ползли по льду.

Я снова вскрикнул: ревущая с пеной волна накрыла «Байкал».

– Назад! – Чернышев отбросил меня от двери.

Не знаю, сколько это продолжалось, минуту или час. На кого-то орал Чернышев, где-то вроде бы заело лебедку, никак не удавалось завести за мачту «Байкала» швартовый конец.

– Лыков, Птаха – вира!

Одним прыжком Чернышев оказался у распахнутой двери, ухватился за притолоку и застыл, как изваяние. Ремез ударил меня кулаком по плечу.

«Байкал» медленно выпрямлялся – призрак оживал!

Чернышев подскочил к Дуганову, ухватился за шпаги штурвала.

– Руль прямо! – бешено заорал он.

Треск, грохот – и, сбитый с ног неведомой силой, я пребольно ударился о штурвал. В соленом рту появилось что-то постороннее, прокушенным языком я нащупал дыру в верхней челюсти и с кашлем выплюнул два зуба.

– До свадьбы заживет! – Чернышев помог мне подняться, на его глазах были слезы. – А ты говоришь – оверкиль!

Не чувствуя боли, я бросился к двери.

Прижавшись друг к другу, будто обнявшись, покачивались на волне ПРС «Байкал» и СРТ «Семен Дежнев».

Сначала мне померещился тихий женский смех, а потом я услышал настойчивый призыв: «Всех посторонних прошу покинуть борт! Всех посторонних прошу…» Спросонья мелькнула мысль, что я и есть посторонний и что меня черт знает куда сейчас повезут. Не продрав как следует глаза, я привычно сбросил ноги, соскочил вниз – и ошалело уставился на двух хохочущих женщин. Наверное, я был хорош – в майке далеко не первой свежести, мятых трусах и с заспанной, битой физиономией.

– Нашли место и время, – незнакомым голосом прошепелявил я, сдирая с койки Баландина одеяло и укутываясь, что вызвало новый приступ веселья. – Расселись тут, людей пугают… бесовки.

– Совсем как мой Алексей, – защебетала Маша, – с кем поведешься, от того и наберешься. А ведь какой культурный Павел Георгич были, какие слова красивые говорили, ножкой шаркали!

– Ну просто бич из портовой забегаловки, – улыбнулась Инна.

«Всех провожающих прошу покинуть борт», – уныло вещал по трансляции Лыков.

– Слышали? – В каюту вошел Чернышев, в новой с иголочки форме, в белой рубашке, при галстуке. – Откуда здесь это пугало? – удивился он. – Боцман, убрать!

– Пошли вы все к черту, – пряча голые ноги, возмутился я. – Дали бы человеку одеться.

Дверь скрипнула, и Зина, просунув голову, жадно уставилась на Инну.

– Брысь! – рыкнул Чернышев, и дверь захлопнулась. – Мария, ты мне нужна.

– Спохватился, милый муженек, – пропела Маша, – а я-то думала, что необнятая уйду!

Мы остались одни.

– Выступать приехала? – глупо спросил я, прикрывая рот рукой.

– Сыро здесь, – подернув плечами, сказала Инна. – Ну и дикция у тебя, Паша. С Розой Семеновной поговорю, вернешься, новые вставит.

– Поговори. Как ты?

– Было не очень, теперь спокойнее. Я ведь от Юрия Петровича ушла.

– Слышал.

– Паша, ты ужасно смешной! – Инна засмеялась. – Родной Монах не узнает.

– Конечно смешной, мы очень веселились ночью.

– Весь поселок ходуном ходит. – Инна поежилась. – Здесь такое творилось, жены, дети…

– Все живы, и слава богу. Тебе пора.

– Да, пора. – Инна встала и подошла ко мне. – Ничего, если я пока у нас… у тебя поживу?

– Ключи у Гриши, – сказал я. – Монах обрадуется.

– А ты?

– Обязательно сейчас отвечать?

– Мы с тобой, – с горечью сказала Инна, – два стареющих дурака. Будь здоров, береги себя.

Она распахнула шубку, прижала мою голову к груди и быстро вышла из каюты.

19 февраля. В 10 часов 30 минут поясного времени IX пояса «Семен Дежнев» вышел из бухты Вознесенская и взял курс на северо-восток Японского моря в сторону залива Надежды. В море наблюдался блинчатый лед.

В 15 часов 20 минут получено штормовое предупреждение об усилении в период 15–17 часов северо-восточного ветра и угрозе обледенения. В 17 часов 45 минут ветер достиг 7–8 баллов, началось интенсивное забрызгивание судна. Проведен комплекс гидрометеорологических наблюдений. Направление ветра 30 градусов, скорость 15 метров в секунду, температура воды минус 1,7 градуса, температура воздуха минус 13 градусов, высота волн 2,5–3 метра.

В 18 часов 15 минут легли на курс 130 градусов, после чего забрызгивание и обледенение судна прекратились. На конструкциях продолжалось затвердение льда. В 19 часов вновь изменили курс на 345 градусов, что привело к интенсивному забрызгиванию и обледенению…

Судно введено в ледяное поле у залива Надежды, лед сколот.

Средняя интенсивность обледенения на палубе была около двух сантиметров в час, а максимальная у среза надстройки пять сантиметров в час. Судно принимало в час в среднем 4,7 тонны льда.

Определено распределение льда на поверхности судна в следующих размерах: на палубе, палубных механизмах и устройствах 50–55 процентов от общего веса льда; на бортах, фальшбортах и планшире около 20 процентов, на вертикальных переборках надстроек 10 процентов и на вертикальных конструкциях около 15 процентов. Примерно такое же распределение льда выявилось и на предыдущих испытаниях.

Данный вид обледенения следует квалифицировать как очень сильный, представляющий опасность для судов типа СРТ. Для достижения критического состояния в зоне обледенения достаточно находиться 9–10 часов.

Выводы:

1. Штормуя против ветра и волны и неоднократно меняя курс, «Семен Дежнев» за восемь часов набрал 38 тонн льда. Это больше, чем на «Вязьме», едва избежавшей опрокидывания, но меньше, чем на «Байкале», при аналогичных гидрометеорологических условиях.

Установлено, что наибольшая частота забрызгиваний имела место при следовании курсом на ветер под углами 30–45 градусов, при дальнейшем же увеличении угла интенсивность обледенения уменьшалась, а при курсе более 90 градусов забрызгиваемость и, следовательно, обледенение прекращались полностью.

Рекомендация: если позволяет обстановка, следует попытаться развернуть судно по ветру, чтобы избежать дальнейшего обледенения и сохранить остойчивость.

2. Обледенение может быть симметричным, когда лед образуется равномерно, и асимметричным, создающим кренящий момент; при следовании судна курсом строго на ветер происходит симметричное обледенение, а под углами к направлению ветра – асимметричное, причем в большей степени обмерзает наветренная сторона, что и приводит к опасному крену.

Рекомендация: необходимо любой ценой избегать асимметричного обледенения, для чего либо производить первоочередную околку с обросшего льдом борта, либо, если это невозможно, подставлять под ветер другой борт.

21 февраля. В 13 часов 25 минут поясного времени вышли в тот же район Японского моря. Гидрометеорологические условия не изменились. В 14 часов 40 минут начался обильный снегопад, ветер усилился до 10 баллов, волнение моря 8 баллов, температура воздуха минус 10 градусов. Началось интенсивное обледенение. Отрабатывался разворот на 180 градусов на заднем ходу. При развороте на волну судно скренилось на ПБ до 35 градусов, но быстро выпрямилось. Последовали малым ходом с попутной волной на юго-восток.

Из-за снегопада лед имел вязкую структуру и чрезвычайно трудно поддавался околке.

Во время пробной околки в 17 часов 15 минут закатившейся на палубу волной смыло за борт Крюкова П. Г., однако, ухватившись за стойку шлюпбалки, он удержался.

Повторный маневр разворота на волну, так же как и первый, привел к опасному крену.

Впервые произведено успешное испытание полиэтиленовой пленки Баландина. Полиэтиленовой пленкой были покрыты грузовая стрела и часть мачты, лед с покрытых участков сбивался с двух-трех ударов, то есть несравненно легче, чем с непокрытых.

К 22 часам характер качки стал изменяться: судно стало очень медленно крениться на ЛБ и столь же медленно возвращаться в первоначальное положение. Одновременно с выходом в ледяное поле начата немедленная околка льда с вертикальных конструкций.

Ведя замеры по восьми точкам, Ерофеев и Кудрейко определили вес набранного льда в сорок тонн. Околка льда произведена в безопасных условиях.

Зафиксированные повреждения: волной выдавило стекла в рубке у правого крыла, оборвало антенны.

Обледенение при сильном снегопаде следует квалифицировать как крайне опасное.

Выводы:

1. Разворот на 180 градусов на заднем ходу рекомендовать нельзя, так как для обледеневших судов типа СРТ он слишком опасен и может привести в штормовых условиях к опрокидыванию судна. Данный маневр может быть использован лишь высокобортным судном с большим тоннажем.

2. Еще раз проверить и рекомендовать к использованию, помимо эмалей, полиэтиленовую пленку Баландина.

3. Большинство капитанов при обледенении предпочитают держать судно носом на волну – главным образом для того, чтобы не менять заданный курс или не удаляться от района промысла. У данного вида штормования, однако, имеются очевидные недостатки: слишком интенсивно идет процесс обледенения, судно испытывает чрезмерно тяжелые динамические нагрузки от ударов волн, которые расслабляют заклепки и швы наружной обшивки, что создает угрозу возникновения течи и даже перелома корпуса.

Рекомендация: прежде чем попытаться развернуться и начать штормование по волне, необходимо оценить обстановку. При этом особое внимание следует обратить на одно обстоятельство: если длина волны близка или равна длине судна, метацентрическая высота, и так понизившаяся из-за обледенения, может оказаться отрицательной и судно опрокинется. Поэтому в данной обстановке необходимо немедленно уменьшить скорость, чтобы гребни волн быстрее проходили среднюю часть судна. И вообще в тех случаях, когда длина крутых и коротких волн близка к длине судна, штормовать по ветру рекомендуется лишь при крайней необходимости.

4. Обледенение высоко расположенных конструкций, увеличивая парусность судна, представляет особую опасность для удержания его на плаву. Смерзание в одно целое рангоута, такелажа, мачты может привести к критическому крену.

Рекомендация: в любых условиях производить первоочередную околку высоко расположенных конструкций.

Утро началось с неприятнейшего сюрприза.

– Понятно, почему вы ночью так развоевались, – положив руку на мой лоб, сказал Баландин. – Метались, стонали, кому-то грозили… – Он достал из портфеля термометр. – Ну-ка, будьте любезны. Ставлю вас в известность, что я популярный в кругу своих друзей шаман. Все болезни лечу медом, у меня запасена целая банка.

– До меня ли, – запротестовал я. – Ведь мы выходим в море…

– В лучшем случае к вечеру, – успокоил Баландин. – Еще не восстановлены антенны и окна в рубке. Ну а если даже и выйдем, указания капитану будете передавать через меня!

Баландин жизнерадостно заржал. За полтора месяца он, по его собственному выражению, «сбросил лишний вес» и, длинный, на редкость тощий, в непомерной, с плеча Воротилина тельняшке, выглядел как дружеский шарж на Дон Кихота.

– Паша, – торжественно изрек он, – простите мне отличное настроение. Идея с полиэтиленовой пленкой пришла внезапно, я и сам не ожидал, что получится так интересно. А ведь пленка, прошу учесть, значительно дешевле эмали!

– Счастливый вы человек, Илья Михалыч, – позавидовал я.

– В общем, да, – охотно согласился Баландин, натягивая свитер и сразу приобретая более степенный вид. – Что нам нужно для счастья? Капельку удачи, друг мой. Мне – придумать что-нибудь дельное, вам – собрать приличный материал, Корсакову – сохранить достоинство, девочкам – найти хороших людей и выйти замуж. Кстати, в последнее время я занимаюсь с ними математикой и химией…

– С ними тоже? – улыбнулся я.

– Паша, как вы можете, – с упреком сказал Баландин. – Да, я люблю молодежь, и мне симпатичны эти милые, незатейливые девочки, но я, разумеется, шагу не сделаю, чтобы добиться их благосклонности, ибо понимаю, что буду до крайности глуп и смешон. Прошу поверить на слово, что дело обстоит именно так. Они экстерном кончают десятилетку, Люба просила им помочь. И если Рая внимательна и усидчива, то Зина… Не нравится мне эта история, Паша, связался черт с младенцем… Я не ханжа, однако, на мой взгляд, наши понятия о «нашей женщине» должны неизбежно меняться; помню, для меня, подростка, двадцатидвухлетняя женщина казалась старухой, теперь же я не могу относиться к ней иначе как к дочери. Зато женщина, которая по возрасту годится в бабушки, часто полна для меня привлекательности, она – ровня. Не хочешь быть смешон, ищи ровню. – Он густо покраснел. – Надеюсь, вы не думаете, что я… что мы с Любой… Словом, вы не придаете слишком серьезного значения тому, что… как бы получше выразиться…

– Конечно не придаю, – великодушно помог я. – Так сохранит Корсаков достоинство, как считаете?

– Хитрый вы, Паша, – улыбнулся Баландин, – ловко переключаетесь… На этот вопрос ответить не берусь.

– А все-таки? – настаивал я. – Согласитесь, он ведет себя безупречно: в разборах принимает самое деятельное участие, будто ничего не произошло, перед Чернышевым извинился, Зину на чай не приглашает…

– А почему не приглашает, не знаете? – проворчал Баландин. – Вы наивны, друг мой, ему больше ничего не остается делать. Капитан Сильвер тоже повел себя безупречно, когда вернулся к исполнению обязанностей корабельного повара.

– Вот так сравнение! – рассмеялся я. – Не хватает только, чтобы Корсаков, как Сильвер, ночью проломил перегородку и сбежал… ну не с мешочком гиней, а с чемоданом протоколов. Нет, серьезно, Илья Михалыч, вы сами учили меня снисходительности к мелким недостаткам.

– Дайте-ка термометр. – Баландин озабоченно присвистнул. – Тридцать восемь и две десятых, имеете полное право валяться на койке, капризничать и задавать трудные вопросы… Снисходительность… Когда вам, как мне, стукнет шестьдесят…

– Шестьдесят?! – ошеломленно воскликнул я.

– Спорт, друг мой, ежедневная зарядка, водные процедуры, бег трусцой и лыжи! Когда вам стукнет шестьдесят и страсти перестанут с прежней силой надувать ваш парус, вы поймете великую мудрость Анатоля Франса: «Дайте людям в судьи Иронию и Сострадание»; тогда вы возвыситесь над будничной серостью, начнете обозревать мир с олимпийской высоты и вам, быть может, откроются новые истины. Вы поймете, что слабость бывает человечнее цельности, что настоящий друг тот, кто прощает вам вашу удачу, вы сами научитесь многое прощать и не причинять боли, и единственное, к чему останетесь непримиримым, – это к подлости во всех ее разновидностях. Сие длинное и нудное рассуждение, которому вы нетерпеливо внимаете, я привожу потому, что хочу уберечь вас от разочарований. Очень похвально видеть человека в наилучшем свете, но нельзя с этой заданной целью смотреть на него через розовые очки… Отдыхайте, бегу докладывать. Кстати, к вашему сведению, есть такой морской сигнал: «Имею на борту больного!»

– …симулянта, – проворчал я. – Бросьте, Илья Михалыч!

Первым явился выразить свое сочувствие Чернышев. В образных выражениях, которые я не берусь повторить, он проанализировал мою сущность, сообщил, что за мою самодеятельность Лыков и Птаха лишены двадцати пяти процентов премиальных, и, смягчившись при виде моего огорчения, ласково обозвал меня «беззубым бараном» – в его лексиконе, насколько я помнил, такого барана еще не было. Отныне выходить на палубу в открытом море мне разрешалось только в сопровождении четырех самых здоровых матросов, на поводке из манильского троса диаметром в два дюйма. Впрочем, Чернышев выразил надежду, что я так перетрусил, что и без предупреждений не высуну носа из помещения, ибо, по его наблюдениям, человек, поднятый волной и едва не вышвырнутый за борт, отныне испытывает к морю подсознательное недоверие, которое было бы еще сильнее, если бы я не успел ухватиться за стойку шлюпбалки и пошел на дно, к превеликой радости окрестных рыб.

Выпалив все это скороговоркой, Чернышев удалился, уступив место консилиуму в составе Лыкова, Баландина и Любови Григорьевны. Консилиум определил у меня бронхит, осложненный, по особому мнению Лыкова, умственной недостаточностью, и приговорил пить горячее молоко с медом, дважды в сутки ставить горчичники, есть манную кашу и не трепыхаться. На прощание Лыков пробурчал, что для прочистки мозгов не помешала бы ведерная клизма с морской водой, но из-за отсутствия процедурного кабинета пообещал поставить ее по возвращении.

Пока я, облепленный горчичниками, проклинал свою жалкую участь, вокруг кипели страсти. Ерофеев и Кудрейко, заскочившие проведать больного, рассказали, что многие на «Дежневе» взбудоражены вчерашней плавной качкой и намерением капитана пойти на сорок пять тонн. Об этом повсюду судачат, разбившись на группки, кто-то вроде бы сунулся к Чернышеву заверить завещание, но это, скорее всего, треп, а точно известно лишь то, что большое, размером с простыню, донесение начальнику управления написал Корсаков, но Лесота его не принял. Об этом Корсаков поставил всех в известность за завтраком, в присутствии Чернышева, который повздыхал, что антенна до сих пор не восстановлена, и обещал при первой же возможности ту жалобу передать. От слова «жалоба» Корсакова передернуло, но он смолчал, и завтрак закончился без перебранки. Однако в столовой команды Перышкин в открытую прохаживается по адресу капитана и требует по старому морскому обычаю предъявить ему претензию, «пока нас всех не утопили, как слепых котят».

– Точно, как слепых котят! – подтвердил Перышкин, явившийся с Воротилиным по моему приглашению. – «Во имя будущего! Все моряки вам спасибо скажут!» – передразнил он кого-то. – Только не заливай мне, Георгич, меня уже двадцать четыре года воспитывают кому не лень. Да я из их «спасибо» белых тапочек не сошью! На кой хрен я должен тонуть ради незнакомых людей, которых и не увижу никогда? Где есть такой закон, покажи!

– Такого закона нет, – сказал я. – Здесь каждый решает за себя, как несколько дней назад матрос Перышкин, который вызвался заменить Дуганова.

– Совсем другое дело, – смягчился польщенный Перышкин, – тоже мне сравнил… Своей жизни я хозяин, усек? Не желаю, чтоб мне приказывали, где и когда я должен отдавать концы!

– Вот и шел бы в управдомы, – ухмыльнулся Воротилин. – Зря на него время тратите, Павел Георгич.

– А куда еще Георгичу его девать? – съязвил Перышкин. – Каждому свое: одному кайлом махать, другому авторучкой.

Шутка мне не понравилась, впрочем Перышкин тоже. Ему, как и всем другим матросам, доставалось здорово, он сильно похудел, перестал бриться, взгляд его стал дерзким и злым. К сожалению, изменился к худшему он не только внешне, и немалая доля вины за это лежала на мне: именно я, обуреваемый профессиональным восторгом, поспешил передать звонкую информацию о самоотверженном поступке двух матросов «Семена Дежнева». Информация прозвучала по «Маяку», Перышкин задрал нос и стал смотреть на окружающих с этаким насмешливым намеком: «Кишка у вас, ребята, тонка, прыгал на „Байкал“ все-таки я, а не вы». То, что вместе с ним, и, как выяснилось, не в первый раз, прыгал Воротилин, Перышкин как-то забыл; Воротилин, который не придавал тому эпизоду никакого значения и не вспоминал о нем, остался в тени, и само собой получилось, что главную роль в спасении «Байкала» сыграл Федор Перышкин.

– Ты и кайлом не очень-то размахался, – беззлобно сказал Воротилин. – В полную силу только над борщом работаешь да Райке голову дуришь. Смотри, схлопочешь от Гриши.

– Очень я его испугался, – Перышкин фыркнул. – Нужна мне его Райка.

– Схлопочешь, – неодобрительно повторил Воротилин, – и не только за Раису, вообще. Вы скажите ему, Павел Георгиевич, язык он распустил. Плохая примета – болтать перед делом, ЧП накличешь.

– Верно, Георгич, что хромого черта на берег списывают? – с вызовом спросил Перышкин.

– Откуда ты взял?

– Люди говорят, – уклонился Перышкин. – За амбицию. Начальство само кончать предложило, а он выслуживается.

– А Кудрейко говорит, что самые важные данные за последние дни получили, – возразил Воротилин.

– Какие такие данные? – окрысился Перышкин. – Тебе-то они на кой нужны, что ты в них понимаешь?

– Кому надо, тот и понимает.

– За что я люблю Филю, так это за интеллект! – восхитился Перышкин. – Для кого хошь голыми руками каштаны из огня вытащит.

– Не кипятись, – примирительно сказал Воротилин. – Скоро домой пойдем, в отпуск. Приедешь ко мне, поохотимся.

– Так списывают, Георгич? – не обращая внимания на Воротилина, настаивал Перышкин.

– Скорее тебя спишут, – оскорбился Воротилин. – За сплетни.

– Марш отсюда, сачки! – С кастрюлькой, покрытой полотенцем, вошла Любовь Григорьевна. – Вас Птаха по всему пароходу ищет.

Выставив их из каюты, Любовь Григорьевна сняла с меня газеты с горчичниками и налила в кружку горячего молока.

– Лучше бы, конечно, от бешеной коровки, да сухой закон, – посочувствовала она. – Пей и закройся хорошенько, меду там две столовые ложки, пропотеешь.

– Федя меня и так в пот вогнал.

– Чего он к тебе шляется? – с недовольством спросила Любовь Григорьевна. – Напрасно его балуешь, на весь мир расхвалил. Пустоцвет он и шатун, я его от девочек отвадила, так он, сопляк, ко мне стучится! Филю бы не испортил, Филя у нас образцово-показательный. – она мечтательно улыбнулась, тряхнула серьгами. – Эх, была бы я лет на пятнадцать помоложе… Ты, Паша, укройся получше, есть долгий разговор.

Она села, глубоко вздохнула и беспокойно на меня посмотрела.

– Что-то на душе муторно, сон видела нехороший, – сказала она, покусывая губы. – Ну, это тебе не интересно – бабий сон, а если у меня предчувствие? Слух, Паша, по пароходу идет, будто Алексей наступил вашему Корсакову на хвост и оттого будут большие неприятности. Есть в этом правда или нет? Ты смелее говори, что ко мне попало, то пропало.

Я рассказал, что знал. Любовь Григорьевна слушала, кивала.

– Быть неприятностям, – решила она. – Сожрет он Алексея, как сливу, и косточку выплюнет.

– А не подавится?

Она покачала головой:

– Если б Алеша добро так умел наживать, как врагов… Покачнется – много охотников отыщется, чтоб подтолкнуть буксир подметать или бумаги скалывать…

– Дипломат он неважный, – сказал я. – Мог бы преспокойно закончить экспедицию, распрощаться с Корсаковым и набирать лед в свое удовольствие.

– Какой он дипломат! – разволновалась Любовь Григорьевна. – Моряк он. Ты говоришь – закончить, распрощаться… Так бы оно и было, если б не «Байкал». Я-то знаю, от «Байкала» он обезумел, вспомнил, зачем в экспедицию вышел, – стыдно стало людям в глаза смотреть, вот и потерял осторожность. А этому артисту, – она повысила голос, – тоже стыдно, а почему? До того доухаживался, что с битой мордой ходит, – ручка у Зинаиды тяжелая, по сто ведер девка на скотном дворе таскала! Вот ему и приспичило домой, здесь он ноль без палочки, а там большой человек, ко всякому начальству вхож… – Она вдруг взглянула на меня с наивной надеждой, с жаром проговорила: – Примири их, Паша, придумай что-нибудь!

Подбородок ее задрожал, глаза вспыхнули, она схватила мою руку, крепко, по-мужски, сжала:

– Забудь, что Алеша тебя обижал, придумай! Подольстись, пообещай артисту, что напишешь о нем хорошо, с портретом… Ну а если ему невтерпеж, намекни, пусть ко мне придет, сволочь такая!

В дверь постучали.

– Я потом еще молочка принесу, – отпуская мою руку, заторопилась уходить Любовь Григорьевна. – Как пропотеешь, смени рубашку, а сырую брось, я постираю.

В дверях стоял Корсаков.

Голова у меня шла кругом, меньше всего на свете я ожидал этого визита.

– Заболели? – участливо спросил Корсаков. – Никита за машинку уселся, протоколы перепечатывает, вот я и сбежал.

– Вы словно оправдываетесь, что впервые зашли в гости, – по возможности приветливее сказал я. – Располагайтесь, пожалуйста.

– Тесновато у вас, – присаживаясь и оглядывая каюту, сказал Корсаков. – А в том, что я навязал свое общество, виноваты сами, поскольку перестали уделять мне внимание, хотя, о чем я имел удовольствие говорить, вы мне симпатичны.

Я невольно улыбнулся:

– Мой главный тут же, не сходя с места, здорово бы вас отредактировал. Не огорчайтесь: он у самого Толстого половину «что» и «который» повычеркивал бы.

– «Что такое телеграфный столб? Отредактированная елка!» – засмеялся Корсаков. – Не беда, всех нас редактируют. Так уж сложена жизнь, что каждый, достигший определенного уровня, подгоняет других под свой стиль: вас – редактор, меня – Чернышев. Начальство всегда право, потому что у него – сила.

– Посмотрим, будете ли вы это говорить, когда станете директором института.

– Вполне возможно, что не буду, – охотно согласился Корсаков. – Отношение к жизни определяется ступенькой, на которой стоишь, и степенью удовлетворения, которое от своего положения получаешь.

– Убежден, что вы пока что не удовлетворены, – сказал я и, памятуя наказ Любови Григорьевны, подхалимски добавил: – Но мне почему-то кажется, что пройдет немного времени – и к своему положению вы не будете иметь никаких претензий.

– Ошибаетесь, – весело возразил Корсаков. – Постоянная неудовлетворенность – движущий стимул, Паша, как только человек становится полностью и всем доволен, его нужно немедленно освобождать от занимаемой должности.

Так, я для Корсакова стал Пашей, большая, можно сказать, огромная честь. К чему это? Ба, уж не выпил ли он?

– Не беспокойтесь, самую малость, – уловив мой взгляд, признался он. – Но все равно капитан мог бы лишить меня премиальных, если бы это от него зависело. К величайшему сожалению, от него зависят другие, неизмеримо более важные вещи. Не стану лукавить, именно об этом я хочу с вами поговорить. Если, конечно, я вас не утомил.

– Нисколько.

Корсаков уселся поудобнее, закурил и задумался. Я молча смотрел на него, предчувствуя тяжелый разговор и гадая, что творится на душе этого до сих пор непонятного мне человека. Верный своей привычке, он был щегольски одет, чисто выбрит и подтянут, властность и уверенность в себе его не покинули, но нечто появилось на его лице постороннее… Припухлость на щеке? Да, и с синевой, Зина, видимо, приложилась не очень деликатно… Нет, не в этом дело, а в общем, что ли, выражении, какое бывает у человека, когда ему не дает покоя подспудная мысль. А ведь таким я Корсакова уже видел! Сработала память: когда Чернышев известил нас, что перевернулся японский траулер, потом на разборе, когда нас положило на борт, и совсем недавно – в плавную качку…

Это было лицо волевого, превосходно умеющего держать себя в руках, но очень взволнованного человека. Взволнованного – это как минимум: может быть, вернее было бы сказать – напуганного.

– Помните нашу беседу в начале плавания, которую Чернышев довольно-таки бесцеремонно нарушил? – наконец спросил он.

– Помню.

– Мы тогда, кажется, сошлись во мнениях. Ну, груб он – бог с ним, недостаток не самый крупный, да и не располагает рыбацкая работа к изящной словесности; куда губительнее его стремление самоутверждаться за счет других. Я предположил это полтора месяца назад и, увы, не ошибся. Вы поймите, Паша, дороги у нас слишком разные, и делить с ним мне нечего, и если я вновь заговорил об этом, то лишь потому, что вы, я, все мы оказались во власти одержимого маньяка!

Одержимого! – гася окурок и тут же вытаскивая новую сигарету, с силой повторил он. – Я не новичок в науке и знаю цену собранному нами материалу. Ее не измеришь никаким прейскурантом! То, что мы сделали, поможет десяткам судов спастись от обледенения – поверьте, это не гадание на кофейной гуще, это осознанный научный факт. Нам оставалось лишь в спокойной обстановке еще раз проанализировать данные и выработать четкие рекомендации. Но Чернышева это решительно не устроило. Как по-вашему, почему?

Корсаков сделал паузу, хотя вовсе не ждал ответа – он был у него на языке. Но мне надоело оставаться пассивным слушателем.

– Откровенно?

– Конечно, – пытливо глядя на меня, ответил Корсаков.

– Чернышев убежден, что опасность нельзя изучать, будучи в безопасности.

– Согласен, – кивнул Корсаков, – в разумных пределах риск необходим. Но когда он превращается в самоцель – это уже не наука, а азартная карточная игра. «Двадцать два – и ваших нет!» – как сказал один матрос, приходивший ко мне жаловаться на самоуправство капитана. Если бы двадцать два! Чернышев, не глядя, набирает столько карт, что это уже не просто азарт, а безумие! Слышал, слышал его разглагольствования про земную атмосферу, из которой пора вырваться, про космос и прочее… Громкие и пустые слова! С такими крыльями, которые он нам хочет навязать, мы высоко поднимемся – и стремглав устремимся в воду. Весь этот перебор от научной некомпетентности, от неуемного стремления самоутвердиться, доказать ученым, что без него они нули, доказать любой, даже самой высокой ценой! Но я эту цену платить не намерен. Если ему нужна посмертная слава, то я склонен дорожить обыкновенной жизнью. Уверяю вас, и близким, и науке я более полезен… все мы, – поправился он, – в своих телесных оболочках, нежели в виде обглоданных рыбами трупов. Он одержимый, Паша, его необходимо обуздать, пока не поздно!

Корсаков курил одну сигарету за другой. Я тоже с трудом сохранял спокойствие, я вдруг понял, в чем причина сотрясавших экспедицию столкновений. Любовь Григорьевна – умная женщина, но на сей раз она ошиблась: Зина – досадный эпизод, и только, плевать Корсакову на глупую девчонку, экспедиция ему опостылела потому, что он до смерти боится!

– И это можете сделать вы! – продолжал Корсаков. – Ерофеев и Кудрейко заворожены, их тянет к Чернышеву, как людей, стоящих на краю пропасти, тянет вниз. Не умея удовлетвориться достигнутым, они рвутся за жар-птицей: еще, еще сантиметр, а там – бездна! С Баландиным тоже говорить бесполезно: он упоен своими успехами и голоса разума не услышит. Вы – другое дело. Ваш трезвый ум, рассудочность, самообладание, которое вы проявили во вчерашнем происшествии, – (грубая лесть: когда Птаха и Воротилин сняли меня со шлюпбалки, я от страха целый час заикался), – вообще ваши личные качества сделали вас авторитетным членом экспедиции. Это дает вам право поставить в известность о самодурстве Чернышева начальника управления. И вы должны, вы обязаны это сделать!

– Во-первых, – сказал я, – такой радиограммы Лесота у меня не примет…

– Информации он у вас принимает, – перебил Корсаков. – Вы завуалируйте, мы текст придумаем вместе!

– Во-вторых, – продолжил я, – мне вовсе не хочется Чернышева обуздывать. Я тоже бываю не в восторге от его личности, но я ему верю. Сожалею, Виктор Сергеич, но мы говорим на разных языках.

– Понятно. – Корсаков мгновенно остыл, будто принял холодный душ. Усмехнулся. – Я и забыл, что наши интересы противоположны, в погоне за сенсацией журналист готов продать свою бессмертную душу… А ведь насколько я знаю Колю Матвеева, ваша позиция может показаться ему не совсем разумной, не государственной, что ли. Как бы вам не допустить ошибки, Павел Георгиевич, ведь жалеть будете.

Коля, Николай Николаевич Матвеев – мой главный редактор. Кажется, я скверный ходатай не только по чужим, но и по своим делам.

– С какой стороны посмотреть, Виктор Сергеич, – сказал я. – Случалось, я поступал с пользой для себя – и это не приносило мне радости; поступал опрометчиво – и испытывал удовлетворение. Кто знает, может быть, самое интересное и единственно разумное, что мы делаем в своей жизни, – это глупости. Извините, я мокрый как мышь, переоденусь.

Дрожа от слабости, я стянул сырую рубашку и надел свежую. Тут в коридоре послышались шаги, и в каюту вошли Чернышев и Лыков.

– Накурено. – Лыков осуждающе посмотрел на Корсакова. – Тут и здоровому дышать нечем.

– Виноват! – спохватился Корсаков, гася сигарету.

Чернышев потянул носом.

– Коньяк, – определил он. – Нехорошо, Виктор Сергеич, как же так, ай-ай-ай. Что люди подумают?

– Вас волнует общественное мнение? – насмешливо спросил Корсаков.

– Вы даже себе не представляете, как волнует, – доверительно ответил Чернышев. – Особенно мнение руководства. Узнает, что мой зам коньяком балуется, по головке не погладит, за такое на вид можно схлопотать, а то и выговор с занесением. У меня их и так… не помнишь сколько, Антоныч?

– Сто шестнадцать, – бесстрастно сказал Лыков.

– Вот видите! Уж никак не ожидал, что вы меня подведете. – Чернышев тревожно посмотрел на Корсакова. – Закусили хоть?

– Прошу вас зайти ко мне, Алексей Архипович, – сдерживаясь, сказал Корсаков.

– С удовольствием! – воскликнул Чернышев. – А то здесь накурено, как в шашлычной. Антоныч, Виктор Сергеич на чай приглашает, зови всех, пока он не передумал.

– В наших общих интересах встретиться наедине, – с намеком сказал Корсаков.

– Ребята могут подумать, что у нас тайны мадридского двора, – возразил Чернышев. – Собирайся, Паша, в салоне и кубатура побольше, и не так сыро. Вы не против, Виктор Сергеич, коечника на диван пустить? А Никита здесь переночует.

– Пожалуйста, – без всякого энтузиазма согласился Корсаков.

– Вот и отлично. – Преодолев мое слабое сопротивление, Чернышев стащил меня с койки и заботливо укутал одеялом. – Портфель, чемодан… чего еще брать, Паша? – Он распахнул дверь. – Расступись, народ, пугало идет!

Рая, которая шла навстречу, прыснула:

– Не узнала, богатым будете, Павел Георгич! Похудели…

– Брысь, босоногая! – рыкнул Чернышев, подталкивая меня вверх по трапу и вводя в салон. – Никита, задрай иллюминаторы, подушку, одеяло на диван!

Я с наслаждением улегся на мягкий диван. После нашей каюты, переоборудованной из трюмного помещения, салон, казалось, утопал в восточной роскоши: кресла в полотняных чехлах, скатерть на столе, полированный сервант с холодильником, на иллюминаторах белые занавески… Живут же люди!

Ерофеева и Кудрейко пришлось извлекать из лаборатории, Ванчурина тоже оторвали от работы, и они не скрывали недовольства.

– Больше заседаний, хороших и разных! – саркастически провозгласил Ерофеев. – Я бы специальным декретом запретил все собрания в рабочее время. Надолго?

– Потом за горло хватать будете: «Давай погоду!» – предупредил Ванчурин.

– А я люблю заседать, – поведал Чернышев, с хрустом потягиваясь и зевая. – Особливо когда сидишь в задних рядах, в тепле. Сопишь себе в две дырочки, а зарплата идет, накапливается на сберкнижке.

– Никакого заседания не планировалось, – сказал Корсаков. – Просто Алексей Архипович пожелал, чтобы при нашем личном разговоре присутствовали все.

– Только для расширения кругозора, – поспешил уточнить Чернышев.

– Что ж, будем расширять, – кивнул Корсаков. – Не уверен, что это доставит вам удовольствие.

– Начало хорошее, – с интересом сказал Чернышев.

– К делу, – нетерпеливо напомнил Кудрейко. – Много слов.

– Прошу внимания, – потребовал Корсаков. Он прокашлялся, вытер со лба испарину. – Время дорого. Ввиду крайней важности разговора прошу отнестись к нему с максимальной серьезностью. Моя точка зрения, с которой вы три дня назад не согласились, изменений не претерпела, и вновь излагать ее не имеет смысла; отмечу только, что в последующие дни нами были допущены столь вопиющие нарушения норм морского регистра, что их нельзя оправдать никакими ссылками на экспериментальный характер экспедиции. Сорок тонн льда, плавная качка, без пяти минут оверкиль! Со всей ответственностью утверждаю, что лишь счастливое стечение обстоятельств позволило судну остаться на плаву. Думаю, что это мнение, по крайней мере про себя, разделяют все присутствующие. Между тем капитан поставил нас в известность, что в шестнадцать ноль-ноль «Семен Дежнев» выходит в штормовое море с целью определения критической точки, ориентир для которой – сорок пять тонн. Своим молчанием вы фактически одобрили это решение, не отдавая себе отчета в том, что оно продиктовано чем угодно, кроме здравого смысла!

– А полегче нельзя? – подал голос Ерофеев.

– Нельзя! – отрезал Корсаков. – Хватит отбивать взаимные поклоны и играть в дипломатию: я ставлю под сомнение честность намерений капитана Чернышева и заявляю, что им руководят соображения, не имеющие ничего общего с научными!

– Обвинение более чем серьезное, – тихо сказал Баландин. – Какие же это соображения?

– Бери, брат, быка за рога, – посоветовал Чернышев. – Разоблачай.

– Прежде всего оскорбленное самолюбие! – отчеканил Корсаков. – Все материалы, собранные не под его руководством, ничего не стоят – голая теория, пригодная лишь для сочинения диссертаций. Отстраненный из-за своего авантюризма от главной фазы работы, он ненужной, искусственно подогнанной концовкой хочет восстановить свою несостоявшуюся роль руководителя экспедиции. Это раз. Непомерное тщеславие: все капитаны, кстати говоря, сплошные индюки и бараны – перелистайте протоколы, они пестрят подобными кличками! – только и делают, что совершают глупейшие ошибки; мы, его коллеги по экспедиции, на каждом шагу ему мешаем – вспомните, как он всем нам предложил покинуть борт! – и лишь он, Чернышев, знает, где скрывается истина: в достижении критической точки. С первого же дня нам предлагалось не планомерное изучение стадий обледенения, а погоня за пресловутой критической точкой. О том, что судно неминуемо потеряет остойчивость, он не задумывался, авось пронесет. Зато слава, почет, безумство храбрых! Уж не для этого ли взят на борт представитель прессы, ничего не понимающий в науке, но, безусловно, мастер создавать сенсации? Итак, непомерное тщеславие – это два. И наконец, самое важное – методы, какими Чернышев осуществляет свою навязчивую идею. Полное пренебрежение чужим мнением, индивидуализм, доведенный до крайности! Оглянитесь, ведь все мы – пешки в его игре! Мы нужны лишь для того, чтобы теоретически обосновывать его авантюры! Неужели вы не видите, что ради эффектного мата он, не моргнув глазом, готов нами пожертвовать? Почему вы молчите, хотя об этом в открытую говорят простые матросы? Где ваша научная добросовестность, ваше самолюбие, черт возьми?

Корсаков перевел дух и залпом выпил стакан воды.

Теперь я лежал на «адмиральской койке» в примыкавшей к салону крохотной спаленке, наслаждаясь одиночеством и покоем. Все разошлись, из салона доносился лишь перестук пишущей машинки. «Семен Дежнев» все еще оставался под защитой ледяного поля, время от времени ворочаясь, чтобы не примерзнуть.

Жар у меня спал, голова почти не болела, и я изо всех сил старался выздороветь. Никакой простуды у тебя нет, уговаривал я свой организм, кончай саботаж и учти, что к выходу в море я обязан быть в форме. По расписанию, вывешенному на доске объявлений у столовой команды, мне поручалась околка надстройки левого борта, от аврала освобождались только капитан, рулевой и вахтенный моторист, так что кровь из носа, но я должен «махать кайлом, а не авторучкой». В чем другом, а в этом Перышкин прав: в море болеют только сачки. И вообще, «все болезни от нервов», как говорила Захаровна, редакционная курьерша, даже зубная боль, потому что каждый зуб для боли оснащен собственным нервом; и далее следовал мудрый совет: «Пей валерьянку с пустырником и будешь всю жизнь здоров».

Я достал из портфеля магнитофон, надел наушники и наугад прослушал последние записи. Не очень четкие, но разобрать вполне можно. «Уходите!.. Немедленно!» – вот тебе и тишайший, интеллигентнейший Илья Михалыч. А ведь артист взял слишком высокую ноту и дал петуха – переборщил: оскорблением можно человека унизить, смешать его с грязью, но не убедить! «Способный на все…» – голос Никиты, и дальше: «Вы не его, себя пожалейте, Алексей Архипыч, он-то вас жалеть не станет». Никита, конечно, лучше знает своего шефа, такой унижения не простит, кого сможет – раздавит, мне-то уж точно быть в отделе писем…

К моему удивлению, эта мысль впервые меня не обескуражила. И Приморск, и редакция, и даже воскресшие надежды на перемены в личной жизни – все это представлялось бесконечно далеким и нереальным; меня не покидало ощущение, что самым важным в жизни будет сегодняшний день. Ну может быть, не сегодняшний, а завтрашний или послезавтрашний, но это уже не имело значения: мир целиком сосредоточился здесь, на этой скорлупке, и, как солдату перед боем, самыми близкими мне стали люди, которые разделят со мной мою участь.

Дверь скрипнула и неслышно отворилась, Никита на цыпочках подошел к шкафу и достал из папки несколько листов копирки.

– Брось писанину, – сказал я, – развлеки умирающего.

Никита вздрогнул:

– Фу-ты, напугал!

– Нервы у тебя пошаливают. На спицах вязать не пробовал?

Никита присел у меня в ногах:

– Переходим на «ты»? Представь себе, Оля меня учила, этот свитер она связала.

– Хороший свитер.

– Да, теплый.

– Вернешься, спасибо скажешь, – вкрадчиво ввернул я.

– Не надо об этом, – попросил Никита, – сжег мост – не оглядывайся.

– К ней ты моста не сжигал.

– Не знаю, – с грустью сказал Никита, – жизнь покажет. Ты порываешься спросить, отвечу сразу: нет, не жалею. Знаю, все теперь может пойти шиворот-навыворот, а все равно не жалею. – Лицо его на мгновение стало злым. – Я был для него… тряпкой, о которую он вытирал ботинки; это очень противно, омерзительно быть тряпкой. Ты никогда не был тряпкой, Паша?

– Кажется, никогда.

– И я больше не буду, – гордо сказал Никита. – Если, конечно, – он улыбнулся, – благополучно вернемся.

– Обязательно вернемся, мне еще повесть написать нужно.

– Раньше ты мечтал об очерках.

– То раньше.

– Тебе хорошо. – Никита снова погрустнел. – Есть куда и к кому возвращаться…

– Мы же договорились, сдам тебе койку… Ш-ш!

– Никого, – послышался голос Чернышева, – отдышался мастер сенсаций, рванул куда-то. Здесь лучше, Антоныч, капитанская каюта на людей давит.

Я приложил палец ко рту, Никита понимающе кивнул.

– Давай здесь, – согласился Лыков. – С кого начнешь санобработку?

– С тебя.

– Пошел ты…

– Я серьезно, Антоныч, – с какой-то несвойственной ему теплотой сказал Чернышев. – Сам справлюсь, шестеро их у тебя…

– Я тебе не Корсаков, – угрожающе, – я и врезать могу!

– Ладно, не ерепенься, – отозвался Чернышев. – Зови машинную команду.

Хлопнула дверь. В наступившей тишине было слышно, как Чернышев расхаживает по салону. Не обращая внимания на негодующую мимику Никиты, я включил магнитофон. Пленки в кассете, по расчету, должно было хватить минут на сорок.

– Звали? – Один за другим в салон входили люди.

– Присаживайтесь… Вахонин где?

– Здесь я.

Дверь еще раз громыхнула, люди рассаживались по креслам.

– Шкурный вопрос, ребята, – начал Чернышев, – в том смысле, что своя шкура ближе к телу. Без шуток: идем на большой лед, надо помочь науке. Дело, сами понимаете, небезопасное, наберем больше, чем в прошлый раз. Опрокидывать я вас не собираюсь, но и гарантий никаких давать не буду.

– Толку от них, – произнес кто-то, – если что, не взыщешь.

– Вот именно, – сказал Чернышев. – Потому и не буду.

– К чему тогда разговор? – Это, кажется, Шевчук. – Мы и так пуганые, нам в случае чего из машины не выйти.

– Не беспокойся, Витя, остальные тоже не успеют. – это Чалый, старший моторист. – Один Охрименко с «Бокситогорска» морского черта надул.

– Не успеют, – подтвердил Чернышев. – Пугать никого не пугаю, а имею предложение: желающие могут перейти на «Буйный».

– Как так перейти? – удивился Шевчук. – А добровольная подписка?

– Подписку снимаю, – ответил Чернышев. – Считай, что никто ее не давал.

– Честно или воспитательная работа?

– Вы ж меня знаете, ребята, на ветер слов не пускаю. Подписка снимается без всяких последствий.

– А почему Деда не позвали, Архипыч?

– С Дедом говорил, он остается и за машину ручается.

– А за тех, кто в машине?

– Подумать надо, Архипыч, не на рыбу идем… Не было у бабы хлопот, лучше б не звал…

– Науке, говоришь, помочь… А главный-то ученый топ-топ, на «Буйный» смылся?

– Я ж предупредил, вопрос шкурный, – отозвался Чернышев.

– Ты нас тоже пойми, – это Чалый, – мы с тобой столько лет, всей душой… Спасибо, конечно, что волю дал, кому переворачиваться охота, семьи у нас.

– У ребят с «Бокситогорска» и «Нахичевани» тоже были семьи, – тихо сказал Чернышев. – Ты, Петя, ни разу не тонул, а я – три, мне тоже переворачиваться неохота. Только ведь другие будут, если мы эту штуку не поймем – обледенение. Не стану, ребята, повторяться, агитировать никого не намерен. На размышления даю час, каждый доложит лично.

– Сюда приходить, что ли?

– Найдешь где-нибудь, по походке узнаешь… Все свободны.

И снова были слышны лишь шаги Чернышева. Щелчок – это, наверное, он прикурил от зажигалки, потом стал крутить телефонный диск.

– Присылай палубную команду, Антоныч… Разошлись, пусть думают, ты ни на кого не дави… Да, скажи Раисе и Зине, чтоб собирались… Нет, вызывать не надо, в приказном порядке.

Я сделал страшные глаза: Никита вознамерился чихнуть. Нашел место и время! Зажав нос пальцами, он кое-как удержался, потряс головой и подмигнул, потому что меня самого потянуло на кашель. Я нырнул под одеяло, нахлобучил на голову подушку, откашлялся и пропустил начало разговора.

– Знаем, – сказал Птаха. – Мотористы в столовой митингуют, доложили.

– Это тебе доложили, – послышался голос Перышкина. – Об чем лай?

– Собаки в подворотне лают, – пробасил Воротилин.

– Все он знает, Филимон Аркадьевич, везде побывал!

Я позволил себе расслабиться: Чернышев излагал ситуацию примерно в тех же словах.

– Совсем другое дело! – весело удивился Перышкин. – Если без всяких последствий… И в характеристике ничего не будет?

– Что заслужил, то и будет, – сухо ответил Чернышев.

– Намылился? – насмешливо спросил Птаха и добавил несколько слов, которые я тут же решил в будущем не расшифровывать. – Дуй до горы, Федя, «Байкал» все спишет!

– Вот именно, – буркнул Чернышев.

– Гладко стелете, Алексей Архипыч! – запротестовал Перышкин. – Раз без последствий, так и скажите.

– Я так и сказал, – проскрипел Чернышев. – Этого в характеристике не будет.

– Не дури, Федя, – просительно сказал Воротилин.

– А ты его не уговаривай! – разозлился Птаха.

– Как не уговаривать, кореш ведь.

– Кореш у него на «Буйном», – сказал Дуганов, – Виктор Сергеич Корсаков.

– Поумней тебя в тысячу раз, – огрызнулся Перышкин.

– Вот и поцелуй его в…

– Кончай базар! – рыкнул Чернышев. – Кореш не кореш, а ты, Федор, не опасайся, съезжай.

– Задал ты задачу, Архипыч… – Это Вяткин, пожилой и самый тихий матрос. – Раз больше наберем, чем в прошлый раз…

– Думай, Матвеич, – мягко сказал Чернышев. – Жаль тебя терять, но слово есть слово.

– И думать нечего, – обрадованный поддержкой, произнес Перышкин. – Было бы из-за чего…

Тут послышались быстрые шаги и громкие женские голоса – в салон вбежали Рая и Зина.

– Кто звал? – с недовольством спросил Чернышев. – Мотайте отсюда, не до вас.

– А мы что, хуже всех?

– Не люди, да?

– Бабы, дуры неграмотные?

– Нам только посуду мыть и палубу подметать!

– Цыц! – развеселился Чернышев. – Утешу: не одни на «Буйный» перебираетесь – с кавалером!

Я не выдержал, подобрался к двери и заглянул в щелочку. Рая уничтожающе смотрела на Перышкина, на лице которого застыла ненужная усмешка.

– Кавале-ер… – протянула Рая. – Хочешь, юбку подарю?

Грянул смех. Перышкин угрожающе замахнулся, но Рая даже не отпрянула:

– Попробуй только, герой…

– Мы тоже в расписании есть! – выкрикнула Зина. – Не пойдем!

– Уговорили, – добродушно проурчал Чернышев. – Не пойдете, на шлюпке поплывете. Укладывайте барахлишко – приказ!

Он силой выставил девушек из салона, обернулся.

– Если вопросов нет, идите, – сказал он. – На размышления даю час, кто опоздает – пеняй на себя, гонять шлюпку не буду.

Оставшись один, Чернышев сел в кресло и угрюмо задумался. Сейчас, когда ему не надо было бодриться и играть роль, он выглядел утомленным и старым. Морщась, он потер виски, достал и положил в рот таблетку, запил ее водой прямо из чайника и тяжело, безрадостно вздохнул. Еще посидел немного, пригорюнившись, потом встал и, хромая сильнее обычного, ушел.

НАЧАЛЬНИКУ ПРИМОРРЫБПРОМА ДАНИЛОВУ

Копия СРТ «СЕМЕН ДЕЖНЕВ» ЧЕРНЫШЕВУ

Игнорируя ваше распоряжение 5 февраля номером 37 дробь 3 Чернышев намерен ближайшие часы выйти район интенсивного обледенения целью достижения критической ледовой нагрузки тчк Просим срочного вмешательства = Васютин Корсаков

«БУЙНЫЙ» ВАСЮТИНУ КОРСАКОВУ Копия СРТ «СЕМЕН ДЕЖНЕВ» ЧЕРНЫШЕВУ

Учитывая объяснение Чернышева также просьбу членов экспедиции разрешаю заключительную часть эксперимента разбить два этапа тчк Первом этапе осуществить непрерывную околку льда момента начала ледообразования целью проверки действенности всех имеющихся средств защиты зпт втором этапе идти предельное обледенение тридцать тире тридцать пять тонн тчк «Буйному» держаться полной готовности непосредственной близости «Семена Дежнева» тчк Случае опасности потери остойчивости немедленно прекратить эксперимент выходом близлежащее ледяное поле тчк Сообщите причину перехода Корсакова на «Буйный» = Данилов

СРТ «СЕМЕН ДЕЖНЕВ» КРЮКОВУ П. Г.

Немедленно возвращайтесь редакцию каждый день задержки буду квалифицировать как прогул = Матвеев

СРТ «СЕМЕН ДЕЖНЕВ» КРЮКОВУ ПАВЛУ

Инна подделала твою подпись прописалась нашей жилплощади читает мораль на крышу не пускает жизни нет приезжай скорей = Монах

НАЧАЛЬНИКУ ПРИМОРРЫБПРОМА ДАНИЛОВУ

Корсаков переправлен на «Буйный» причине самоуправства Чернышева = Васютин

СРТ «СЕМЕН ДЕЖНЕВ» ЧЕРНЫШЕВУ

Предлагаю принять Корсакова борт «Семена Дежнева» = Данилов

СРТ «СЕМЕН ДЕЖНЕВ» ЧЕРНЫШЕВУ

Вторично предлагаю немедленно принять Корсакова борт «Семена Дежнева» тчк Исполнение доложить = Данилов

«БУЙНЫЙ» КОРСАКОВУ ВИКТОРУ СЕРГЕЕВИЧУ Копия ПРИМОРРЫБПРОМ ДАНИЛОВУ

Согласно распоряжению Приморрыбпрома можете наличии желания возвратиться «Семен Дежнев» = Чернышев

СРТ «СЕМЕН ДЕЖНЕВ» ЧЕРНЫШЕВУ Копия ПРИМОРРЫБПРОМ ДАНИЛОВУ

Связи тем что выполнение распоряжения тов Данилова вами затянуто начала шторма возвращение Корсакова борт «Семена Дежнева» не представляется возможным = Васютин

«БУЙНЫЙ» ВАСЮТИНУ

Дорогой мой человек поздравляю днем рождения целую = = Чернышев.

25 февраля, борт «Семена Дежнева». Приступили к первому этапу заключительной части эксперимента. В 12:40 вышли в море и дали полный ход. Ветер норд-вест 10 метров, волнение моря 6 баллов, температура воздуха минус 10 градусов, шесть забрызгиваний в минуту. Имеют место условия для быстрого обледенения.

С начала образования рыхлого белого льда смывали ледовую кашу горячей водой из шлангов, сбрасывали за борт лопатами. Заглушки со штормовых портиков были сняты, вода стекала в море. При неизменном курсе носом на волну и скорости 6 узлов лед быстро нарастал, интенсивность его намерзания увеличивалась.

В 20 часов ветер усилился до 10 баллов, температура понизилась до минус 14 градусов. Несмотря на непрерывную околку в две смены, ледообразование стало настолько интенсивным, что общее количество принятого льда ежечасно увеличивалось.

К 24 часам, когда количество набранного льда достигло 30 тонн, стало ясно, что дальнейшее ухудшение синоптической обстановки принимает угрожающий характер. Принято решение войти в поле блинчатого льда и произвести полную околку.

Выводы и рекомендации

Смывание ледяной каши горячей водой эффективно лишь при начале ледообразования, пока консистенция льда рыхлая.

Ерофеевым, Кудрейко и Кутейкиным разработана формула быстрого приблизительного расчета набранного льда при очень сильном обледенении (дается в приложении).

Установлено, что наиболее быстрое обледенение наблюдается вблизи берега, когда со стороны материка работает норд-вест. С удалением в море температуры воздуха и воды повышаются, ветер несколько ослабевает. Поэтому в отдельных ситуациях условия обледенения заметно легче в море, чем у берега.

С горизонтальных поверхностей лед лучше всего сбивается пешней и кирками, а с такелажа и рангоута – мушкелем.

При получении прогноза, предсказывающего обледенение, каждый раз необходимо оценивать сложившуюся обстановку. Чтобы уйти от обледенения в укрытие, следует рассчитать время, требующееся для пересечения опасной зоны. В случае невозможности укрыться под берегом рекомендуется, не теряя времени, направиться в район с повышенными температурами воды и воздуха.

26 февраля. В 06 часов 10 минут поле блинчатого льда разрушилось крупной зыбью, судно вынесло на чистую воду. Ураганный ветер, шестиметровая волна и низкая температура воздуха создали условия для исключительно интенсивного обледенения. Принято согласованное с Васютиным решение немедленно пробиваться к ближайшему ледяному полю в пяти милях севернее. Судно шло на среднем ходу под углом 20 градусов к направлению ветра, левый борт подвергся быстрому обмерзанию. Отработан вход в ледяное поле при наличии асимметричного обледенения судна.

Выводы и рекомендации

Находясь в укрытии, следует оценить степень его надежности и наметить запасные варианты. С учетом обстановки пересечение опасной зоны можно произвести даже ценой асимметричного обледенения (если штормовые условия не позволяют произвести околку льда), ни при каких обстоятельствах не допуская опасного крена.

27 февраля. В 10:00 вышли в море для проведения заключительного этапа эксперимента. Ветер северный 6 баллов, волнение моря 5, температура воздуха 9 градусов, число забрызгиваний 4. Судно подвергается умеренному обледенению – до 1,5 тонны в час.

В 12:25 получено штормовое предупреждение. Начал работать норд-вест 8 баллов, волнение моря 6, температура воздуха резко понизилась до минус 15 градусов, число забрызгиваний семь-восемь. Создались условия для очень сильного обледенения, судно принимает более 4 тонн льда в час.

НАЧАЛЬНИКУ ПРИМОРРЫБПРОМА ДАНИЛОВУ Копия СРТ «СЕМЕН ДЕЖНЕВ» ЧЕРНЫШЕВУ

Визуальным наблюдением на 19 часов «Семен Дежнев» набрал не менее 30 тонн льда несмотря непрерывную околку тчк Прошу дать указание Чернышеву немедленно прекратить эксперимент = = Васютин

СРТ «СЕМЕН ДЕЖНЕВ» ЧЕРНЫШЕВУ Копия «БУЙНЫЙ» ВАСЮТИНУ

Приказываю немедленно уйти укрытие исполнение доложить = Данилов

НАЧАЛЬНИКУ ПРИМОРРЫБПРОМА ДАНИЛОВУ

На 19 часов 30 минут набрал 32 тонны тчк Для уменьшения обмерзания судна отрабатываю маневрирование идя бейдевинд правого и левого галсов зпт добиваюсь симметричного обледенения тчк Одновременно провожу непрерывную околку льда подветренного борта тчк Учитывая исключительную важность изучения методов борьбы за остойчивость обледеневшего судна прошу разрешить набрать дополнительно десять тонн льда = Чернышев

СРТ «СЕМЕН ДЕЖНЕВ» ЧЕРНЫШЕВУ

Не разрешаю тчк Немедленно уходите укрытие исполнение доложить = Данилов

НАЧАЛЬНИКУ ПРИМОРРЫБПРОМА ДАНИЛОВУ

«Семен Дежнев» развернуло лагом волне положило на борт сближаюсь оказания экстренной помощи случае невозможности выровнять крен буду снимать экипаж = Васютин

За несколько минут до того, как в эфир пошла эта радиограмма, я прокрался на мостик, взялся за поручни и замер в углу. Чернышев меня не видел, но много позднее, когда Совет капитанов решал его участь, данное обстоятельство в расчет не принималось: обязан был видеть и удалить постороннего из рулевой рубки!

До ледяного поля, куда направлялся «Семен Дежнев», оставалось мили две с половиной – последние мили нашей экспедиции. В трех-четырех кабельтовых светились огни «Буйного», шедшего параллельным курсом. Днем, когда было светло, кинооператоры приморского телевидения с борта спасателя снимали нас на пленку, и я от души им сочувствовал: в штормовом море и без тяжелой камеры в руках трудно сохранить равновесие.

Через зачищенный уголок обмерзшего стекла я смотрел на бак и представлял себе, что запечатлелось на кинопленке.

После того как Чернышев приказал прекратить околку, «Семен Дежнев» стремительно обрастал льдом. Ванты и фок-мачта в верхней части срослись в сплошную ледяную стену, брашпиль, тамбучина и спасательная шлюпка на палубе почти сравнялись с надстройкой, а толщина льда на внутренней стороне бортов доходила до одного метра. И каждая волна, разбиваясь вдребезги о нос судна, осыпала его мириадами брызг и наращивала новые пуды льда.

Когда кинопленку проявят, зритель увидит на экране, как по морю движется айсберг, и поразится симметричности его очертаний. Наверное, кто-нибудь ухмыльнется: «Знаем мы такие кинотрюки!» Интересно, что сказал бы этот скептик, если бы нам удалось заснять «Байкал»? Моделировать ситуацию с «Байкалом» даже Чернышев не решился: не усмотрел и одного шанса из ста – верный оверкиль.

Я думал о том, что за последнюю неделю мы испытали всё. Было у нас и сорок тонн, и плавная качка была, и минутный ужас, когда судно «задумалось», и смертельная усталость от бесконечной, в очередь, околки льда в штормовом море, и ободранные, в кровавых мозолях руки. Я видел, как пришедшие на отдых люди валились, не раздеваясь, кто куда, а через час поднимались, брали кирки, мушкели, «карандаши» – так окрестили ломы – и, снова надев спасательные жилеты и страховочные пояса с карабинами, шли, брели на палубу. В каютах, в кубрике прекратились беседы, смолкли шутки – мы будто разучились говорить. За последние дни мы с Баландиным не сказали друг другу и десяти слов. На общение сил не оставалось, отупевший от адовой работы мозг воспринимал лишь приказы по судовой трансляции: «Первой смене выйти на околку льда… Второй смене пить чай и отдыхать…»

А на палубе, обжигаемые ветром и ледяной водой, прикованные карабинами к штормовым леерам, мы лупили по льду ломами и кирками, сбрасывали его лопатами за борт, а спустя несколько минут на расчищенном участке появлялось льда еще больше, чем было раньше. Как в волшебной сказке: отрубаешь чудищу одну голову, а вырастают две… Наверное, в нашем мире есть и более тяжелая работа, но ничего безотраднее околки льда в штормовом море я не видел.

Когда полтора часа назад Чернышев приказал прекратить околку, на борту было тридцать семь тонн льда. Всеми правдами и неправдами на эти самые полтора часа мы затянули уход в укрытие.

Сейчас, за две с небольшим мили до ледяного поля, где погасится качка и можно спокойно произвести околку, «Семен Дежнев» нес на себе сорок пять тонн льда.

Потом, когда Совет капитанов придирчиво изучит записи в вахтенном журнале и опросит очевидцев, будет установлено, что виртуозным маневрированием Чернышев добился геометрически правильного, симметричного обледенения. Ермишин и Сухотин даже предложат, чтобы эти действия капитана «Семена Дежнева», сохранившие остойчивость судна при явно критической ледовой нагрузке, были внесены в учебный курс мореходных училищ. И Совет капитанов единодушно решит широко рекомендовать опыт «Семена Дежнева» для борьбы с обледенением сейнеров и низкобортных судов типа СРТ. И вообще в адрес Чернышева будет сказано много похвальных слов.

А в заключение Совет капитанов рекомендует представить Чернышева к награде и на год лишить его диплома капитана дальнего плавания.

Итак, я прокрался на мостик, взялся за поручни и замер в углу. Идя на самом малом против волны, «Семен Дежнев» медленно приближался к полю блинчатого льда. Шторм не утихал, гнусный, изматывающий и наверняка мой последний шторм, решил я, хватит с меня этих ощущений. Чернышев смотрел в окно и, не оборачиваясь, время от времени подавал команды рулевому. Федя Перышкин, до неузнаваемости похудевший, заросший грязной щетиной, угрюмо повторял команды, исправляя курс. Лыков стоял рядом с Чернышевым и щелкал секундомером – замерял период качки.

– А поле-то не блинчатое, – негромко сказал Чернышев, – шуга.

– Все равно полегче будет, – так же негромко отозвался Лыков.

– Пожалуй, – согласился Чернышев и, неожиданно обернувшись, рявкнул: – Руль прямо!

Перышкин встрепенулся, с силой крутанул штурвал.

– Одерживай! – заорал Чернышев. И, увидев меня, прорычал: – Какого дьявола…

И в этот момент в левый борт «Семена Дежнева» ударила невесть откуда взявшаяся гигантская волна.

Все, что происходило в последующие минуты, мне вряд ли удалось бы восстановить по личным воспоминаниям. Я опрашивал многих: помогли мне своими рассказами Чернышев, Лыков, и Птаха, руководивший выходом людей из помещений, и Воротилин, вместе с которым я лежал в больнице, и другие. А тогда, в то мгновение, оторванный неведомой силой от поручней, я куда-то полетел, обо что-то сильно ударился и на минуту потерял сознание.

Этот минутный провал восполнил Лыков:

– Ты сбил с ног Федю, штурвал раскрутился, и «Дежнева» развернуло лагом. Пока Архипыч дополз до штурвала и ухватился за шпаги, волной смыло часть льда с левого борта и пароход положило на правый, да так, что кренометр зашкалило. Одним словом, бац! – и кончилась наша симметрия. Если б за той приблудной волной еще одна пришла, мы бы давно кормили рыб, но Архипыч, уж не знаю, как он исхитрился, вывернул носом на волну. А что касаемо крена за полсотни градусов, его в данном случае выправить сумел бы разве что Бог, да и то если б сильно захотел. Вот и все дела.

Тогда-то и дал Васютин ту самую радиограмму начальнику Приморрыбпрома.

Очнувшись от боли, задыхаясь под тяжестью навалившихся на меня тел – это были Перышкин и Лыков, – я понял, что случилось непоправимое. Ревела сирена, перекрывавшая грохот волн и свист ветра, снизу доносились чьи-то отчаянные крики. В грудь мне уперся сапог, с силой вдавливая меня в переборку, в лицо летели брызги – значит в рубку стала проникать вода. Оглушенный, извиваясь, как червяк, пытаясь освободиться и понять, что происходит, я услышал дважды повторенное по трансляции: «Надеть спасательные жилеты! Приготовиться покинуть борт через крыло мостика!»

Ухватившись за поручни, сначала поднялся Лыков, за ним Перышкин. Преодолевая дикую боль в груди, я встал на колени, оперся спиной о переборку и сообразил, что полностью на борт «Семен Дежнев» еще не лег, так как в этом случае правое крыло мостика находилось бы в воде. И еще я сообразил по необычному расположению рубки, будто попавшей в другое измерение, что крен очень велик и «задумалось» судно основательно: одна добрая волна в левый борт – и оверкиль. Распахнув ведущую на трап дверь, что-то кричал Птаха, отрывисто командовал Чернышев – я разобрал слова «женщин сначала, женщин!», где-то совсем рядом мелькнули огни «Буйного», а я, не в силах сдвинуться с места, стоял на коленях, завороженный этой мыслью: одна добрая волна в левый борт – и оверкиль.

Я с трудом увернулся: из двери в меня полетели тяжелые кули брезента. Понятно: на них можно будет встать, чтобы подняться на левое крыло мостика.

– Куда прешь? – бешено заорал Чернышев. – Пропустить женщин!

Через распахнутую дверь левого крыла в рубку вместе с морозным воздухом ворвалась добрая бочка ледяной воды, и тут же в пугающей близости возник темный, увешанный цилиндрическими кранцами борт «Буйного». Оттуда бросили сеть, в нее руками и ногами вцепились Рая и Зина.

– Любка, чего ждешь?! – Чернышев подтянул и швырнул на сеть Любовь Григорьевну. – Вира!

Борт «Буйного» то исчезал, то вновь появлялся перед глазами. Один за другим в рубку влезали люди и карабкались на крыло мостика, где их страховал Воротилин. Потом я узнал, что те, кто не успевал ухватиться за сеть, улучали момент и прыгали на борт «Буйного», когда тот оказывался внизу.

– Филя! – со стоном выкрикнул Чернышев. Он выскочил на крыло, сорвал и бросил в море спасательный круг.

Рев сирены ударил в барабанные перепонки.

– Человек за бортом!

В больнице я провалялся месяца полтора, пока хирург не привел в порядок мои ребра. Первое время я лежал в одной палате с Воротилиным, могучий организм которого за две недели преодолел жесточайшее воспаление легких: все-таки в ледяной воде Филя пробарахтался минут десять, не меньше.

Иногда нас навещал Перышкин.

– В цирк бы тебе, Филя, – посмеивался он, – большие деньги заработаешь.

Когда Филя поскользнулся и упал с крыла мостика в море, он так окоченел, что руки ему отказали и он не в силах был ухватиться за брошенный с борта «Буйного» конец. «Как подумал, что из-за этой глупости пацанов не увижу, – простодушно рассказывал он, – от злости взял да и вцепился в конец зубами». Так его и подняли.

Выздоровев, Филя выполнил свое обещание и увез Федю в деревню поохотиться. Теперь они вместе рыбачат на «Вязьме».

Иногда получаю письма от Баландина. Он взял Никиту к себе на кафедру, и оба они чрезвычайно довольны совместной работой – исследуют новые средства защиты против обледенения. Этой же проблемой занимаются в Полярном институте Ерофеев и Кудрейко.

Корсакова я потерял из виду. Говорят, он пишет большую монографию по материалам экспедиции и с успехом выступил на международном симпозиуме по проблемам обледенения. Судя по тому, что меня перевели в отдел писем, своих слов на ветер Виктор Сергеич зря не бросает.

С Чернышевым мы видимся часто, моя редакция находится недалеко от гавани, и после работы я захожу к нему на буксир, на котором он служит боцманом. Обычно мы идем домой пешком, вспоминаем, ругаемся, спорим. Чернышев ничуть не изменился, разве что стал еще язвительнее: «лещей» заставляет натирать паркет и выбивать ковры, не спускает глаз с «бесовки», подарившей ему долгожданного сына, посмеивается над коллегами-капитанами и начальством, которое то и дело отзывает боцмана с буксира для сочинения наставлений по борьбе с обледенением. А сам, не таясь, считает дни, когда срок пройдет и ему возвратят диплом. С Лыковым, Птахой, Воротилиным и другими своими ребятами он поддерживает постоянную связь, чтобы сразу забрать их, как только получит новое судно.

А «Семен Дежнев» погиб тогда, на наших глазах. Не сумел Чернышев выбросить судно на берег, каких-то нескольких минут хода ему не хватило. И «Буйный» не успел – пошла крупная зыбь…

Нас четверых снял вертолет, завис, покружился над беспомощным судном, и второй раз я увидел, как на глаза Чернышева навернулись слезы. Вверх килем «Семен Дежнев» плавал недолго, да и какое это имеет значение – сколько.

Почти каждую ночь мне снятся кошмары: чудовищные глыбы льда, лежащий на борту, похожий на мертвого кита «Байкал», захлестываемый гигантскими волнами киль «Семена Дежнева» и всякое другое. Тогда я встаю и иду на кухню пить кофе – все равно больше не засну. Инна привыкла к таким чудачествам и продолжает спать, а Монах всегда идет за мной: а вдруг что-нибудь обломится?

Наверное, когда-нибудь это пройдет, ведь не могут одни и те же воспоминания тревожить человека до конца жизни.

ТЕМ, КТО ШЕЛ НА ОБЛЕДЕНЕНИЕ, – НИКОЛАЮ БУЯНОВУ, ВЛАДИМИРУ ПАНОВУ, АЛЕКСАНДРУ ТЮРИНУ И АЛЕКСАНДРУ ШАРАПОВУ ПОСВЯЩАЕТСЯ ЭТА ПОВЕСТЬ.

1979

Я не раз писал о том, что верю в огромную роль случая; не припомню ни одного сколько-нибудь крутого поворота в моей жизни, на который не подтолкнула бы меня случайность.

По воле случая набрел я на морскую тему, из-за случайного письма оказался в высоких широтах, чудом попал в Антарктиду. Заканчивая книгу, я привык не очень задумываться о следующей, ибо верил, что случай подскажет мне тему.

Так получилось и с этой книгой.

На сей раз началось с телефонного звонка. Тамара Александровна Ворошилова, ответственный секретарь пресс-клуба «01» Главного управления пожарной охраны, сказала, что с интересом относится к моим полярным книгам, но думает, что на главную свою тему я еще не вышел. Таковой же, по ее глубокому убеждению, является тема пожарная, в которой я найду экстремальных ситуаций больше, чем на обоих полюсах Земли.

Честно говоря, писать о пожарных мне не очень хотелось, и на какое-то время об этом звонке я забыл. Но вот, перечитывая верстку переиздававшейся повести «За тех, кто в дрейфе!», те страницы, на которых был описан пожар на Льдине, я вдруг совершенно неожиданно для себя почувствовал, что от льда и снегов меня потянуло к огню. Неделю я убеждал себя, что это пройдет, что грех уходить из полярных широт, с которыми связаны лучшие годы жизни, а на восьмой день не выдержал и бросился разыскивать Ворошилову.

Демонов-искусителей оказалось двое: Тамара Александровна и ее муж Владимир Тимофеевич Потемкин, тоже беспредельно преданный пожарной теме журналист. Встреча состоялась, и после нескольких часов первой нашей беседы я уже твердо знал, что иду к пожарным надолго и всерьез. Потом были вторая, третья, пятая – и я был отправлен на выучку к пожарным.

Теперь о том, ради чего написано это предисловие.

Во время первых же бесед выяснилось, что мои представления о пожарных отличаются вопиющим, из ряда вон выходящим невежеством. Я был уличен в том, что абсолютно не понимаю элементарного – ни масштабов пожаров, ни причин, их вызывающих, ни людей, которые ценой жизни своей и здоровья эти пожары тушат. Явления, казавшиеся мне «простыми, как мычание», обернулись сложнейшими и сверхактуальными проблемами. Хотя читателей обижать не принято, бьюсь об заклад, что и ваши понятия от моих тогдашних далеко не ушли: уверен, 98 из 100 читателей о проблеме пожаров имеют смутное и, добавлю, легкомысленное представление – за исключением тех, кого пожары коснулись непосредственно, и, разумеется, профессионалов.

Народная мудрость афористична: «Моя хата с краю». Человеку свойственно испытывать беспокойство и тревогу тогда, когда события затрагивают его лично. Землетрясения и ураганы, лавины, сели и цунами – все эти стихийные бедствия, о которых мы каждый день читаем и которые показывает нам телевидение, у людей, не испытавших их на себе, вызывают лишь сочувствие и минутное волнение; это вполне закономерно и согласуется с человеческой природой. Ну ладно, от этих бедствий страдает лишь меньшая часть населения нашей планеты, здесь все объяснимо, но ведь совсем другое дело – пожары!

От них страдают все, без исключения все народы и государства. Нет таких городов, таких поселений на Земле, которые не пострадали и не продолжают страдать от опустошительных пожаров. Знаете ли вы, что в миллионном городе случаются за сутки десятки небольших, средних и крупных пожаров? А если знаете, представляете ли вы себе, что буквально рядом с вами гибнут люди – ваши соседи! – что превращается в пепел личное и государственное имущество? А знаете ли вы о муках жертв пожаров в ожоговых центрах, о сиротах, оставшихся без родителей, и родителей, оставшихся без детей?

Знаете так же, как знал я: понаслышке. В какой-то газете прочитали, когда-то увидели на экране, от кого-то услышали – ужаснулись, повздыхали и забыли. Это случилось где-то, это случилось не со мной…

Отвернуться от опасности – это не значит ее устранить. В том-то и дело, что пожары в современном мире – это не изолированные случаи, это – проблема. ПРОБЛЕМА. Общечеловеческая проблема.

Американские специалисты по пожарной безопасности опубликовали труд под названием «Горящая Америка». Цитирую: «По имеющимся статистическим данным, существует вероятность того, что в течение ближайшего часа где-то в нашей стране произойдет более трехсот разрушительных пожаров… Когда они будут ликвидированы, по меньшей мере один человек погибнет, а 34 получат ожоги и травмы, причем некоторые из этих людей станут инвалидами и будут обезображены на всю жизнь… Шрамы и память об ужасах сохранятся у трехсот тысяч американцев, которые ежегодно получают травмы и ожоги на пожарах…»

От таких цифр не отвернешься – проблема!

О ней уже существует целая литература – к сожалению, почти исключительно специальная, для узкого круга профессионалов. Мы же, как я говорил, 98 человек из 100 продолжаем относиться к ней с потрясающей легкомысленностью. То, что, по статистике, в мире ежегодно случаются пять с половиной миллионов пожаров – каждые пять секунд где-то что-то горит! – то, что гибнет имущества на неисчислимые миллиарды и, главное, гибнут десятки тысяч людей, – эти цифры кажутся какими-то абстрактными, далекими, не имеющими к нам прямого отношения.

А между тем они звучат грозно, как набат! Они предупреждают: люди, задумайтесь! Учтите, что стремительное развитие цивилизации, вводящей в нашу жизнь все новые машины и вещи, столь же стремительно повышает опасность пожаров. Учтите – потому что угроза пожаров растет быстрее, чем средства защиты от них, и посему нельзя допустить нарушения извечного равновесия – чтобы снаряд был сильнее брони.

Развитие цивилизации не притормозишь: в наш быт будут входить все новые материалы и новая технология, и города будут расти вширь и вверх, и все большей будет концентрация создаваемых рукой человека ценностей на квадратный метр площади. А это значит, что пожары могут стать еще более жестокими, они будут еще дороже обходиться обществу, если мы всем миром не осознаем этой грядущей опасности и не примем против нее самых решительных мер, не осознаем, что чужого горя не бывает: каждый пожар – несчастье для каждого из нас.

Пойдя на выучку к пожарным, я многое понял и многое переосмыслил.

Я увидел, как живут и работают эти люди, и поразился тому, как мало их знал, в каком кривом зеркале представлялись мне и они сами, и их работа.

И еще я поразился тому, как мало мы знаем этих людей, которые, бывает, очень дорогой ценой покрывают наши грехи, нашу беспечность.

В мирное время, спустя десятилетия после войны, они каждый день встречаются лицом к лицу со смертельной опасностью, сражаются и побеждают, получают травмы, ожоги и гибнут – в мирное время!

И день за днем, месяц за месяцем я проникался все большим уважением к этим прекрасным людям, скромным, нисколько не претендующим на внимание, не ожидающим почестей и признания, преданным своей профессии, бесстрашным перед грозным ликом огня.

О них эта книга.

И если вы, увидев мчащиеся по улицам пожарные машины, остановитесь, посмотрите им вослед и скажете хотя бы про себя: «Удачи вам, ребята», – я буду считать, что написал «Большой Пожар» не зря.

АВТОР

С того вечера прошло больше месяца, а мы, затянутые в водоворот воспоминаний, никак не можем из него выбраться. Воспоминания – зеркало прошлого, и, нужно сказать, зеркало весьма своеобразное: каждый видит в нем не только то, что было на самом деле, но и то, что ему хотелось бы увидеть. Поэтому иногда за неизменным и крепчайшим чаем мы схватываемся, спорим и кричим друг на друга, пока Дед не выгоняет «ораторов» на кухню, чтобы не мешали Бублику спать.

– В хореографию первым прорвался Чепурин! – настаивает Дима Рагозин. – Суходольский в это время еще лестничную клетку тушил.

– Память у тебя дырявая, – горячится Слава Нилин. – Вася, подтверди, ты же был наверху!

Вася, Василий Нестеров-младший, это я. И я не видел, кто первым прорвался в хореографию, Чепурин или Суходольский. Более того, рассказывали, что двери взломал Паша Говорухин. Я закрываю глаза и представляю себе широченную спину человека, который со стволом в руках подбегает к двери, вышибает ее плечом, и явственно слышу громовой голос: «Прошу без паники!» Это любимое словечко Говорухина… А может, это было на другом этаже?

– Паша? – Рагозин морщит лоб. – Ты точно помнишь?

Я признаюсь, что поклясться не могу, а кажется, – Ольгу это не устраивает. Она записывает в свою тетрадку: «Хореографическая студия. Чепурин, Суходольский или Говорухин?» И тут же подбрасывает нам очередную шараду:

– А кто придумал – поставить на козырек трехколенную лестницу? Ну, в первые минуты?

– Кто-кто… – ворчит Нилин. – Ангелы небесные…

– Гулин, – уверенно говорю я. – Когда мы прибыли, с трехколенки уже работали. Работали, Дима?

– Ведьма ты рыжая, – вздыхает Рагозин. – Втянула нас в историю.

Морякам снятся шторма, полярникам – льды и снега, пожарным – дым и огонь.

Кожухову, хотя по годам своим войны он не видел, чаще всего снились разрывы снарядов.

Много всего пережил он за двадцать с лишним лет службы, но один пожар был самый страшный – горели склады боеприпасов на полигоне, километрах в шестидесяти от города. Когда Кожухов приехал туда, он мгновенно понял, что не знает, как тушить этот пожар: с раздирающим небо грохотом рвались снаряды, гранаты и мины, по всему полигону со свистом разлетались осколки. Автоцистерна и автонасос, закрепленные за полигоном, уже пытались добраться до очага пожара, но были опрокинуты, изувечены воздушной волной; повторять их маневр было бы безумием.

А огонь подбирался к главному складу, пожар следовало остановить во что бы то ни стало.

Кожухов стоял, смотрел на огонь и думал, разрешив себе тем самым непозволительную роскошь.

Выход был один – пойти на смертельный риск.

– Я с тобой, – сказал старый генерал, начальник полигона. – Забудь про мои погоны, рядовым.

Кожухов многое слышал о генерале, верил, что тот говорит искренне, но для задуманного нужны были профессионалы – лучшие из лучших. Из шагнувших вперед добровольцев он выбрал троих, все взяли ручные стволы и поползли по-пластунски: впереди Кожухов, за ним Нестеров-старший, лейтенант Гулин и сержант Лавров. Метр за метром, всем телом вжимаясь в колею, они ползли, думая только об одном: как можно ближе подобраться к очагу.

Первым выбыл из строя Гулин – осколок врезался ему в предплечье, и Кожухов отправил лейтенанта назад; другой осколок попал Кожухову по каске и, скользнув, чудом ее не пробил; третий, к счастью небольшой и на излете, распорол сапог Лаврову.

И тогда Кожухов, с горечью осознав, что дальше двигаться вперед бессмысленно, приказал отступить.

Они вернулись. Кожухов увидел полные отчаяния глаза генерала, и ему вдруг явилась чрезвычайно дерзкая мысль. Даже кровь вскипела от неожиданной этой мысли.

В стороне стоял тяжелый танк. А что, если снять с пожарной машины мощный лафетный ствол – тридцать литров воды в секунду, водяная пушка! – и приспособить, привязать его к танковому орудию?

– Шанс, – подумав, подтвердил Нестеров, который всю войну провел механиком-водителем тридцатьчетверки. – Шанс! – убежденно повторил он.

Так и сделали. Привязали капроновой веревкой лафетный ствол рядом с орудием, нарастили рукава, Нестеров сел за рычаги, Кожухов и Лавров скорчились за башней, чтобы держать рукав, – и тяжелый танк пошел в атаку на огонь!

По броне лупили осколки, но их Кожухов теперь не боялся – лишь бы ходовую часть не повредило, а когда крупным осколком гусеницу все-таки заклинило и танк развернуло, очаг пожара был уже в сфере действия лафетного ствола, и за несколько минут огонь был потушен…

– Сынки, – сказал тогда генерал, и на глазах у него появились слезы, – родные…

В отличие от Кожухова, для которого день без повышенных номеров[7] считался относительно благополучным, Нина Ивановна на памяти своей спокойных дежурств не имела. Да и какое может быть спокойствие, когда девушки то и дело хватаются за телефонные трубки, и от каждого звонка чуточку сильнее бьется сердце, потому что не знаешь и знать не можешь, кто и зачем звонит. Из-за невнимательности абонентов и порядком изношенной телефонной сети значительная часть звонков проходила не по адресу: то вызывали милицию, то междугородную, то просили соединить с кафедрой политэкономии и прочее.

И все-таки день выдался не слишком беспокойный: если в тяжелые смены настоящих, безусловных заявок было по двадцать – двадцать пять, то сегодня на огромной, в полстены, светокарте города пока что вспыхивали шесть-семь лампочек, да и те фиксировали не пожары, а пустяковые загорания, какие и в сводку не попадут. Запомнились только несколько ложных вызовов и до глубины души трогательная просьба одной старушки снять с дерева любимую кошку.

Что Нина Ивановна ненавидела больше всего – так это ложные вызовы. Бывало, до десятка за смену принимала, а все равно привыкнуть к их неизбежности не могла. В голове не укладывалось, как это у человека, если он не законченный мерзавец, поднимается рука набрать 01 и взволнованным, полным тревоги голосом – подло обмануть. Неужели он не сознает, какое напряжение вызывает у пожарных каждый выезд, как молча, полностью уйдя в себя, сидят они в машинах, готовясь к бою, и какой бессильный гнев испытывают, убедившись, что их обманули? А ведь для того, чтобы в этом убедиться, они долго мечутся по дворам и переулкам, расспрашивают, а вдруг из-за сильного волнения заявитель ошибся и дал неточный адрес? А сколько раз машины мчались на край города по ложной заявке, а в районе выезда их ВПЧ[8] начинался настоящий пожар, и приходилось срочно возвращаться, теряя драгоценное… нет, бесценное время, ведь при спасении людей счет идет на секунды… Интересно, что бы почувствовал этот человек, узнай он, что из-за его розыгрыша погибли люди?

После каждого ложного вызова Нина Ивановна хотела одного: разыскать негодяя и показать всему городу по телевизору – люди, запомните этого человека, не доверяйте ему, для него нет ничего святого!

А[9] – ПО[10]

Д.[11] Пожарная охрана.

А. Алло, алло!

Д. Слушаю вас.

А. У нас коридор горит, а ни одного пожарника. 18:26.

Д. Какой этаж, кто вы?

А. Вахтер Петров, пятый этаж, народ по комнатам позапирался, окна бьют, хулиганят.

Д. Пожарные выезжают, не беспокойтесь.

А. Мне что, я вахтер, пусть начальство беспокоится.

А – ПО

Д. Пожарная охрана.

А. Девушка, у нас огромный пожар во Дворце искусств.

Д. Где вы находитесь, как фамилия?

А. На седьмом, но у нас все этажи, пожар.

Д. Машины уже прибывают, много машин, не беспокойтесь. 18:27.

А – ПО

А. Пожарная охрана?

Д. Слушаю вас.

А. Какого черта вы там сидите? У нас огонь в радиорубке.

Д. Не волнуйтесь, силы уже прибыли, уже работают.

А. Какие, к черту, силы. Вы лестницу присылайте, у нас горит, в коридор не выйти.

Д. Лестницы уже работают, не волнуйтесь.

А. Девушка, милая…

А – ПО

А. Междугородная? Из квартиры, в кредит.

Д. Вы ошиблись, звоните 09.

А – ПО

А. Алло, алло. Я вам из автомата, Дворец искусств горит.

Д. Спасибо, знаем, силы уже выехали.

А. Шевелитесь, пока не сгорел. 18:28.

А – ПО

Д. Пожарная охрана.

А. Я из Дворца, киномеханик. Дым идет в кинобудку, проверьте, что там, а то в зале две тыщи народу, поняла? Может, чего горит.

Д. Не беспокойтесь, товарищ, все проверяем, там уже работают.

А – ПО

А. Пожарная?

Д. Слушаю вас.

А. Это Горенко Лидия Никитична, из Дворца. У нас горит, а в студии народного творчества пятнадцать человек.

Д. Мы знаем, силы уже выехали, вас скоро выручат.

А. Девушка, здесь уникальная резьба по дереву… Девушка, у нас дверь начала гореть… Галя, не кричи, я ничего не слышу… Девушка, скорее к нам пришлите, дверь горит, понимаете.

Д. К вам уже идут, не беспокойтесь, ради бога.

А. Если что, позвоните, пожалуйста, мне домой, Горенко Лидия…

А – ПО

А. Девушка, родненькая, мы в коридор не можем выйти, дым.

Д. Кто вы, с какого этажа?

А. Я Валя, мы из художественной самодеятельности, нас восемь девочек и Валентин Сергеич. Что нам делать. Нас восемь девочек и…

Д. К вам уже выехали, Валечка, успокойте всех, выехали. 18:29.

А. Ой, спасибо. Девочки, к нам уже…

А – ПО

А. Пожарная, вы посмотрите, что у нас делается.

Д. Кто вы, откуда?

А. Дым в бухгалтерии, я кассир, Левушкин Петр Иванович.

Д. К вам уже выехало много машин, уже работают, не волнуйтесь.

А. У меня окно во двор, там ни одной машины.

Д. Они с фасада пока что работают, во двор уже подъезжают, там штаб, все знает.

А. У меня тут денег знаешь сколько? Зарплата. Ты им там скажи, что люди без зарплаты останутся. Левушкин, мол, звонил, кассир.

Д. Скажу обязательно.

А. Ну, так…

А – ПО

А. Скажите, пожалуйста, кому звонить. Задыхаемся мы, все литературное объединение в дыму.

Д. Не надо звонить, у вас уже работают, скоро вас потушат.

А. Как не надо звонить? Мы прямо задыхаемся.

Д. Там работают, вас выручат, не волнуйтесь.

А. Выручат… Нам дышать нечем… Куда можно выйти?

Д. Я нахожусь в диспетчерской, я же не вижу, откуда я знаю. Вас выручат, не беспокойтесь.

А. Люди задыхаются, а вы не знаете. На кой черт вас сюда посадили?

Д. Успокойтесь, товарищ, не паникуйте и других успокойте, вас уже выручают.

А. А, с вами говорить… 18:30.

А – ПО

А. Вы приедете, когда весь Дворец сгорит, да?

Д. У вас уже много сил, уже работают.

А. У меня буфет, у меня деньги и товару на пять тысяч.

Д. Успокойтесь, пожарные уже на месте, понимаете слово – на месте. Вам помогут.

А – ПО

А. Это пожарная?

Д. Слушаю вас.

А. Пожар у нас, знаете?

Д. Выехали к вам силы, спасибо.

А. Выехали?

Д. Выехали.

А. Ну, извините тогда, а то у нас хорошо горит.

Д. Выехали машины.

А – ПО

А. Эй, вы знаете, что у нас творится?

Д. Да, машины там уже работают.

А. Машины работают… А как они до нас доедут, если мы на пятнадцатом? У нас дым, мы не знаем, что делать.

Д. К вам пожарные пробиваются, товарищ, они пробьются, не волнуйтесь.

А. А что нам делать? Бежать по лестнице? Лифт не работает, свет погас, мы сидим и не знаем, что делать, с пятнадцатого этажа не прыгнешь.

Д. Двери законопатьте, двери. Вас выручат. 18:31.

А. Ну, спасибо.

А – ПО

А. Алло!

Д. Слушаю вас.

А. Тогда слушай внимательно. Попрядухин говорит, из шахматного клуба. У нас здесь человек около сорока, выйти невозможно, полно дыма. Сообщи кому положено, что хорошо бы автолестницу подать на восьмой этаж, к шахматному клубу.

Д. Обязательно сообщу, не беспокойтесь.

А. Ну, тогда хорошего тебе жениха.

А – ПО

А. У нас лифт не работает, а снизу дым прет.

Д. Не беспокойтесь, машины уже на месте, на месте.

А. Как, на весь город одна машина?

Д. Много машин, много. Вам помогут.

А. А успеют? Я к тому, что в коридоре огонь, как бы они не опоздали.

Д. Уже тушат, товарищ, не беспокойтесь.

А – ПО

А. Мы горим, что вы нас не спасаете?

Д. Кто говорит, откуда?

А. Из Дворца, из «Несмеяны»… Отойдите, я с пожарной охраной говорю… Мы будем жаловаться. Немедленно спасайте.

А. Не волнуйтесь, женщина, к вам уже подходят. 18:32.

А – ПО

А. У нас мусор горит, приезжайте.

Д. Адрес.

А. Вторая Строительная, 19, во дворе.

Д. Сами сможете потушить?

А. А вам что, лень, не выспались?

Д. У нас много работы, гражданин, попробуйте сами.

А. Как ваша фамилия? В газету напишу.

Д. Николаева Елизавета. Пишите.

А – ПО

А. Это Микулин, директор издательства. Я вам второй раз звоню, а вы не принимаете никаких мер… Что мне, из окна прыгать?

Д. Товарищ…

А. Передайте, что Микулин звонит, немедленно лестницу. Я вам такое устрою…

Д. Не волнуйтесь, все передадим, не волнуйтесь.

А. Черт знает что!!!

А – ПО

А. Пожарная охрана. Соедините меня с начальником управления.

Д. Полковник выехал на объект.

А. К Дворцу искусств?

Д. Да.

А. Найдите возможность сообщить ему, что нужно обязательно спасать картинную галерею на десятом, здесь ценные полотна.

Д. Кто говорит?

А. Художник Зубов, полковник знает.

Д. Обязательно сообщу.

А. Благодарю вас. Только подчеркните, ценные полотна, передвижной фонд из Третьяковской галереи. 18:33.

А – ПО

А. Мы погибаем, у нас женщина выпрыгнула.

Д. Кто говорит, откуда?

А. Ой, держите ее…

Главное здание имеет подземный гараж, 10 наземных этажей и технический этаж. Размер здания в плане 130 метров на 14 метров, высота 37 метров.

Со стороны двора к главному зданию примыкает, образуя с ним единое целое, высотный корпус. Размер корпуса в плане 18 × 38 метров, высота 76 метров. Вертикальные коммуникации – 4 лифта и центральная внутренняя лестница – размещены на оси здания, в габаритах высотного корпуса. Высота собственно высотной части, считая от крыши главного здания, – 39 метров.

Со стороны двора к высотному корпусу торцом примыкает кинозал на две тысячи мест. Крыша кинозала находится на уровне седьмого этажа высотного корпуса.

Длина правого и левого крыльев здания – по 60 метров, между ними находятся лифтовые холлы длиной 10 метров.

Здание Дворца искусств каркасно-панельное. Перекрытия железобетонные, перегородки двухслойные из гипсолитовых плит, крыша плоская, кровля бетонная. Стеновые панели фасада здания облицованы мрамором. Стены лифтовых холлов отделаны фанерованной древесно-стружечной плитой с лаковым покрытием.

Система противопожарного водоснабжения состоит из двух зон и запитана водой от трех водопроводных вводов. Вводы между собой закольцованы внутренней сетью.

Во Дворце искусств размещаются:

1-й этаж: вестибюль, гардеробы, газетный, аптечный и справочный киоски.

2-й этаж: филиал городской библиотеки, читальные залы, буфет.

3-й и 4-й этажи: областной краеведческий музей.

5-й этаж: студия народного творчества, выставочный зал и мастерские студии, буфет, радиорубка.

6-й этаж: дирекция Дворца, бюро пропаганды, лекторий народного университета, бухгалтерия Дворца, буфет.

7-й этаж: ансамбли народного танца, ансамбль народных инструментов, скульптурная студия, репетиционные залы.

8-й этаж: областное издательство, литературное объединение, шахматный клуб, хореографическая студия, помещения народного театра, буфет.

9-й этаж: помещения городских организаций, пошивочное ателье, парикмахерский салон «Несмеяна», центральный диспетчерский пункт связи.

10-й этаж: студия самодеятельных художников, главный выставочный зал, любительская киностудия, помещения городских организаций.

Далее – технический этаж.

Высотный корпус:

11-й этаж – технические службы Дворца.

12-й и 13-й этажи – городское управление кинофикации, отдел городского управления культуры, подсобные помещения, фотоателье.

14–18-й этажи – гостиничные номера для приезжающих на гастроли коллективов.

19-й этаж – кухня и вспомогательные службы ресторана.

20–21-й этажи – ресторан на 300 мест.

Далее – технический этаж.

Крыша высотного корпуса.

Лейтенант Гулин прослыл в гарнизоне неудачником. Званиями, должностями его обходили, наградами тоже, и единственное, чем его без всякой скупости одаряли, были взыскания: их у него постоянно имелось с полдюжины, НЗ, как посмеивался Гулин.

Между тем, несмотря на свое скромное для тридцатилетнего офицера звание – сверстники в капитанах, майорах ходили, – неудачником он себя вовсе не считал. Это был тот счастливый характер, от которого невзгоды отлетали рикошетом. «Не повезло сегодня, повезет завтра, – беспечно говорил он. – Светила бы звезда на небе, а погоны в бане не видны!»

За ним числилось множество приключений, которые вошли в гарнизонный фольклор. Начались они с того, что молодой, только что выстреленный из училища начальник караула выехал на свой первый пожар: задымилась мансарда на даче известнейшего в городе лица – главного режиссера драматического театра.

– Подъехали, – рассказывал Гулин, – у меня кровь кипит, так потушу, что Савицкий с Кожуховым на руках носить будут. Выхожу, кидаю орлиный взгляд на мансарду, а вокруг меня режиссер в пижаме бегает, на премьеру приглашает, на Гамлета смотреть. Приду, говорю, папаша, не беспокойтесь. И в бой, братва! Лафетный ствол поставил, поднял давление до двенадцати атмосфер – режиссеру класс хотел показать! Мы эту мансарду разнесли вдребезги! А потом выяснилось, что горела корзинка с бумагами, ведром воды можно было залить.

– А режиссер? – стонали слушатели.

– С виду интеллигент, в пижаме из Японии, а ругался как пожарный, даже спасибо не сказал.

В другой раз тушили дом, перекрытие рухнуло, и Гулин чудом остался стоять на голой стене, на уровне пятого этажа. Стоять неуютно, не циркач все-таки, стал кричать вниз: «Лестницу давайте!» Куда там, никто не слышит, идет атака на огонь. Видит – внизу штаб, все вокруг бегают, по телефону звонят, никому до него дела нет. Ну, раз так – ствол на штаб, освежил хорошенько, вскочили, увидели, подали лестницу. Кожухов, облитый с головы до ног, похвалил за смекалку, а «за хулиганство» все же навесил выговор.

И так пошло. Хорошо потушил, так квартиру внизу залил – выговор. В другой пожар никаких накладок, одно сплошное геройство, так на вопрос председателя исполкома, трудно ли было, ответил: «А мы все время боремся с трудностями, до обеда – с голодом, после обеда – со сном». За скоморошничество – строгач.

Задиристый, бесшабашный, острый на язык Гулин давно бы вылетел из пожарной охраны, если бы Кожухов в душе не испытывал к нему слабости – сам в молодости был не из тихих. И люди в карауле подобрались под стать начальнику, дерзкие, веселые и вроде бы беспечные, но только до выезда на пожар: на пожаре Гулин был зверем. И тот, кто боялся огня, норовил пропустить товарища вперед, у Гулина надолго не задерживался: уходи, друг, куда-нибудь, у нас тебе не ужиться.

Гулинских ребят приезжему начальству старались не показывать: КИПы, техника всегда в порядке, но либо полы не подметены, либо бойцы одеты с нарушением формы, либо, того хуже, сам лейтенант докладывает подмигивая (есть медицинская справка – непроизвольно подергивается правое веко), от чего начальство приходит в ярость.

Зато на пожарах Гулину и его ребятам поручались самые «горячие» точки – эти сорвиголовы везде пройдут.

Другому старшему диспетчеру Гулин бы, наверное, сгрубил, но Нина Ивановна не раз его выручала и отказать в ее просьбе, хотя такое дело считалось для пожарного оскорбительным, никак не мог: поехал снимать кошку. Спасаясь от злющей дворняги, забралась она на вековой дуб, и пришлось задействовать тридцатиметровку – под восторженное улюлюканье окрестных мальчишек. За кошкой полез Володя Никулькин по прозвищу Уленшпигель, бывший монтажник-верхолаз, маленький и ловкий, как обезьяна. Пока он под свист мальчишек стаскивал кошку с ветвей, старушка, ее владелица, крестила чудо-лестницу и угощала пожарных теплыми пирожками, а Володьку, как он ни увертывался, расцеловала в обе щеки – награда, которую он охотно уступил бы любому другому. Старушкины поцелуи были главным предметом шуток на обратном пути, и Володька, чтобы сохранить репутацию, поклялся сегодня же взять реванш – по-новому разыграть свою постоянную жертву, Ивана Ивановича Потапенко по прозвищу Нефертити.

Володьку Уленшпигеля ребята любили и побаивались: любили за веселый нрав и надежность в деле, а побаивались за острый, как бритва, язык и необыкновенную изобретательность в розыгрышах. С того времени, как три года назад он пришел в караул, не проходило дня, чтобы Уленшпигель из кого-нибудь не сделал всеобщее посмешище. Сначала особенно доставалось старослужащим, людям семейным и положительным: им Володька клеил на каски переводные картинки из «Ну, погоди!», на спины фотографии кинозвезд в бикини, преступно сочинял поддельные приказы о награждении их персональным ломом, а Нестерова-старшего однажды «наградил» именными часами с городского вокзала. После того как Володька на капустнике приклеил ему прозвище Карьерист, Нестеров-старший нашел поразительно простой способ борьбы с Уленшпигелем: в ответ на каждую проделку хватал его в медвежьи объятья и с головой окунал в бочку с водой; пришлось Карьериста оставить в покое и всю свою изобретательность перенести на Потапенко. Легендарно грузный, могучий, как слон, но добродушный водитель Потапенко был превосходной мишенью: его можно было от имени начальника УПО награждать подставкой для живота, списанными за ненадобностью именными штанами, годными для подростка, и поощрять за хорошую работу внеочередным двухнедельным отпуском, в который обрадованный Потапенко чуть было не ушел. А Нефертити его прозвали потому, что, как он бдительно ни следил, у него на сапогах, на одежде, в кабинете ежедневно появлялся нарисованный мелом профиль красавицы-египтянки, а однажды сей профиль, сделанный фломастером во время сна, Потапенко весь день проносил на пухлой щеке – пока не догадался заглянуть в зеркало.

А свою клятву Володька осуществил таким образом. Нестеров и Потапенко, как и все семейные старослужащие, после суточного дежурства с разрешения начальства подрабатывали на стороне – были отменными столярами, восстанавливали любую мебель. Для себя же Потапенко в комнате отдыха поставил самолично сработанное гигантское кресло, в которое и помещал в часы затишья свою семипудовую тушу. И когда после обеда, вычистив до блеска машину, он улучил минутку и вздремнул, Володька подкрался к нему, как мышь, аккуратно примотал шпагатом его ноги к ножкам кресла и диким голосом заорал: «Здравия желаю, товарищ полковник!» Потапенко вскочил, вернее, попытался вскочить, упал, опрокинув на себя кресло, взвыл спросонья – словом, хорошо разогрел публику; освободившись, он решил, что с Уленшпигелем пора кончать, разыскал его и по примеру друга Карьериста потащил обидчика к бочке, но тут Гулин объявил построение и долго отчитывал совершенно сбитого с толку Потапенко за пренебрежительное отношение к форме. Видя, что и начальник, и все остальные давятся от смеха, Потапенко рванулся к зеркалу: на одном погоне у него красовалась вырезанная из жести Нефертити, а на другом – мопс с разинутой пастью.

– Мои пожарные редко бывают единодушны – не упускают повода поспорить, но на сей раз сошлись в одном: честь и хвала Гулину, который без колебаний и сомнений объявил пожару номер пять! Вообще-то, начальники караулов редко берут на себя такую ответственность: объявишь, как говорят ребята, с перепугу повышенный номер, сорвешь со всего города силы и начальство, а пожар окажется пустяковый, трех-четырех стволов на него более чем достаточно; начальство особенно ругать не станет, разве что не слишком ласково посмотрит, а вот товарищи долго будут посмеиваться и, что еще хуже, выражать сомнения в уровне профессионального мастерства.

Пятый номер для пожарного звучит грозно, как SOS: все, кто видит и слышит, обязаны немедленно и безоговорочно идти на помощь. С той минуты, как Гулин объявил пятый номер, к Дворцу искусств по тревоге выехали практически все пожарные машины города и близлежащих районов области, все свободные в этот день от службы офицеры и рядовые, которых удалось оповестить. Город оказался оголенным, только часть сил осталась на особо важных объектах.

Итак, все сошлись в одном: тон задал Гулин. Если бы он сначала пошел в разведку и лишь потом объявил пожару номер пять, было бы потеряно минут десять, не меньше. Теперь, конечно, трудно определить, сколько жизней спас Гулин своим решением, но все полагают, что никак не меньше двадцати-тридцати. И это не считая того, что на те же десять минут раньше началась операция по спасению людей, находящихся в высотной части! Так что по самому большому счету товарищи считают Гулина одним из главных героев Большого Пожара; даже нашумевшая история с собственными машинами и та оказалась к его чести: за человеческие жизни не жаль заплатить любую цену.

– Кстати, о героях, – сказал Вася, когда я закончила читать рассказ Гулина. – За каждый пожар, на котором мы рискуем собой, кого-то надо было бы всенародно выпороть!

– Выпороть? – возмутился Дима. – Филантроп! Ремней нарезать из филейной части!

– С мертвых не спросишь, – заметил Дед. – Тот полотер за свой окурок расплатился сполна.

– Кто же тогда виноват? – спросила я. – Уборщицы с их тряпьем и химикатами?

– Что с них возьмешь, – отмахнулся Слава. – Суд правильно решил: директор Дворца и главный инженер! И за уборщицами недосмотрели, и ремонт внутренних лестниц затеяли, и оповещения не обеспечили… За такое я бы их не условно, а по-настоящему наказал.

Вася покачал головой:

– Скользишь по поверхности, капитан Нилин, а жизнь, капитан Нилин, это не каток. Не будь ты верхоглядом, как справедливо заметил однажды полковник Кожухов, ты бы понял, что и окурок, и уборщицы, и лестницы, и оповещение – следствия, а не причины. Суть явления в ином, ищи ее глубже.

– Если суть, то не надо было строить высотку, – твердо заявил Дед. – Ишь размахались, вавилонские башни им нужны!

– Будем смотреть в глаза реальности, – сказала я, – высотки строили и будут строить, в наше время отказаться от них так же невозможно, как от сверхзвуковых скоростей. Но не надо уходить в сторону, мне важно понять, где собака зарыта. Вы как-то говорили, что в современном жилом доме при пожаре выгорает обычно одна-две квартиры, дальше огонь упирается в капитальные стены и с ним удается справиться; почему же по Дворцу огонь бежал так, будто его подгоняли плеткой? И кого, как деликатно выразился Вася, за это нужно всенародно выпороть?

– Ольга сегодня красноречива и торжественна, – констатировал Дима. – Как тогда, когда нашла неизвестный автограф Горького. Докладывай, чего выкопала.

– А ведь угадал! – призналась я, раскрывая сумку. – Две прелюбопытнейшие бумаги! Первая – это письмо представителей творческой интеллигенции города на имя председателя горисполкома Агеева. Отправлено ему восемь лет и три месяца назад, то есть ровно за полтора года до Большого Пожара.

– Письмо? – Дима разочарованно пожал плечами. – Подумаешь, сапог Петра Великого, за него в музее и гривенника не дадут.

– А если к этому письму подколота резолюция Агеева на имя Савицкого?

– Тогда другое дело, – оживился Дима. – Читай, мы все, как говорил то ли Атос, то ли Арамис, обратились в слух.

Надо дружить с секретаршами! Неискушенный человек и не подозревает, что именно секретарша, а не ее шеф может решить любое дело. Секретарша может доложить, а может промолчать, может подсказать, а может состроить такую гримасу… Секретарша – великая и еще недостаточно исследованная сила современного общества; иной шеф бог знает что о себе думает, а на самом деле он не более чем авторучка в руках своей секретарши. О существовании этого письма я узнала из случайного разговора с Новиком, главным режиссером народного театра; услышав, чем я занимаюсь, он рассказал о том, как «выкручивали руки пожарной охране». Два дня я рылась в архиве, но концов найти не могла, и, если бы не дружески расположенная ко мне Татьяна Ивановна, секретарь председателя горисполкома, я бы так и не напала на след этого примечательного документа. Она быстро разыскала и письмо, и, что еще важнее, ответ Савицкого.

И я прочитала вслух:

– «Уважаемый Евгений Андреевич! Завершено строительство Дворца искусств – одного из крупнейших зданий подобного назначения. В десятиэтажный основной корпус и одиннадцатиэтажную высотную часть готовы въехать новоселы – библиотека и краеведческий музей, народный театр и любительская киностудия, литературное объединение и шахматный клуб, мастерские народного творчества, самодеятельных художников, хореографические и музыкальные коллективы… Наконец-то город получит превосходный выставочный зал, кинотеатр, он же концертный зал на две тысячи мест, комфортабельные, размещенные в высотной части гостиничные номера для приезжающих на гастроли творческих коллективов… Уже сегодня дирекция Дворца готова вручить ключи новоселам, но… как шлагбаум, будущим новоселам преградила дорогу пожарная охрана. Вот уже третий месяц всевозможными нелепыми придирками, граничащими с издевательством, она задерживает торжественное открытие Дворца, вызывая возмущение общественности города, многих тысяч людей, добровольно отработавших на строительстве Дворца по сорок – пятьдесят часов. Противопоставив себя интересам города, пожарная охрана…»

Ну, далее сплошная беллетристика, литературные красивости, – сказала я. – И подписи: Новик, Микулин, Зубов, Хорев, шахматный маэстро Капустин, актеры… И резолюция Агеева на листочке: «Тов. Савицкий! Прошу срочно – слово „срочно“ зачеркнуто, написано „немедленно“ – доложить. Учтите, дело не терпит отлагательств».

– Придирки… издевательства… – негодующе прогудел Дед. – Художники слова! Мы-то слышали, что на полковника со всех сторон жали.

– И вот его ответ, – продолжила я. – Возмущаться будете потом, слушайте внимательно и не перебивайте. Так… номер такой-то, от такого-то числа… Текст: «Хотя проектная организация и строители выполнили ряд требований УПО, при сооружении здания допущены многочисленные нарушения. Деревянные панели отделки стен лифтовых холлов, коридоров и дверей не обработаны огнезащитным составом; в ряде мест не заделаны строительным раствором неплотности в местах пропуска отдельных коммуникаций через межэтажные перекрытия, что может способствовать быстрому распространению огня по этажам; несмотря на наши решительные возражения, полы коридоров и ряда помещений покрыты лаком и синтетическими ворсовыми коврами, стены оклеены синтетическими моющимися обоями; отделка внутренних лестничных клеток, являющихся главными путями эвакуации, также выполнена из синтетических материалов – перила, ковровые дорожки; не смонтированы устройства вентиляционных шахт для удаления дыма с горизонтальной вытяжкой и клапанами на каждом этаже; в помещениях отсутствуют планы эвакуации; отсутствуют наружные пожарные лестницы; коридоры и холлы не оборудованы автоматической пожарной сигнализацией…» И так далее. Ну, что скажете?

– Как в воду полковник смотрел. – Дед развел руками. – Мудрый был змей – Савицкий… Вот они тебе и есть – причины!

– Между прочим, – добавила я, – Савицкий открыть Дворец отказался, «выкручивание рук» продолжалось еще больше месяца. Но и тогда настоял на своем: подписал с оговорками.

– Не сделай он этого, с пожарной охраны сняли бы три шкуры, – сказал Вася. – Искать бы никого не надо было: бей пожарных! Савицкий, Оля, ответил сразу на два твоих вопроса: и кто виноват, и почему пожар распространился так быстро. Да из его ответа только слепой как крот и глухой как пень не поймет, что Дворец был крайне пожароопасным – настоящая пороховая бочка! Теперь я еще больше удивляюсь, что мы его все-таки потушили. Ну а что касается полотера и уборщиц – не они, так другие: была бы для огня пища, искра всегда найдется.

– Ну, это уже фатализм, – возразила я. – Ты еще скажешь, что Дворец с первого дня был обречен на пожар.

– Нет, не скажу, – подумав, ответил Вася. – Точнее будет другая формула: в случае пожара Дворец был обречен на чрезвычайно быстрое распространение дыма и огня. Ибо из всех недостатков, о которых писал Савицкий, устранили только один: вывесили в помещениях планы эвакуации. Но раз остальные недостатки устранены не были, пожар развивался стремительно, и посему цена этим планам была ломаный грош.

– Подходим к самому главному, – сказала я. – Конкретно: почему, почему огонь распространился так быстро?

– Вопрос поставлен неточно. – Вася взял лист бумаги и начал набрасывать план Дворца. – Слишком быстро, Оля, распространялся не огонь, а дым. Так, в высотную часть огонь проник минут через семь-восемь после дыма; для высотки долгое время главным врагом был именно дым, настолько ядовитый из-за продуктов сгорания синтетики, что без противогазов находиться в нем было невозможно. Я бы предложил такую схему…

– В основном корпусе дым был не слаще, – проворчал Дед. – Ты Лёлю не критикуй, точно или неточно она спросила, а человеческим языком объясни, почему Дворец заполыхал. Они, Лёля, в Высшей школе все формулы наизусть вызубрили, теоретики! Таких схем тебе нарисуют, что любое ясное дело вусмерть запутают. Я бы тебе, дочка, так посоветовал: как увидишь, что Васька схему рисует или формулу пишет, выливай ему за шиворот стакан воды.

Я вдруг вспомнила Вету Юрочкину – диспетчера Центрального диспетчерского пункта Дворца. Милая, удивительно скромная девушка, многие еще вышучивали ее фамилию – потому что женихом ее был Юрий Кожухов, сын полковника. Вету тоже называли в числе виновных – у кого-то хватило совести… Я хотела спросить у ребят, не помнят ли они, кто именно, но не успела – увидела, как наяву, его лицо: директор Дворца. Он многих тогда обвинил, пытаясь увеличить число причастных…

– К делу, – предложила я. – Кто берется сформулировать: почему пожар распространился так быстро? Только о виновных – потом.

– Проект описания пожара поручили готовить нам троим, – сказал Слава. – Знай мы тогда об ответе Савицкого… А почему о нем не было ни слова на суде?

– Савицкий в то время тяжело болел, а Агееву вряд ли хотелось извлекать этот документ, – предположил Вася. – Ладно, попробуем сформулировать, не кипятись, Дед, без формул. Итак, пожар начался на пятом этаже – установлено Гулиным на основании показаний вахтера Петрова и подтверждено очевидцами. По лаку и коврам на полах, по синтетическим обоям на стенах и подвесным декоративным потолкам из синтетики же, скрывающим коммуникации, огонь помчался по коридору с линейной скоростью четыре-восемь метров в минуту. Через две – две с половиной минуты пламя достигло лифтового холла на пятом этаже и начало распространяться вверх и в правое крыло здания. Легко подсчитать, что пламени нужны были считаные минуты, чтобы через лифты и лестничные марши попасть на очередной этаж. Практически через пятнадцать минут после загорания на пятом этаже Дворец пылал.

– Ты забыл, что Савицкий указал еще на одну сверхважную штуку, – добавил Дима. – Во многих местах не были заделаны неплотности в стенах и перекрытиях, мы, Ольга, обычно говорим – пустоты. Пожалел штукатур раствора или план гнал, а маляр заклеил обоями – и никакая комиссия не увидит. Именно по этим пустотам огонь так быстро и проскакивал из комнаты в комнату, с этажа на этаж.

– И еще система дымоудаления, – напомнил Слава. – Ни Савицкому, ни потом Кожухову не удалось добиться того, чтобы ее наконец смонтировали. А главным-то врагом оказался дым…

– Вася, конечно, прав, – сказал Дима. – Дворец был обречен на чрезвычайно быстрое распространение пожара. Американцы считают, что у пожара три причины: мужчины, женщины и дети. Я бы добавил четвертую, обобщающую: человеческая глупость. К сожалению, за глупость у нас не судят.

Дед махнул рукой:

– Нам виновных искать – последнее дело. Вот ты, Слав, негодовал, что директору и главному инженеру срок дали условно, а что бы изменилось, если б их посадили? Остальным урок? Так такие уроки быстро забываются. Вот сказал бы Савицкий: «Не подпишу, пока все не сделаете!» – и пожара бы не было, а если б и возник, то за полчаса его свободно бы задавили. Но когда на тебя давят со страшной силой – не хочешь, а подпишешь. Откажешься – другого, более сговорчивого поставят.

– Посеешь ветер, пожнешь бурю, – сказал Вася. – На редкость скверно сложилась на пожаре судьба подписавших то самое письмо. Зубов погиб, Новик так дыма наглотался, что до сих пор кашляет, Микулин чуть не целый год во Дворец войти боялся, Капустин ферзя с ладьей стал путать… Кто еще там был, не помню? А вот ты, Дед, всепрощенец: я бы виновных наказывал на полную катушку! Здесь капитан Нилин прав, не зря Кожухов как-то назвал его вдумчивым и серьезным офицером. Мы с капитаном Нилиным наказали бы их в таком порядке: авторы проекта, строители, потом дирекция Дворца, потом… словом, всех тех, кто отделался легким испугом… – Вася заулыбался. – Знаете, что я вдруг вспомнил? Когда мы пробивались на крышу, Леша все время чего-то лопотал в маску. Выбрались наверх, спрашиваю: «Чего ты бубнил?» А он снимает маску и так мечтательно говорит: «Эх, останемся живыми – посидим в пивбаре, а?»

– Намек понял, товарищ майор! – подхватил Слава. – Бросаем жребий, кому сгонять за пивом!

И вопросительно взглянул на меня.

Я милостиво кивнула.

А – ПО

А. Это дежурная по этажу с четырнадцатого, Парфенова, у нас дышать нечем, задохнуться можно!

Д. К вам уже поднимаются, не беспокойтесь.

А. Дети у нас! Дети! И артисты из Москвы.

Д. Ради бога, выводите их на лоджию, хорошо? К вам уже поднимаются.

А. Миленькая, там дым везде, а ниже горит!

Д. Пожалуйста, выводите всех, потерпите, вас выручают.

А – ПО

А. Девушка, я с восьмого, из реставрационной… Коридор горит, дым в мастерскую…

Д. Заткните все щели, чем можете, вас выручат.

А. Но должен быть какой-то план эвакуации людей. Нервы нервами, ведем себя спокойно, но ведь что-то надо делать.

Д. Выручат, товарищ, выручат.

А. Ну а кому в последний раз звонить, когда уже сил не будет? Нечем дышать, снизу дым через окна идет, через дверь, отовсюду. Еще пять минут, и крышка.

Д. Держитесь, товарищ. 18:37.

А – ПО

А. Я снова из буфета, с седьмого, алло, алло!

Д. Слушаю вас.

А. У меня деньги, товару знаешь сколько? С меня шкуру спустят! Двери я законопатила, а вдруг прогорят?

Д. Вас скоро выручат, не волнуйтесь.

А. А может, плюнуть на все да на шторах спуститься, а, подружка? Ты тогда скажи, что Татьяна Прохорова тебе звонила, ладно?

А – ПО

А. Какого черта вы не отвечаете? Я в горком буду жаловаться!

Д. Что вам, товарищ?

А. Двадцать минут звоню – занято! Дайте по срочному Минск…

Д. Звоните в междугородную. 18:38.

А – ПО

А. Алло, пожарная! Помогите, все машины города присылайте сюда, горит весь Дворец, люди гибнут!

Д. Какой этаж, товарищ?

А. Восьмой, ансамбль народных инструментов! Горит весь Дворец, люди заживо сгорают, а вы в зеркало смотритесь, да?

Д. Силы выехали, товарищ, уже работают большие силы.

А. Пусть все, какие есть, выходят, потому что горит все… коридоры горят… люди не могут выйти, понимаете?

Д. Понимаю, силы работают.

А…чуть не выпрыгивают. Все, какие есть, с выдвижными лестницами, пусть выезжают, потому что из помещений не выйти.

Д. Уже все выехали.

А. Тогда еще звоните, пусть все едут! 18:39.

А – ПО

А. Пожарная… вы посмотрите, что делается, ведь люди погибают… выйти нам некуда… невозможно ни взад, ни вперед.

Д. Вас уже выручают, скоро выручат.

А. Тут что-то взрывается, а вы… Нужно машину с длинными лестницами… Дайте по радиостанции сигнал, что мы на десятом задыхаемся… или дайте лестницу во двор… где балконы внутри, знаете…

Д. Постарайтесь продержаться, вас уже выручают.

А. Я буду стараться, я старуха, а тут молодые… Со двора, внутри… Нужно, чтобы машины приехали.

А – ПО

А. Можно позвать Светлану?

Д. У нас много работы, она не может.

А. Это Надя, да? Это Виталий, я из Дворца, Надя, ты скажи…

Д. Она на другом пульте… Светка, Виталий тебя!

Д. Витя, где ты?

А. Светка, я в шахматном, у нас труба… Скажи, чтоб присылали…

Д. Алло, алло… Витя! (Отбой.) 18:40.

А – ПО

А. Пожарная, вы на Дворец выехали или нет?

Д. Уже вовсю работают, товарищ.

А. Да не тушат же здесь, я из окна смотрю, стоят без воды и не тушат совершенно, совершенно не работают! А на шестнадцатом полно дыма! Мы артисты…

Д. Вас спасут, там уже много сил работает.

А. Спасут… Тут дышать нечем! Куда можно выйти? Надо же что-то делать. Мы задыхаемся, никуда не пробиться…

Д. На лоджию выходите, на лоджию! Не надо паники, на лоджию выходите, вас спасут.

А – ПО

А. Девушка, скажите, пожалуйста, куда еще можно позвонить администрации, я нахожусь на пятнадцатом, в гостинице.

Д. Да, я знаю, у вас много сил работает.

А. Очень приятно, но если в номере полно дыма… А что, если выбить окно? Оно не открывается… Может, щели задраить хорошенько и пересидеть?

Д. Да, да, конечно, держитесь, товарищ.

А. Что ж, попробуем продержаться. Лучше бы, конечно, вдвоем, может, заглянете? Шучу…

А – ПО

А. Девушка, я вам звонил, я на восьмом, Микулин…

Д. Машины работают, сейчас вам окажут помощь.

А. Но здесь никого нет!

Д. Нет, машины там, к вам пожарные идут, со стволами. 18:43.

А.…женщины прыгают!.. Паника, окна бьют!

Д. Успокойтесь, выйдите и скажите…

А. Я никуда не могу выйти, я в кабинете, я…

А – ПО

А. Там снизу снимают, а на десятый не идут!

Д. К вам пробиваются, товарищ, уже скоро.

А. Никто здесь не пробивается! Поскорее!

Д. Прошу вас, без паники, товарищ.

А. Какая, к черту, паника, когда люди с ума сходят! Ребенок тут…

Д. Вы же мужчина, товарищ, постарайтесь, успокойте женщину с ребенком.

А. Он у меня, а не у женщины! Скажите им…

Д. Хорошо, хорошо.

А – ПО

А. Вы сказали, что банкет в ресторане? Дыму-у…

Д. Там много машин, повышенный номер, не беспокойтесь.

А. А про банкет сказали? Тут народу…

Д. Сказала, товарищ, не беспокойтесь.

А. Давайте, давайте.

А – ПО

А. Я вам звонил, сейчас с десятого бросаться будут!

Д. Нет, вы постарайтесь, чтоб не бросались, со всего города лестницы, сейчас спасут. Постарайтесь, если сможете.

А. Это сделаю.

Д. Пожалуйста, очень прошу, со всего города лестницы, из области.

А – ПО

А. Скажите, что нам делать? Мы с семнадцатого, мы задыхаемся. Что нам делать? Бежать по лестнице вниз и упасть, так сказать, на полпути… или прыгать головой вниз…

Д. Прыгать не надо и другим отсоветуйте, не надо паники, вас будут эвакуировать. Туда и газовки, дымососы поехали, лестницы, силы большие.

А. Вы знаете, свербит в душе. Сейчас падать начнем.

Д. Это понятно, машины уже прибыли, очень много.

А. И выйти некуда, темно… семнадцатый этаж, вы представляете, и все завалено дымом. Ничего не видно… Значит, помогут?

Д. Обязательно, уже сейчас.

А – ПО

А. Пожарная охрана?

Д. Да, слушаю вас.

А. Понимаете, какая штука. Я из дому ушел и забыл газ выключить. А я далеко и решил на всякий случай…

Д. Позвоните соседям, пусть проследят.

А. Я с ними не разговариваю, такая гадюка… 18:45.

Д. Позвоните и помиритесь.

А – ПО

А. Слушай, пожарная, спите там? Это из Дворца говорят!

Д. Слушаю вас.

А. Кого вы прислали к нам, совсем неграмотных! Давайте нам лестницу.

Д. К вам поехали все лестницы, уже выручают.

А. Они к другому окну!

Д. К вам тоже подадут, товарищ.

А. Когда я сгорю? А, с вами…

А – ПО

А. Алло, алло, алло! 18:48.

Д. Слушаю вас.

А. Подавайте машины со двора, во двор. Ваши машины въехали там с внешней стороны, надо во двор. Потому что люди стоят на высотке и просят, чтобы их спасли.

Д. У вас уже работают машины.

А. Вы не поняли, внутрь, внутрь!

Д. Хорошо, у вас будут сейчас машины внутри.

А – ПО

А. Девушка, я сейчас с десятого прыгать буду!

Д. Пожалуйста, не прыгайте, потерпите, прошу вас.

А. Девушка, как хоть вас зовут?

Д. Мария.

А. Увидимся ли, дева Мария?

А – ПО

А. Девушка, это Ольга Воронова из музея, Ольга Воронова.

Д. Слушаю вас. 18:50.

А. Нине Ивановне скажите, я Ольга Воронова… сейчас на десятом, в выставочном зале… Нестеров Саша в киностудии, Нестеров Саша, запомните… я сейчас туда бегу… Нестеров Саша, запомните, Нине Ивановне передайте, Нестеров Саша в киностудии, если можно, лестницу туда… Передайте Нине Ива…

На этом телефонная связь с Дворцом искусств была прервана.

Мне сказочно повезло: вот уже третий день я валяюсь на диване, на самом законном основании бездельничаю и скулю при каждом неосторожном движении. Я понимаю, что это очень смешно, и не злюсь на Деда и Бублика, которые радостно хохочут. Ничего не поделаешь, вволю отсыпаться, бездельничать и читать книги – это удовольствие, а бесплатных удовольствий не бывает.

– Они, нынешние, как балерины, – поясняет Дед Бублику, – им бы не пожары тушить, а ванны в Кисловодске принимать. Форточку открыл – у него насморк, ноги промочил – ангина, голос начальник повысил – давление.

Дед имеет полное право смотреть на «нынешних» свысока: за свои почти шестьдесят он ни разу не брал больничный, а когда лет пятнадцать назад его в порядке поощрения послали в Кисловодск, через неделю сбежал оттуда, поскольку «никогда не видел стольких бездельников в одном месте».

– Послушался бы Деда, мог сегодня с Бубликом в хоккей играть, – упрекает он. – Вот как Нефертити от поясницы лечится: парная и через газету резиновый клей на эту… на самую… Как рукой снимает.

– Кожу? – спрашиваю я.

– Остряк, – неодобрительно ворчит Дед. – В наше время… А, что с тобой говорить…

Радикулит – наша профессиональная хворь: пожар тушишь – жарко, тебя поливают, а выходишь на мороз – боевка льдом покрывается, рукой не двинешь, два-три человека тебя раздевают. Как раз зимой позапрошлого года я и прихватил радикулит, когда подвал тушил. Испробовал все способы и убедился, что радикулит, как и насморк, лечить бесполезно, он возникает и уходит сам собой. Поэтому я посылаю к чертям приятелей с их абсолютно надежными средствами, а особенно приставучих надоедал (это словечко в наш лексикон ввел Коровьев из «Мастера и Маргариты») прошу достать мне медвежьей слюны. Нужно только догнать медведя, трахнуть его ногой по заду, а когда оскорбленный зверь в бешенстве обернется, аккуратно собрать с его морды слюну.

– Дедушка, ты говорил, что в твое время… – хитроумно напоминает Бублик.

– Обязательно расскажу, – Дед сует внуку портфель, – по дороге в школу.

И подмигивает своему приятелю: старого воробья на мякине не проведешь!

Пора приступать к делу, мне вечером от Ольги достанется, если не выполню домашнего задания: сегодня я обязан добросовестно подготовить первую часть своих «мемуаров», как насмешничает Дед. Ольга поручила ему за этим проследить, а Дед, который в Ольге души не чает и расцветает от ее похвал, со страшной силой на нас жмет, чтобы мы не халтурили.

Сама Ольга взяла отпуск, копается в архивах, потрошит очевидцев, разъезжает по частям и выжимает участников тушения до капли; наконец-то, радуется она, ей пригодилась стенография, которой когда-то обучилась. Пока что главная удача – домашний архив Нины Ивановны.

Я силой заставляю себя возвратиться назад. Шесть лет – нешуточный срок, многие картины, которые, казалось, ничто не вытравит из памяти, уже стерлись, одна налезает на другую; имена, фамилии, этажи, случаи – как все происходило в дыму, так и осталось – в дымке; может, память сердца и верней «рассудка памяти печальной», но Ольге-то нужны факты, подробности, их одной только памятью сердца не восстановишь…

Прошлое затягивает как омут. Большой Пожар был самым впечатляющим, но не единственным серьезным событием в моей жизни; как нельзя решить алгебраическую задачу, забыв основы арифметики, так мне не разобраться в Большом Пожаре – не в тушении его, а чисто по-человечески, – не покопавшись в самом себе, в своей жизни.

Говорят, хирурги не могут делать операции своим близким – просят коллег.

Мы, пожарные, такой роскоши позволить себе не можем. Мы обязаны спасать всех – знакомых и незнакомых, друзей и недоброжелателей, всех, кого в состоянии спасти.

Впрочем, хирург, если нет рядом коллеги, сделает то же самое.

Наверное, дело не в этом, я просто нащупываю мысль, способ ее выражения. Может быть, ее следует выразить так: Большой Пожар ассоциируется у меня с ужасом, когда я узнал, что на десятом этаже погибают или, быть может, уже погибли два самых близких мне человека. Наверное, и это не совсем точно, Дед тоже не вылезал из огня и дыма… Тогда – три? Вы скажете: а ужас при виде других, не самых близких, совсем незнакомых людей, находящихся в смертельной опасности? Это будет справедливо, но справедливо и другое: все мы только люди, и у пожарного, даже с его профессионально высоким чувством долга, человеческие чувства не укладываются в параграфы, точно так же как у любого другого.

Полковник Савицкий, которого я еще застал, не раз внушал нам, молодым офицерам: «На пожаре вы должны отрешиться от всего земного. Ваше дело – спасать и тушить, об остальном будете думать потом, после пожара».

Савицкий был мудр и справедлив, я много слышал о нем от Деда еще ребенком и привык верить, что все, исходившее из уст полковника, – истина в последней инстанции. Верил – до Большого Пожара, когда вдруг осознал, что от всего земного, то есть глубоко личного, никак отрешиться не могу. Наверное, чтобы спасти тех, двоих, на служебное преступление я бы не пошел (скажи я слово – и пятидесятиметровку передислоцировали бы с левого крыла на правое), но в рамках своих обязанностей я имел право на риск! Мы все в тот вечер не знали, выберемся ли живыми, одни рисковали больше, другие меньше, и я наделил себя полным правом поставить на карту – все.

Из рассказа Николая Лаврова на меня большое впечатление произвел вопрос Кожухова-старшего: кого спасать – академика или вахтера. Далеко не простой вопрос, да и ответом на него я не был удовлетворен. Ну, освободишь место в шлюпке для обоих, сам погибнешь, а справятся ли они со шлюпкой? Нет, на этот заковыристый вопрос ответ куда сложнее, если он вообще существует – с точки зрения человеческой этики. Другое дело – Полярный Закон: «Спасай товарища, если даже сам можешь при этом погибнуть. Помни, что жизнь его всегда дороже твоей» – вот с этим не поспоришь, тут все ясно.

А произвел впечатление тот вопрос потому, что передо мной возникла точно такая же дилемма: кого в первую очередь спасать, эту пару или другую? И я без всяких размышлений и колебаний сделал выбор, хотя никогда не забуду двух других лиц, умирать буду – не забуду… Но о выборе своем тоже никогда не пожалею.

Вот и попробуй отрешись от всего земного…

Как только Ольга приступила к экзекуции, явилась вся компания – насладиться моими воплями. В первые минуты жгучка жжет огнем, и Дед, чтобы смягчить мои муки, направил на пылающее место струю от вентилятора – новый взрыв веселья.

От дальнейших издевательств меня спасло только то, что Диме не терпелось доложить важную новость: Леша потерпел крупную неудачу. Под Новый год он влюбился в смазливую девчонку-парикмахершу, с неделю каждый день бегал к ней стричься-бриться, потом, осмелев, пригласил в кино и наутро явился на службу пьяный от счастья; и кто знает, чем закончился бы этот бурный роман, если бы в порыве откровенности Леша не проболтался, что работает пожарным.

Повторив для непосвященной Ольги эту историю, Дима сложил губы трубочкой и проворковал: «Ах, пожарным? В мое кресло больше не садись – наголо остригу!»

– Не так все было, – запротестовал Леша, – насчет остричь Надя даже не заикалась, это Дмитрия Сергеича художественная самодеятельность!

– Не принимай близко к сердцу, Леша, – посочувствовала Ольга. – Может, оно и лучше, что сразу.

– А я и не принимаю! – пробурчал Леша. – И не так уж она мне нравилась, подумаешь, звезда экрана!

– Бывает, – философски заметил Дед. – Молодая девка – она дура, ей не сам человек нужен, а фикция, обложка. Не горюй, Леха, на твой век ихней сестры хватит, ты только со своим рылом за смазливой не гонись, смазливые – они сороки, на блестящее клюют.

– Словечко-то какое – рыло, – поморщилась Ольга.

– Ну морда, – пошел на компромисс Дед. – Вообще-то, можно сказать – лицо, да только нос у Лехи нашлепкой и пасть уж очень велика, телевизор влезет.

– У тебя лучше, – проворчал Леша.

– И у меня такая же, – охотно согласился Дед. – Ничего, Леха, морда бородой зарастет, зато всего остального бог тебе отвалил на двоих. На центнер тянешь?

– Сто четыре кило, – расплылся Леша. – Утром, до завтрака.

– И кто тебя за язык тянул? – упрекнул Слава. – Сказал бы, что яблоки доводишь до потребителя в «Овощах – фруктах» или, еще лучше, принимаешь макулатуру в обмен на абонементы, никакая девка бы не устояла. Лично я для своей Наташи был адъютантом командующего военным округом и саморазоблачился только тогда, когда она родила мне Мишку. Дима, а кем ты был до свадьбы?

– Я не опускался до вранья, – высокомерно ответил Дима. – Я просто и честно сказал Лизе, что работаю ассистентом режиссера.

– Вам хорошо смеяться… – уныло проговорил Леша.

– Не слушай их, брехунов, – неодобрительно сказал Дед. – Говори правду, так, мол, и так, тушу пожары, а ежели тебе артиста надо или завмага – топай к… Туда, одним словом, не при Лёле будь сказано… А с другой стороны, в самом разе, чего в нашем брате хорошего? Когда, помню, лет тридцать назад тушили склады утильсырья – вы все тогда еще под стол пешком ходили, а Лехи и в проекте не было, я так всякой гадостью пропитался, что Варя, светлая ей память, три дня домой не пускала, живи и отмывайся, говорит, в казарме, ребенок, то есть Васька, тебя пугается и кашлем заходится. А теперича от этого самого Васьки после пожара люди шарахаются, как от домового, который из печки вылез. Какие мы женихи? Трубочисты!

– Тебе бы, Дед, молодежь в пожарное училище вербовать, – сказал я. – Высоты открываешь, перспективы.

– И не надо ничего скрывать! – поддержала Деда Ольга. – Каждый человек должен знать, на что идет, я – за естественный отбор, в пожарной охране должны остаться достойные. А если человек стыдится своей профессии, пусть уходит, его можно только пожалеть, как… тяжелобольного.

– Вот это правильно! – пылко подхватил Леша. – Я ей так прямо и сказал – дура!

– Остроумно, – похвалил Дед. – Она еще к тебе прибежит, Леха, попомни мои слова, такие женихи, как ты, на улице не валяются – не окурки. А вообще-то, жениться надо так, как этот прохвост Уленшпигель. Слышали? Как-то вечером, часов, помню, в одиннадцать, возвращались мы с пожара в караул, а нас по дороге диспетчер удачно перехватила и послала тушить квартиру. Минуты через две прибыли, видим дым из квартиры на третьем этаже. Включились в КИПы, выломали дверь, быстро нашли очаг – телевизор включенный горел: сколько ни пишут в газетах, чтоб не оставляли эту технику без присмотра, как горохом об стенку. А что такое сегодняшняя квартира? Синтетика, тряпки да книги, почти все выгорело. Дыму было много, разогнали его, ищем людей – кто-то ведь включил телевизор, туда заглянули, сюда – нет никого. А тут гул стих, воду перекрыли, слышим – вроде кто-то напевает. Уленшпигель дерг за дверь санузла – видит, девчонка с зажмуренными глазами под душем нежится, «по статистике, девять ребят» мурлычет. А Уленшпигель, как всем известно, человек деликатный и воспитанный, иностранные языки знает. «Мерси, – говорит, – я вам, случайно, не помешал? С легким паром вас!» Девчонка, конечно, в визг – страшилище такое входит, в черной боевке, рыло в копоти – и бац-бац ему по этому самому рылу. Тут дым в ванную повалил, девчонка в новый визг, а Уленшпигель вежливо ее облапил, вынес на лестницу и за халатиком сбегал, чтобы прикрылась. И что вы думаете? Оценила деликатное обращение, за битое рыло извинилась – словом, познакомились. Девка в слезы, без квартиры и барахла осталась, а Уленшпигель, который как раз комнату получил, великодушно предлагает: иди, говорит, ко мне домываться, а то чувствую, говорит, неловкость, что помешал, только губку с собой возьми, потому что я привык отдраиваться наждачной бумагой, а у тебя, успел, извиняюсь, заметить, кожный покров исключительно белый и нежный, как у гурии из «Тысячи и одной ночи».

– Это в книжке про Синдбада-морехода, – пояснил Бублик из своей комнаты. – Гурии – это волшебные красавицы, в купальниках.

Дед заахал, замахал на нас руками и побежал ругаться с внуком.

Из десяти тысяч профессий, которые имеются в подлунном мире, свою Дед полагал особо почетной. Ну, с некоторыми оговорками еще и профессию врачей, но только тех, которые «в самом разе спасают, а не стукают по ногам молоточками и выписывают химическую отраву для организма».

– Как только человек рождается, – внушал он внуку, дремавшее сознание которого пробудилось после Большого Пожара, – его все время надобно от чего-то спасать, выручать из беды. Отсюда следует, что профессии спасателей являются по-первому необходимыми. Ты историю возьми: испокон веков, чтобы побыстрее и побольше убивать, люди готовы себе мозги вывихнуть и вагон денег истратить; убить, уничтожить не хитрость, а вот ты попробуй – спаси! Нас – пожарных, хирургов, морских и горных спасателей – раз-два и обчелся, к нам только те идут, у кого сердце к людям расположено, кто усвоил, что больше всяких денег и наград человеку хочется пожить на белом свете. Но не все люди это еще понимают. Возьми ту же самую историю: про тех, кто прославился спасанием, там и слова не найдешь, а вот про тех, кто губил народ, как чума, – на каждой странице: Александр Македонский, Цезарь, Батый, Аттила, Наполеон. И самое, как говорится, глупое, что чем больше человек погубил народу, тем он считается более великим. Но к тому времени, когда ты вырастешь и пойдешь в пожарное училище, люди разберутся, что к чему, и звание спасателя станет самым главным и почетным на земле.

Дед страстно любил философствовать на эту тему, свою концепцию он внушал еще мне, как только я «из-под стола вышел»; сколько себя помню, в нашем доме никогда не бывало пистолетов, автоматов и прочих подобного рода игрушек, зато уже в три года я знал, что такое огнетушитель, а в четыре спускал своего Буратино с третьего этажа на спасательной веревке. Соответственно были подобраны и книги. Библиотеку Дед, великий любитель почитать, собрал немалую – в основном после «выхлопа на пенсию». Главные сокровища хранились в отдельном шкафу, запиравшемся на ключ: специальная литература, стихи, газетные вырезки и книги, в которых так или иначе затрагивалась пожарная тема. В шкафу имелся «позорный ящик» с картотекой на известных поджигателей: на Герострата, на Александра Македонского, который ради каприза своей любовницы сжег город, на императора Нерона за поджог Рима, на уважаемую Дедом, но совершившую непростительный поджог княгиню Ольгу, на татаро-монголов, графа Растопчина и даже, несмотря на мой энергичный протест, на Коровьева и Бегемота. Этот ящик Дед выкрасил в черный цвет, что символизировало черные деяния имевшихся в картотеке лиц.

Некоторые книги Дед занес в список «хорошо написанных, но вредных», например, опять же вопреки моему протесту, «451° по Фаренгейту» Рэя Брэдбери. «Надо же такое придумать: пожарный – и он же поджигатель!» – возмущался Дед. Зато на почетном месте стояли поэтический сборник «Грани огня» да еще вырезанная из «Иностранной литературы» и любовно переплетенная повесть Денниса Смита «Пожарная команда номер 82» – единственная, по мнению Деда, правдиво рассказывающая о городских пожарных и одна из немногих, выдававшихся на руки под расписку с указанием даты возврата. «Пожарным шкафом» пользовался весь гарнизон, и нарушителей Дед наказывал, невзирая на лица: Кожухов, продержавший Смита на неделю дольше, на два месяца был лишен права пользоваться библиотекой.

Шкаф украшали изрядно помятая Дедова каска, сделанный Володей Никулькиным дружеский шарж: Дед в позе былинного героя тушит лафетным стволом окурок, и вырезанная из иностранной газеты фотография: повиснув на шее ухмыляющегося Деда, его целует прехорошенькая и легкомысленно одетая негритянка.

История о том, как Дед попал в буржуазную газету, стоит того, чтобы ее рассказать. Лет десять назад у нас гастролировал знаменитый негритянский вокально-инструментальный ансамбль, и Дед со своим отделением оказался в наряде по охране театра. Исполнив наимоднейший шлягер и заслужив бурную овацию, солистка, чтобы выразить обуревавшие ее чувства, неожиданно выдернула из-за кулис Деда и чмокнула его в щеку. Как им и положено, иностранные корреспонденты, сопровождавшие ансамбль, тут же преступно защелкали затворами и зафиксировали моральное разложение Деда на пленку. Надпись под фотографией (газету на имя Деда прислали в УПО): «Американская звезда объясняется в любви неотразимому русскому пожарному» – дала пищу острякам на целый год. Сверх ожидания мама очень смеялась и гордилась этим снимком: «Моего Васю теперь во всем мире знают!» И потребовала поместить фотографию на видном месте в заповедном шкафу.

Я вдруг подумала о том, что едва ли не впервые в жизни уединилась. Одиночества я не выношу, мне просто необходимо, чтобы рядом кто-то ходил, работал, дышал; на месте Робинзона Крузо я бы за несколько дней свихнулась.

Да, наверное, впервые в жизни: даже после Большого Пожара в больнице, где мне по знакомству сделали отдельную палату, я и суток в ней не выдержала – предпочла выть и корчиться от боли в обществе себе подобных. А тут целых пять последних дней отпуска по доброй воле отшельничаю на так называемой Диминой даче: курятнике площадью девять квадратных метров, который мы общими силами соорудили на садовом участке. В поселке ни души, дороги замело, ближайший телефон далеко, и я нисколько по нему не скучаю – работаю по восемнадцать часов в сутки, пью жуткое количество кофе, преступно обогреваюсь пожароопасным электрокамином и жарю картошку на портативной газовой плитке. Завтра, в воскресенье, за мной приедут, вернее, прикатят на лыжах, а послезавтра – на службу. Отпуск прошел – оглянуться не успела!

Зато, как старый архивный червь, продралась сквозь толщу бумаг и вдоволь надышалась самой благородной на свете архивной пылью. Мне дали все, о чем я просила: коряво, иногда карандашом, написанные рапорты с места событий – самые непосредственные и потому самые ценные свидетельства; созданные на основе этих рапортов, но уже порядком отшлифованные описания пожара; докладные записки, показания очевидцев, кое-какие судебные материалы – словом, спустя шесть лет я вновь окунулась в обстановку Большого Пожара, да так, что горю по ночам, прыгаю через пламя, кричу и дрожа просыпаюсь.

Два пуда интереснейших, битком набитых драматизмом бумаг, никак не меньше! Даже когда я писала свою диссертацию о некоторых аспектах развития культуры в неких областях в некое время, бумаги вокруг меня было куда меньше. Подумать только, три года жизни убито на никому не нужную диссертацию – для-ради прибавки к зарплате! Я что, я в науке человек рядовой, а сколько блестящих умов, сколько настоящих ученых отвлекается на сочинение этой дребедени, будто по их работам и так не ясно, что они готовые кандидаты и доктора; как выиграла бы наука, если бы ученых не вынуждали тратить самые плодотворные годы их молодости на оформление и защиту не нуждающихся в защите работ!

Я одна, и мне на удивление хорошо: все главное успела, на сегодня я, пожалуй, лучше всех представляю себе общую картину Большого Пожара. Теперь нужно только хотя бы полдня посидеть с Кожуховым, полдня с Головиным и Чепуриным, опросить некоторых очевидцев – и, пожалуй, все. С этими делами я справлюсь в субботы-воскресенья, так что последний день отдыха – мой, и я целиком потрачу его на то, чтобы разобраться в двух судьбах – Зубова и своей собственной. Всю жизнь так получалось, что не только рабочие дела, но и личные, интимные я решала с налету, отдаваясь первому впечатлению и желанию, веря, что поступаю правильно и интуиция меня не обманет; даже ошибаясь, я тешила себя тем, что жизнь слишком коротка и продумывать, как альпинист, каждый свой шаг – значит воровать у самой себя необратимое время; и сегодня, когда мне уже тридцать два и на пороге возраст Христа (банально и как-то не по-женски, но тридцать три в самом деле число апокалипсическое, пора подсчитывать потерянные и набранные очки), хочется присесть, как перед дальней дорогой, и хоть немножко подумать о том, что было. Не для повести, для себя: я никогда не верила писателям, которые исповедуются перед широкой аудиторией, из всех христианских обрядов мне больше всего по душе тайна исповеди, однако до меня и лучше меня об этом сказал Лермонтов.

А в смешном, еще с подросткового возраста, ощущении, признаюсь, мне казалось… нет, не казалось, я была в этом уверена! – что живи я тогда – и Лермонтова бы защитила. Не в том смысле, что прикрыла собой от пули – так бы и позволил он мне это сделать! – а в том, что подарила бы ему такую нежную, такую преданную любовь, что он… что у него времени бы на ссору с Мартыновым не осталось. По девичьей логике я предпочла именно Лермонтова, а не Пушкина: Лермонтов в любви был несчастлив, а муж первой красавицы России на такую замухрышку, как я, и походя не взглянул бы… Впрочем, все девицы одинаковы: кому из нас в юности не казалось, что мы обладаем неким волшебным талисманом, делающим нас всесильными? Талисман-то был, только волшебства в нем оказалось ни на грош: простой самообман юных самоуверенных дурочек. Не скоро мы сообразили, что пятиминутное счастье недорого стоит, а пока поумнели, настоящее, духовное упустили.

Вот я такая же дурочка была – с ветром в голове: сначала о Лермонтове размечталась, а когда на землю спустилась, Нарцисса за Аполлона приняла…

Маргарита, королева Наваррская, говорила, что после тридцати лет женщине пора менять эпитет «прекрасная» на эпитет «добрая». Я бы к этому добавила – мудрая, имея в виду, что выстраданное понимание жизни не променяла бы на девичью прелесть. Юный ум слишком подвластен страстям, а страсти плохой помощник в делах: когда ты пьяна от любви и видишь будущего мужа через брачную фату – берегись, подружка, уж не ждет ли тебя горькое похмелье! Недаром Вольтер писал, что первый месяц медовый, а второй полынный. Лучше дай себе срок, остынь, подожди, пока голова перестанет кружиться, и присмотрись: тот ли он, каким в самую черемуху казался? Заслуживает ли он такого бесценного дара, как твоя любовь?

Это теперь я такая умная – задним числом; десять-двенадцать лет назад я рассуждала по-иному. Мне и в голову не приходило, что Вася, готовый ради минутного свидания со мной неделю сидеть на гауптвахте, и есть мой суженый – «что нам дано, то не влечет». Десять-двенадцать лет назад Вася, родной на всю оставшуюся жизнь, не устраивал меня потому, что за него не надо было бороться.

Хотела я рассказать, как появился Сергей Хорев, как вспыхнула наша любовь, но не могу, рука не поднимается писать историю своей глупости. Скажу только, что никто – ни Вася, ни Дима, ни Слава, – никто меня не остановил, не нашлось человека, который бы мне сказал: «Не торопись, пока слепа! Через месяц ты вдруг обнаружишь, что твой любимый не очень умен, через два – что он сухой эгоист, а через три, потрясенная, поймешь, что он совсем не такой, каким ты себе его выдумала».

А если бы и нашелся такой человек, поверила бы ему? От любви словами не отговоришь, каждому человеку, как охотнику через джунгли, суждено прорубаться через собственные ошибки…

И все-таки для того, чтобы окончательно прозреть, нужно было случиться Большому Пожару…

Ладно, пора приступать к делу. Сначала о Зубове.

Писанину я люблю так же, как в жаркое лето пить теплое пиво. Вася – другое дело, он в школе у литераторши любимчиком был, он, если хотите, почти что писатель – в каждой стенгазете заметка, в рубрике «Из прошлого пожарной охраны». Я тоже лихо сочиняю – отчеты о проверках караулов, описания всякого рода загораний и тому подобную большую литературу. Но ту же самую заметку в стенгазету я могу сочинять часами, осыпая проклятьями каждую строчку. Поэтому Ольгин приказ написать про Большой Пожар поднял меня на дыбы.

– Не буду!

– Будешь как миленький, – сказала Ольга. – Я на всякий случай заручилась поддержкой Кожухова. Можешь сам у него спросить, а можешь и мне поверить: если откажешься писать, будешь с завтрашнего дня откомандирован на вещевой склад для инвентаризации портянок.

– Ведьма ты рыжая!

– Да, я ведьма, – охотно согласилась Ольга, – и могу отлупить тебя метлой. Садись и пиши: случаи, фрагменты, детали – все, что бог на душу положит. Но если предпочитаешь пересчитывать портянки…

– Разве что фрагменты… – трусливо отступил я.

– Конечно фрагменты, – обрадовалась Ольга.

Уже потом, когда я закончил, эта ведьма призналась, что ни о чем с Кожуховым не договаривалась, – взяла на пушку!

А – ПО

А. Пожарная?

Д. Слушаю вас.

А. Вот мы, жильцы, на балконе, напротив нас Дворец горит целый час, а ваши пожарники ни черта не делают!

Д. Гражданин… 19:25.

А. Люди гибнут, а пожарники внизу стоят!

Д. Внизу штаб, пожарные работают внутри.

А. Руки в боки они работают! Мы в обком, мы в газету напишем! Мы…

А – ПО

А. Алло, алло, пожарная часть?

Д. Слушаю вас.

А. Я, милая, дверь захлопнул, в квартиру не войти, шестой этаж. Может, пожарную лестницу пришлете, а то дверь ломать жалко.

Д. Обратитесь, пожалуйста, к слесарю.

А – ПО

Д. Пожарная охрана.

А. С вами говорит Козловская Елена Петровна, я заведующая читальным залом во Дворце искусств. Я уже говорила вашему начальству, но меня и слушать не хотят! Я знаю, что тушат, но нельзя же так, у меня на втором этаже в зале стеллажи с подшивками газет и журналами, а их сверху водой заливает. Предупреждаю, пожарная охрана будет нести суровую ответственность! Я еще раз предупреждаю!

Д. Спасибо, я сообщу.

А – ПО

Д. Пожарная охрана.

А. Доченька…

Д. Успокойтесь, говорите, пожалуйста.

А. Доченька… родненькая… сынок мой во Дворце, музыкант в ресторане… Гриша Косичкин… Гриша…

Д. Прошу вас, не волнуйтесь, вашего сына обязательно спасут, там все для этого делается.

А. Доченька… Гриша… сынок…

Д. Прошу вас, все будет хорошо.

А – ПО

Д. Пожарная охрана. 19:26.

А. Девушка, я только что с крыши, я лично видел, верхние этажи во Дворце горят, несколько человек на простынях висят.

Д. Товарищ, мы в курсе, принимаются все меры.

А. Тушите скорей, а то народ все крыши облепил, очень волнуется. Тех, кто на простынях, спасите, скажите там.

Д. Пожарные в курсе, спасибо.

А – ПО

А. Пожарная?

Д. Да, слушаю вас.

А. Лоботрясы вы и бездельники! Нагнали уйму пожарных, а Дворец горит! 19:27.

Д. Гражданин, что вам надо?

А. Я из автомата, мы стоим, смотрим и возмущаемся! Оцепили милицией, машин нагнали… Спят они в своих машинах! Лестниц наставили, а по ним пожарники еле ползают! За что им, бездельникам, деньги платят?

В 19:04 на объект прибыл начальник УПО полковник Кожухов, принявший руководство тушением пожара на себя.

Дополнительно к вызванным силам полковник Кожухов запросил все автомобили газодымозащитной службы (ГДЗС) и автолестницы из близлежащих районов области. В результате принятых мер к 19:30 на пожаре было сосредоточено 46 пожарных автомобилей: 8 автоцистерн, 18 автонасосов, 6 автолестниц, 6 автомобилей ГДЗС и 8 специальных автомобилей.

На тушение пожара было подано 48 стволов.

Три автолестницы работали со стороны фасада здания и три – со стороны двора.

Спасательные работы на пожаре проводились следующими способами:

1. С этажей здания людей выводили и выносили по центральной и торцевым внутренним лестницам.

Отыскание людей в помещениях затруднялось тем, что, спасаясь от дыма, многие закрывали двери на ключ и задвижки, просили о помощи из окон и не слышали стука в дверь пожарных. Некоторые, несмотря на просьбы и требования пожарных, категорически отказывались выходить из помещений даже в сопровождении пожарных, ссылаясь на боязнь дыма. Пожарные отдавали им свои противогазы, а отдельных даже выводили силой.

Всего на 19:30 из сильно задымленных и горящих помещений Дворца было спасено по имеющимся путям эвакуации 338 человек.

2. Для спасения людей с верхних этажей применялись автолестницы, которые неоднократно меняли свои боевые порядки в зависимости от складывающейся на пожаре обстановки.

Личный состав 1, 3, 7, 8-й и ряда других ВПЧ для подъема в верхние этажи, недосягаемые для автолестниц, применял штурмовые лестницы и спасательные веревки.

По автолестницам на 19:30 было спасено 83 человека. Следует отметить, что большинство спасенных спускались по лестницам без страховки спасательными веревками, только в сопровождении пожарных, и никто не сорвался.

При помощи спасательных веревок на 19:30 было спасено 27 человек, причем четверо спасаемых были не спущены на веревках вниз, а наоборот, подняты наверх, на крышу.

3. Для спасения людей пожарными эффективно использовались ручные лестницы-штурмовки. Всего при их помощи на 19:30 было спасено 43 человека. Спасение людей с 7, 8 и 9-го этажа производилось и комбинированным способом, с применением трехколенных и штурмовых лестниц, особенно эффективно – с козырька над главным входом в здание.

ТРАВМАТИЗМ – на 19:30.

1. Боец 6-й ВПЧ Соколов Г. А. при попытке забросить штурмовку с 7-го на 8-й этаж был сбит оконным переплетом, вылетевшим в результате взрыва, упал на козырек и был доставлен в госпиталь с тяжелыми травмами (смертельный исход).

2. Боец 10-й ВПЧ Трошкин В. В., лейтенант-начальник караула 5-й ВПЧ Кныш С. А., старший сержант 12-й ВПЧ Ковригин О. Н., заместитель командира 1-го отряда ст. лейтенант Луковников П. Г., отдававшие спасаемым свои КИПы, госпитализированы с ожогом легких.

3. Водитель автолестницы 4-й ВПЧ ст. сержант Иванчук Т. Н. ранен в лицо крупным осколком стекла. Остался в строю.

4. Сержант Николаев В. Л. из 2-й ВПЧ при тушении музыкальной студии получил ожоговую травму 2-й степени. Госпитализирован.

5. Начальник караула 2-й ВПЧ лейтенант Гулин госпитализирован с ожогом сетчатки глаз.

Только что я прочитала, проглотила книгу Татьяны Цявловской «Рисунки Пушкина», и мне неожиданно захотелось отвлечься от своего и так не очень связного повествования.

Сказать, что я люблю Пушкина, – для меня такая же нелепость, как сказать, что я люблю дышать. В Ленинграде, когда училась, чуть не каждую неделю ездила на Черную речку, бродила вокруг места дуэли и про себя ревела белугой. Лучше всех написала Марина Цветаева: «Нас тем выстрелом всех в живот ранили».

Так отвлечься мне захотелось потому, что я вдруг задумалась над словами «невольник чести». Многие думают, что это слова Лермонтова, но Цявловская напоминает, что он только процитировал самого Пушкина из «Кавказского пленника»: «Невольник чести беспощадной…»

Пророчество! Оба они были невольниками чести, и оба погибли в расцвете лет.

И я вспомнила урок литературы в школе и яростные, со взаимными обвинениями и оскорблениями споры, разгоревшиеся после пылкого выступления одной девочки: «Для мировой культуры было бы замечательно, если бы Пушкин и Лермонтов не были такими рыцарями. Лучше б они закрыли глаза на оскорбление, остались живы и написали много новых книг!»

Больной вопрос русской литературы! А написал бы Достоевский «Братьев Карамазовых» и «Бесов», если бы не пережил ожидания смертной казни и последующей каторги? А написал бы Герцен «Былое и думы», не пройди он через арест и ссылку?

Мне почему-то кажется, что все было бы не лучше, а хуже.

И не только потому, что от судьбы не уйдешь, и не потому, что великие писатели редко бывают благополучными людьми (на памяти – один Гёте, и все). Я уверена, что, не будь Пушкин и Лермонтов «невольниками чести беспощадной» и рыцарями без страха и упрека, они, наверное, прожили бы много больше, но они не были бы Пушкиным и Лермонтовым! Осторожные и осмотрительные, готовые закрыть глаза на оскорбления, без бунтарского духа и вечно бушующего огня в их неистовых душах, они не написали бы того, что сделало их гениями, они отодвинули бы от себя не только смерть, но и бессмертие.

Нет уж, лучше пусть все будет как было, пусть отчаянно храбрые, пусть неистовые, пусть – невольники чести! Спасибо вам, что вы были именно такими, что вы не закрывали глаза и до конца оставались самими собой.

Потерпите «женскую логику» еще немножко, я ведь об этом не случайно, в голове у меня был и остается Большой Пожар.

От природы нам дан инстинкт самосохранения: бойся неизвестности, избегай опасности – и увеличишь свои шансы остаться в живых. Не стану никого осуждать: как в животном мире, так и в человеческом обществе одни особи трусливы, другие храбры, и раз это от природы, то ничего здесь поделать нельзя.

Но я предупреждала, что буду пристрастной.

Я – за невольников чести, за безумство храбрых!

Слово «честь» у нас стало каким-то затертым, оно применяется кстати и некстати, понятие «честь мундира», бывшее когда-то однозначным, ныне часто звучит иронически, оно становится достоянием фельетонистов, а если и не иронически, то куда проще и безопаснее высокопарно призывать бороться за честь коллектива или фабричной марки, чем вступить в бой с хулиганами, издевающимися над женщиной.

Переберите в памяти тех, кто побуждал вас гордиться принадлежностью к роду человеческому, и попытайтесь найти среди них хоть одного, кто жил по принципу «лучше быть пять минут трусом, чем всю жизнь покойником». Не найдете! Вы вспомните древнегреческого царя Леонида и Спартака, Джордано Бруно и Яна Гуса, Роберта Скотта и Георгия Седова, майора Гаврилова из Брестской крепости и обвязавшихся гранатами севастопольских краснофлотцев, бросавшихся под танки.

Для них всех, как для Пушкина и Лермонтова, личная честь была дороже жизни. Став на «пять минут трусом», каждый из них ее бы продлил, но сердец бы они не зажгли.

Настоящий человек от труса отличается обостренным чувством чести – в этом мое убеждение. Будь человек семи пядей во лбу, занимай он любой пост, не помянут его добрым словом, если честь для него – пустой звук.

Честь – это никому не позволить плевать тебе в душу.

Честь – это не бросить товарища в беде, если даже ты сам при этом можешь погибнуть.

Честь – это делать добро не только в благоприятных обстоятельствах, но тогда, когда это опасно.

Честь – это чистая совесть, это не покривить душой, когда судьба твоя висит на волоске.

Знаете, что ответили в блокаду ленинградские пожарные, полумертвые от голода, холода и усталости, когда их спросили, чего бы они хотели за свой беспримерный героизм? В один голос: «Рукава!» Не хлеба, не топлива, не хотя бы нескольких часов сна – рукава, которых так не хватало в блокаду, чтобы тушить пожары. Для меня этот ответ звучит с такой же эпической торжественностью, как «гвардия умирает, но не сдается!».

Это и есть настоящая честь мундира.

Я вообще всегда считаю, что полностью человек раскрывается только тогда, когда между жизнью и смертью нет отчетливо видимой границы. Вы можете знать его всю жизнь – и не познать его, можете видеть считаные минуты – и с огромной ясностью понять его сущность.

Большой Пожар сорвал маски.

Несмотря на свое громкое наименование, народный театр обычно так же отличается от профессионального, как самодеятельный танцевальный кружок от ансамбля Игоря Моисеева. Бывает, конечно, что над народным театром берет шефство крупный завод, и тогда вырастают такие самобытные коллективы, как Ташкентский, Воронежский или в Москве на «Трехгорке», но чаще народный театр – это кучка энтузиастов самых разных специальностей, объединенных преданной любовью к сцене и предоставленных в основном самим себе. Зарплату, и весьма скромную, в таком театре получает лишь главный режиссер, остальных сцена не кормит, а скорее разоряет, потому что и декорации, и костюмы, и всякий реквизит добываются и делаются самими актерами: один притащит и сколотит доски, другой раздобудет дедовские дореволюционные сапоги и бабушкин салоп, третья купит отрез и сядет за швейную машинку, четвертая… Подвижники! Весь день работают у станков и в учреждениях, а после работы через весь город едут в театр – на читки пьес, репетиции, спектакли. Люблю этих одержимых! Побольше бы таких бескорыстно преданных искусству, спорту!

Поначалу, когда Дворец построили, народному театру по недосмотру отвалили сразу два этажа – неслыханная щедрость! Но едва Новик и его подопечные, а их было человек двадцать пять, начали осваивать помещения, как начальство спохватилось, и народный театр с каждым месяцем стал терять свою площадь и сжиматься, как шагреневая кожа: десятки разного рода учреждений города рванулись в престижный Дворец. Сначала один из двух репетиционных залов захватил парикмахерский салон «Несмеяна», потом три комнаты штурмом взяло пошивочное ателье, потом еще часть этажа оторвала контора по кинофикации. В конце концов Новик сумел отстоять всего лишь репетиционный зал и комнату, где хранился реквизит, но по привычке эти этажи, восьмой и девятый, в обиходе так и назывались – народный театр. Его сценической площадкой стал небольшой и уютный зал на сто пятьдесят мест, и там по нескольку раз в месяц актеры демонстрировали свое искусство. Ярких звезд среди них не было, но каждый хорошо помнил и хранил в душе, что именно из народных театров на всесоюзную сцену вышли такие таланты, как Лановой, Саввина, Шмыга… «А вдруг?» – мечтал каждый.

Кроме Новика, которого я уважала за одержимость и бескорыстие, я часто общалась и с красавицей Дашей Метельской, мастером из «Несмеяны», которая бредила театром и тратила на его нужды все свои заработки.

Поразительно забавное существо! Тогда ей было двадцать два года, но она и сегодня такая же: острая на язык, неизменно веселая и необыкновенно румяная, ну просто кровь с молоком, откуда и прозвище – Клюква, многие даже не знали, что ее зовут Дашей. Такой счастливой внешности при счастливом характере я у женщин не встречала, тысячу раз видела Дашу – тысячу раз улыбалась.

При всей своей влюбленности в театр актрисой Даша была посредственной и серьезных драматических ролей не получала, но комедийные персонажи ей удавались.

И все же лучшую свою роль, далеко не комедийную, довелось Даше сыграть во время Большого Пожара.

Из мужчин, которые вечно вились вокруг нее, давая повод для тьмы сплетен, Даша заметно выделяла троих: Валерия Грушина, ассистента моего бывшего мужа, Костю Никишова, самого модного в городе закройщика ателье, и Борю Данилина, начинающего драматурга, которого нашел в литобъединении и привел в театр сам Новик. Однако выходить замуж Даша не торопилась.

Лучше других я знала Валерия, который часто бывал у нас дома. Он мне, в общем, нравился: мастер спорта по десятиборью, а победами не кичился; красив, пользуется успехом, но не дамский угодник; остроумен, но не насмешник. Честно говоря, пользуясь своей дружбой с Дашей, я сводничала, выставляя Валерия в выгодном свете. Да и смотрелась эта пара – все взгляды приковывала.

Костя Никишов – модельер, был настоящим мастером своего дела, с колоссальной дамской клиентурой, обеспечивающей ему блестящие заработки. Уважая Костю за высокое мастерство, я все же относилась к нему с прохладцей: слишком благополучен и избалован вниманием. Понимала, что и благополучие, и внимание он заслужил своим талантом, но мужчины, лоснящиеся от постоянных удач, были мне не по душе, я уже давно научилась критически смотреть и на своего Сергея, и на ему подобных баловней судьбы. Костя был совсем неглуп и – важное преимущество перед соперниками! – свободен в расходах и щедр: ни Валерию, ни тем более школьному учителю Боре Костины заработки и не снились.

Хотя щуплый очкарик Борис на фоне Валерия и Кости казался гадким утенком, такой знаток женских сердец, как Новик, полагал, что у его протеже есть шанс. Казалось бы, о каком шансе можно говорить, если Борис при виде Даши немеет и становится беззащитным? Можно, утверждал Новик, ибо, во-первых, беззащитность трогает женское сердце и побуждает покровительствовать и, во-вторых, Боря фанатично предан театру, для которого в муках сочиняет свою вторую пьесу.

С этой пьесой у Бори были связаны большие надежды. В прошлом году Новик поставил его первую пьесу, которая принесла автору сплошные огорчения: мало того, что успеха она не имела, так в ней еще не оказалось роли для Даши – непростительный для драматурга просчет. Возмущенная Даша демонстративно третировала влюбленного, а когда несчастный взмолился: «Клянусь, Клюква, что в следующей пьесе…» – во всеуслышание его оборвала: «Для кого Клюква, а для тебя – Клюква Николаевна!» И только когда Борис, обмирая от страха, прочитал на труппе первый акт новой комедии, Даша милостиво разрешила вновь называть себя просто Клюквой – условно, предупредила она.

Во Дворце, где все друг друга знали, с веселым оживлением следили за соперниками, каждый из которых по-своему завоевывал Дашу: Валерий отображал ее жизнь и деятельность на кинопленке, Костя придумывал для нее модели и обшивал, а Боря сочинял пьесу, где Даше предназначалась главная женская роль. Остряки из фотостудии состряпали смешной фотомонтаж: Даша с ведром клюквы стояла у финиша и наблюдала за скачкой трех лошадей, на морды которых были приклеены фото Валерия, Кости и Бори. Надпись вопрошала: «Кому достанется Клюква?»

Рассказала я про Дашу и подумала: до чего же прилипчивая штука – прозвище. Помню, в школе я бы и не обернулась, если б меня окликнули по имени, зато мгновенно реагировала на Рыжую; на первом уроке в первом классе Вася обратился к учительнице: «Тетя, можно выйти?» – и до десятого класса проучился под именем Тетя; худой и длинный Дима был прочно поименован Оглоблей, а Слава носил обидную, но заслуженную кличку Пузо, так как всегда таскал в ранце баранки и грыз их во время уроков. Жаль, что филологи без особой охоты разрабатывают такую золотоносную жилу: ведь когда-то именно прозвища наших предков становились фамилиями, которые мы до сих пор носим.

Вот уже седьмой год ребята в УПО между собой называют Чепурина Тельняшкой – дружелюбно и с симпатией, потому что подполковник, несмотря на свою отнюдь не показную строгость, справедлив, умен и обладает превосходным чувством юмора. Иногда ребята попадаются: «Погоди, вот вызовет тебя Тельняшка на ковер!» – а Чепурин тут как тут. Если он не в настроении, то может без всякого обезболивания снять с охальника стружку, но чаще делает вид, что не слышит, тем более что после юношеской службы на флоте всеми правдами и неправдами достает и носит свои любимые тельняшки.

Чепурин – ближайший друг и помощник Кожухова; в одном они похожи как близнецы, в другом – антиподы. Оба до мозга костей пожарные, в высшей степени компетентны и лично храбры, но в отличие от Кожухова, который непримирим к малейшим, даже не очень существенным недостаткам, Чепурин относится к ним с иронией. У него вообще типично ироничный склад ума, допускающий терпимость и милосердие, – подобный ум, как мне кажется, лучше приспособлен к нашей неупорядоченной жизни вообще и к пожарной службе в частности: идеального порядка все равно никогда не добьешься, а раз так, то держи в руках вожжи, не позволяй вылезать из оглоблей и закрывай глаза на мелочи. Там, где Кожухов беспощаден, Чепурин строг, Кожухов строг, Чепурин снисходителен, Кожухов поругивает, Чепурин посмеивается; если ослушаться Кожухова и думать не смей, то с Чепуриным можно иной раз чуточку поспорить, – словом, хотя ребята искренне уважают обоих, под началом Чепурина служить легче. Что касается меня, то я люблю и того и другого, и если с Чепуриным общаюсь чаще, то лишь потому, что Кожухов едва ли не самый загруженный человек в городе.

Сказать, что мы с Чепуриным дружны, было бы преувеличением, но явно и откровенно друг другу симпатизируем, и единственное, что нас удерживает от общения семьями, – это Васина щепетильность: все-таки прямой начальник, как бы кто-нибудь что-нибудь о чем-нибудь не подумал. Но в Дедову библиотеку Чепурин наведывается частенько, а для Деда в отличие от Васи субординация – пройденный этап, тем более что Чепурина Дед знал еще мальчишкой и в люди выводил, когда тот после флота окончил пожарное училище и явился на службу желторотым начальником караула.

Чепурин значительно старше нас, ему уже сорок пять – годы, когда «по крышам лазать неохота, а если приходится, то безо всякого удовольствия», как посмеивается он. Я добавлю – и частенько приходится, так как начальник штаба пожаротушения («доверяй, но проверяй!») любит своими глазами видеть, как работают его ребята, «вверх растут или вниз».

В городе Чепурин фигура известная, не столько потому, что он в самом деле потушил немало пожаров и лично спас десятки людей, о чем мало кто знает, сколько потому, что «попал на перо» одному восторженному журналисту, который после Большого Пожара тиснул в газете на целую полосу очерк «Человек в тельняшке» с фотографией. Несмотря на то что автор руководствовался лучшими намерениями, в очерке, помимо чистой правды, оказалось столько патоки, что Чепурин краснел, бледнел, хватался за голову и поклялся отныне не давать интервью ни за какие посулы.

Я самонадеянно решила, что для меня он сделает исключение, но какое там! Узнав, что я собралась о нем написать, он ясно и недвусмысленно дал понять, что в ближайшие пять – десять лет будет сильно занят, а когда я обиделась, послал мне с Васей в подарок изящную игрушечную метлу (с легкой руки Димы я прослыла в УПО ведьмой). Но, как известно, у каждого мужчины, каким бы он ни казался совершенством, есть своя ахиллесова пята! Один тает от нежности, другой от похвал, третьему больше всего на свете хочется казаться сильным и т. д. Вот эту слабинку я и нащупала. Позвонила Чепурину: «Андрей Иванович, можете от меня не прятаться, больше приставать не буду». – «Вот умница, обрадовала, честное слово!» – «А почему вы не спрашиваете, что я придумала?» – «Так-так… (настороженно), выкладывай…» – «Я решила от начала до конца, без всяких купюр, процитировать „Человека в тельняшке“!»

Вот тут-то Чепурин и всполошился. Боже, как он меня поносил! И ведьма, и шантажистка, и архивная мышь (за мышь извинился), и музейный экспонат, и гангстер в юбке – и, выдохнувшись, сдался. Еще бы не сдаться, в очерке были такие перлы: «От проницательного орлиного взгляда красивых черных глаз подполковника не ускользало ничего» или «Вперед! – взывал он. – Пожарный презирает опасность! Рукава – к бою!» – и еще самое главное: «Вынося на руках миловидную, но беспомощную женщину, Чепурин бережно прижимал ее к себе: ведь на ее месте, растроганно думал он, могла бы оказаться моя жена». И другие подобные красивости, одно лишь воспоминание о которых приводило Чепурина в ярость.

Я положила руку на боевой устав и поклялась писать правду, и только правду. Чепурин вспоминал и рассказывал, я стенографировала, прибавила то, что слышала от других, и, как заверил мой первый слушатель Дед, вроде ничего не наврала. «Разве что самую малость, – ухмыльнувшись, добавил он. – Пожарные у тебя меж собой разговаривают… ну, это, без всяких словечек. А в бою, Лёля, словечки – это важный элемент, без них и команду не всякий поймет. Я к тому, что команда со словечками убедительней, до сердца и души доходит».

Этот аргумент я с возмущением отвергла.

– …Моя благоверная в тот день отличилась дважды, – рассказывал Чепурин. – О том, что она брюки выгладила, тебе известно, а о другом ее преступлении знаю только я: днем она позвонила и, черт дернул за язык, поинтересовалась, вовремя ли приду со службы. А ведь сто раз просил, умолял, предупреждал: никогда не задавай таких вопросов! Примета – хуже нет, обязательно проканителишься до ночи и вернешься домой чумазый как дьявол. Так что, когда будешь анализировать причины пожара, обязательно заклейми и этот звонок.

Снова отвлекусь. Расшифровала я эти строки – и представила себе Тамару Ильиничну, которая уложила девочек спать, а сама прилегла с книжкой в руках на тахту у телефона – ждать. Жена пожарного должна уметь ждать! Вот уже час… два… три часа назад муж должен был приехать домой, а его все нет, и раз он даже не звонит, значит нет такой возможности: имей он хотя бы свободную минуту, обязательно бы позвонил, пошутил бы по поводу «чепухи, полной чепухи», из-за которой застрял, и спросил бы, как прошел день у «диверсанток» – так он называет дочерей. Завтра утром на работу, надо отдохнуть, но Тамара Ильинична знает: пока муж не приедет или хотя бы не позвонит, ей все равно не уснуть – уж очень тревожной бывает эта самая «полная чепуха»…

Я вспоминаю Денниса Смита, его «Пожарную команду № 82», вот что он писал: «Я – нью-йоркский пожарный, один из „храбрейших города“, как именуют нас газеты. В Нью-Йорке живут около восьми миллионов человек, двенадцать тысяч из них – пожарные. Мы отличаемся от всех остальных людей, живущих и работающих в этом городе: от банкиров, служащих рекламных бюро, водителей грузовиков, секретарей, продавцов и покупателей; для каждого из них есть большая вероятность, что после работы он возвратится домой на собственных ногах. Пусть усталым, но целым и невредимым. Пожарный ни в чем не может быть уверен. Жена пожарного, целуя мужа перед уходом на работу, молит судьбу, чтобы он возвратился домой. Чтобы ей не пришлось в отчаянье искать, на кого оставить ребенка, и сломя голову мчаться к мужу в больницу. При каждом звонке в дверь у нее замирает сердце – не начальник ли это пожарной команды, который пришел вместе с пастором и представителем профсоюза, чтобы сказать ей, каким хорошим, самоотверженным и храбрым человеком был ее муж?»

И еще я вспоминаю, как мама рассказывала, какой страх в войну она испытывала перед почтовым ящиком, как тряслись у нее руки, когда она видела, что в ящике что-то лежит: что там, треугольник или конверт? Если треугольник и на нем папиной рукой написанный адрес – можно глубоко и свободно вздохнуть, успокоить бешено бьющееся сердце, а если конверт? Сколько подруг уже получили конверты с торжественно-страшным: «В боях за Советскую Родину смертью храбрых…»

И я ловлю себя на том, что мне непреодолимо хочется снять трубку и набрать номер дежурного УПО: где Вася, почему он уже три часа не звонит? Вася не очень любит, когда я это делаю, это мешает ему с Димой посмеиваться над Пашей, которого «жена и теща пеленгуют непрерывно, как диспетчеры самолет», но на сей раз я не могу удержаться. «Выехали на проверки, – отвечает на мой вопрос дежурный прапорщик, – ничего особенного, не беспокойтесь, Ольга Николаевна». Знаем мы эти «проверки», врет, наверное, вряд ли они помешали бы Васе пожелать спокойной ночи Бублику… Все, работать за столом больше не смогу, буду тупо смотреть в лист бумаги, терзаться и ждать звонка – сама себя завела. Бублик и Дед уже спят, переношу телефон поближе к ванной и принимаюсь за стирку. «Ждать мужа – это не профессия, – иронизировал Чепурин. – Жена пожарного должна прежде всего уметь стирать!»

Это вовсе не шутка, обстирывать Васю – работа не из простых: того, что я стираю, ни одна прачечная не возьмет! Да и некогда в прачечную сдавать, для выездов у Васи имеются три комплекта обмундирования, и два из них сейчас отмокают в ванне, в холодной воде. Помню, как все смеялись, когда шесть лет назад, став Васиной женой, я позорно провалила первый экзамен: так выстирала гимнастерку и брюки, что от них отказалось бы уважающее себя пугало. Вася тогда тушил цех по восстановлению автопокрышек, и сажа, продукты сгорания резины так въелись в одежду, что ее не только стирать – в руки брать было противно. А надо, на каждый пожар обмундирования не напасешься, и я, как всякая приготовишка на моем месте, самоуверенно замочила одежду в горячей воде. А надо было только в холодной, иначе сажа навеки вкипит в ткань, ничем потом не вытравишь. И не только замочить, но и в холодной же воде стирать, и не один раз – в этом весь секрет. Невелико удовольствие, но у Васи оно еще меньше: сажа, копоть пропитывают не только одежду, но проникают во все поры тела, и Васе приходится отмываться под холодным душем, дрожа, вопя и проклиная все пожары на земном шаре. Мало того: кажется, отмылся, чуть не до крови ободрал себя мочалкой, оделся, сел за стол – пахнет дымом! Помню, мы однажды из театра ушли: соседи весь первый акт шмыгали носом, принюхиваясь, откуда тянет дымом, и с крайней подозрительностью поглядывая в нашу сторону.

Позвонил! Еще та «проверка» – подвалы швейной фабрики тушили. Но голос бодрый, хотя и покашливает – надышался, наверное, тушить подвалы – самое гнусное дело, в них всегда задымление из-за плохой вентиляции. Все пожарные очень не любят работать в подвалах: для того чтобы отдать команду, загубник то и дело приходится вытаскивать, и в бронхи и легкие попадает столько всякой дряни, что за неделю не откашляешь… Ну, раз был подвал, утром Вася пойдет домой пешком, в троллейбусе не рискнет!

А на душе легче, все-таки позвонил, доложился… Дед говорит – привыкнешь, телефон вашу сестру разбаловал, жили ведь когда-то «пожарные жены» без всяких телефонов. Не знаю, может, привыкну, а может, и нет: за сутки у Васи иной раз бывает по восемь – десять выездов, и далеко не все ложные…

Ольга на глазах становится крупнейшим знатоком пожарного дела! Сам Кожухов, прочитав расшифрованные и перепечатанные стенограммы, заявил, что отныне будет привлекать ее на разборы в качестве эксперта, правда полковник тут же уточнил: «эксперта по вопросам художественной литературы», но все равно это был комплимент, от которого Ольга еще больше задрала свой короткий нос. А Дед – тот вообще пылинки с нее сдувает, готовит завтраки, освободил от магазинов и дубиной загоняет на опросы необходимых его Лёле свидетелей. Сегодня с утра он занялся пельменями: в гости приходит не кто-нибудь, а старый друг-однополчанин Сергей Антоныч Попрядухин, или просто дядя Сергей (я до сих пор так его называю – он знает меня с колыбели).

Убегая на работу, Ольга дала мне ЦУ – вместо предисловия к рассказу дяди Сергея покритиковать Гулина, «сам Кожухов потребовал ему всыпать, считай, что приказ!».

Всыпать Гулину мне не очень-то хотелось, приятель все-таки, а приятельские отношения в нашей жизни бывают куда важнее деловых. В данном случае, однако, всыпать нужно – в интересах дела.

Когда Гулин, наш первый РТП, прибыл к Дворцу, он с помощью милиционеров тут же разогнал зевак. Наверное, многие на его месте поступили бы точно так же: своими выкриками и подсказками зеваки раздражают, сбивают с толку, да и времени нет с ними беседовать – нужно действовать, тушить, спасать! Все это верно, но только наполовину: будь Гулин поопытней и порасторопней, он непременно изыскал бы время людей опросить, отсеять пустых трепачей и получить ценную информацию от тех немногих, кто сохранил присутствие духа. И тогда в ходе спасательных операций нам, быть может, не пришлось бы импровизировать, мы бы имели лучшее представление, где, в каких помещениях находится больше всего людей. А в результате мы часто узнавали об этом случайно, особенно после того, как телефонная связь с Дворцом прервалась и Нина Ивановна перестала получать заявки. Так, лишь со слов Микулина мы узнали о заседании в литобъединении, ощупью набрели на студию народного творчества, от Кости получили сведения о «Несмеяне» и прочее.

И только тогда, когда мы эвакуировали литераторов, кто-то из них вспомнил, что за час до пожара в шахматном клубе начался полуфинальный турнир на первенство области!

– Лично я доволен, что узнал об этом не сразу, – честно признался Суходольский, – а то уж очень цифра гипнотизирующая, почти сорок человек… Ребята у меня отчаянные, рванули бы туда, не протушив как следует коридора, а хорошо получилось бы или плохо – большой вопрос.

К счастью, если можно употребить здесь это слово, получилось почти что хорошо, но не только потому, что Суходольский действовал по всем правилам, но и потому, что среди шахматистов тоже нашелся свой лидер. Ирония судьбы! Лидером стал человек, которого председатель шахматного клуба Капустин велел близко к клубу не подпускать и который оказался там по чистой случайности.

Дядя Сергей два года, начиная с Курской дуги и кончая Эльбой, провоевал с Дедом в одном батальоне, после войны они остались большими друзьями и, хотя пути их сильно разошлись, сохранили друг к другу братские чувства: все праздники 9 Мая проводят вместе, рыбачат, воспитывают Бублика и даже вместе реставрируют мебель (для Деда – заработок, для дяди Сергея – хобби).

Колоритнейшая фигура! Доктор технических наук, профессор и автор многих изобретений, другими словами, очень даже солидный человек, Попрядухин прославился в городе эксцентрическими выходками, которые вряд ли сошли бы с рук кому-либо другому. Жарким летом он ходит на работу в свой НИИ водного транспорта в шортах и безрукавке – это в его-то шестьдесят лет, а если ему делают замечание, может достать из портфеля и нацепить на шею до невозможности мятый и засаленный галстук; однажды, когда в НИИ приехал заместитель министра, директор потребовал, чтобы Попрядухин надел свой лучший костюм, – и профессор явился на службу в многократно стиранной и штопанной солдатской форме. Он играл во дворе в городки с мальчишками, гонял с ними голубей, лихо освистывал мазил на футболе – и в то же время почитался как непререкаемый научный авторитет, руководитель и консультант многих проектов.

Что же касается шахмат, то к ним Сергей Антоныч относился со свойственной ему оригинальностью. Играл он очень даже прилично, лучше, пожалуй, самого Капустина, однако никогда не принимал участия в турнирах, считая их пустой тратой времени и сил; шахматы он признавал как развлечение, играл только легкие партии и высмеивал тех, кто относился к сему развлечению слишком серьезно. Капустин и другие наши корифеи, ставшие объектом насмешек, терпеть его не могли и никогда не приглашали на турниры даже в качестве зрителя, а после одной выходки на чествовании приехавшего в город с лекцией знаменитого гроссмейстера вообще исключили из членов шахматного клуба. Этот скандал стоит того, чтобы о нем рассказать. Поздравив гостя с блестящими, феерическими успехами в турнирах, Сергей Антоныч своим известным всему городу громовым голосом вдруг выразил глубочайшее сожаление по поводу того, что ради шахмат гроссмейстер забросил куда более нужную людям специальность инженера, и ласково, по-отечески, как учитель несмышленышу, посоветовал кончать с этим пустым занятием, ибо, как сказал Монтень: «…недостойно порядочного человека иметь редкие, выдающиеся над средним уровнем способности в таком ничтожном деле». Избалованный прессой и болельщиками, гроссмейстер был совершенно шокирован и до того растерялся, что в последовавшем сеансе одновременной игры позорно проиграл половину партий и поклялся никогда не приезжать в город, где из него сделали мартышку.

Но Попрядухина проклинали не только шахматисты. Несколько месяцев назад на городском активе он выступил со сногсшибательным предложением: запретить какие бы то ни было собрания – не деловые совещания, а именно собрания – в рабочее время; обком инициативу поддержал, она была записана в решение, и количество собраний быстро и резко сократилось: одно дело – переливать из пустого в порожнее в рабочее время, и совсем иное – оставаться для этого после работы. И неистребимое племя бездельников, привыкшее по нескольку часов в день изображать кипучую деятельность на разного рода собраниях, вынуждено было осесть на рабочих местах.

– Первое время, – весело рассказывал дядя Сергей, – выступальщики из нашего НИИ просто не знали, куда себя деть: работать отвыкли, сотрясать воздух вроде бы запрещено, пришлось мучительно перестраиваться. Зато директор, который вечно клянчил у министерства дополнительные ставки, пришел к ошеломляющему выводу: при полной загрузке научного персонала штатное расписание можно смело сократить на одну четверть, что и требовалось доказать!

Действительно, ирония судьбы, – согласился Сергей Антоныч, – положенную мне порцию ожогов я должен был получить не в клубе, а в ресторане на двадцать первом этаже. Хорошо еще, что без Татьяны Платоновны пошел, она, к величайшему своему счастью, охрипла и не пожелала на банкете шипеть. Банкет на полтораста персон был назначен на шесть часов. Родионычу, нашему тогдашнему директору, стукнуло шестьдесят пять, а старика мы любили и сбросились по десятке. Моя агентура донесла, что несколько подхалимов готовят сахарно-медовые тосты насчет старого коня, который борозды не портит, и я даже придумал по дороге экспромт – экспромты, ребята, всегда придумывают заранее, – что шестьдесят пять только тогда превосходный возраст, когда до него остается еще лет двадцать. Эй, ферзя на место, юный жулик!

После пельменей, в изобилии приготовленных Дедом и Ольгой, Сергей Антоныч был настроен благодушно: возлежал, как римлянин в трапезу, на диване, переговаривался с нами и посмеивался над Бубликом, который следующим ходом неизбежно терял ферзя и весь извелся.

– Сдаюсь, – со вздохом сказал Бублик. – Но это не по правилам, вы, дядя Сергей, все время разговариваете и путаете, в ресторане было не сто пятьдесят персонов, а сто сорок три.

– Пусть я ошибся на семь персонов, но зато ты продул! – торжествовал Сергей Антоныч.

– Не по правилам, – напомнил Бублик. – А сказать, сколько было в шахматном клубе? А то вы снова напутаете.

– Ну, сколько персонов?

– Персоны бывают в ресторане, – важно поправил Бублик, – а в клубе было тридцать восемь человек.

– Можно не проверять? – озабоченно спросил Сергей Антоныч.

– Что я, брехун какой-нибудь? – обиделся Бублик. – Ладно, я молчу, а то папа на ремень показывает.

– Ну, раз ты отказываешься сыграть еще одну партию, – под бурные протесты Бублика сказал Сергей Антоныч, – уговаривать тебя не стану. Расставляй, расставляй… Уже во Дворце, у лифта, я спохватился, что до начала банкета еще минут двадцать, и решил нанести визит своему другу Капустину да заодно сгонять парочку партий в блиц. Бублик несокрушимо прав: вместе со мной и… еще с кем, Бублик? – там оказалось тридцать восемь человек… нет, мне все-таки больше нравится «персонов».

– Тоже мне вопрос! – Бублик пожал плечами. – Каждый знает, что там еще буфетчица была Ираида Ивановна. Когда мама Оля про некоторых не забывает, она у нее домой пепси-колу берет.

– А если некоторые хватают двойки? – упрекнула Ольга.

– Не двойки, а двойку, – уточнил Бублик. – И то не за ошибку, а за драку с Витькой.

– За дело или для разминки? – поинтересовался Сергей Антоныч.

– За дело, – проворчал Бублик. – Он дразнится, веснушки мои всегда считает.

– Ну и сколько у него получилось?

– Куда ему, он только до ста считать умеет, – пренебрежительно махнул рукой Бублик.

У Сергея Антоныча нет внуков, и Бублик – один из любимых его собеседников. Поэтому пришлось терпеливо дожидаться окончания партии, и только тогда посулами и угрозами удалось загнать Бублика в спальню.

– Лёля, крепкого чая, одну заварку, – потребовал Сергей Антоныч. – С чего начинать?

– С того, как вы вошли в клуб, – предложила Ольга. – Кажется, при этом вы произнесли не совсем обычное приветствие?

– Необычное? – удивился Сергей Антоныч. – Я, как всегда, проревел: «Привет, дровосеки!» – а если Капустин – это он, конечно, тебе наябедничал! – стал нервничать и зевнул слона, то это его сугубо личное дело. Ага, нашел с чего начать! У меня когда-то брали интервью для газеты, но завотделом спорта, сам шахматист, квалифицировал мои мысли как возмутительные и интервью забодал. Давай-ка врубим дровосекам в солнечное сплетение, а? Вот что я тогда говорил: мне кажутся смехотворными споры вокруг того, что есть шахматы – спорт, искусство или даже наука? Все это полная ерунда: шахматы есть игра вроде, скажем, преферанса, а шахматист – игрок, не более того. Спорт? Гимнастика для мозга! Искусство? Очевиднейшая чушь: не менее блестящие комбинации совершают финансисты и политики, которым и в голову не приходит называть свою деятельность искусством. Наука? Попробуйте сказать это в Академии наук! Увлекательная игра, умственная гимнастика в порядке отдыха от полезной деятельности – с этим я согласен, но нельзя же из людей, кто лучше эту гимнастику делает, творить себе кумиров! Шахматисты – народ хитроумный и практичный, они как щит выставляют впереди себя великих людей, игравших в шахматы: Петра Первого, Наполеона, Льва Толстого, Сергея Прокофьева и других, но ни словом не заикаются о том, что эти воистину великие люди смотрели на шахматы исключительно как на развлечение и игроками были посредственными, в лучшем случае где-то на уровне Капустина, да и уделяли они шахматам самый минимум своего времени. Представьте, как обеднело бы человечество, если б Толстой бросил сочинять романы, а Прокофьев музыку ради того, чтобы совершенствоваться в шахматах! Наполеон – другое дело, если б он не отходил от шахматной доски, человечество оказалось бы в чистом выигрыше. Скажу больше: повального увлечения шахматами, особенно профессионального ими занятия, я бы ни в коем случае не поощрял, ибо оно не только отвлекает от общественно полезной деятельности, но и вредно для здоровья, истощает нервную систему… Ну, каково, осмелишься написать? Смотри, Лёля, Капустин перестанет раскланиваться, шахматисты в порошок сотрут! Ладно, за дело.

Сергей Антоныч взял лист бумаги и быстро набросал план левого крыла восьмого этажа:

– Вася, рисую по памяти, поправишь, если надо… Коридор, кажется, метров около шестидесяти? Шахматный клуб расположен здесь, в десятке метров от левой внутренней лестницы… все пять окон на фасад. В коридоре напротив – литобъединение. Признайся, Вася, ты их выручил, чтобы книги по блату получать, да? Дверь клуба массивная, дубовая, за ней небольшая прихожая, нынче принято говорить – холл, зал вытянут в длину метров на двадцать, вдоль стен шкафы с книгами и подшивками журналов, здесь же различные призы и грамоты – свидетельства бессмертных побед маэстро Капустина и его дровосеков, на стенах – портреты корифеев, таблицы турниров. Прошу обратить пристальное внимание на правый торец зала, здесь две двери: та, что ближе к окну, ведет прямо в буфет – шахматисты частенько забегают туда, поддерживать гаснущий творческий потенциал, а вторая дверь ведет в умывальник, откуда прямая дорога, извините, в туалет и в две непонятного назначения душевые кабины. Уже потом я выяснил, что по первоначальному замыслу данное помещение предназначалось хореографической студии, что делает понятными душевые кабины, но близость буфета вдохновила шахматистов на блестящую комбинацию, в ходе которой они совершили с балеринами длинную рокировку. Кстати говоря, за эту комбинацию и я Капустину аплодирую, так как благодаря душевым кабинам имею честь молоть весь этот вздор. По центру зала, во всю его длину стоят шахматные столики, десять или одиннадцать штук… в правом углу, ближе к входу, штук двадцать стульев для болельщиков… Вот, кажется, и весь очаг шахматной мысли.

Начнем восстанавливать события. Когда я вошел, турнир уже начался, в зале было тихо, болельщики перешептывались и глазели на единственную демонстрационную доску с партией Никифоров – Капустин; я сердечно поздоровался с присутствующими, о чем было сказано выше; увидев меня, Капустин занервничал, зевнул слона и поднял крик, что его творческая личность не может раскрыться «в столь невыносимых условиях». Но не успел я насладиться тем, что олицетворяю собой «невыносимые условия», как выяснилось, что маэстро имеет в виду совсем иное: в зале так накурили, что хоть вешай топор. Кто-то из болельщиков приоткрыл окно, а потом дверь, в зал сразу же пошел дым, все повскакивали с мест – и на этом турнир закончился. Все дальнейшее, друзья мои, происходило примерно в течение пятидесяти минут, отдельные детали из памяти выветрились, но основные этапы борьбы за выживание я все-таки запомнил.

Должен сразу и категорически подчеркнуть: базисная теория Лёли, согласно которой Попрядухин оказался единоличным лидером, хотя и льстит моему самолюбию, но является недостаточно научной. Роль моей личности в этой истории не следует преувеличивать, поскольку власть взял в свои руки триумвират. Своей же заслугой я считаю немедленное введение военной дисциплины, необходимой для обуздания паникеров, изучения обстановки и создания прочной обороны. Каково сказано? Недаром в армии я дорос до старшины! Когда люди бросились к выходу, я встал в дверях, изобразив собой распятие, и проорал: «Назад! Слушать мою команду!» Моя внушительная фигура и особенно баритон – Дед не даст соврать, в полку меня называли «иерихонской трубой» – произвели на публику впечатление, и она на мгновение притихла. Как и всякий узурпатор, я сразу же окружил себя преторианской гвардией, в которую завербовал шофера Гришу Никифорова и своего аспиранта Андрюху Прошкина, двух самых сильных шахматистов города – имеются в виду бицепсы. Я громогласно объявил, что эти здоровенные парни будут смертным боем лупить каждого, кто осмелится бунтовать, отправил их в глубокую разведку, а сам стал изучать обстановку из открытого окна. Через минуту, обобщив добытые сведения, я пришел к неутешительному выводу: внутренние лестницы, центральная и левая, в дыму и горят, а из десятков окон, подобно мне, высовываются погорельцы и, стараясь перекричать друг друга, докладывают подъезжающим пожарным о своем желании пожить на этом свете. Хороши бы мы были, если бы всей толпой устремились в коридор! Дед, а ведь я тебя увидел! Я даже послал тебе мысленную телеграмму, что если ты не поспешишь, то здорово рискуешь остаться послезавтра без выпивки на моем дне рождения: у страха глаза велики, мне казалось, что мы и пяти минут не продержимся. Дед, ребята, был великолепен, рванул, как добрый конь, к центральному подъезду, а за ним его жеребцы с брандспойтами.

– Были когда-то и мы рысаками, – поцокав языком, подтвердил Дед. – А помнишь, как ты утюжил блиндаж, провалился и с задранной пушкой даже отстреливаться не мог? Тогда хуже было.

– Может, и хуже, – согласился Сергей Антоныч. – Но одно дело, когда ты мог сгореть, но все-таки остался жив, и совсем другое – когда ты пока еще жив, но вполне можешь сгореть. «Аграмадная разница!», как говорил механик-водитель Кузьма Бабичев. Помнишь, Дед, как он обалдел, когда к нам приехала с подарками делегация, а в ней его жена? Ты слишком рано родился, Шекспир! Зима, лютый холод, а Кузьма вышвырнул нас из танка, как котят, втянул через люк свою Настю и… Опустим занавес, лирика противопоказана такому сухому технарю, как профессор Попрядухин. А тогда, вникнув в обстановку, я приказал своим телохранителям забрать, пока не поздно, огнетушители из коридора. Приказано – выполнено, притащили шесть штук, уже, считай, есть чем отбиваться.

– Здоровые мужики, а внутренние краны в коридоре не могли задействовать, – упрекнул Дед. – Кто другой, а ты-то знал как и что, зря, что ли, я тебя обучал. Тоже мне профессор кислых щей!

– Эх, Дед, опередил события! – погрозил пальцем Сергей Антоныч. – Тут распахнулась дверь из буфета и с криком: «Горим! Батюшки, горим!» – влетела Ираида Ивановна, а за ней с бутербродами в зубах и бутылками пива в руках два развеселых молодых человека из болельщиков. За ними в зал повалил дым, и началась легкая паника, с ее неизменным звуковым оформлением – воплями, которые мне пришлось перекрыть львиным ревом: «Мол-чать!» Гриша и Андрюха сбегали в буфет, распахнули окно, и дым выветрился, его было еще немного. А просочился он в буфет потому, что дверь в коридор оказалась чуточку приоткрытой.

Итак, вместе с пополнением из буфета нас оказалось тридцать восемь душ. И тут, ребята, я понял, что взял на себя тяжелую ответственность, ибо вся эта публика ждала от меня активных действий, а я не имел ни малейшего представления о том, что делать дальше. Но меня не оставляла какая-то смутная мысль, что я забыл о чем-то необычайно важном. Вспомнил! Дед бежал к подъезду – с чем? С брандспойтом, или, как вы говорите, со стволом. Со стволом! Но ведь в коридоре тоже есть стволы и пожарные рукава! Взял с собой Гришу, выскочили мы с ним в коридор и, как кенгуру, прыгнули обратно, чуть не задохнулись от густого, едкого и вонючего дыма. Смотрите, у Деда борода пришла в движение, это он сейчас меня поучать будет, что нужно было…

– …мокрыми тряпками носоглотку обмотать, – закончил Дед. – Профессор, а понимает, кумекает!

– Так и сделали! – подхватил Сергей Антоныч. – На минутку одолжили у Ираиды халат, разорвали его на тряпки, смочили в умывальнике и только выползли обратно в коридор, а свет вырубили! Ноги в руки – и назад. А в зале темно, из окна холодом несет, с улицы такие крики, что кровь в жилах стынет, личный состав волнуется – словом, типично тупиковая ситуация, так и хочется уйти в отставку и уехать в отпуск. Спасибо Ираиде: «Батюшка, у меня же свечи в буфете!» Зажгли свечи, поставили у портретов чемпионов, и здесь, ребята, после короткого периода замешательства и упадка я вновь ощутил на своих плечах старшинские лычки, в том смысле, что осознал жизненную необходимость немедленных действий, ибо солдат только тогда солдат, когда верит в командира. И я обратился к личному составу примерно с такой речью: «Эй, все меня видят и слышат? Выше нос, чудо-богатыри, не дергаться и не пищать, не в таких переделках бывали! Эй, кому я сказал – не пищать! Мол-чать, когда командир говорит! Дело обстоит таким образом: выйти из клуба нам некуда, будем дожидаться пожарных, они уже идут, они близко, рядом! А пока что объявляю чрезвычайное положение и приказываю: а) двери в коридор не открывать! б) в окна не высовываться – во избежание свободного падения, в) в данную минуту главная опасность – холод, разрешаю делать зарядку, подпрыгивать, бороться. Вы-пол-нять! Молодцы, ребята! Орлы! г) своими заместителями назначаю Никифорова и Прошкина, слушаться их, как самого меня! Приказ подписал и огласил гвардии старшина запаса Попрядухин». И что вы думаете? Тут почин важен: сначала один запрыгал, потом другой, да и сам я заплясал вместе с ними, поддался собственному гипнозу. Я был, ребята, на большом подъеме, вот что значит из рядовых стать старшиной! К тому же шесть лет назад мне было жалких пятьдесят пять, это теперь я оплыл толстым слоем мещанского жира, а тогда – ого! Тогда еще женский персонал отнюдь не списывал в утиль профессора Попрядухина, отнюдь!.. Словом, так началось, это ведь я вам про самые первые минуты рассказываю. Если я что-то забыл…

– Да, забыли, дядя Сергей, – включилась Ольга. – Капустин жаловался, что вы позволяли себе не только шутить, что, по его мнению, было кощунственно, но и грубили. Конечно, – вкрадчиво добавила Ольга, – я этому не поверила.

– Ну и лисица! – возвестил Сергей Антоныч. – Отныне ты будешь не просто Лёля, а Лёля Патрикеевна. Она, видишь ли, не поверила, что профессор Попрядухин может нахамить! Будто она не знает, что указанный профессор даже на овощной базе прослыл грубияном, как Мендель Крик у биндюжников! Да когда я привожу на базу своих «доцентов с кандидатами», от меня грузчики шарахаются! Теперь по существу. К юмору в чрезвычайной обстановке я отношусь очень серьезно, ибо уверен, что он самым волшебным образом влияет не только на душевное, но и на физическое состояние человека: известен случай, когда один безнадежно больной, прикованный к инвалидному креслу, излечился смехом благодаря непрерывному просмотру картин Чарли Чаплина, Бестера Китона и других великих комиков. Какие солдаты, Дед, были у нас самыми любимыми? Швейк и Василий Теркин! Шутка, да еще вовремя сказанная, взбадривает человека. Кощунственным смех бывает на похоронах, а я собирался еще пожить и отпраздновать хотя бы раз двадцать Девятое мая, но уж если, ребята, помирать, так с музыкой, верно, Дед? А насчет грубости – согласен, кое-кому нахамил, тому же Капустину, например. Ну не то что нахамил, а обозвал его шахматным ослом. Почему шахматным? А потому, что в отличие от шахматного коня, который умеет и любит лавировать, шахматный осел, то есть упомянутый Капустин, в самый ответственный момент уперся и ревел от страха. Но об этом потом… Лёля, не забудь показать мне стенограмму, уж очень бойко ты строчишь, такого понапишешь, что меня из приличных домов вышибать будут, как алкаша из ресторана. Кстати, о ресторане! Пока еще телефонная связь действовала, я туда позвонил и попросил метрдотеля передать юбиляру мои извинения: так, мол, и так, Попрядухин предлагает начинать без него, но надеется, что кончать будем вместе. В ответ метрдотель, человек приземленный и, видать напуганный тем, что в темноте и суматохе у него сопрут ножи и вилки, пролаял ругательство, которым я предлагаю стенограмму не осквернять. Давайте, однако, двигаться вперед. На момент, когда я пустился в пляс, обстановка сложилась такая: Дворец искусств, эта обитель муз и талантов, со стороны фасада укутался дымом и сотрясался от тысячеголосого вопля. Тысячеголосого – это я, пожалуй, загнул, но человек шестьсот было, а, Вася? Из коридора уже доносился гул со свистом, огонь небось там разгулялся, как в топке у хорошего кочегара. И тут меня осенило, что я безвозвратно теряю драгоценное время, – это Андрюха шепнул, что от входной двери потянуло дымом. Я потребовал внимания и проревел второй приказ: всему личному составу без промедления изыскать тряпье, смочить его водой и забить все возможные пути проникновения дыма. Легко сказать – изыскать, а где? Ни штор, ни занавесок на окнах не было, сдали в стирку – нашли время! Пришлось мобилизовывать внутренние резервы: приказал всем снять с себя рубашки или кальсоны, на выбор. Для нашей единственной дамы было сделано исключение, что свидетельствует о подлинно рыцарском духе, царившем в зале. К чести шахматистов, да будет это отмечено в летописях шахматного искусства, приказ был выполнен без всякого нытья и отговорок, причем молодежь снимала рубашки, поскольку не носила кальсон, а старые пни вроде меня предпочли расстаться с кальсонами… Лёля, чаю, и покрепче, я не собираюсь сочинять для тебя книгу бесплатно! Идея! Франсуа Рабле написал о пользе гульфиков, а почему бы мне не написать эссе о кальсонах? Не говоря уже о том, что они надежно охраняют от переохлаждения нижнюю, весьма важную для мужчины половину тела, кальсоны, так как чаще всего они трикотажные, при пожарах неоценимы в качестве ветоши. Я буду настоятельно рекомендовать ношение кальсон всем мужчинам независимо от возраста и клеймить тех, кто их не носит, как нарушителей правил противопожарной безопасности. Твое фырканье, Лёля, означает, что про себя ты думаешь примерно следующее: если мужчина за столом начинает разглагольствовать о кальсонах, значит у него все позади. Мысль глубоко ошибочная и свидетельствующая о легкомыслии, свойственном твоему возмутительному юному возрасту. «Вперед, вперед, моя исторья, лицо нас новое зовет!» – как говорил Александр Сергеевич. До чего мы отходчивы, я сейчас даже не испытываю злости, а ведь из-за этого лица, или, как образно выражается Дед, морды, мы чуть не погибли. Пока мы затыкали все щели, далеко не лучшая часть личного состава обратила свои взоры к буфету, ибо, как известно, бесплатная выпивка – одно из возвышеннейших желаний такого сложного и загадочного животного, как мужчина. Инициатором был Николай Малявин, помощник ректора политехнического института, бездарный, но поразительно красивый малый, про которого студенты говорили: «Взят в ректорат за красоту». В шахматы он играл в силу Бублика и пришел болеть за приятеля. Хотя указанный Малявин интеллектом мог поспорить с амебой, в житейских делах он был необыкновенно ловок и прославился как покоритель не очень требовательных дам и выдающийся выпивоха, чем безмерно гордился. Лёля, цитирую по памяти Честерфильда, потом проверишь и уточнишь: «Хвастун уверяет, что выпил шесть или восемь бутылок за один присест: из одного только милосердия я буду считать его лжецом, не то мне придется думать, что он – скотина». Итак, Малявин и несколько его единомышленников проникли в буфет, заперлись, нахлестались дармового коньяку и с пьяной удалью стали бить посуду. Пир во время чумы! Конечно, мы запросто могли бы выломать дверь, но от этого я покамест решил воздержаться: и дверь в исправном состоянии может пригодиться, и с пьяными возиться не хотелось. Тем более что к этому времени обстановка стала осложняться, – видимо, забитое в щели наше исподнее прогорело и в зал проник дым, а вслед за ним, что особенно впечатляло, небольшие язычки огня. Мы ударили по щелям из огнетушителей, и довольно успешно, но тут Гриша обратил мое внимание на странное поведение экс-чемпиона мира Ласкера, который вдруг стал подмигивать, корчить рожи, багроветь и делать попытки выпрыгнуть из своей рамы. Как обнаружилось впоследствии, Ласкер прикрывал своим авторитетом вопиющее безобразие: стена под портретом была без штукатурки, раму, видимо, приколачивал такой же народный умелец, как дядя Поджер у Джерома. После низвержения с престола Капабланкой Ласкер наверняка не испытывал такого скверного с собой обращения. Впрочем, нам некогда было его жалеть, так как в стене под портретом образовалась дыра, через которую в зал хлестнул дым с огнем.

С этого самого момента, ребята, художественная самодеятельность закончилась: пожар стал бить по нам прямой наводкой. И паника впервые началась у нас настоящая, со всеми ее неприятными атрибутами, личный состав вышел из повиновения и стал разбивать окна – до сих только одно было открыто – стульями, шахматными досками, всем, что попадалось под руку, люди полезли на подоконники, и один, как вы знаете, не удержался, до сих пор в ушах стоит его крик… Нам некогда было призывать людей к порядку, мы – Гриша, Андрюха, я и еще трое надежных парней – били по дыре из шести огнетушителей, пока смесь не кончилась, но какое там, окна-то открыты, тяга дьявольская! Мы тоже побежали к окнам, не задыхаться же в дыму, по дороге я споткнулся, зацепил ногой шахматный столик, по какому-то наитию схватил его, побежал обратно к дыре и попытался ее прикрыть. Прикрыть-то прикрыл, а удержать не смог – вспыхнул столик как спичка, да и дыму я наглотался так, что глаза из орбит полезли. Снова скакнул к окну, а люди метались, ложились на пол, орали с подоконников: «Лестницу сюда, лестницу!» – а она была в каких-нибудь десяти метрах слева, это я точно помню, а справа какой-то пожарный лез по штурмовой лестнице на девятый этаж, я видел, как он вскочил в окно.

– Юра Кожухов, – не отрываясь от тетради, вполголоса сказала Ольга.

– Словом, – продолжал Сергей Антоныч, – дело серьезно запахло порохом, и единственно разумным было отступить на новый рубеж. Но куда, в буфет или в туалет? Я сообразил, что в буфете все-таки есть два окна и хоть заблокированный огнем, но все-таки выход в коридор, к лестничной клетке: что ни говори, а шанс – утопающий хватается за соломинку. Уговаривать пьянчуг – зря время терять, мы с Гришей в темноте нащупали дверь – свечи-то погасли, выдавили замок и стали загонять в буфет людей. Одни добирались своим ходом, других приходилось срывать с подоконников и тащить волоком, а маэстро Капустина, который обеими руками вцепился в окно и орал, как стадо диких ослов, я грубо и бестактно стащил за шиворот. Втроем, с Гришей и Андрюхой, мы побегали по залу, поискали, не остался ли кто, – не нашли. Потом, уже в буфете, когда закрыли дверь и дым ушел в окна, я пересчитал людей по головам: тридцать шесть… Еще раз, еще пересчитал – тридцать шесть. Сняли с себя что могли, намочили под краном, обвязали носоглотки – снова втроем пошли искать, а все горит, дышать нечем – не нашли… Нет, мало я сказал, добавь, Лёля: буфетчики – особая порода, свободно растущая вбок ветвь на древе человеческом! Нам-то и жить, быть может, осталось минуту-другую, а Ираида вцепилась в Малявина, трясла его как грушу и выла: «По милициям затаскаю, до копейки заплатишь, у меня здесь четырнадцать бутылок неначатых было, пива два ящика!» А тот, к слову сказать, трезвел на глазах, да и его дружки тоже… Под шумок кто-то открывал бутылки, Ираида визжала, и тут Андрюха тронул меня за плечо и показал пальцем на дверь, ведущую в коридор. Дверь весьма грозно потрескивала, приложил к ней ладонь – горячая! Ясно, в буфете нам долго не продержаться. Велел Грише и Андрюхе держать меня за ноги и высунулся в окно по пояс: автолестница находилась там же, по ней пожарные спускали людей. Я крикнул: «Братцы, скоро наша очередь?» – и один пожарный помахал рукой, что могло означать что угодно. Но снизу, с земли, меня явно заметили, что-то кричали, да разве в таком гаме услышишь? Мне показалось, что прямо под нами разворачивается другая машина с лестницей, но сзади, за моей спиной, поднялись вопли, потянуло дымом, и ребята стащили меня на пол. Дверь горела! Я поглубже вдохнул в себя свежий воздух и во все горло рявкнул: «Мол-чать! Слушать мою команду! Нам нужно продержаться всего несколько минут, пожарные на подходе! Мол-чать! Внимание! Никифоров впереди, все остальные, держась за руки, за ним – в туалет шагом марш!» Кое-кто впал в столбняк, кое-кого пришлось вразумлять силой – момент, на котором бы я не хотел останавливаться, но большинство вняло голосу разума, люди стали выстраиваться в цепочку, брать друг друга за руки, как в хороводе. А дыму было уже полно, кашель стоял жуткий! Я высунулся в зал, там вовсю пылало, но до двери туалета было метра два, туда еще огонь не дошел. Помню, я еще на мгновение поколебался, уж очень не хотелось добровольно лезть в мышеловку, в буфете все-таки окна, можно, на худой конец, выпрыгнуть, что куда приятнее, чем гореть заживо, но тут дверь окончательно прогорела, в буфет хлынул огонь – и все бросились в туалет. Мы с Андрюхой убедились, что в буфете никого нет, и побежали в наше последнее убежище. То, что оно последнее, я не сомневался, эвакуироваться оттуда можно было только в рай или в ад, кому что положено. Лёля, чаю, а еще лучше боржому!

Проектируя туалет с умывальной и душевые, авторы проекта никак не полагали, что сюда втиснутся тридцать шесть клиентов. Как мы расположились? Автобус в час пик – затасканное, но вполне подходящее сравнение, с той разницей, что в автобусе все-таки светло, а мы оказались в полной темноте. Гриша зажег и поднял над головой зажигалку – лучше бы он этого не делал, на почерневшие, искаженные от ужаса лица было до крайности страшно смотреть. Я велел открыть на полную мощь краны в душевых и умывальной, пусть хоть под дверь льется вода. И вдруг я почувствовал, что мне становится теплее… значительно теплее! Дед, ты еще не забыл, как горел в танке? Фу-ты, нашел у кого спрашивать – у пожарного… Лёля, зафиксируй дурацкую мысль, пришедшую в ту минуту в голову профессора Попрядухина: он подумал о том, насколько обыкновенная ворона совершеннее человека, мнящего себя высшим достижением эволюции: у вороны, этой неграмотной дуры, не имеющей понятия даже о таблице умножения, есть крылья! А подумал я об этом потому, что физически ощутил, как быстро нагревается дверь, к которой был прижат всем телом; обладая некоторыми познаниями в области теплофизики, я пришел к несомненному и малоутешительному выводу, что оную дверь начинает лизать огонь. Народ, как ни странно, притих, если не считать того, что половина личного состава надрывалась от безудержного кашля. И тут в зале что-то с треском рухнуло, от двери понесло уже не теплом, а жаром, кто-то забился в истерике, а штука эта заразительная, вызывает цепную реакцию. Я все время говорю «кто-то», не хочу называть фамилии, пусть детишки думают о папах только хорошее. Один из этих «кто-то» стал на меня давить с истошным воплем: «Загнал в душегубку, сволочь!» Я с силой уперся руками в стену, чтобы мною не выдавило двери… Знаешь, Лёля? Пиши: дальнейшего профессор Попрядухин не смог припомнить по причине старческого слабоумия. Ну, отработал я пельмени, Патрикеевна?

А дальше было так.

В шахматный клуб пожарные прорвались почти одновременно с двух сторон: в зал через коридор – Суходольский и через дотла сгоревший буфет – Головин. Зал горел, был крепко запрессован дымом, и о том, где находятся люди, пожарные сориентировались по крикам. Работали четырьмя стволами и к торцу зала пробились быстро. Когда находящийся впереди ствольщик Семен Молчанов направил струю на горящую дверь туалета, та рассыпалась, и из проема стали вываливаться люди; Семен рассказывал, что от неожиданности у него даже ствол повело в сторону. Одни падали и теряли сознание, другие с воплями бросались под струи воды, третьи просто стонали, но не это привычное для пожара зрелище изумило Семена, а то, что людей оказалось так много.

Между тем обстановка в задымленном зале оставалась опасной, и Головин по радио потребовал срочно передислоцировать лестницу к окнам шахматного клуба, что и было незамедлительно сделано.

Пострадавших было много, но особенно досталось Сергею Антонычу: он получил сильные ожоги ног, рук и лица, за полгода перенес десяток операций и вышел из больницы «заштопанный и залатанный, как дворницкие штаны», с обычным своим оптимизмом возвестил он. Над шахматистами Сергей Антоныч по-прежнему посмеивается, хотя они, отдавая должное своему спасителю, пришли к нему в больницу и торжественно вручили билет почетного члена шахматного клуба.

О том, как пробивались в шахматный клуб Суходольский и Головин, рассказывать особо, пожалуй, нет смысла: тактика прохождения коридоров и лестничных клеток во время Большого Пожара была у всех примерно одинаковой, вы уже с ней знакомы.

Прежде чем приступить к разбору, некоторые соображения и примеры из зарубежной практики тушения пожаров в высотных зданиях.

Сразу отмечу: тактика тушения этих пожаров и у нас, и за рубежом изучена в недостаточной степени. Это понятно: по-настоящему крупных, трагически крупных пожаров в высотных зданиях было относительно немного, и всякий раз приходится учиться на собственных ошибках. Да и о каком опыте можно говорить, если пожары в высотных зданиях начались практически с шестидесятых – семидесятых годов?

Вот наиболее крупные из них.

6 августа 1970 года произошел пожар в 50-этажном административном здании в Нью-Йорке. Начался пожар на 33-м этаже, за подвесным потолком, скрывающим вентиляционные коммуникации и электропроводку. От падающих с потолка капель горящей пластмассы загорелась мягкая мебель с набивкой из пористой синтетики, затем огонь перекинулся на облицовку из листового пластика, и вскоре дым заполнил все здание. Энергичнейшие боевые действия по тушению пожара продолжались четыре часа, в них приняли участие сотни пожарных. Ближайший госпиталь был переполнен пострадавшими – главным образом от удушья.

В декабре 1970 года загорелся пятый этаж 49-этажного здания в центре Манхэттена. Густой дым быстро распространился до 45-го этажа, пострадали сотни людей – тоже главным образом от удушья. Многие погибли в лифтах, которые, как вы знаете, имеют обыкновение застревать и открываться на горящих этажах.

Примерно по такому же сценарию развивались события и при пожаре в 26-этажном здании «Гранд-отеля» в Лас-Вегасе, в котором находилось три с половиной тысячи человек. В операции приняли участие около двухсот пожарных. Пожар начался на втором этаже от короткого замыкания в электропроводке, огонь и дым быстро распространились на верхние этажи, и люди, гонимые ядовитым дымом, устремились на крышу отеля. Больше восьмидесяти человек погибло, около пятисот получили ранения, причем многие были травмированы разбившимися оконными стеклами. Несколько человек выбросились.

К боевым действиям по тушению этих пожаров мы еще вернемся.

В Сеуле 25 декабря 1971 года загорелось 22-этажное здание фешенебельной гостиницы. Причина – утечка газа из баллона с пропаном на кухне кафе, расположенной на втором этаже. Здание быстро заполнилось дымом, а огонь распространился по лестничным клеткам, системам вентиляции и кондиционирования воздуха. Попытки использовать для эвакуации лифты увенчались успехом лишь в начальной стадии развития пожара, затем лифты превратились в ловушки. Из-за чрезвычайного обилия синтетики ядовитый дым быстро запрессовал помещения, в поисках спасения люди пытались спускаться на связанных простынях и, как правило, разбивались. Около сорока человек выпрыгнули из окон. Всего погибло более ста шестидесяти человек, сотни людей получили ранения.

Теперь попрошу слушать особенно внимательно. Несмотря на обилие техники и пожарных, локализовать пожар не удавалось: во-первых, потому, что воды оказалось недостаточно, а во-вторых – обратите внимание! – пожарные работали стволами в основном с площадок коленчатых подъемников, то есть снаружи. Очень важный пункт! Далее. Из массы людей, пробравшихся на крышу, вертолетами удалось спасти немногих: мощные потоки раскаленного воздуха и огромные клубы дыма не давали вертолетам возможности производить спасательную операцию. Отсюда ясно, что, когда здание превращается в гигантский факел, на вертолеты надежда плохая. А в Сеуле на них, видимо, очень надеялись – одна из причин столь большого количества жертв.

Аналогично развивался пожар в высотном здании в Сан-Пауло в феврале 1974 года. Характерно, что и здесь план эвакуации людей из здания был рассчитан на работу лифтов. Характерно и то, что в Сан-Пауло, как и в Сеуле, пожарные работали стволами не внутри здания, а снаружи, с автолестниц. Вновь прошу обратить внимание на это важное обстоятельство!

Приведенные факты были нам известны, и это во многом помогло нам выработать свою тактику тушения пожара во Дворце искусств.

Подчеркиваю: пожар в высотном здании является особым видом пожара, борьба с которым требует совершенно иного подхода.

Теперь мы знаем, какую опасность представляет эвакуация людей при помощи лифтов, если они находятся в габаритах высотного здания, а не снаружи, знаем, как опасны синтетические материалы, широко используемые для внутренней отделки в высотных зданиях, – такое здание за считаные минуты может быть запрессовано дымом, что и является главной причиной гибели находящихся там людей.

Мы теперь знаем очень многое о противопожарной защите высотных зданий и о том, как высока цена нашей подписи на проектах.

И самое главное, мы знаем – многое, но далеко не все! – какой тактики придерживаться при тушении пожара в высотном здании и спасании людей. И эти знания нам нужно сделать общим достоянием всех пожарных.

Приступаем к разбору…

В отличие от нижних десяти этажей высотного корпуса, вросших в главное здание Дворца и составлявших с ним единое целое, остальные одиннадцать существовали как бы сами по себе, пронзая небо этаким гигантским кубом.

Эти одиннадцать этажей и назывались в обиходе высоткой.

Доступа к ним не было никакого.

Скоростные лифты либо бездействовали «на приколе» на первом этаже, либо застряли и сгорели в лифтовых шахтах, центральная лестница доходила только до десятого этажа, и без лифта покинуть высотку можно было лишь по двум узким боковым внутренним лестницам – не будь они заполнены густым дымом, автолестницы же до высотки не доставали.

Высотная часть Дворца превратилась в западню.

Люди, имевшие несчастье там оказаться, могли рассчитывать только на себя и на чудо – если пожарные пройдут через десятый этаж на крышу, откуда через двери и окна можно прорваться в высотку. Но просто прорваться мало, необходимо еще и проложить рукавную линию – без воды пожарные безоружны.

Такова была единственная теоретическая и, казалось, практическая возможность штурма высотки: через крышу главного корпуса. Единственная – потому что при нынешнем уровне пожарной техники никакой другой возможности не имелось: во второй половине XX века, ознаменовавшейся неслыханным архитектурным и техническим бумом, главным оружием пожарного оставались ствол, топор и спасательная веревка. Чтобы разжечь огонь, человек придумал атомную бомбу, ракеты и напалм; придумать, какими способами потушить современный пожар, у человечества не оказалось ни времени, ни средств. Завтра и время найдется, и средства появятся, это неизбежно, но пожары до завтра ждать не будут – их нужно тушить сегодня.

Поэтому тушить высотку и спасать находившихся там людей можно было только через крышу главного корпуса.

С этим согласились все – кроме людей, взывавших о помощи. В охваченной огнем и запресованной дымом высотке для многих из них эта помощь могла бы прийти слишком поздно.

Люди, окружавшие Кожухова, знали и высоко ценили одно его качество: когда обстоятельства припирали к стене, когда ситуация становилась отчаянной, мозг Кожухова работал на порядок мощнее и быстрее, чем обычно. И тогда он находил удивительно простые, но никому до него не приходившие в голову выходы из положения.

Так, он придумал пойти в атаку на танке, когда горел полигон. В другой раз, когда на окраине города загорелся окруженный старинной каменной стеной монастырь и пожарные машины не могли проехать через низкую арку, Кожухов приказал выпустить воздух из баллонов, и машины прорвались на территорию монастыря на спущенных скатах. Для колес это даром не прошло, но зато пожарные успели спасти уникальный памятник средневековой архитектуры. А пожар на крупном деревообрабатывающем комбинате, когда из-за аварии водопровода пожарные оказались на голодном водяном пайке? Именно Кожухов вспомнил, что в полукилометре находится пруд, и не успел иссякнуть водопровод, как от пруда к месту пожара протянулись две рукавные линии.

Таких простых решений, вся ценность которых заключалась в том, что они были нужны немедленно, сию минуту, за Кожуховым числилось много: чтобы дерзкая мысль возникла, его нужно было только «припереть к стене».

Потому и прослыл он лучшим тушилой, достойным преемником Савицкого.

После пожара высотку отремонтировали, по возможности убрали всякое синтетическое барахло и, что больше всего ободрило ее обитателей, устроили над техническим этажом превосходную смотровую площадку, она же и вертолетная – на всякий, как говорится, пожарный случай. Чепурин рассказывал, что на Западе и у нас начинают испытывать новые типы вертолетов, приспособленных, в частности, для спасательных работ в высотных зданиях.

В высотке я бываю чуть ли не каждый день: прихожу ругаться с работниками технических служб, навещаю знакомых в гостинице и при случае забегаю в ресторан на чашечку кофе – там его готовят лучше, чем в наших буфетах.

Но прежде чем начать рассказ о штурме высотки, я решила осмотреть ее снаружи – побывать на поле боя. На крышу кинотеатра мы – Вася, Дима, Коля Клевцов и я – прошли по внутренней лестнице через застекленный люк. Здесь было холодно, поддувал ветер со снегом, слепило глаза. Я поплотнее запахнула шубку и подняла воротник.

– Вживайся в обстановку, – бодро сказал Дима, – погодка примерно такая же, как в тот вечер. Только одета, пожалуй, ты была полегче.

– Вася закутал нас с Бубликом в свою куртку, – сказала я. – А сверху Леша свою накинул.

– Рыцари, – с уважением произнес Клевцов, задирая голову и глядя на верхние этажи. – Погодка похожая, только тогда у нас было одно преимущество: темнота.

– Преимущество? – удивилась я.

Клевцов засмеялся:

– Еще какое! Вот гляжу на девятнадцатый, где кухня, и даже мурашки по коже: неужели это я туда залез? Помню, вишу где-то на шестнадцатом или семнадцатом и думаю: хорошо, что темно и высоты не видно, поджилки не так трясутся.

– Кокетничаешь, Коля, – упрекнула я. – Ты – и боишься высоты?

– Насчет поджилок Коля, конечно, загнул, – сказал Вася, – страх к нашему брату приходит после, а не во время пожара. Это потом содрогаешься, что работал на такой верхотуре, в таком дыму. К высоте, особенно если лезешь по штурмовой лестнице без страховки, относишься с уважением.

– Я забыла, что без страховки.

– Страховаться там было некогда, – сказал Клевцов. – Каждая секунда была на счету, только и делали, что нарушали. Но штурмовка – она совестливая, безотказная, не автолестница, которая может закапризничать.

– Ты-то знаешь, что штурмовка надежная, а знает ли об этом штурмовка? – сострил Дима. – Она ведь неграмотная, даже свой технический паспорт читать не умеет. Коля, твоя штурмовка не рассказывала, какие чувства она испытывала, когда в нее врезалось оконное стекло?

– Коля, это на каком этаже? – спросила я.

– На шестнадцатом.

– А ваши чувства, товарищ капитан? – продолжал шутить Дима. – Писателю очень важно знать, какие страницы жизни промелькнули в этот момент в вашем сознании. Детство, отрочество, первая любовь?

– Совершенно отчетливо помню, – в тон ответил Клевцов, – была единственная мысль: до чего же хорошо, что в тот момент никого на ступеньках не оказалось. Могло бы разрезать, как бритвой, а уж сбить – наверняка.

– Пока Леша не принес штурмовку, давайте вводить Олю в курс дела, – предложил Вася. – Значит, площадь крыши примерно пятьдесят на сорок, покрытие, – Вася ковырнул снег сапогом, – бетонное… Коля, интересно, когда вы топали по крыше, как стадо слонов, зрители в кинозале не свистели?

– Что ты, они же «Золотую лихорадку» смотрели, – ответил Клевцов. – Лично мне, когда я Чаплина смотрю, хоть из пушки стреляй. Мы-то им вряд ли мешали, а вот они нам… Когда снизу взрывы хохота доносились, мы воспринимали это как кощунство. Что наш топот! Стекла, рамы, матрасы, чемоданы сверху летели, врезались в крышу, как бомбы, разве что без взрыва. Помню, апельсины по всей крыше рассыпались… Но если с самого начала, то тридцатиметровку полковник велел подать сюда, на этот край. По ней мы и поднялись.

– Сколько вас было? – спросила я.

– Кроме Юры Кожухова, Володьки Уленшпигеля и меня, полковник взял два отделения газодымозащитников. И штурмовок Слава подбросил штук двадцать пять… Да, еще такое наблюдение, может, тебе пригодится, я ведь до сих пор работал с фасада, а теперь, когда оказался во дворе, то увидел, что ситуация здесь нисколько не лучше. Вон там, – Клевцов махнул рукой на правое крыло главного здания, – спасали с двух автолестниц, а на этом крыле – с одной. Еще такая деталь: оттуда, с девятого этажа, свисала спасательная веревка, какой-то растяпа бросил казенное имущество на произвол…

– Не какой-то, а майор Нестеров, – строго поправил Дима, – это когда драпал с Лешей из литобъединения… А вот он и сам, легок на помине. Где пропадал?

– Мороженое с вареньем в буфете, – честно признался Леша. – Ольга Николаевна, хотите, я вам сюда принесу?

– Брр, только мороженого мне здесь и не хватает!

– Ладно, потом, – обнадежил Леша, – буфетчица знакомая, я вам без очереди возьму.

Клевцов сосредоточенно смотрел наверх.

– Полковник больше всего опасался, что огонь распространится до верхних этажей, – припомнил он. – Ну, как в Сеуле – факелом… Словом, боялся опоздать. Когда мы сюда поднялись, огонь выбивался из многих окон, хотя и не на всех этажах, и в отблесках было видно, что на лоджиях скопилось порядком людей. А вот сюда, прямо где мы стоим, один с пятой лоджии на связанных простынях спустился, а за ним другой на этих же простынях, только не повезло ему – оборвался. Полковник ему кричал: «Стой, где стоишь!» – а он не послушался. А может, и не слышал…

Это я уже знала: удачно спустился Соломатин, электромонтер, а разбился Филимонов, слесарь.

– Скорее всего, не слышал, – продолжал Клевцов. – В первую минуту я даже артиллеристам позавидовал, у которых наушники. Был сплошной гул, но это еще ничего, а вот когда из гула вдруг вырывался чей-то пронзительный крик, очень на нервы действовало. Из окон кричали, из лоджий. Одно хорошо – раздумывать некогда, полковник сразу поставил задачу… – Клевцов взял у Леши штурмовку, ласково ее погладил. – Две стальные тетивы, тринадцать деревянных ступенек да стальной зубастый крюк – вот и вся автоматика. Палочка-выручалочка! Длина четыре метра, все десять килограммов – пушинка, а двоих на себе запросто держит, двести килограммов. Ребята, вы тряхнете стариной или мне урок проводить?

В нескольких шагах от нас высилась бетонная громада высотки. С самого верха, из ресторана, доносилась музыка, откуда-то слышался женский смех, веселые голоса; даже не верилось, что шесть лет назад здесь был ад. Я вспоминала свое, вживалась в обстановку, и меня охватывало волнение. Да и все вдруг посерьезнели, даже Дима.

Клевцов взял штурмовку и подошел к высотке:

– Начинал я, за мной поднимались Юра Кожухов и Володька. На первых четырех лоджиях никого не оказалось, забрасываю штурмовку на пятую – это считая от крыши кинотеатра, а от земли двенадцатый этаж высотки… Значит, забрасываю – и слышу детские голоса. Дети!

Удивительно переплетаются человеческие судьбы! Жили-были на свете два человека, самые обычные и простые, попроси их рассказать о своей жизни – пяти минут хватит. И вдруг волею случая дороги этих людей пересеклись, и возникло такое, чего простым и обычным никак не назовешь. Как два неприметных, заурядных с виду камня: лежат себе годами и внимания на них никто не обращает, а возьмешь, ударишь один о другой – искры!

Ну, понятно, тысячу раз в романах было, в пьесах и поэмах, когда встречаются юные или даже не очень юные Ромео и Джульетта: ток из рук, любовь с первого или второго взгляда и все последующее. Тут уже не просто искры, а пламя бывает, всепоглощающий огонь! Но наша история развивалась совсем по-иному, да и не могла иначе, потому что Сереже Кудрявцеву было тогда чуть за двадцать, полгода как из армии пришел, а тете Шуре шестьдесят с хвостиком; и то, что эти одинокие души потянулись друг к другу, в романтические схемы никак не укладывается.

Началось с того, что весенним вечером вез таксист пассажиров, мужа и жену, которые куда-то сильно опаздывали, всю дорогу переругивались и подгоняли водителя, намекая на чаевые. И тут, проезжая пустынным переулком, водитель увидел, что с тротуара пытается встать пожилая женщина. «Гони! – протестовали пассажиры. – Пьяная, наверное!» Но водитель уже остановил машину, вышел, помог женщине встать и довел ее до крыльца. «Что с тобой, мамаша?» – «Оступилась, сыночек, езжай, спасибо тебе, дождусь кого-нибудь». – «А далеко тебе?» – «Далеко, из гостей я, ты езжай, видишь, волнуются…»

Может, водитель так бы и поступил, если бы не увидел, что лицо женщины исказилось от боли. Ничего не говоря, подхватил ее на руки, понес в машину и стал осторожно устраивать на переднее сиденье. Пассажирам бы выразить свое сочувствие или, на худой конец, смолчать, а они подняли крик: «Не имеешь права! Опаздываем! На подсадку берешь без разрешения! За длинным рублем гоняешься!»

– Ну и сволочи, думаю, – рассказывал мне Сережа, – и носит ведь земля таких. А ну, ору, вылезайте из машины, пока не вышвырнул! – И, улыбаясь, закончил: – Пошумели, но вылезли, портрет-то у меня разбойничий…

А для незнакомого с ним человека Сережа и в самом деле выглядит страшновато: нос у него перебит, еще с детства.

Привез Сережа тетю Шуру в домик на окраине, помог войти и собрался было уходить, но она уговорила его поставить чай и угоститься на дорогу пирожками. За чаем разговорились, и каждый рассказал за пять минут о своей жизни: тетя Шура о погибшем на войне муже и тогда еще, в войну, умершей от скарлатины дочке, Сережа – о безрадостном сиротском детстве, о шоферской службе в армии и общежитии, где сейчас живет. Уехал, ночью работы было мало, а под утро спохватился, что не подумал врача к тете Шуре вызвать, оставил одну в доме, беспомощную. Адреса он не записал, но цепкая шоферская память привела его к этому дому: позвонил в поликлинику, вызвал врача, поставил чай, накормил…

– И она меня не отпускает, и сам я чувствую, что уходить не хочу, – рассказывал Сережа. – Матери-то я не помню…

Ушел, потом снова проведать пришел, снова и снова, а потом перевез из общежития свой чемоданчик и живет в том домике по сей день, скоро уже семь лет. Так обрела тетя Шура любящего сына, а он – мать. Когда я у них бываю, то отдыхаю душой: нужно видеть, как они заботятся друг о друге, смотрят друг на друга – будто снова боятся затеряться в этом огромном мире. Видела я любящих сыновей, но такого, как Сережа, – никогда.

А пассажиры, которых он высадил из машины, оказались людьми злопамятными. Через сутки Сережу вызвал директор таксопарка:

– Брал на подсадку женщину без разрешения пассажиров?

– Брал. Она…

– Пассажиров высадил?

– Да. Они…

– Крыл их, грозился силу применить?

– Да, потому что…

– Зайдешь после смены, распишешься за строгач. На первый раз лишаю премии, а в следующий…

– А я ему говорю, что не распишусь, если не выслушаете, – рассказывал Сережа. – Ладно, махнул, давай, только по-быстрому. Ну, выслушал, подумал, вызвал секретаршу: «Приказ насчет Кудрявцева напечатала? Порви и брось в корзину». И мне: «Работай, Серега, я этим склочникам сообщу, что меры приняты. Но имей в виду: в следующий раз…» Справедливый человек, правда?

Ни директор, ни Сережа и думать не думали, что «следующий раз» наступит очень скоро!

Когда они стали жить под одной крышей, Сережа начал уговаривать тетю Шуру уходить со службы, а она никак не решалась. Вот женится Сережа, появится внучек – другое дело, тогда и дня на работе не останется. А на то, что внучек рано или поздно появится, она очень надеялась: Настя, горничная с 15-го этажа, с которой она познакомила Сережу, все чаще поглядывала на нее с тревожным любопытством будущей невестки.

В ту пору я и познакомилась с ними; по договору с таксопарком Сережа был на неделю прикреплен к музею, разъезжал со мной и перевозил экспонаты; слово за слово мы разговорились, и он рассказал мне всю эту историю. Я не раз забегала к тете Шуре на 12-й этаж, где она работала в бельевой, радовалась ее спокойному счастью, с появлением Насти напрашивалась на свадьбу – и от всей души желала удачи этим славным людям.

Три события потрясли общественность; во-первых, исполнилось ровно пять месяцев с того дня, как Ольга начала свою бурную литературную деятельность, во-вторых, ровно шесть лет тому назад мы с Ольгой расписались и, в-третьих, что и есть самое главное, Микулин отвалил Ольге четыреста рублей аванса. Ну а такое сцепление обстоятельств порождает в слабой душе человека склонность к мотовству и гульбе. И семейный совет, на который с правом совещательного голоса были допущены Слава, Дима и Леша, решил эту свалившуюся с неба сумму возвратить в казну наипростейшим путем, то есть прокутить. И не в какой-нибудь забегаловке, а в нашем лучшем ресторане на 21-м этаже Дворца искусств. Решение приняли единогласно, при одном воздержавшемся.

– Транжиры, – корил нас Дед, – тоже выдумали юбилей. Ну, была бы еще серебряная свадьба или, на худой конец, бронзовая. А то – шесть лет, курам на смех. Это как ее считать – деревянная, что ли? Или целлофановая? Лучше бы на эти деньги Лёля с Бубликом на юг поехали, в море поплескаться, а дома могли бы просто пивка попить, тем более что Нефертити воблу из Астрахани привез. Так нет, ресторан им нужен, пыль в глаза пускать, одних чаевых небось десять рублей вынь да положь. Гуляки!

Уничтожив нас морально, Дед вытащил из шкафа сшитый лет тридцать назад бостоновый костюм с брюками-парусами и понес на балкон проветривать от нафталина.

Дед был железно прав: у меня лично в глазах потемнело, когда я увидел список приглашенных. Ольге что, она может Кожухову и Чепурину выдать такое, о чем нам даже про себя подумать страшно. В обществе начальства хорошо сидеть на собраниях, а не за столом, где не то что не разгуляешься, а первой рюмкой поперхнешься, ибо, когда напротив тебя сидят полковники, так и подмывает вскочить и проорать: «Смир-рно! Товарищи офицеры…»

Дима тоже был за скромный междусобойчик, но на совете Ольге не перечил, даже поддакивал. Свою беспринципную позицию он объяснил так.

– В отличие от вас, людей простых, как веники, – высокопарно заявил он, – я усвоил, что в основе великих решений лежат малые причины. Красиво сказано? Хотя нет, вы все равно не оцените, ваш уровень – это рукава и гидранты. Но мы с Львом Толстым и Достоевским знаем, что душа женщины неисповедима. Бьюсь об заклад, рыжая ведьма весь этот шабаш затеяла исключительно для того, чтобы показаться в новом платье и насладиться комплиментами… Идея! Как она войдет, расфуфыренная, давайте не реагировать, будем говорить исключительно о футболе. Увидите, как она завертится!

Этому коварному плану не суждено было осуществиться: Ольга в своем новом бархатном платье, да еще на диво причесанная Клюквой, была так неожиданно хороша, что все дружно рявкнули и закатили глаза, а Дед завертелся юлой: «Эх, где мои шестьдесят лет!» (Деду через месяц шестьдесят один.)

– Нет, в самом деле ничего? – озабоченно спрашивала Ольга, вертясь перед зеркалом.

– Сойдет, – басом сказал Бублик. – А почему у тебя сережки разные, специально или для смеху? – И, проводив глазами заахавшую Ольгу, осуждающе пробурчал: – Целый час наряжается, пока придем, всю пепси-колу выпьют.

– Держись меня, – подмигнул ему Леша. – Мороженого наеди-и-имся…

– А Дима не так глуп, каким кажется на первый взгляд, – сказал Слава. – Рыжая в этом платье с самой Клюквой поспорит.

– Смотрю на вас и поражаюсь, – сказал я. – Платье, комплименты… А ведь достаточно вам было напрячь свои бедные мозги…

Закончить я не успел, вошла Ольга.

– Вася, – сказала она, – в мою сумочку не помещается, сунь в свой пиджак.

И протянула мне тетрадку и ручку.

– Вопросы есть? – спросил я.

На этих скорбных словах Клевцова я хотел было поставить точку, но потом подумал, что не стоит кончать роман на трагической ноте. Лучше, подумал я, пусть Ольга расскажет, как она счастлива с Васей, Бубликом и Дедом, как удачно сложились судьбы друзей, тех, кто пережил Большой Пожар.

Но после долгих размышлений я пришел к выводу, что этот рассказ будет лишним. Ну, счастливы – и слава богу, пусть живут в свое удовольствие, читатель и сам уже догадался, что Ольга и Вася не случайно нашли друг друга.

К тому же, решил я, никто, кроме автора, не сумеет ответить на многие вопросы читателей. Например, на такие:

– А был ли на самом деле Большой Пожар?

– А имеют ли реальных прототипов люди, которые его тушили?

Прямо и недвусмысленно отвечу: да, был; да, имеют. Почти все случившееся в романе автором не выдумано, и если он не назвал настоящих фамилий и места действия, то причины тому – чисто литературные: строгая документальность повествования сковала бы автора, не позволила бы ему пофантазировать, объединить в одном персонаже нескольких, сместить в пространстве и времени иные события и судьбы.

Но в одном автор не позволил себе ни на йоту отклониться от действительно происшедших событий: все боевые действия по тушению Большого Пожара приведены с документальной точностью. Да и не только Большого – других пожаров тоже. Здесь и выдумывать ничего не пришлось: никакая авторская фантазия не могла поспорить с тем, что происходило в реальной жизни.

Было все: и танк на полигоне, идущий в атаку на огонь под разрывами снарядов, и Гулин, объявивший пожару номер пять, и «живая кариатида» Лавров, и Дед со всеми своими историями, и Нестеров-младший, поднимающий Ольгу с Бубликом на крышу, и общий любимец Уленшпигель, и Вета Юрочкина была, и «человек в тельняшке», и полководец Кожухов с его замечательной идеей, и вошедшая в учебники цепочка штурмовых лестниц, и массовый героизм пожарных при спасании людей из горящей гостиницы «Россия» – были спасены многие сотни человек.

Помню, меня сильнее всего поразило: подвиги одиночек – на фоне массового героизма пожарных, от высших офицеров до рядовых бойцов.

Перед огнем все равны.

Тот, кто в романе назван подполковником Чепуриным, говорил мне: «Молодых, даже еще не обстрелянных бойцов за боевки приходилось удерживать – рвались в огонь. Такого порыва не припомню, никто себя не жалел…»

А когда я спросил того, кого назвал полковником Кожуховым, какой свой час он считает «звездным», он без колебаний ответил: «Большой Пожар.– И пояснил почему: – На этом пожаре могло погибнуть значительно больше людей, но у нас – относительно мало, и причина в том, что мы резко сократили время локализации пожара. При аналогичных пожарах в высотных зданиях за рубежом пожарные, как правило, давили температуру, очаги пожара мощными струями снаружи, и лишь затем шли внутрь. С искренним уважением относясь к их работе, скажу все же, что мы избрали другую тактику: тушили и снаружи, и большими силами рвались внутрь, благодаря чему выиграли время и спасли многих оказавшихся в безнадежной ситуации людей. Но и рисковали, конечно, куда больше, вы же в курсе, что творилось в коридорах и на лестничных клетках. И снаружи тоже очень рисковали: маневрировали автолестницами с находящимися на них ствольщиками. И получилось, что риск оправдался».

Повторяю: все боевые действия – подлинные, и я жалею лишь о том, что о многих волнующих эпизодах не рассказал: одни не вмещались в рамки романа, другие же, при всем героизме пожарных, были слишком трагичны. А перегружать читателя кошмарами я считаю ничем не оправданным посягательством на его нервную систему: здесь, как ни в чем другом, нужно соблюдать чувство меры. Ведь травмы, наносимые огнем, ужасны: у меня до сих пор перед глазами двухлетний Саша – Бублик, который торопливо лепечет дяде врачу сказочку, чтобы тот сжалился, не сдирал бинты с обожженной спины.

И еще несколько слов на прощание.

Если помните, Ольга сказала, что будет пристрастна: людей, о которых пишешь, надо или уважать и любить, или не уважать и даже презирать. Конечно, всегда бывает какая-то середина, однако Ольгу она не интересовала: в экстремальной ситуации, когда Большой Пожар сорвал маски, моего летописца волновали только крайности.

Я тоже пристрастен – и потому, что разделяю воззрения Ольги, и потому, что с огромным уважением и любовью отношусь к людям самой опасной в мирное время профессии. Я хочу, чтобы читатель «Большого Пожара» знал: каждый день эти люди не щадят ни здоровья своего, ни жизни своей ради нас с вами! Мы все перед ними в долгу.

Питтак, один из семи древнегреческих мудрецов, говорил: «Дело умных – предвидеть беду, пока она не пришла, дело храбрых – управляться с бедой, когда она пришла».

Это – о пожарных: умных, храбрых и очень скромных людях.

1986

Дорогим братьям – Роберту и Эдуарду

Сегодня, 9 Мая, надел старую гимнастерку, нацепил медали, выпятил дугой грудь, отправился на Крымскую набережную и никого из полка не нашел. Вася и Птичка – в заграничных командировках (вообще-то, она Рая, но сызмальства для нас – Птичка), Костя-капитан – на праздничной вахте охраняет порядок и наш с вами покой, Володька-Бармалей приехать не смог – дела не отпустили, Серега Грачев куда-то исчез, а у шашлычной, где в Победу обычно собираются братья-славяне, не было ни транспаранта с полком и дивизией, ни славян. Вспомнилось «перебиты-поломаны крылья», убираемся понемножку из этого мира «в шар земной», как замечательно сочинил поэт-танкист Сергей Орлов. Скоро наши внуки будут здесь встречаться, если другого и более интересного дела не найдут, чем предков вспоминать. Но пока что довольно значительная масса ветеранов еще топает по Крымской набережной, сплошной звон от наград и особенно значков (в детство впадаем – значки до пупа!), все вокруг обнимаются, целуются, из одних песок сыплется, другие орлов-гвардейцев изображают, старушки – боевые подружки с глазами на мокром месте… Хуже нет, чем в такой праздник остаться без своих, шастал одинокий и никому особенно не нужный, кроме как двум мальцам, торжественно вручившим мне цветы… Накаркал! Лыкова Захара увидел, черт бы его побрал! Нужно ведь такое, в Победу – и одного-единственного Лыкова встретить… Словом, пошастал, пообнимался с кем-то, пожал чьи-то руки, вернулся домой и Минуту Молчания просидел перед телевизором один. Соседи стучались, но видеть никого не хотелось, выпил малость, когда зазвучали колокола рахманинского Второго концерта (вот уж действительно нечеловеческая музыка!), и, как всегда, стал вспоминать Андрюшку, не внука, а его деда, родного моего братишку. Моим же внук Андрейка стал по праву наследования, поскольку…

Чтобы вас не путать, позвольте представиться. Я, Григорий Антоныч Аникин, появился на свет в 1927-м. После фронта и госпиталя проучился три года на литфаке, откуда был справедливо изгнан за допущенные на семинаре политическую незрелость и недомыслие, так как на вопрос: «Ваш любимый писатель» – ответил, что таковым является Михаил Зощенко, а когда преподаватель тихо спросил, читал ли я товарища Жданова и известнейшее постановление, тупо заявил, что читал, но больше люблю читать Зощенко. Разоблаченный и разбитый наголову, пошел делать карьеру в народное хозяйство, где последовательно, а также по совместительству занимал ряд должностей: служил ночным сторожем, вахтером, почтальоном, прогульщиком (нанимался прогуливать детей – работа непыльная и денежная) – и завершил трудовую деятельность не где-нибудь, а лифтером в министерстве. Словом, как говорят, ответственный работник, перебрасывался из одной обоймы в другую. Теперь на пенсии, но когда страна просит: «Помоги, Антоныч, без тебя никакая перестройка не получается», разношу телеграммы.

Материальное положение: как инвалид войны, получаю колоссальную пенсию, плюс льготы, плюс телеграммы, живу в сказочной однокомнатной квартире с видом на канал Москвы, одет, обут, сыт и нос в табаке, по праздникам выпиваю, с песнями, но без инцидентов.

Семейное положение: хотя после войны невест был широкий выбор, только одна Машенька, лапушка моя черноглазая, отдала мне свою ручонку, да через год попала под самосвал. Так что живу почти что один. Почти – потому, что брат Андрюшка в сорок восьмом женился, породил дочку Тоню, в пятьдесят втором отправился в места отдаленные и не вернулся, Катя от тоски сошла на нет и умерла от язвы и Тоня досталась мне. Выучил я ее, выдал замуж (так она меня и спрашивала!) и заполучил в награду внука Андрейку, которого по пятницам забираю из детсада. Живем мы в одном микрорайоне, но врозь, поэтому зятя Степана, слава богу, вижу редко.

Внешность: мужчина я видный, рост – метр девяносто, костляв, здоров как бык, лицо в шрамах и вытянутое, как лошадиная морда, вместо правой скулы вмятина, левой руки до локтя не имею, ступня на правой ноге отсутствует (протез). Зато со спины смотрюсь на диво: хотя слегка хромаю, но походка резвая, спина прямая, лысина в солнечный день сверкает, как генеральский сапог. Особые приметы: при волнении заикаюсь, но теперь уже не очень сильно; если смешно – ржу, опять же как лошадь, громко, долго и безудержно, что вызывает у одних веселье, у других – возмущение.

Внутренний мир: музыку переношу без ущерба для здоровья (Минута Молчания не в счет), к живописи, особенно к не сегодняшней, отношусь с уважением, но предпочитаю книги, которых за жизнь проглотил тысяч пять штук. Я вообще на редкость везуч (наступил на противопехотную мину, которая должна была оставить от меня одно воспоминание, а отделался, можно сказать, сущими пустяками), но особой зависти достоин благодаря тому, что четырех-пяти часов сна мне хватает по горло. Так что половину ночи, пока весь мир храпит, я в тишине и спокойствии читаю книги и пополняю кладовку, о чем ниже. Только юмор по ночам не читаю, потому что ржу на всю пятиэтажку и нервный сосед Волков стучит в стенку и грозится вызвать милицию. Книги же мы с братом читали запоем с детства, как-нибудь расскажу, как за начитанность получили благодарность от самого комполка.

Характер: человек я в общем покладистый, в склоках участия не принимаю, за редким исключением, не дерусь, люблю общение с друзьями и серьезный разговор, отсутствующими конечностями не козыряю, но, когда требует дело, бываю настырным и даже нахальным. Недостатки: люблю совать нос в чужие дела, к удовлетворению одних, к ущербу для других; прохвоста могу при случае оскорбить словом; от долгого разговора с дураком зверею. Словом, как писал Зощенко, из тех стариканов, каких по десять штук в каждом трамвае ездит.

Времяпрепровождение. Считается, что пенсионер свободен как воробей, но это относится к бездельникам, которые с утра до вечера гоняют в шахматы и забивают козла, да к бабулям, что круглый день торчат на скамейках и перемывают косточки жильцам. «Эх, бабули, – говорю им я, – сестрички мои языкастые, лучше бы вы детей пасли или территорию от мусора расчищали, а вечером бы приоделись и на дискотеку, рок и брейк крутить. А то кто же к вам свататься будет, толстухи мои ненаглядные?» Так им добра желаешь, а они тебя же облают за это. Лично я занят сверх головы, неделя вперед по часам расписана, как у старого кореша, сержанта Васи Трофимова, нынешнего заместителя министра. К слову, раза два в году он ко мне приезжает – он ко мне, а не я к нему, так как его Галина терпеть меня не может. Почему? А вы поставьте себя на ее место: муж – государственный человек, черная «Волга», гости – чуть не о каждом в газетах пишут, и вдруг среди них появляется хромое однорукое пугало в задрипанном костюмчике, с бандитскими отметинами на портрете да еще могущее в самый неподходящий момент заржать, безо всякого удержу и до икоты. Столбняк! Шокинг, как говорили наши бывшие союзники-англичане.

Вы, конечно, вправе усомниться, чем же этот старый хрен так занят, что время у него по часам расписано? Как уже было сказано, в пятницу вечером я забираю Андрейку к себе, в субботу шкет целиком мой. А бывает, и в воскресенье, когда Степан и Тонечка шастают по гостям или у себя шабаш устраивают. За два дня отчитался? Ну и в остальные дни дел хватает, вот что, к вашему сведению, записано на завтра-послезавтра: «1. Елизавета Львовна. 2. Генерал. 3. Телефон Мишки-пушкиниста», – и еще много всего, не считая телеграмм. Ну а книги и графоманство не в счет, это по ночам.

Вот мы и подошли к кладовке. Первым из нас стал баловаться пером Андрюшка, один его рассказ даже в газете напечатали, а потом, особенно с уходом на пенсию, и я чуть не каждый день час-другой мараю бумагу. Понимаю, что нелепо, но за жизнь столько всего вместилось… Финскую бумагу поставляет мне Вася, шариковая ручка – тридцать пять копеек, время – оно вообще бесплатно, мозгов не жалко, вот и пишу. Иной раз перечитываю – ну, чистая графомания, а в другой раз – вроде ничего, почти как у людей. Умом, конечно, сознаю, что никто этого печатать не будет, но в душе этакий червячок: а вдруг? К тому же ни слава, ни деньги мне не нужны, выбросят в корзину – плакать не стану.

Прошла Минута Молчания, разнюнился и полез в кладовку, где в канцелярских папках полпуда рукописей, большей частью про нас с Андрюшкой, кое-что о других. Тридцать пять лет прошло, как его нет… Братишка мой младшенький, на полчаса позже родился. Внук – вылитый дед, за что я этого шкета и люблю. Эх, красиво мы пожили! Только уж очень мало, шрам на сердце из-за Андрюшки, боль куда сильнее, чем в госпитале болели челюсть, левая рука и правая ступня. Нет, что ни говори, красиво пожили! Чего мы только не вытворяли! Особенно в войну – когда, во-первых, выживали и, во-вторых, обманным путем прорвались на фронт. Вот сижу, листаю странички… Скажете, в сентиментальность впадает старый хрен, бьет на жалость? Ну, впадаю, ну, бью, я ведь пока что не в урне, а живой, с нервами и сердцем. Пока живой – значит с недостатками, их только у покойников не бывает. Рассказать, как мы с Андрюшкой в войну выживали? Не интересно – можете пропустить, ваше дело, только я все равно не раз и не два об Андрюшке вспоминать буду.

– «Беломор» три – пара, «Казбек» – два рубля штука!

Толкучка бурлит, кричит и клокочет, разливается людским морем, вздувается пузырями – это когда народ сбегается на скандал.

– Оголец, давай десяток! – Ремесленник в замызганной гимнастерке и ботинках на босу ногу достает деньги.

– Пятнадцать целковых, – напоминаю.

– Держи.

Андрюшка и я – приметные на толкучке люди. Мы здесь с утра до ночи: торгуем папиросами, едим, ругаемся с милиционерами, деремся с конкурентами. Летом мы живем на толкучке, а домой ходим, как в ночлежку. Мы шныряем по толкучке, продираемся сквозь толпу – голодную, взволнованную ожиданием удачи, орущую толпу. Здесь все может быть: вдруг уходящий в армию работяга задешево продаст фуфайку или загулявший фронтовик, приехавший на побывку, отдаст за бутылку разливной водки трофейные сапоги, да еще банку свиной тушенки в придачу. Смотри в оба, не прозевай!

– Гришка, сюда! – кричит Андрюшка.

Бегу к нему. У Андрюшки собачий нюх, снова угадал оптового продавца: пять больших пачек «Беломора», по сто штук в каждой. Торопимся рассчитаться, пока не набежали конкуренты, и прикидываем выручку. Это рублей двести пятьдесят чистого дохода: буханка пеклеванного хлеба, или полкило сахара, или две пары крепких чулок для мамы – мы давно ей обещали. Удача!

– «Беломор» три – пара, «Казбек» – два рубля штука!

Торговля идет, деньги дешевые, весна сорок третьего!

Нечесаный детина с опухшей рожей продает хлебную карточку.

– Как же три недели без хлеба жить будешь? – жалеет его белая старушка, божий одуванчик. Мы слушаем – на толкучке редко жалеют.

– Не твоя печаль, мамаша, – хрипит детина, – похмелиться надыть.

– А кушать-то что будешь, глупая твоя голова? – скорбит старушка. – Постой, сынок, карточка-то иждивенческая… Неужто сынов хлеб продаешь?

Детина грязно ругается и уходит подальше.

– Зверь, дикий зверь, – шепчет ему вслед божий одуванчик. – А я-то, дура, пожалела…

– Всех не пережалеешь, мамаша! – весело говорит молодой вихрастый инвалид на костылях. У него ослепительно-белые зубы и бешеные глаза. – Война, мамаша, понимать надо. Пусть пьет, гадюка.

– Людям ногу свою простить не можешь? – сердится старушка.

– Фрицам, мамаша, а не людям, – беззлобно поправляет вихрастый. – Кому зажигалки?! Налетай, братва, наборные, с трофейными камнями!

– А-а-а!

Бьют вора. Бежим на зрелище, но поздно. Раньше подоспел милиционер, выхватил из толпы скрюченного огольца с разбитой мордой и поволок в дежурку. Это Витька Чекан, базарный вор и сволочь, у ребенка из рук лепешку может выхватить. Рядом бегут свидетели – не ускользнуть Чекану. Мы довольны: с ним у нас чуть не каждый день драки, он нас невзлюбил, но вдвоем с Андрюшкой мы – сила.

– Квас на сахаре – рупь стакан! Студеный квас, рупь стакан!

Солнце жарит разгоряченную толкучку. Доходная штука – квас.

– Врешь, недорого берешь, тетка, сахаром и не пахнет!

– Какой там сахар, на сахарине, сынок! – признается тетка.

– «Беломор» три – пара!

– Давай пяток, – говорит старикан с пиджачишкой в руках, утирая пот. Пиджачишка дрянной, заплата на заплате, долго торговать будет.

– Семь пятьдесят, папаша.

– Скинешь целковый?

– Прокурор скинет.

– На, считай.

– Еще двугривенный, – уточняю.

– Дошлый, – ворчит старик, добавляя монету. С наслаждением закуривает. Косится на покупателя.

– Почем фрак, папаша?

– Три сотни.

– С царского плеча?

– А как угадал?

– Я, папаша, сызмальства смекалистый. Берешь любую половину?

– Давай две и таскай, сносу не будет.

– Держи, папаша, свою вещь поосторожней, заплаты потеряешь.

– Лады, гони полторы, – безнадежно кивает папаша.

– Гришка, Андрюшка!

Нас подзывает Петрович, безногий инвалид, одна из достопримечательностей толкучки. Он занял уютный уголок у забора, где никто не отдавит его культи. На мешковине перед ним лежат примусные иголки, ключи без замков и замки без ключей, шпингалеты и всякая прочая мура, на которую, однако, всегда находятся покупатели и которая кормит Петровича.

– Во-он баба с леденцами, купите одну штуку.

Я приношу Петровичу заказанного петуха на палочке.

– Сю-юрприз! – подмигивает он, сдвигая в улыбке сизый и страшный шрам на щеке.

Петровича любят, он – базарный философ. Возле него вечно кто-то торчит, чешет язык.

– Значит, хороша жисть? – допытывается очередной собеседник.

– Хор-роша! – улыбается Петрович.

– Неужто и тебе хорошо? Ног нет, жену разбомбили…

– Дубина ты стоеросовая, – ласково разъясняет Петрович, – думает-то мозг, а не ноги. И расходов на ботинки нет – чистая экономия. Жену, конечно, жаль, но Костик-то у меня остался. Костик-то – мой!

Рядом с Петровичем свернулся во сне полуголый человек лет трех-четырех, Костик, баловень толкучки, единственное на свете существо, которое привязывает Петровича к жизни.

– Ноги-то где потерял, Петрович? – в сотый раз спрашивают из желания угодить.

– Под Ельней фрицам оставил на закуску, – в сотый раз отвечает Петрович.

– А заплатили?

– Фрицы – народ аккуратный, за каждую ногу по полтанка отдали.

– Закури, Петрович. – Андрюшка протягивает папиросу.

– Спасибо, я потом. – Петрович прячет папиросу за пазуху. – На сон грядущий, чего ее тут переводить? Ну, кто там из вас Андрюшка, кто Гришка, когда, герои, за орденами поедете?

– Военком уже обещал, – врет Андрюшка. – Может, летом.

Ничего нам военком не обещал, гоняет как собак. Но Петрович считает, что шансы у нас есть. У него на рубашке – «Отечественная война» I степени, за такой орден мы бы отдали по десять лет жизни.

– Кому баян? Э-эх!

По толкучке разливается залихватская мелодия.

– За сколько отдашь?

– Тебе – бесплатно, полтора куска. Бери, морская душа, сам играет.

Чубатый парень в тельняшке раздвигает мехи, зажмурясь, проходит по клавишам умелыми пальцами. Трех пальцев не хватает, да и рука у чубатого в локте чуть сгибается, но действует он ловко.

– Хорош струмент, да денег нет, – честно признается он. – Может, часы возьмешь?

– Анкер, цилиндр?

– Цилиндр.

– Таскай сам. Кому баян, даром отдаю! Э-эх!

Чубатый, не сводя с баяна глаз, решается:

– А сапоги баш на баш?

– Подметки целые? Какой размер?

– Сорок третий. Две недели как из госпиталя, новые получил.

– А сам босиком уйдешь?

– Чувяки куплю. Не идет?

– Бери, твой баян. Погоди, дай напоследок… Эх! Не для меня-я весна-а-а придет, не для меня Дон разольется, и сердце радостно забье-ется восто-оргом чувств не для ме-еня!

– На фронт, братишка?

– Завтра на пересыльный. А сапоги бате будут. Сыграй, морская душа, чтоб знал, в какие руки отдаю.

– Прощай, прощай, моя Оде-есса, тебя я грудью защищал, и за тебя, мо-оя Оде-есса, жисть молодую я отдал! Спасибо, браток, воюй, я свое отвоевал… По полю танки грохота-али, танкисты шли в последний бой, а молодо-ого лейтенанта несут с разбитой головой, а молодого…

– Пивка по кружке?

– На чувяки осталось, братишка.

– Я ставлю.

Мы с завистью смотрим вослед этим, с баяном. Нам до зарезу нужно на фронт, а мы тут торгуем.

– «Беломор» три – пара, «Казбек» – два рубля штука!

Молча стоит женщина, ее губы сжаты, на каменном лице – неподвижные сухие глаза. В руках она, как похоронную, держит новый мужской костюм. Совсем новый, со свадьбы, наверное, ненадеванный.

– Дай две штуки.

– Пожалуйста, тетя, курите на здоровье. У нас тоже отец был на фронте.

– Был?

– Да, тетя, под Сталинградом…

– Самовар даром продаю, налетай, граждане! Тульский!

– Семечки каленые, на масле жарены, два рубля стакан!

Мы с Андрюшкой закусываем: два больших помидора по десятке за штуку и по куску хлеба с тыквяным повидлом, двадцать пять пара.

– Жареной бы картошки с печенкой, – мечтаю я, глотая последний кусок.

– А помнишь в «Салават Юлаеве» целиком барашка жарили на углях, – облизывается Андрюшка. – Вот бы чего слопать!

Аббата Сийеса[17] как-то спросили, что он делал при якобинцах, в период кровавого террора. Он ответил: «Я оставался жив». Мы, пацаны, тоже хотим выжить. Мы худющие и длинные, нам по пятнадцать с половиной и брюхо у нас вечно пустое.

Война!

Отец погиб на фронте, и, месяца с похоронки не прошло, мать вкалывает по четырнадцать часов на заводе, ей не до нас. Не тянет нас домой.

Осталось продать штук десять папирос.

– Сами выкурим, – предлагает Андрюшка. – Давай просто так пошляемся.

Подсчитываем дневную выручку: как раз на полбуханки хлеба и на пару чулок. Оборотный капитал – в карман подальше, на завтра.

Темнеет, толпа распадается на куски, расползается. Вечером на толкучке опасно. Уходим и мы, в военкомат – мыть полы. Мы уже давно подлизываемся к Ивану Михалычу, военкому.

У меня еще много всего в кладовке…

Вот и прошел День Победы… «Никто не забыт, ничто не забыто», как сказала ленинградская блокадница Ольга Берггольц, святая мученица. Пройдет салют, угомонятся вокруг, буду ее читать.

Прежде чем перейти к дальнейшему повествованию – об одном важном обстоятельстве.

На том самом месте, где нынче раскинулся наш микрорайон, еще лет тридцать назад утопали в садах деревни. Точно знаю, что на месте моей пятиэтажки вилась кривая, с выбоинами и ухабами улочка. Старожилы по сей день спорят, что где было: одни доказывают, что там, где Васильевых коровка мычала, нынче «Волга» стоит, а на месте курятника – агитпункт, а другие – наоборот: агитпункт там, где коровка мычала, а писательская «Волга» (у нас и настоящий писатель живет в кооперативной девятиэтажке!) на месте курятника. Спорят и вздыхают – ностальгия! Но сие к делу отношения не имеет, важно другое: когда в конце двадцатых индустриализации потребовались крепкие мужики, для них на этой далекой московской окраине соорудили не то чтобы роскошное, но по тогдашним временам почти что сказочное жилье – длиннющие бараки. Удобства – как в песне Высоцкого: «На тридцать восемь комнаток всего одна уборная», и та во дворе. Жили трудно, но весело, особенно наш брат мальчишки: дружили и дрались с деревенскими, воровали яблоки и груши, до синевы купались и ловили шпионов: тогда мода была такая – угадывать в незнакомом прохожем шпиона. А лет тридцать назад Никита Сергеич Хрущев (спасибо ему, волюнтаристу!) приказал кончать с бараками и подвалами, и, как грибы после дождя, начали расти пятиэтажки со всеми удобствами. Это сегодня ругаются, надо было, мол, кирпичные строить, забывая, что жили бы в бараках и подвалах еще лет десять. А тут всех нас – из шалаша да в рай! Готова пятиэтажка – прощай, бараки-клоповники, на их месте еще пятиэтажка – прощай, деревня! Жалко, конечно, коровок и садов, а куда еще Москве деться?

Поясню, почему это обстоятельство важное. А потому, что мы, старожилы, в своем микрорайоне знаем друг друга с детсадовских горшков, со школьных парт. Подружки, которых мы за косички дергали, нынче бабушки, да и мы сами тоже давно козлами не скачем. Лишь чудом уцелевший от градостроительства дуб стоит, как стоял, могучий и навсегда. «Здесь мой причал, здесь все мои друзья», – как поется в знаменитой песне «Течет Волга». Потом, конечно, появились и фронтовые друзья, но причал мой здесь.

У меня есть верная примета: если день начинается со встречи с хорошим человеком, то кончается бранью, с угрозами и выражениями. Я уже собрался было к Елизавете Львовне, как позвонил Ваня Медведев (полвека назад был Ваня!), председатель нашего совета ветеранов: «Антоныч, есть дело, жду тебя в девять тридцать». – «Какое дело, Иван Кузьмич?» – «Службу забыл, солдат! Ладно, по секрету: несмотря на твои незрелые высказывания, совет тебя отметил».

Человек слаб, ему куда приятнее, когда его хвалят, а не топчут ногами. Отправился в соседний дом, где на первом этаже обосновался совет ветеранов. Вообще, я там нечастый гость: бесконечные воспоминания, кто где воевал и какие подвиги за ним числятся, порядком надоели, тем более что, кроме самого Медведева, никто из нас на фронте особенно не отличился. К тому же несколько лет назад я, как напомнил Медведев, незрело высказался, чем вызвал гневное возмущение и общественное ветеранское порицание. Виной тому оказалась моя начитанность. От Мишки-пушкиниста, нашего с Андрюшкой старого кореша, я узнал, что Александр Сергеевич любил философа Монтеня и частенько его почитывал. А нужно сказать, что к Александру Сергеевичу я отношусь с исключительным уважением и вкусу его всецело доверяю. Охоту на Монтеня я начал с букинистических магазинов, где подвергся унизительному и обидному осмеянию со стороны продавцов, с постукиванием пальцем по лбу и ядовитым: «А Плутарха не желаете? Овидия Назона и Апулея завернуть не прикажете?» Один сердобольный букинист, книжный червь старой школы, проникся ко мне сочувствием, посоветовал не тратить время зря и отдаться на съедение толкучкам, что я и сделал: шастал по ним с плакатом на груди, вроде тех, что носят бездомные американские негры, с надписью: «Нужен Монтень». Плохо зная чернокнижную конъюнктуру, я и здесь прослыл человеком несерьезным, наивняком и даже мошенником, ибо предлагал за Монтеня не воистину ценный товар, вроде «Пером и шпагой» и «Брильянты для диктатуры пролетариата», а бог знает что – всякого рода классику. Шастал по толкучкам я недели две, заслужил от книжных жучков малопочетное прозвище «старый лопух», но зато познал подлинную стоимость художественной и почти художественной литературы, что и привело меня в конце концов к заслуженному небывалому триумфу. Испросив на коленях прощения у скончавшегося четыре века назад великого философа, я нагло начертал на плакате: «Меняю дореволюционный „Половой вопрос“ с иллюстрациями на двухтомник Монтеня», с высоко поднятой головой отправился на толкучку, где сразу же из наивняка, старого лопуха и мошенника превратился в исключительно уважаемого жучками коллегу. Через каких-нибудь полчаса один из них, почти что интеллигентный и авторитетнейший на толкучке пройдоха, организовал мне обмен баш на баш плюс десятка, которую я уплатил в качестве отступного за членовредительство, ибо с таким искренним чувством благодарности обнял пройдоху, что вывихнул ему плечо. Самое интересное, что «Половой вопрос» я обнаружил у бабки Глаши, которой приносил пенсию, подготовленным к сдаче в макулатуру, так что бесценный Монтень достался мне практически бесплатно. Эту неслыханную великолепную чернокнижную операцию я полагаю одной из удач своей жизни. Читаю я двухтомник, как верующий Библию, истово и с преклонением – и многое себе выписываю, дабы чужой мудростью обогатить свои мозги. Из-за Монтеня я и пострадал. Когда к сорокалетию Победы ветеранов поголовно наградили орденами Отечественной войны, состоялось общее собрание с бурным торжеством и ликованием – шутка ли, все вдруг стали орденоносцами. И тут я взял слово.

– Боевые товарищи и друзья, – сказал я, – кто из вас читал Мишеля Монтеня, великого французского философа периода Средневековья, поднимите руки… Но хоть слышали? – (Неодобрительные реплики из зала.) – Так вот, дорогие мои, относительно орденов Мишель Монтень говорил, цитирую дословно: «Так как вся ценность и весь почет этих знаков отличия покоятся на том, что они присваиваются лишь небольшому числу людей, то широкая раздача их равносильна сведению их на нет». Том первый, страница 335. – (Снова неодобрительные реплики в адрес Монтеня и мой.) – Итак, чего обрадовались? Давайте нашей коллективной памятью припомним, за что солдат такой орден на фронте получал. Вот ты, Калугин, за подбитый танк, а ты, Величко, за пять или шесть «языков», и так далее. Это я понимаю, кровью своей «Отечественную» заработали! А тут на тебе – всем без разбора, даже мне, который с натяжкой «За отвагу» получил. Знаете, за какие заслуги нам ордена дают? За то, что мы до сих пор живы. Поэтому вношу предложение: обратиться к правительству с призывом сэкономить драгоценные металлы и вместо орденов отчеканить в честь сорокалетия бронзовые медали.

На этом я закончил и сошел с трибуны, сопровождаемый на сей раз словесными оскорблениями моей личности: «Червь книжный!.. Против кого хвост подымаешь, такой-сякой-пересякой?.. Сколько нас осталось, в музеях скоро будут показывать, так тебя перетак!»

На это я с места проревел, что осталось, конечно, не так уж много, но всех бы я в музеях не показывал, особенно тех, кто зеленой книжечкой потрясает и повсюду без очереди прется. Ладно, ликуйте и носите на здоровье, пусть вам всегда светит солнце.

С той поры в совете на меня косились, а Захар Лыков, заместитель Медведева, вообще окрестил «идеологически чуждым и вредным элементом» (он из своего фронтового военного суда передовую и в бинокль не видел, а тут на тебе – боевой орден!). И вот элементу такой звонок. Явился, Медведев взял меня под руку, и мы оба прохромали к стенду, на котором среди десятка фотокарточек красовалась и моя. Под каждой – краткое описание наших подвигов и общая подпись: «Воины Великой Отечественной, простые советские солдаты, из тех, на которых земля держится».

– Не скрою, на стенд ты прошел с трудом, – сообщил Медведев. – Заслуги заслугами, а многих разозлил. Ну, доволен?

– Никак нет, товарищ полковник, – говорю, – недоволен.

– Неужели подвиги слабо отражены?

– Наоборот, преувеличены, не я дзот обезвредил, а в основном Андрюшка.

– Так чем же ты недоволен?

Медведев ко мне относится дружелюбно, я тоже испытываю к нему давнюю симпатию – парень был из нашего барака, только лет на пять постарше.

– А порассуждать можно?

– Можно, только оставь Монтеня в покое. Кстати, когда дашь почитать?

– Вот тебе ключ, иди ко мне и читай, а из дому не дам. Бери любую, а эту не дам. Значит, чем я недоволен? Я решительно возражаю против того, что я человек простой. Вот ты, Иван Кузьмич, простой человек или нет? Если бы про тебя написали: «Простой советский полковник, простой Герой Советского Союза», – как бы ты реагировал? Раз ухмыляешься – значит реагировал бы с некоторым недоумением.

– Это ты зря, Гриша, все мы простые люди.

– Даже Сталин был простой?

– Ну, этого я бы не сказал.

– Ты это не говорил, ты это пел! «И смотрит с улыбкою Сталин, советский простой человек». Пел?

– Ну и демагог же ты, Аникин!

– Погоди, разрешил рассуждать – поехали дальше. Тот, кто ввел в обиход это словечко, был очень себе на уме, выгодным оно ему показалось. Раз ты простой – крути баранку, бей кувалдой, аплодируй, когда прикажут, а думать за тебя будут другие. Простыми, Кузьмич, бывают только бараны, а человек, если он не полный кретин и губошлеп, существо исключительно сложное. Представляешь, с какой улыбкой слушал товарищ Сталин ту песню? Простой великий кормчий, простой отец всех народов – звучит!

– Так что же ты предлагаешь? – ухмыльнулся Медведев.

– Официально или между нами?

– Лучше между нами, а то, чует моя душа, полетишь со стенда…

– А можно ссылаться не на Монтеня, а на Петра Великого?

– Черт с тобой, ссылайся.

– Тогда так. Насчет простых людей я предлагаю ввести табель о рангах, как было сделано Петром. Лучше всего в зависимости от оклада: получаешь до сотни рублей в месяц – простой как веник, от сотни до двух – простак, от двух до трех – полупростак, свыше трех, но без персональной машины – скажем, сложноподчиненный, а если…

– Ладно, кончай треп, – предложил Медведев. – Как праздник провел? Я тебе три раза звонил, уходил, что ли?

– Отключился, Кузьмич, чокался с Андрюшкой рюмкой.

– Поня-ятно… Помощь совета нужна, Антоныч? Имею в виду твою бурную деятельность.

– Спасибо, будет нужда – обязательно обращусь.

– Мне звони, Лыков может послать тебя подальше.

Захар Лыков у нас самый активный общественник, проныра, какого свет не видывал. Юрист, все законы знает, а ведь лет пятьдесят назад мы с Андрюшкой лупили его за ябедничество. Но сам Кузьмич на своем протезе до бедра не очень-то побегает по инстанциям, вот и держит Лыкова выбивать для ветеранов автомашины и холодильники, улучшать жилищные условия и прочее. Здесь Лыков и в самом деле бесценный человек, ветераны за версту шапки снимают.

– Нужен мне твой любимый Лыков, как расческа.

– Ну, насчет любимого ты заблуждаешься… А мне с тобой, Гриша, тоже нужно кое о чем посоветоваться, через пару дней позвоню.

Хорошо знаю, что беспокоит полковника, но не подаю вида, киваю.

На сем мы расстались, и я отправился к Елизавете Львовне Волоховой.

Весна сорок первого. Входит в наш класс директор, а за ним – мы так и приросли к своим партам – красавица-девчонка, стройная, синеглазая, с пышными русыми волосами. Приросли, а дисциплина дисциплиной. Василия Матвеича побаивались не только мы, но и наши родители.

– Ишь, уставились, – усмехнулся директор, – что, хороша? – (Новенькая зарделась.) – Обалдели? Неужто влюбились? – (Новенькая вспыхнула.) – И правильно сделали, в ваши годы я бы обязательно влюбился. Через два года, когда вы, шпаргальщики, куряки и стеклобои, будете вылетать из гнезда, на выпускном вечере расскажу, как с первого взгляда влюбился в киноартистку Веру Холодную. Разрешаю напомнить. А теперь жестоко вас разочарую: перед вами Елизавета Львовна, которая будет вас, сорвиголов, учить русскому языку и литературе. Что, снова обалдели? Да я и сам, признаюсь, думал, что это ваша ровесница пришла поступать, а посмотрел документы – глаза на лоб: двадцать два года Елизавете Львовне, и она – слышите, усатики? – замужем и мать двух пацанят!

– Василий Матвеич… – с упреком сказала учительница.

– Теперь так, – весело продолжал директор. – Аникины, воздвигнитесь! Как видите, Елизавета Львовна, эти братья-разбойники похожи друг на друга, как телеграфные столбы, и не раз были пойманы с поличным, когда выползали к доске один вместо другого. Но как минимум на неделю они обезоружены: у Андрея со вчерашнего дня фонарь на лбу, заработанный в драке… Подожди, подожди, а ты не Гришка? Черт, у кого из вас фонарь? – (Общий смех.) – Ладно, разберемся… Видели у меня дома саблю?

– Видели, – несколько голосов.

– С ней я воевал у Пархоменко, – удовлетворенно припомнил директор. – А что висит рядом с саблей?

– Нагайка, – несколько голосов.

– Точно. Так запишите: если кто-нибудь обидит Елизавету Львовну, всыплю этой самой нагайкой по… догадались?

Общий смех.

– Значит, догадались. Всыплю и папу попрошу, чтобы ремнем добавил. – Директор подмигнул.

Общий смех.

– Приступайте, Елизавета Львовна. – Директор пожал ей руку и торжественно вышел – высокий, крупноголовый, седой, с орденом Красного Знамени на стареньком френче.

Елизавета Львовна села за стол, взяла журнал, устроила перекличку и сказала:

– Я хочу вам рассказать, почему полюбила книги…

Всегда, когда иду к Елизавете Львовне, вижу перед собой эту сцену. Нам было тогда по четырнадцать-пятнадцать, влюбляться мы уже научились, но раскрытая директором тайна (двадцать два, почти что старуха!) остудила горячие головы. К тому же за учительницей после уроков частенько захаживал ее муж, богатырского роста военный со свирепым лицом; через несколько месяцев он погиб под Вязьмой…

Ладно, все это в прошлом, а нынче Елизавета Львовна – стройная сухонькая женщина под семьдесят, все еще красивая – для нас, на чьих глазах она старилась. И сегодня я шел не для воспоминаний и закатыванья глаз («Ах, как давно это было, не правда ли?»), а с весьма конкретным делом, я бы даже сказал – кляузным, с перспективой мордобоя. Помните двух пацанчиков, о которых говорил Василий Матвеич? В войну мы их всем классом помогали выращивать, особенно Птичка, которая дневала и ночевала у овдовевшей учительницы. Забавные были мальчишки, шустрые и прожорливые, как воробышки. Старшему, Юрику, уже скоро пятьдесят, младшенькому, Игоречку, сорок восемь – выросли ребятки, мало я их ремнем воспитывал, балбесов!

Мало, преступно мало и плохо воспитывал, не получился из меня Макаренко – милейшая Елизавета Львовна и сердобольная Птичка мешали на каждом шагу. Созрев, балбесы окончили институты, обзавелись семьями, квартирами и машинами, сделали примитивную карьеру – и оставили мамулю в покое? Черта с два! Время от времени я вдруг обнаруживал зияющие дыры на книжных полках, исчезновение старинного комода и прочее. А с неделю назад, зайдя, ахнул: на кухне – больничная тумбочка без дверки и два табурета, в комнате – опять же больничная коечка, покосившийся шкафчик, полка с книгами (это из тысячи томов всю жизнь собираемой библиотеки!), столик и два стула – все из того ассортимента, по которому свалка плачет.

– Привет, мама Горио! – от души сказал я. – Наконец-то вы избавились от мещанского уюта и, догадываюсь, от сберкнижки.

– Детям нужнее, – строго указала Елизавета Львовна, – я уже с ярмарки.

– Прошу прощения, свои фотографии они со стен не содрали… У-у, цыпочки! Юрик на велосипедике, Игоречек на горшочке… Монтеня-то хоть себе оставили? – Я порылся в полке, вытащил второй том. – Так-так-так… о родительской любви… нужно ли родителям: раздеваться в пользу любимых детишек… страница 431… читать?

– Я помню, – покорно сказала Елизавета Львовна. – Не надо, Гриша.

– Ну, мебель – бог с ней, американский посол все равно к вам в гости не придет. Но почему отдали библиотеку? – заорал я. – Полвека собирали по крохам! Ведь они ее толкнут букинистам!

– Внукам нужна дача.

– Ага, понятно. А ну-ка, покажите сберкнижку!

Молчание.

– Тоже понятно. Выцыганили до копейки?

– Гриша, забудьте этот жуткий жаргон, вы же интеллигентный и начитанный человек.

– Я хам и осел, Елизавета Львовна! У меня рука чешется кое-кому врезать!

– Не клевещите на себя, Гриша, и не драматизируйте: у меня небольшие потребности и хорошая пенсия.

– И пустая квартира… – пробормотал я и вдруг, озаренный внезапной догадкой, с доверчивостью деревенского простака спросил: – Как на сегодня с обменом?

– Пока еще не знаю, – столь же доверчиво ответила Елизавета Львовна. – Дети все заботы взяли на себя, ищут варианты.

– Добряки они у вас, – с умилением сказал я.

– Да, они хорошие дети.

– А где вы будете жить? – тихо зверея, поинтересовался я.

– Думаю, что с Юриком. Хотя Игорь настаивает, чтобы его семье я тоже уделяла внимание.

Я хотел проорать, что жить она будет в приюте для престарелых, но вовремя сдержался, поскольку у меня созрел план будущих действий.

И вот я топал к Елизавете Львовне, так как получил разведданные, что дети нашли вариант и будут вместе с маклером у мамули в десять утра. Я топал на хорошем взводе, прикидывая, с чего начать: выбросить в окно маклера, а потом отлупить балбесов или начать с балбесов, а уже потом кончать маклера? Решил действовать по обстановке. Притопал как раз вовремя, обе машины стояли у подъезда.

– Привет честной компании! – рявкнул я с порога, усаживаясь на табурет, с которого при моем появлении обеспокоенно вскочил Юрик. – Излагайте с самого начала.

И подмигнул маклеру, трухлявому мужичонке с такими честными глазами, что я под любое обеспечение не одолжил бы ему и гривенника.

– Кто это? – шепотом спросил трухлявый.

– Аникин! – Я вскочил с табурета, прохромал к маклеру и с чувством пожал ему руку, да так, что он взвыл, – это я умею. – Елизавета Львовна, подтвердите, как говорил товарищ Бендер, мои полномочия.

– Григорий Антонович – старый друг семьи, – сообщила Елизавета Львовна. – Он нам поможет, у него связи в исполкоме и большой житейский опыт.

Сыночки озадаченно посмотрели друг на друга и на маклера, глаза которого стали еще честнее. Такие я видел как-то в поезде у карточного шулера, за пять минут до того, как его начали бить. Проведя безмолвный обмен мнениями, эта троица пришла к выводу, что я здесь пятый и нужен им не больше, чем такая же по счету нога собаке.

– Но у нас строго конфиденциальный разговор, – возразил старшенький. – Дядя Гриша, при всем своем уважении…

– Вы же знаете, дядя Гриша, как мы вас любим, – сюсюкнул младшенький. – Но у нас дело семейное, и мы…

– А в институты вас пробивать и стипендии вам вышибать – было не семейное дело? – рыкнул я. – А ваших щенков в детсады устраивать? А права на машины в милиции выручать? Не теряйте времени, мои золотые, у меня его мало, всего три часа. Пусть излагает этот гражданин, к которому я с первого взгляда начал испытывать полное доверие.

Трухлявый приосанился и взглядом подтвердил, что интуиция меня не подводит и он именно тот человек, к которому следует испытывать полное доверие. После чего изложил суть дела. Она заключалась в том, что ему удалось создать обменную цепочку из четырех звеньев и если эту цепочку реализовать, то каждый из сыновей вместо двухкомнатной получит трехкомнатную квартиру – к всеобщей радости и ликованию. А раз все стороны на цепочку согласны, то остается лишь хором проскандировать «гип-гип-ура!».

– А квартиры-то хорошие? – поинтересовался я.

– Более чем! – заверил трухлявый. – Более чем! Дома кирпичные, кухни по восемь метров, комнаты изолированные, лифт, телефон – я лично такой удачи не припомню. – Он изобразил работу памяти и уверенно повторил: – Нет, не припомню.

– Ну тогда, – весело предложил я, – гип-гип…

– Ура! – подхватила троица.

– А вы, Елизавета Львовна, почему «ура» не кричите? – жизнерадостно спросил я.

– Мамуля согласна, – заторопился старшенький. – Ты ведь согласна, мамуля?

– Конечно, родной, раз так нужно… Тем более такой хороший вариант, – с живостью добавила она, – наконец-то у внуков будут отдельные комнаты. Да, это очень хорошо, очень…

Елизавета Львовна волновалась, на ее глазах выступили слезы, и черт бы меня разорвал, если это были слезы радости!

– Ну, раз хозяйка согласна, то дело в шляпе! – возвестил я. – Сварганили! Извините, гражданин, вы мне не представились, можно я буду по-дружески называть вас прохвостом?

Маклер негодующе подскочил на стуле.

– Дядя Гриша! – хором воскликнули сыночки.

– Гриша… – с упреком произнесла Елизавета Львовна. – Простите, Александр Александрович, Григорий Антонович бывает несколько эксцентричен.

– Это после контузии, Сан Саныч. – Я примирительно хихикнул. – Скверная штука – контузия, кровь вдруг начинает бунтовать, и происходит смешение понятий, вот иногда и обидишь очень хорошего и бескорыстного прохво… – извините великодушно! – человека вроде вас. Ведь вы бескорыстны, правда? Юрик! Игорь! Вам чертовски повезло, что вы встретили такого человека! Вы это понимаете? Однако вернемся к нашим баранам. Итак, Елизавета Львовна остается без квартиры. Так?

– Никоим образом! – воскликнул Юрик, протестующе поведя пальцем, будто призывая на помощь взирающие со стен свои и братика многочисленные фотографии.

– Как вы могли подумать, дядя Гриша, – укоризненно вымолвил Игорек.

– Мама будет жить у меня, – сказал Юрик.

– У меня, – возразил Игорек.

– Словом, у нас, – подытожил старшенький.

– Славные вы мои! – Я вытащил платок и приложил его к глазам. – Елизавета Львовна, у вас верные и преданные дети!

Дети склонили головы в знак согласия с этим выводом.

– Славные мои, – проникновенно повторил я, – в вас я всегда был уверен, вы – олицетворение сыновнего долга. Но вот что меня беспокоит: а если ваши супруги поднимут визг?

Славные и преданные дружно запротестовали.

– Гриша, – Елизавета Львовна гордо вскинула голову, – вы забыли, что у меня в Свердловске живет сестра.

– Забыл! – Я хлопнул себя рукой по лбу. – А ведь это решает дело! Когда они вас выгонят на улицу… прошу прощения, это не я, это контузия! Словом, все в порядке! Сан Саныч, где заявление Елизаветы Львовны, я должен посмотреть, правильно ли оно написано.

– Вот оно, но я сам посмотрел и не понимаю…

– И не поймешь, прохвост! – рявкнул я, вырывая у него из рук бумагу. – Ой-ой-ой, что я делаю! – (На пол полетели обрывки.) – Батюшки, что я натворил! А теперь – брысь!

– Квазиморда… – пробормотал прохвост. – Ах ты, Квазиморда! Милиция!

Последний вопль он изверг, будучи в воздухе. Я ухватил его за шиворот, подтащил к двери и, с удовлетворением прислушиваясь к треску лопающейся ткани, вышвырнул на лестницу:

– Прощай, друг, не поминай лихом!.. Елизавета Львовна, проследите, пожалуйста, не ушибся ли он.

– Гриша! – Елизавета Львовна топнула ногой. – Это уже слишком!

– А вдруг он сломал ножки? – Я с некоторым усилием выдворил ее на лестницу, захлопнул дверь и зубами засучил рукав на правой руке.

После того как балбесы убедились в моем физическом превосходстве – а за сорок лет дружбы они убеждались в этом не раз, – мы пришли к нижеследующему соглашению: а) на мамину квартиру они отныне не посягают; б) привозят маме мебель и книги по утвержденному мною списку; в) возвращают минимум тысячу рублей из двух, которые у нее выцыганили. Точка. В свою очередь, я обязуюсь: а) отныне без серьезного повода их не бить; б) не позорить на работе; в) не попадаться им на глаза, с тем, однако, чтобы и они мне не попадались. Точка. Вместо печати – легкие подзатыльники обоим.

Елизавета Львовна устала звонить и стучать в дверь.

– Что вы так долго там делали? – открывая, удивился я.

– Гриша, что вы натворили? – вбегая, воскликнула она. – Александр Александрович побежал жаловаться, вы оторвали ворот его пиджака!

– А нужно было голову, – с сожалением сказал я. – Ладно, пусть таскает, главное – что Юрик и Игорь вовремя его раскусили. Молодцы! Я рад, что у вас такие преданные дети.

– Я это всегда знала. – Елизавета Львовна пожала плечами. – Вы куда, Гриша?

– Извините, но очень спешу.

Я действительно спешил.

А спешил я потому, что увидел из окна малопривлекательную картину: в сопровождении нашего участкового Лещенко к подъезду направлялся прохвост. На ходу он что-то декламировал, размахивая, как вымпелом, оторванным воротом, а Лещенко сурово и радостно кивал: сурово – это понятно, а радостно – потому, что давно мечтал меня за что-нибудь привлечь. Почему? А потому, что я не раз уличал его в плохом зрении: при виде воинственно настроенных пьянчуг он, слабо щуря глаза, проходил стороной, зато с превеликим рвением отчитывал старушек, торгующих укропом и грибами на ниточках. Вообще-то, мне было на Лещенко плевать, поскольку блат, как говорили в довоенное время, сильнее Совнаркома, а начальником нашего отделения милиции был майор Варюшкин («Костя-капитан», старый школьный кореш), но как минимум час-полтора участковый тянул бы из меня жилы, провоцируя оскорбление личности при исполнении. Я поступил как опытный конспиратор из кино: нащупал в кармане Птичкины ключи, спустился на этаж ниже и проскользнул в ее квартиру в тот момент, когда дверь в подъезде хлопнула и послышался скулеж прохвоста, прерываемый лязгающим голосом Лещенко: «Расскажете при свидетелях, будем составлять протокол».

Весьма довольный собой, я покормил рыбок и канарейку, напился чаю, уселся в кресло, достал из кармана свежую газету и спокойно ее прочитал. Перестройка, гласность, критика, ракеты – все как обычно, никаких сенсаций. Ха, как обычно! А попалась бы в руки такая газета года три-четыре назад! Глазам бы своим не поверил. Что ни говори, а молодцы ребята наверху, встряхнули страну, прочищают забитые склерозом сосуды. Как кому, а лично мне это очень по душе, приятно читать, как с десятилетиями неприкасаемых набобов летит пух.

На металлический стук снизу я отогнул угол занавески: прохвост, сквернословя, усаживался в машину Юрика, а Лещенко журавлиными шагами направлялся к булочной, откуда уже разбегались старушки. Все в порядке, жизнь на свободе продолжается. Я позвонил Алексею Фомичу, уточнил, что надо купить, и через полчаса поднимался на четырнадцатый этаж башни в квартиру своего подопечного. Подопечного! Сорок лет назад я бы ржал, как табун жеребцов, скажи мне такое.

Сразу должен заметить: никакого трепета перед чинами и званиями я не испытываю. Даже наоборот: чем выше чин, тем пристальней я присматриваюсь к его обладателю: если надут и спесив – чхать мне на его погоны, от таких держусь подальше, никогда братья Аникины не были подхалимами и прилипалами. Совсем другое отношение к Алексею Фомичу Якушину, нашему бывшему комполка и комдиву, а ныне отставному генерал-майору, я ему помог и квартиру в этой башне выменять, чтобы быть поближе и полезнее. Отличнейший старикан, это о таких, как он, было сказано: «слуга царю, отец солдатам». А главное – любил и отличал Андрюшку. Нет, главное, конечно, другое, о чем чуточку ниже. Не стану его слишком идеализировать: командовал полком, а потом дивизией он без особого блеска, в приказах и наградами отмечался реже многих других, и не потому, что был в опале, а потому, что воевал он осторожно. В каком смысле? А в том, что с душевной болью переживал гибель своих солдат. Очень важная деталь! Я что, я для вас не авторитет, а вы почитайте, к примеру, книги Симонова, Быкова, Бакланова, которые либо прямо, либо между строк пишут, что чаще всего солдат у нас не считали. Да и вообще в России редко какой полководец считал, потому что нас всегда было много. Даже великий Георгий Константинович, к которому у народа особое отношение, – и тот не очень-то нашего брата солдата считал. То есть, конечно, считал и уважал, но не единицы, а массу – тысячи. А я вообще, в принципе, полагаю, что кто любит массы, все человечество, тот обычно хладнокровно относится к отдельно взятому человеку – не попадает живая единица в поле его зрения. Извиняюсь, если кого из великих обидел.

Кстати, упаси вас бог при Алексее Фомиче отозваться о Жукове недостаточно почтительно! Встанет и сурово укажет пальцем на дверь. Впрочем, не отзоветесь, увидите, что вся квартира в портретах и фотографиях Жукова, вырезанных из газет и журналов. Культ Георгия Константиновича! Тому есть две причины. Первая – что Жуков есть воистину «спаситель России», с каждым годом мы все более отчетливо это понимаем. Ну а вторая причина – чисто личная. Знаете, чем Алексей Фомич гордится больше, чем своими генеральскими погонами? А погонами, учтите, он очень гордится, поскольку заслужил их не в штабе, а на поле боя – за войну шесть раз ранен. Так больше – тем, что Георгий Константинович в сорок первом под Москвой лично избил его палкой. Избил за дело: капитан Якушин потерял связь со своим батальоном, за что по законам того времени запросто мог загреметь под трибунал, тративший на рассмотрение такого пустякового дела одну минуту. Конечно, получить палкой по хребту от самого Жукова – невелика заслуга, и если уточнить, то Алексей Фомич гордится не столько этим фактом, сколько тем, что произошло потом. А так получилось, что через несколько часов капитан Якушин на глазах у Жукова отличился, и Георгий Константинович честно признал: «Хорошо, что я тебя отдубасил, а не расстрелял!» Эта историческая фраза стала знаменитой, в нашей дивизии ее знал каждый.

Вернусь, однако, к своему размышлению. Нынче, когда в газетах и журналах появляются замечательные по своей правдивости публикации о войне, я с горечью читаю, как иные командиры гнали живых солдат на дзоты и на минные поля без всякой подготовки – чтобы выполнить приказ любой ценой. Вы только вдумайтесь, какое это страшное слово – любой ценой. Ведь ценой-то были мы, наши жизни. Мы с Андрюшкой начали с сорок третьего, с Курской дуги, когда Красная армия была уже посильнее немецкой. А за оставшиеся до конца войны почти два года солдат мы потеряли намного больше! Почему? А потому, что любой ценой… Помните, у тонкого и благородного поэта Булата Окуджавы: «Мы за ценой не постоим»…

А Алексей Фомич – стоял! Он не только полк и не только дивизию, а каждого из нас любил. Ему приказывали немедленно атаковать населенный пункт или взять высоту, и он атаковал и брал, но не немедленно, а лишь после разведки боем либо подтянув и введя в бой артиллерию, чтобы нас после атаки в живых осталось больше. Потому и прослыл осторожным, даже перестраховщиком. А другие – не все, конечно, а многие – бросали солдат в атаку с ходу, чтобы побыстрее доложить начальству о своем успехе. И не раз бывало, что получали похвалу, а потом срочно требовали пополнения, так как дальше воевать было не с кем.

Если я вас не убедил, что были и такие командиры, и другие, то спорить не буду и предлагаю подождать нового Льва Толстого, который расскажет всю правду о минувшей войне. Тем более что архивы, куда даже Симонова не очень-то охотно пускали, нынче открываются и всякое тайное становится явным. Будущий же Лев Толстой, который сегодня, может, ходит в соседний с вашим домом детский садик, перевернет архивы и с высоты своего гения охватит все. Живущие ныне писатели на это не способны: не только потому, что среди них, очевидцев, никого похожего на Толстого не имеется, но и потому, что они, хотят того или нет, люди до крайности субъективные, да и видели они не всю картину войны, а лишь крохотный ее лоскуток. Заладили у нас: «окопная правда», «лейтенантская правда», «генеральская правда»… Ерунда все это: только ложь многолика, а правда бывает одна. Поладим на этом?

И еще напоследок, в порядке размышления: а когда у нас в России стояли за ценой? Когда Петр Петербург строил? Когда Беломорканал прокладывали и Магнитку сооружали? Или когда в гидростанции, в БАМ, как в топку, бесчисленные миллиарды швыряли?

Ладно, точка.

– Опаздываешь, Аникин!

– Уважительная причина, Алексей Фомич.

Я рассказываю о сыночках и прохвосте. В целом генерал мои действия одобряет, но за рукоприкладство приказывает мысленно отсидеть на губе трое суток. «Можешь с книгой», – великодушно разрешает он.

Алексею Фомичу хорошо за восемьдесят, телом он слаб, высох и как-то съежился, но глаза пока что живые, и голова думает. Живет он с семьей сына, присмотрен и ухожен, а иногда, заручившись моим или Птичкиным согласием, отпускает на несколько дней семью на дачу. Потребности у него скромные, по квартире с грехом пополам, но передвигается, так что обязанности мои сводятся к доставке газет и простейших продуктов питания, разогреву обеда и дежурным звонкам по телефону.

Днем я провожу у него часа полтора. Во время и после обеда обсуждаем свежие новости и, как положено у старых одров, ударяемся в воспоминания. Память на детали у Алексея Фомича поразительная. Например, он точно помнит, как мы пришли в его полк.

– Худые и высоченные дылды, – вспоминает он, – а морды щенячьи. Не забыл, как я приказал кашевару давать вам двойную порцию?

– Забыл, – вру я, хотя отлично все помню. Мы с Андрюшкой после месяца запасного полка и маршевой роты так исхудали, что… А после того, что мы узнали о ленинградцах в блокаду, о нашей полуголодной юности и вспоминать как-то неудобно. Но изголодались, все-таки молодые и бурно растущие организмы. И вот прибываем на передовую, подполковник Якушин произносит речь, а мы его и не слушаем – в сотне метров дымит кухня, пьянит аромат давно забытого тушеного мяса! И я отчетливо помню лучшую команду, которую когда-либо слышал в своей жизни: «Вольно! К кухне – бегом марш!» А пополнение пришло мелкое, мы с Андрюшкой возвышались как столбы над плетнем, вот комполка нас и приметил…

– А как Аникины первую благодарность получили? – напоминает генерал.

– Забыл, – вру я, чтобы в десятый раз выслушать историю, которая давно мною записана и лежит в кладовке.

– Врешь, – сердится генерал, – я тебе об этом рассказывал.

– Вру, – признаюсь я. – Просто люблю вас слушать.

– Аникины всегда были недисциплинированные, – неодобрительно, с ворчанием. – Анархисты. Из-за этого и без орденов остались. Не помню, говорил, что в первый раз я сам вас из списка вычеркнул? Своей рукой.

– А разве нас представляли? – искренно удивляюсь я.

– Два раза. Дело прошлое, назад не вернешь… Деревушка под Борисовом, одни печи торчали… – Генерал пощелкал пальцами, – название забыл… Вася Трофимов, Андрей и ты вызвались с ничейной полосы раненых вынести. Вынесли. За это вас представили к «Славам», я уже готов был подписать, и надо же! Аникиных утром под конвоем в штаб приводят! Лейтенанта в кровь избили!

– Пьяного, – уточняю я. – К девушкам из медсанбата ломился, с пистолетом.

– Не оправдываться! На офицера руку подняли! – повысил голос генерал. – Без вас бы не усмирили? Дело я, конечно, замял, но из списка вычеркнул. А в другой раз…

Так мы и беседуем, постепенно проходя боевой путь нашей «лесисто-болотистой» дивизии от Брянщины до Берлина. Вспоминаем погибших, ушедших после войны, а потом переходим к сегодняшнему дню.

– Трофимов давно не звонит, – с обидой говорит генерал.

– В командировке, – оправдываю я Васю. – Валюту из капстран выколачивает для перестройки.

– Не могу понять, – сердится генерал, – что мы, сырьевой придаток – газ продавать? Войну выиграли без валюты.

– А ленд-лиз? – напоминаю я. – А «виллис», на котором вы ездили? А «студебекеры» и свиная тушенка?

– Капля в море!

– Как теперь пишут, не такая уж и капля, – возражаю я. – Это до гласности считалось, что капля.

– Гласность… Совсем на критике помешались, на министров замахиваются, даже на армию! Товарища Сталина в покое не оставляют. Верховного! К хорошему это не приведет, Аникин, попомни мои слова: на Верховного!

Алексей Фомич садится на любимого конька, а я молчу. О гласности и, значит, о Сталине спорить с ним бесполезно, зациклился на всю жизнь. А что? Живет генерал воспоминаниями о войне, а кто привел страну к Победе? Кто сплотил железной рукой, кто гениальным озарением нашел и возвысил Жукова? Кто?.. Кто?.. Кто?.. Люблю Алексея Фомича, чистого, скромного, человечного, а смотрю на него с жалостью. Ох, как трудно вытравить из себя раба! Благодарности от Верховного, палка и знаменитая фраза Жукова, штандарты к ногам вдохновителя и организатора… Очень хочу сказать: «Дорогой мой Алексей Фомич, не он, а мы с вами войну выиграли, да еще миллионы тех, кто на полях остался, да еще женщины и дети, что у станков стояли и вместо тракторов бороны на себе таскали», – но молчу.

– Недавно был у меня генерал-полковник… – Алексей Фомич называет уважаемую фамилию. – Так, представляешь, ему замечание сделали, что у него дома – портрет Верховного!

Я молчу. Отставные генералы скучают по Сталину. При нем все было просто: думать не надо, выполняй, аплодируй и восхищайся несравненной мудростью гения всемирного масштаба. А не восхищаешься – голубоглазый лейтенант сорвет погоны (с маршальских плеч срывали!), вырвет с мясом ордена, – и теперь знаем, что дальше было.

– Алексей Фомич, дорогой, – не выдерживаю я, – бог с ним, он свое при жизни получил сполна. А вот Тухачевский, Блюхер…

– Оклеветали Ежов и его подручные! – твердо возражает генерал.

– А миллионы военнопленных, которых он превратил в предателей? Даже майора Гаврилова, героя Бреста! Что с ними было после войны?

– Не принимай все на веру, Аникин…

– А Андрюшка, за что его? Эх, Алексей Фомич, дорогой, зачем он вам, боевому генералу, израненному, солдатами любимому?

Генерал тяжело вздыхает, что-то в его концепции не сходится, бреши в ней незаполнимые.

– Андрея жаль… Хотел было узнать… Может, снова попробовать, а, Гриша? – По имени он назвал меня чуть ли не впервые.

Генерал устал, белая голова клонится вниз, глаза полузакрыты.

– Отдыхайте, Алексей Фомич. Вечером зайду.

– Кефир и булочку, в девятнадцать часов.

Я помогаю ему улечься на диван, укрываю пледом и тихонько ухожу.

Разбередил… Что снова попробовать? Что он имел в виду?.. И я снова спешу – в кладовку.

Помните, как я с некоторым высокомерием заявил, что никогда Аникины не были подхалимами? Только что, войдя в кладовку, я поймал себя на мошенничестве: были! И не просто рядовыми подхалимами, каких пруд пруди, а изощренными, отпетыми.

Я уже упоминал, что всю весну сорок третьего мы подлизывались к военкому. Это было не оригинально, в войну многие мальчишки подлизывались, так как нам требовалось попасть на фронт, причем срочно, желательно немедленно. Мы были не такие ослы, чтобы думать, что войну без нас не выиграют, но мысль о том, что ее выиграют без нашего непосредственного участия, повергала нас в глубочайшее уныние. Кроме того, мы, как положено, влюбились, а наши девчонки с восторгом рассказывали о фронтовиках, за которыми ухаживали в госпитале. Почти о наших ровесниках! Это было выше сил, и мы подлизывались. Каждый вечер мы разносили повестки, драили в военкомате полы и умирали от зависти, глядя на ребят, приходивших туда с вещами. Однажды нам неслыханно повезло: мы первыми узнали, что военкому Ивану Михалычу привезли домой дрова, и добились разрешения их распилить и наколоть. Иван Михалыч угостил нас чаем, рассказал об уличных боях в Сталинграде, где в октябре прошлого года потерял руку, приказал нам хорошо учиться и пореже показываться ему на глаза. Он гнал нас в дверь – мы влезали в окно. Скоро нам должно было стукнуть по шестнадцать, но все равно не хватало одного года. Наконец военком не выдержал и дал нам бесценный совет. Не так давно я в одной книге прочитал, что в подобной ситуации такие же ровесники «потеряли» документы и врачебная комиссия, которая в войну разоблачала симулянтов, по наружному виду дала им на год больше. Прочитал – и поразился: ведь это же наша история!

Значит, таких, как мы, было много. То есть мы были не единицы, а явление. Только из нашей компании шестнадцатилетними на фронт ушли четверо: Вася Трофимов, Костя-капитан и мы с Андрюшкой. Вспоминаю об этом, потому что обнаружил в кладовке давным-давно написанные несколько страниц. Сегодня кое-кому они могут показаться чуточку сентиментальными, но землю могу есть, что это не так: сентиментальность не по моей части, хотя и цинизм тоже. Эти странички, которые я вам сейчас преподнесу, хорошо продуманны, взвешенны и полностью отражают мои убеждения.

Даже сегодня, когда я перечитал уйму отличных книг и облагородил мозги Монтенем, мне бывает трудно разобраться в самом себе. Так могу ли я правильно судить мальчишку, из которого вырос?

Нас, облысевших ископаемых, нынешние третируют, как дохлых собак.

– В наше время… – вспоминаем мы.

– В ваше время, – перебивают нынешние, – вы в норы забились и рта не раскрывали!

Молодости свойственна жестокая категоричность, но не станем петушиться и попробуем взглянуть на себя из прошлого.

А ведь все, ребята, было далеко не так просто.

Да, на наших глазах были шоры, и мы многого не знали. И в школе, и по радио, и в газетах нам каждый день, каждый час доказывали, что «Сталин – это Ленин сегодня» и что «нет другой такой страны на свете, где так вольно дышит человек». Нам внушали, что следует возмущаться «врагами народа» и, наоборот, восхищаться Павликом Морозовым.

Но поймите, было время, когда не знали, что Земля круглая, а тех, кто это утверждал, бросали в застенки. Ньютона с его познаниями сегодня не приняли бы на первый курс физмата, а Кулибин не смог бы без специальной подготовки работать простым конструктором.

Мы очень многого не знали, мы – верили.

С детского сада мы верили, что энергия Днепрогэса и уголь Кузбасса приближают победу мирового коммунизма.

Мы верили в то, что «Красная армия всех сильней» и что врагам не пить из Волги воды. И продолжали в это верить даже в трагическом сорок первом.

Со всех сторон нас окружали враги, и мы гордились своей исключительностью. Тем, что мы – первые.

Для нас, подростков, воздух над страной был густо насыщен верой, энтузиазмом, подвигом. Человек, совершивший подвиг, на следующий день становился всенародным героем. Его имя повторяла вся страна. Уважение, которым пользовались орденоносцы, граничило с благоговением – тогда еще не было всеобщей раздачи орденов и «Звезд» по поводам и без повода. Академик Шмидт и Папанин, Чкалов и Громов, Гризодубова и Осипенко, Стаханов и пограничник Карацупа – это были люди исключительной судьбы, которым так хотелось подражать.

Да, кое-что нас смущало, даже потрясало и пробуждало пока еще малоосознанные чувства. То один, то другой школьный товарищ приходил на уроки заплаканный, робко стирал с парты написанное мелом «сын врага народа!», а потом иной раз и сам куда-то исчезал. Когда посадили отца Мишки-пушкиниста, разоблаченного славными органами НКВД инженера-вредителя, мы впервые не поверили, потому что добрее человека в жизни не видели. Но об этой истории я расскажу потом; тогда же, в конце тридцатых, она казалась нам нелепой ошибкой, которую обязательно исправят.

И на школьных переменах мы продолжали играть в Чапаева, а после уроков толпами шли за красноармейцами, которые маршировали по улицам с песней «Если завтра война»…

Мы знали, что будем воевать с фашистами и что это будет война не на жизнь, а на смерть. Но не было ни одного мальчишки, который хотя бы на секунду усомнился, что мы победим.

С лета сорок первого мы жили войной днем и ночью. Днем мы о ней думали, а ночью она нам снилась. Мы метались на постелях, скрываясь от танков, бросали гранаты и с криком просыпались от кошмаров рукопашной.

Война заполнила все наше существование. Она лишила нас детства с его беззаботными радостями. Каждый стал старше самого себя в годы войны. А это неизбежно породило такие скрытые силы, о которых мы даже не подозревали. Мы перешли в новое качество в своем понимании жизни и ответственности за нее.

Ранее за нас отвечали родители, теперь мы возложили это бремя на свои плечи. Нас словно схватили за загривок и швырнули в водоворот: одни утонули, а другие выбрались, сознавая, что отныне могут все. В упоении своей самостоятельностью мы часто ошибались и преувеличивали свои возможности, наш опыт, проглоченный слишком большим куском, развил не столько ум, сколько энергию. И самоуверенность наша шла от незнания.

Вывод был закономерен: мы можем и должны уйти на фронт.

Мы опирались на железные факты.

Аркадий Гайдар в шестнадцать лет командовал полком.

Саша Чекалин, наш сверстник, стал Героем.

Юные партизаны – в каждой газете.

Значит, в пятнадцать-шестнадцать лет каждый патриот, способный носить оружие, имеет право убивать и быть убитым. Тем более что —

– Взрослый! – уточняли взрослые.

– Где, где это сказано? – горячились мы.

Мы горячились и возмущались, потому что чувствовали всем своим существом: мальчишке нужен подвиг, чтобы самоутвердиться в этом мире. В то время, когда Родина истекает кровью, нельзя жить только для того, чтобы жить.

Таков был вывод, к которому мы пришли тогда.

Всего этого забыть нельзя. Вот почему мы так часто говорим: «В наше время…»

Статистика доказала, что наши сыновья выше ростом, крепче и более развиты, чем были их отцы. Наши сыновья лучше одеты, у них вдоволь хлеба, который нам доставался по крохам, у них часто отдельные комнаты и даже квартиры. И все это как раз то, за что мы боролись.

Но статистика бессильна доказать другое: что в воздухе, которым мы дышали, было больше романтики. И разве мог быть скептиком самый неисправимый на свете романтик – мальчишка тридцатых годов?

И не осуждайте его: он очень многого не знал, но многое сделал.

Перечитал я эти страницы и подумал, что и сегодня написал бы их так же. Честно, уважаемые сограждане, так оно все и было на самом деле. А если бы было не так, а иначе – запросто могли бы войну проиграть. Но это уже из области гаданий, ибо ни опровергнуть, ни доказать сие невозможно.

Ладно, к делу. Ведь полез я в кладовку потому, что Алексей Фомич разбередил старое – напомнил, как мы с Андрюшкой месяца полтора купались в лучах славы. Так что придется вам прочитать или пролистать еще несколько страниц из кладовки, тем более что название я придумал интригующее:

Каждый фронтовик знает, как это здорово – попасть на передовую так, чтобы не с ходу в бой, а в период затишья. Пусть перед бурей, как это и произошло на самом деле, но все-таки в период затишья. Длилось оно недель шесть-семь: перестрелка, вылазки разведчиков, снайперская охота и прочее, так что новички успели и свист пули услышать, и разрывы снарядов увидеть, и в то же время пообвыкнуть и подкормиться. Словом, стали почти что бывалыми солдатами, хотя за эти недели не настоящую войну увидели, а довольно слабое ее отражение.

А настоящая же война шла буквально рядом с нами, на Курской дуге, но нам было суждено стоять напротив брянского города Севска и ждать, пока до нас дойдет очередь. Слушали сводки о кровопролитнейших боях, радовались, что сотнями горят «тигры» и «фердинанды», и, солдатское дело, ждали.

Все бы хорошо, если бы не приказ: днем – спать, ночью – бодрствовать. Дело в том, что в ближайшую ночь, как нам намекали, немцы на участке нашей дивизии могут перейти в наступление, и посему мы обязаны быть при полной боевой готовности, чтобы через минуту-другую занять траншеи. Ну а почему эта «ближайшая ночь» не состоялась и в наступление перешли мы сами – не знаю, и у Алексея Фомича спросить забыл.

Но это не самое главное, потому что боевые действия и подвиги я все равно описывать не умею и не буду, а если вам охота про них послушать, приходите к нам на совет ветеранов, каждый четверг от 18 до 20 часов. Но это уже ваше дело, а я приглашаю вас в огромный блиндаж, куда нашу роту каждый вечер загоняли, как стадо коров, с приказом носа не высовывать и ни минуты не спать. Вот это и было самое трудное – не спать. Ну, час-два пили чай, курили, трепались, а потом то в одном, то в другом углу раздавался храп, и под общий одобрительный смех на голову храпящего выливалась кружка холодной воды. Смеяться-то смеялись, но с каждым разом все менее жизнерадостно, потому что к полуночи спать хотелось невыносимо, и командиры отделений и взводов охрипли от криков.

Так продолжалось несколько ночей, пока Андрюшке не пришла в голову не просто умная, а потрясающе гениальная мысль.

Скажу без излишнего хвастовства: ребята мы были начитанные. Уточняю: для своего времени, потому что о Достоевском, к примеру, в учебнике было несколько слов, о Бунине и Булгакове – ни звука, а Есенина переписывали от руки. Елизавета Львовна, у которой после войны я перечитал всю ее библиотеку, открыть глаза на классику нам не успела. Но зато мы отличались феноменальными познаниями в области приключенческой литературы, здесь мы могли дать ладью вперед любому учителю: Жюль Верн и Джек Лондон, Майн Рид, Конан Дойль из старых выпусков и, конечно, вершина из вершин, Эверест мировой литературы – Александр Дюма. «Трех мушкетеров» мы знали наизусть и могли шпарить от любой фразы дальше и сколько угодно, особенно Андрюшка, который так лихо вызубрил великую книгу, что был единодушно утвержден д’Артаньяном. Рассудительный Вася Трофимов стал Атосом, Костя-капитан – Арамисом, а я за сильный удар правой получил честь именоваться Портосом. Птичка после долгих уговоров согласилась стать госпожой Бонасье, но избегала поцелуев влюбленного д’Артаньяна с такой же изобретательностью, как прелестная камеристка Анны Австрийской.

Ладно, все это было детской игрой, возвращаюсь в блиндаж. Не помню, на третью или на четвертую ночь Андрюшку озарило: а почему бы не заполнить унылые часы похождениями мушкетеров? Мы сочинили афишу: «Сегодня ночью и только в нашем блиндаже! Неслыханные приключения в эпоху Людовика XIII! Мушкетеры против кардинала Ришелье! Коварная миледи! Спешите приобрести билеты, всю ночь работает буфет – ведро воды в одни руки!» Ну, что-то в этом роде, афиша не сохранилась.

И вот часов в десять вечера Андрюшка начал: «В первый понедельник апреля 1625 года… Молодой человек… Постараемся набросать его портрет…»

Как сейчас вижу: сначала подшучивали, перебивали, подначивали, а потом блиндаж притих. Это сегодня в армии все сплошь грамотные, с восьмилеткой, а то и десятилеткой, а в сорок третьем таких по пальцам можно было перечесть. Наше хлипкое пополнение влилось хотя и в потрепанную, но сибирскую дивизию, и на три четверти рота состояла из кряжистых бородачей – охотников, которые в своей таежной глуши и слыхом не слыхивали о королях, придворных интригах, мушкетерских дуэлях и рыцарской любви к прекрасным дамам. И бородачи были совершенно ошеломлены. Как они нас слушали! Разинув рты слушали, очередной ночи дождаться не могли! За «Тремя мушкетерами» последовали «Двадцать лет спустя» («Десять лет спустя» до войны мы так и не прочитали, не удалось достать), потом «Граф Монте-Кристо», «Сердца трех» Лондона и так далее. Я бы еще точнее сказал: слушали нас самозабвенно, ошалело и даже остервенело, стоило кому-нибудь закашляться, как его немедленно выбрасывали из блиндажа. Если рассказчик останавливался, чтобы покурить, к его услугам были десятки кисетов; если хотелось пить – как по волшебству появлялась кружка с кипятком и со всех сторон протягивались кусочки сахара. На нас, шестнадцатилетних желторотых птенцов, смотрели с таким благоговением, с таким чудовищным уважением, как, по сегодняшней лексике, смотрели бы на инопланетян. А что? Мы открывали людям другой, незнакомый им мир – мир великих литературных героев!

А какие драматические сцены разыгрывались, когда каждые два часа проходила смена на посты и к пулеметам! Шум, гам, уговоры, африканская торговля: пайка сахару на десять дней вперед, пачки табаку – лишь бы остаться и послушать. А тут еще стали приходить из других подразделений, начались претензии, даже скандалы, и комбат навел порядок: каждую ночь нас передавали в другие роты, а потом и в другие батальоны, и везде повторялось одно и то же.

Никогда в жизни, ни до, ни после, мы с Андрюшкой не были такими дефицитными. Мы охрипли, отощали, нас освободили от всех нарядов и стали откармливать американской колбасой и вкуснейшими консервированными сосисками, которые в обороне получало только начальство. Днем, когда мы спали, от нас разве что мух не отгоняли, оберегали наш сон, будто мы были знатные персоны, а если кто невзначай повышал на нас голос, то вынужден был ретироваться под свист и улюлюканье.

Тогда-то мы и получили благодарности комполка «за поддержание высокого морального состояния личного состава».

А потом нас бросили в наступление, мы пошли на запад, и с каждым боем бывших слушателей становилось все меньше. Бои были жестокие, оставшимся в живых было не до мушкетеров, и слава наша понемногу померкла, тем более что ничем другим мы с Андрюшкой особенно не выделялись – растворились в солдатской массе…

Зато мы впервые и навсегда поняли, как много весит живое и не казенное слово и как важно бывает отвлечь человека от тяжелых мыслей то ли бесхитростным пересказом чужих приключений, то ли чем-нибудь другим, веселым и не слишком глупым. Отвлечь, потому что неотвязная мысль о возможной, через час или неделю, гибели лишает солдата половины его боеспособности. Ну, половины – это на глазок, может, меньше, а может, и больше. А разве в наше мирное время по-иному? Отвлечь, приободрить, дать перспективу – в этом вся штука, нынешние товарищи понимают, как это важно – выпустить пар. Но об этом куда лучше написано у Монтеня, читайте его – не пожалеете, и мне спасибо скажете.

«Был я ранен, лежал в лазарете, поправлялся, готовился в бой, вдруг приносят мне в белом пакете замечательный шарф голубой…» Это я по памяти, точно слов не помню. – «Ты меня никогда не любила, если видела – только во сне, голубой ты мне шарф подарила, хоть не знала, что именно мне…»

Когда у меня хорошее настроение, я хожу по квартире и проникновенно реву старые песни. Со вчерашнего дня снова разношу телеграммы, и эту сам себе доставил – от Птички! Хорошо бы, конечно, машину, но Вася торгуется с империалистами, а у Кости-капитана разве что «воронок» выпросишь…

На ловца и зверь бежит! В полночь звонок, на проводе – Вася Трофимов.

– Возвратился со щитом, – бодро доложил он. – Жив? Раз хрюкнул, значит жив. При встрече получишь блок сигарет с угольным фильтром и шариковый «паркер» с тремя запасками. Вопросы?

– Устал, небось?

– Как собака. Ох и отосплюсь сегодня!.. Чего ржешь?

– Отоспимся мы, Вася, в своих могилах. Завтра.

– Что завтра?

– Отоспишься. В шесть утра Птичка в Шереметьево приземляется.

– Перестань ржать, старое пугало! Не понял – когда?

– В шесть утра, в шесть, га-га-га!

– Инквизитор! Садист!

– Со вчерашнего дня я еще и Квазиморда.

– Чтоб тебя разорвало!.. Когда за тобой заехать?

– Не боишься, что «Московская правда» высечет за злоупотребление служебным…

– Рядовой Аникин! В половине шестого – как штык у подземного перехода! Ясно?

– Ясно, товарищ гвардии сержант.

Птичка-невеличка, радость моя прилетает! Раз и навсегда, чтобы не было гнусных подмигиваний и ухмылок: Птичка – мой друг, понятно? Любимый, сердечный друг – и только. Один, который подмигивал и ухмылялся, три месяца к зубному за мой счет ходил. Договорились?

Не заснуть, голова от впечатлений распухла, расскажу-ка вам про Птичку и всех нас.

Из щебечущей стаи девчонок-старшеклассниц настоящих красавиц у нас имелось две: Птичка и Катя. И тогда не брался, и сейчас тем более не берусь судить, кто из них был красивее, редко в чем другом наш брат бывает субъективнее, чем в таком деликатном предмете, как девичья краса. К тому же наши примы были уж слишком разные: Птичка – маленькая, хрупкая и черноволосая, с точеным и очень серьезным лицом первой ученицы, а Катя – высокая, не по годам созревшая, круглолицая и русая; Птичка – гордая и неприступная, Катя – смешливая, донельзя счастливая (студенты под окнами мерзли!).

И обе влюбились, или, по-тогдашнему, «втрескались», в Андрюшку. Почему в него, а не в меня? А черт их знает! Это только учителя нас не различали, а Птичка и Катя запросто. Тогда я этим возмущался и теперь понимаю, что от Андрюшки исходило нечто такое, что ихнюю сестру волновало; у меня же, как заявила Катя, когда я подкатился шутки ради в качестве Андрюшки, «ток из рук не идет», не обладаю я этим важным источником энергии. Впрочем, я ни в кого особенно и не влюблялся, так, слегка волочился то за одной, то за другой, не огорчался, когда меня выбраковывали, и довольно весело наблюдал за происходящим.

Сначала действие развивалось по Дюма, Андрюшка – д’Артаньян – приударял за госпожой Бонасье, то есть за Птичкой, а Вася – Атос – за миледи, то есть за Катей. Казалось бы, у Андрюшки никаких проблем, взаимность, но Птичка, человек строгих правил, руки распускать не позволяла, и Андрюшка, организм которого требовал, по меньшей мере, поцелуев, следуя указаниям уже не Дюма, а природы, переключился на более покладистую Катю: сначала для того, чтобы утереть нос Птичке, а потом вполне всерьез. Птичка гордо приняла вызов и разрешила Атосу, который только о том и мечтал, таскать свой портфель. Словом, Дюма оставалось только развести руками.

Так и завязался этот узелок: Андрюшка – Катя, Птичка – Вася… Вы скажете, детская игра – мушкетеры, любовь, – посмеетесь и во многом будете правы. Но не во всем! Имела та игра продолжение, и не один год. Наша дружба, к примеру, и началась с мушкетеров, и бывает, когда распиваем бутылочку, кто-то вдруг да напомнит д’артаньяновское изречение: «Один за всех, все за одного». И это не пустой звук, могу заверить. Да и с любовью все оказалось далеко не так просто.

Смешно! Сколько десятков лет, вся жизнь почти что прошла, а я, как курица, выклевываю зернышки из вороха никому не нужных воспоминаний. Люблю, грешник, вспоминать, это единственное право, которое никто и никаким декретом отнять у человека не может. Даже величайший и гениальнейший – и тот не смог, хотя очень того хотел. Ну кто я такой без прошлого? Старое пугало, как правильно указывает замминистра тов. Трофимов. А с прошлым я – ого, меня голыми руками не возьмешь! Вся кладовка полным-полна моим прошлым, и если бы вдруг взять эту кладовку и распечатать… Нет, в самом деле смешно, если кто и нуждается в ней, то наш местный очаг культуры – макулатурная палатка, у которой всегда беснуется очередь ополоумевших от «Проклятых королей» собирателей культурных ценностей.

А было нам тогда по четырнадцать, потом пятнадцать. Война, трагедии сорок первого, молодые вдовы и сироты, надежда и ужас при виде и стуке в дверь почтальона, фронт подполз к Москве и после жуковского чуда откатился на запад, мы возвратились в свои бараки, с грехом пополам учились и становились асами толкучки. Мрачнейший сорок второй, фашисты – у Сталинграда и на Кавказе, мама по четырнадцать часов надрывается на заводе, а естество, война ему не война, пробивается в наши отощавшие тела, как травинки сквозь камни; Андрюшка и Катя ходят с распухшими губами, Вася упрямо носит за непреклонной Птичкой портфель… Неужели это все было? «Когда мы были молодые и чушь прекрасную несли…» Все несли, кроме меня и Птички. Она гордо молчала – до тех пор, пока не назначила меня поверенным. Так я вам и расскажу, о чем мы говорили, держите карман шире!

У меня штук двадцать ее фотокарточек: вот она в пятнадцать, тростиночка худенькая, глаза огромные. А вот в семнадцать, в гимнастерке, юбке и сапожках тридцать третьего размера, уж не знаю, где интендант такие откопал. А вот недавняя, я ее со спины сфотографировал: ну, подросток-школьница, в коротенькой дубленочке, вязаной шапочке и полусапожках. Со спины к ней и сейчас подкатываются, очень смешно смотреть, как с удальца улыбка сползает, когда вдруг видит, за кем увязался. Лично я ржу до упаду, и Птичка тоже.

Расскажу-ка про этапы, как мы с чувством пели, большого пути.

В сорок втором Птичка осиротела (отец погиб под Харьковом, мать – медсестра – в поезде под бомбежкой) и переселилась к Елизавете Львовне. Помогала вести вдовье хозяйство и растить балбесов, презирала нас за торговлю, но милостиво принимала скромные дары толкучки. Когда мы с Андрюшкой и Васей, который в последний момент к нам присоединился, ушли на фронт, Птичка поступила на курсы медсестер и уже через полгода оказалась в медсанбате. Помните, как мы отлупили подвыпившего лейтенанта, который ломился к девчатам в блиндаж? Так озверели мы потому, что рвался тот фрукт к Птичке. Вот как тесен мир! Случайное совпадение? Как бы не так! Это только с виду Птичка трогательно-беспомощная, а в реальной суровой действительности ее энергии и силы духа хватит на дюжину железных мужиков: всеми правдами и неправдами прорывалась – и прорвалась в наш дивизионный медсанбат. Ну, согласно песне, которую мы опять же с чувством пели: «Если ранили друга, перевяжет подруга…» – и так далее. Мы в соляные столбы превратились, когда в нашу хату в глухой белорусской деревушке вошла Птичка и, потирая замерзшие ручки, сказала: «Здравствуйте, ребята, чаю бы горячего, сахар у меня есть». Детский визг на лужайке, рев, обезьяньи прыжки, Вася колесом прошелся!.. Рассказал бы вам, как снова началось у нее с Андрюшкой, как я цепным псом торчал у двери, за которой были они, и как срывал на своем отделении ярость сержант Трофимов, – но рука не поднимается, пусть та история так и остается в кладовке.

Полтора года мы провоевали вместе, удачно, мелкими царапинами отделывались; и нам было хорошо, и к Птичке никто не приставал, поскольку мы с Андрюшкой прослыли отпетыми и связываться с нами никто не хотел. А Вася – я ему сто раз в глаза говорил – уже тогда был осторожным, в сомнительные драки не лез, будто предчувствуя, что предстоит ему путь наверх. Ирония судьбы! Не видать бы ему карьеры как своих ушей, не вступись за него Птичка.

Потом были Берлин и мина, и я, пока меня не оглушили наркозом, смотрел с операционного стола на ее залитое слезами лицо. А еще через месяца полтора она в поезде-госпитале сопровождала меня в Москву, и Андрюшка тоже. Находился я, прямо говоря, не в самом лучшем расположении духа, поскольку Андрюшка и Вася меня обманули и не пристрелили («Так договор был, если две ноги, или две руки, или оба глаза!») – нагло оправдывались. Сегодня я за тот обман сердечно благодарен, но тогда, прошу учесть смягчающее обстоятельство, стукнуло мне восемнадцать, был я укорочен и глуп, до Монтеня оставалось еще четверть века, и вся моя примитивная философия сводилась к тому, что дальнейшее существование бесперспективно. Так я довольно тупо думал, скорчившись на нижней полке, пока поезд не подошел к Москве, причем к Казанскому вокзалу, откуда должен был доставить нас в подмосковный госпиталь для тяжелых. Точно помню, что произошло это 25 июня – благословенный день, когда из моей луженой глотки вырвалось первое за два месяца и безудержное ржанье. Впрочем, ржал не я один, а весь поезд, да так, что у раненых осколки повылазили.

Дело было так. Нам вот-вот должны были дать отправление, а Андрюшка спохватился, что забыл отовариться – получить по аттестату хлеб и консервы. Продпункт находился в экзотической башне, до сего дня украшающей площадь у Казанского вокзала. Андрюшка помчался туда – какое там, двухчасовая очередь, столпотворение! Тогда мой побратим Володька Бармалей (нас одной миной ранило) придумал хитроумный план, который Андрюшка, несмотря на протесты Птички, принял восторженно, без всяких колебаний и сомнений. Он подхватил мои костыли и, перекосив морду от страдания, заковылял в продпункт. Володька был ходячий, пошел следом и видел, как братья-славяне пропустили Андрюшку вне очереди и, сердобольный народ, сочувствовали: «Щенок щенком, а на костылях домой приползает…» Пустив слезу от жалости к самому себе, Андрюшка набил сидор продуктами, поклонился обществу и пошел… забыв у окошка костыли. «Сначала братья-славяне рты разинули, – захлебывался Володька, – опомнились, общий лай, мать-перемать, Андрюшка за костылями рванулся, а ему по шее, по шее!» Дальнейшее мы сами видели: гигантскими цирковыми прыжками на костылях несется к поезду Андрюшка, а за ним, улюлюкая, целая толпа. Праздник святого Йоргена!

С того дня я и начал оживать – от смеху. «Оставьте ненужные споры, я себе уже все доказал»: я навсегда поверил в великую исцеляющую силу смеха. Что там в организме произошло – не знаю, но будто пустой мяч воздухом надули! Поверил, и много лет читал главным образом юмор, в кино ходил на комедии, любил веселых людей и, как от вирусного гриппа, бежал от нытиков. Словом, воскрес. Да и сейчас, когда на душе дерьмо, беру томик Зощенко, через минуту-другую хрюкаю, потом ржу – и жизнь становится прекрасной и удивительной. Я и в сорок шестом товарищу Жданову не поверил, собирал, где мог, Зощенко и даже вслух читал в институте, за что был подвергнут разгрому на комсомольском собрании. И шкета своего, Андрейку, воспитываю на юморе. А ведь послезавтра шкет – мой, собственный. Жизнь продолжается, уважаемые граждане и гражданки, плюньте на мелкие случаи из частной жизни и хохочите во все горло!

Знай я точно, что сочинение мое никто не напечатает, все изложил бы, как на исповеди: но какой графоман не тешит себя надеждой, что его глупости отольют в металлический шрифт? А вместе с такой надеждой где-то в недрах мозга пробуждаются позорные клеточки внутреннего редактора, который приказывает: это не пиши, а об этом намеком, о том можешь орать во все горло, а о сем молчи в тряпочку. Внутренний редактор вообще бич русской литературы (не я, Чехов сказал), он и сегодня даже в настоящих писателях сидит и перстом указует, чего можно, а чего нельзя. Оправдание, конечно, слабое, но, с другой стороны, перед кем мне оправдываться? Разве моя вина, что знаю слишком много рассказанного мне доверительно и чего я не разболтаю, хоть режь меня на куски? Посему я и предлагаю вам довольствоваться куцыми фактами, скудными мыслями и поверхностными наблюдениями.

В одно прекрасное утро, когда уже были присобачены оба протеза и маячила выписка, Птичка пришла на дежурство в том виде, о каком говорят, что на человеке лица нет. Сопоставив факты, я еще до разговора с ней выстроил такую цепочку: а) неделю назад возвратилась из эвакуации Катя; б) за эту неделю Андрюшка ни разу у меня не был; в) зато, наоборот, трижды приходил Вася, который вдруг повеселел и снова стал смотреть на Птичку, как кот на сметану.

К сожалению, вычислил все я правильно. Андрюшка встретил Катю, обалдел – и карусель завертелась сызнова. Никуда не делась та полудетская любовь, а лишь запряталась, как угли под ветками, и чуть «святители дунули да плюнули», как пламя снова вспыхнуло. Пришел Андрюшка, светясь, повинился, а счастливого за его счастье ругать – бесполезнейшее занятие. Повинился он перед Птичкой, легко получил индульгенцию – и, веселый, длинный, красивый, пошел расписываться с Катюшей. Закон природы: хорошего на всех не хватает, одному выгода – другому убыток, одному хорошо – другому плохо. Иначе не бывает, можешь роптать сколько угодно, но мир не изменишь.

А была тогда Птичка, поверьте, очень хороша собой, попробую описать ее по тогдашней фотокарточке… Нет, не получится, не передаст фотокарточка ни грациозности ее, ни походки, ни той особой женственности, от которой шалели раненые; темные глаза, умные и чистые, и маленький, чуть вздернутый носик, придававший ей какое-то лукавство, когда она смеялась, и рассыпанные по плечам блестящие черные волосы… Нет, не умею изображать портреты: ну как описать волнами исходившее от нее обаяние, гордую чистоту, без малейших признаков кокетства улыбку?

Был ли я в нее влюблен? Да, был, но не всегда, а лишь в госпитале, и не сразу, а лишь тогда, когда от нее ушел Андрюшка. А может, и раньше был, да не признавался себе в этом? Не знаю, да имеет ли это значение для поверенного? Больше того, для Квазиморды, которого она столько лет знала копией Андрюшки? А это, ребята, фактор суровый: далеко не всякая на мою физиономию могла смотреть без содрогания. Поверенный – другое дело, через несколько лет – полвека, как я у нее поверенный, а она у меня. Она за меня в огонь и в воду, и я за нее вторую ногу дам оторвать. Хотя вряд ли, с ногой я нужнее. И хватит об этом.

Ничего не получилось с Птичкой и у Васи. А любил он ее по-настоящему, до тоски и воя, но достойно любил, без унижения. Вот кто, собака, всегда хорош собой был, девчонки сами на шею вешались. Как мужик он был поинтереснее моего братишки, и не такая долговязая дылда, и скроен получше, и глаза синие-синие – а не получилось, потому что Птичке нужен был Андрюшка, и никто другой, а почему – нам понять не дано, тайна сия велика есть. И об этом тоже хватит, все мы, кроме Андрюшки, пока что живы.

Расскажу лучше для смеху обещанное: как Птичка Васю выручила. Дело было осенью сорок пятого, по Москве гуляли «Черная кошка» и другие джентльмены удачи, и Вася носил под пиджаком на немецкой шомпольной цепочке трофейный эсэсовский кинжал в коричневых ножнах, дорогую для нашего друга реликвию, поскольку именно его этим самым кинжалом намеревался проткнуть первый его владелец. Цепочку Вася отрегулировал таким образом, чтобы кинжал из-под пиджака не высовывался, но по закону падающего бутерброда это все-таки случилось, и в самый неподходящий момент. Как-то Вася напросился к Птичке на студенческий вечер, лихо отплясывал «линду», и во время одного лихого пируэта цепочка сдала и кинжал сполз вниз. А в зале для порядка сидел милиционер, который зафиксировал это явление и пальчиком пригласил Васю приблизиться. После короткого объяснения, в ходе которого Птичка с подругами доказывали милиционеру, что Вася не «черная кошка», а совсем наоборот, Вася был препровожден в отделение, где сонный дежурный, зевая, настрочил протокол о незаконном ношении холодного оружия. Тщетно Вася звенел фронтовыми наградами и взывал к милосердию – дежурный, к несчастью, по болезни на фронт не попал, испытывал в связи с этим комплексы и к преступникам типа Васи относился без всякой жалости. А такой протокол в то суровое время означал три года лишения свободы – это еще без отягчающих обстоятельств! И вот пока студент Института международных отношений Василий Трофимов расписывался на протоколе и осмысливал чудовищную перспективу, в дежурку влетела Птичка, ведя за руку капитана, начальника отделения. «Вася! – радостно и подхалимски сообщила Птичка. – Капитан тоже был под Берлином, только в Третьей армии, но все равно почти что рядом!» Капитан искоса взглянул на Васины награды, погладил свои, дав понять, что своих у него больше, просмотрел и сунул в корзину протокол и милостиво разрешил преступнику убираться ко всем чертям.

– А кинжал?.. – ободренный таким поворотом событий, пискнул Вася.

В нескольких энергичных выражениях капитан дал необходимые разъяснения, и, увлекаемый Птичкой, Вася вышел на свободу. Так благодаря Птичке страна вместо зэка с его жалкой последующей участью получила энергичного и весьма толкового заместителя министра.

А время было удивительное – первые послевоенные годы! Гимнастерки, ордена и костыли победителей, мир распахнут – поступай в любой институт, фронтовиков еще любили и уважали – снизу это шло, а не насаждалось сверху, как сейчас, льгота за льготой. То было время надежд и полуголодного энтузиазма, веры в обещанный коммунизм (такую войну выиграли, неужто не построим?), продовольственные карточки через два года отменили, москвичи отъедались и веселели, а о том, что в глубинке творится, – в газетах не писали, а кто распускал враждебные провокационные слухи, тот вдруг исчезал, будто его никогда не было.

Жили мы эти первые годы весело и бездумно. То есть не то чтобы совсем бездумно, между собой разговоры были, но – молодость, кровь бурлит, в живых остались! После такой мясорубки – и живые, теплые! Что ни день, то новые радости: ночью рукопашная, руками, ногами отбиваешься, с криком очнулся – радость! Поцелуй сорвал – счастлив, с друзьями пообщался – опять хорошо, отменили карточки – ликование. Революция, почти что коммунизм! Заходи в магазин и покупай что хочешь (в Москве, конечно). Помню, едем мы с Андрюшкой в метро, с хрустом грызем сахар и хохочем, пассажиры возмущаются: «Дорвались, кретины жизнерадостные!» – а мы с хрустом грызем и хохочем. А я только пенсию получил, новых обменных денег полный карман, вышли из метро – и в магазин, шесть пачек сибирских пельменей в портфель, не таких, как сейчас, когда не поймешь, из чего начинка, а настоящих, мясных, да еще любительской колбасы кило, тоже настоящей, – пир, вакханалия! А каждый год цены снижаются – восторг и энтузиазм (у москвичей, ну, может, еще у ленинградцев и киевлян).

К месту – размышление. Двух поэтов-бардов я люблю больше других – Окуджаву и Высоцкого. Первого уже покритиковал, берусь за второго. В потрясающей автобиографической песне о коридорах имеется, на мой взгляд, серьезная накладка – в том месте, где Высоцкий с ностальгией и упреком поет: «Было время, и цены снижались…» Зря упрекнул! Забыл Владимир Высоцкий или просто не знал по молодости лет, что в середине декабря сорок седьмого, когда отменили карточки, цены на продовольствие с ходу взлетели раза в три! Расчет у Хозяина, великого режиссера народных эпопей и ликований, был простой: народ так возрадуется, что буханку хлеба можно купить не за сотню на рынке, а за рубль в магазине, что и внимания особого на новые цены не обратит. Так оно и случилось, не обратил, все-таки деньги стали деньгами, а не пустыми бумажками. А потом каждый год эти вздутые цены чуточку снижались: ликуй, труженик, получай подарок от великого вождя! Вот и получилось: то, что сразу в три раза, – легко забыли, а то, что каждый год снижались, – запомнили. Куцая у нас память, обрубленная…

Итак, жили весело и бездумно, народу было дано либо ликовать, либо безмолвствовать, даже шепот считался предосудительным. Мы лишь догадывались, нам еще предстояло узнать, что время было не только удивительное, но и страшное: Берия и Абакумов, Воркута и Колыма с миллионами будущих реабилитированных, Зощенко и Ахматову – долой с нашего светлого пути, а Шостакович и Прокофьев – формалисты – ату их! Генетика – лженаука, а Лысенко – гений, из ленинского Политбюро только один Сталин шагает в ногу, а остальные шпионы, Россия – родина всех изобретений, а кто не верит, тот безыдейный низкопоклонник и безродный космополит. Много было всего и очень хорошего, и очень плохого, в чем мы до сих пор не разобрались или не хотим разобраться; а вернее, одни хотят, а другие мешают, те, которые никогда из себя раба не вытравят и до смерти будут мечтать о порядке, который был при Хозяине. А разве иначе у нас бывало? Разве тайные канцелярии на Руси открывали когда-нибудь свои двери? Да мы и сегодня о сталинском архиве знаем не больше, чем о деле царевича Алексея, которое до сих пор закрыто. Мозги набекрень, не жизнь, а сплошной раздрай, чувство вины и горькая обида на упрек, что каждый народ заслуживает своего правителя… Задним умом мы крепки…

И все-таки особенно первые три года – весело и почти что бездумно! Утром разъезжались по институтам, вечера проводили вместе за бутылкой доступного тогда и любимого нами «Цинандали». Я, Андрюшка и Катя учились на литфаке, Птичка – в медицинском, Вася – на дипломата. Потом, как вы знаете, меня за безыдейную любовь к антипатриоту Зощенко выставили из института (к великому счастью, Андрюшка в те дни валялся с температурой под сорок, о бурных собраниях, где меня клеймили и исключали, в известность поставлен не был, ринуться в бой за брата не мог и посему уцелел), и я стал зашибать на двух-трех работах, чтобы подкармливать Андрюшку, Катю и Птичку. Зашибал много, на еду хватало, Кате в Птичке даже на чулки и туфли, а мы с Андрюшкой с превеликим спокойствием донашивали гимнастерки, галифе, сапоги и шинели, заплата на заплате. Получив четвертый или пятый отказ, Вася женился на Гале, и я остался у Птички один. Времени с ней проводил много. Поздним вечером запросто могли раздеть догола да еще вместо компенсации кастетом по голове трахнуть, и к концу занятий я заходил за Птичкой. Из-за шрамов на лице, еще довольно свежих, казался я тогда страшен, отрастил бороду и стал еще страшнее, от меня шарахались, и был я Птичке надежным телохранителем. Мы ехали, шли домой и разговаривали, двое неприкаянных, изливали друг другу все, что было на душе. Маленькая, беззащитная, гордая, она ни о чем не жалела, и я ее очень любил. К черту недомолвки – любил! И по-мальчишески мечтал: пусть нападут, а я жизнь за нее отдам, не даром, конечно, а двоих-троих прихвачу с собой в преисподнюю.

Эх, юность моя, веселая и смутная! Года два назад мы чаевничали, вернее, Птичка пила чай, я – вино, и вот под легким градусом я расчувствовался и – нашел время, старый хрыч! – впервые признался, что любил. И вдруг Птичка серьезно кивнула и сказала: «Знаю, Гриша, не слепая была. Сделай ты тогда мне предложение, приняла бы, после Андрюшки ты был единственным, за кого бы пошла».

Каково услышать такое через сорок лет?!

У Андрюшки с Катей Тонечка родилась, у Васи с Галей – Ниночка. У Кости-капитана мужики-двойняшки, даже Мишка-пушкинист, самый тихий из нашего класса, и тот потомство произвел, и постепенно в моей душе созревала мысль о женщине в доме и нашем детеныше. Тогда и появилась Машенька, светлая ей намять, радость моя недолгая, на шесть месяцев и восемь дней…

И осталась в жизни одна забота – помогать Андрюшкиной семье, которая перебивалась с хлеба на квас, подкармливать и одевать Птичку. Научился лезть во всякие щели, где только можно было забить деньгу, благо и сил, и времени было с избытком, а потом Андрюшка закончил литфак и стал делать карьеру, Птичка поступила в ординатуру, и жить стало проще, до осени пятьдесят второго, когда Катя осталась без Андрюшки, а еще полгода спустя Тонечка без Кати. И заполучил я годовалого детеныша, которого и выращивал с помощью Птички. Ну а дальше про Антонину, Степана и шкета Андрейку вы знаете. И про мою карьеру тоже, и про Васину, который пришелся по душе высокому начальству и запрыгал козлом по служебной внешнеторговой лестнице.

Ну а Птичка? Доктор медицинских наук моя Птичка! Усвоили? Всем кругом нужна, даже Африке, по которой несколько месяцев разъезжала и из которой прилетает в Шереметьево. Приготовил я ей завтрак и обед, ворох новостей и человек пятьдесят бесплатной клиентуры – чтобы не скучала. Пусть лечит, ее домашним хозяйством я занимаюсь.

Вот и ночь прошла, пора пить чай и идти к подземному переходу.

Птичку спасло чудо. Вообще-то, ее должны были выдворить в Африку или арестовать, потому что в паспорте отсутствовал какой-то штамп, что делало Птичку нарушителем границы, то есть государственным преступником. Птичка не возражала слетать обратно в Африку за штампом; и пока бдительный лейтенант ломал голову, как с преступником поступить, Вася провел беседу с вышестоящим майором, который, проявив мудрость и великодушие, амнистировал Птичку и разрешил ей следовать домой.

Но не тут-то было! При таможенном досмотре обнаружилось, что Птичка не указала в декларации крупную сумму валюты, о которой – абсолютно нетипичный случай для советского человека – и думать забыла. Бдительный лейтенант склонялся к тому, что эту крайне подозрительную личность все-таки следует изолировать от нашего здорового общества, но майор, на которого Васино удостоверение произвело впечатление, снова пошел по свойственному периоду перестройки и гласности либеральному пути – разрешил контрабандистке обменять слабые доллары на полноценные советские рубли, – и под звуки торжественного марша, который я мысленно проревел, мы подхватили Птичкин багаж и погрузились в персональную «Волгу».

Так нежданно-негаданно Вася возвратил свой старый долг, а Птичка осталась на свободе.

Всю дорогу и потом за завтраком Птичка рассказывала про Уганду, Кению, Судан и прочую Африку, где прослыла великим детским врачом, фактически колдуном, ибо исцелила от какой-то заразы старшего сына главы государства, который в знак вечной признательности подарил ей льва. Проявив исключительное хитроумие, Птичка с ведома главы переподарила льва нашему послу, за что тот по сей день ее проклинает, ибо царь зверей оказался неимоверно прожорливой скотиной, а в посольской смете статья о кормлении дареных львов отсутствует и мясо посол покупает за свой счет. Конечно, легче всего было бы вывезти косматого обжору в саванну и дать ему хорошего пинка, но глава государства, как на грех, то и дело интересуется, как поживает его подарок, и посол находится на грани полного разорения и развода с разъяренной супругой. Рассказав еще массу интересного, Птичка наделила нас африканскими сувенирами и улеглась спать.

Вася уехал руководить внешней торговлей, а я потопал на телеграф. Старшая, человек суровый и склонный к ругани, мягко упрекнула за опоздание, – мягко потому, что кадр я безотказный и отчасти бесценный, так как разносить телеграммы охотников мало: работа не престижная и скудно оплачиваемая. Лично я на престижность поплевываю, а добавка к пенсии мне необходима, чтобы через два месяца широко, почти что всенародно отметить день рождения Андрюшки, да и свой собственный. Пожалуй, телеграфных денег не хватит, за водкой полдня стоять, а коньяк дорогой, возьмусь со следующей недели разносить пенсии и переводы.

Телеграммы я обычно просматриваю, чтобы случайно не сделать веселую рожу, вручая адресату приглашение на похороны. Ого! Нашей местной знаменитости, писателю из высококлассной девятиэтажки, в которой не каждому желающему давали квартиру, сегодня шестьдесят, штук восемь телеграмм ему, в том числе одна длиннющая, за подписями литературного начальства: «Талантливый… широко известный… многоуважаемый» и так далее. Вот дают, собаки, не юбилей, а праздник советской литературы! Небось отплевывались и чертыхались, когда подписывали. Но книг у него действительно целый шкаф, все толстые, с добротными переплетами и до невозможности скучные, влезаешь в них, как в болото, лично я однажды пробовал осилить и на пятой странице дал такого храпака, что сам себя перепугал. Как говорил незабвенный Зощенко – «маловысокохудожественные произведения». Но – литературный генерал, черная «Волга», как за Васей, приезжает, книгу выпускает – критики от радости с ума сходят и поздравляют читателя с новым шедевром. Хотя нет, так было до гласности, теперь не сходят, а так, слегка поскуливают, недаром писатель выходит прогуливать таксу какой-то озабоченный – как бы не огрели по затылку критической дубиной, ведь некоторых литературных генералов уже разжаловали чуть ли не до ефрейторов. Придумал! Мысленно подарю ему на юбилей лопату, чтобы зарыл свой талант в землю! Ладно, черт с ним, мое дело – вручить телеграммы. Вручил, он расписался, изучил подписи начальства и остался доволен, погладил козлиную бородку, благосклонно поинтересовался моим здоровьем, выслушал мой ответ невнимательно, долго рылся в кошельке и торжественно, как средневековый царь со своего плеча шубу, преподнес мне двугривенный. Иной раз я принимаю, но в данном случае вежливо отказался: «Спасибо, я, знаете ли, человек состоятельный, лучше вы эти деньги перечислите в Фонд культуры».

А вообще, может, вы со мной и не согласны, но я не уважаю тех, кто поднимает шум и даже визг вокруг чаевых. Таксисты, к примеру, без чаевых просто не смогут работать: ими весь парк кормится, начиная от слесаря, который без рубля гайку не подтянет, и кончая вахтером, который без двугривенного машину на линию не выпустит; умалчиваю о промежуточных звеньях, тоже не на одну зарплату живущих. А старушки-гардеробщицы, которые ваши тяжелые шубы развешивают, надрываются? А пенсионерки, вам телеграммы доставляющие? Рублик-другой в день подколотят – курочку внуку отнесут и себя булочкой-рыбкой побалуют. Другое дело – официанты, народ наглый, крупными чаевыми избалованный, особая каста, к ним я отношусь без сердечного сочувствия; впрочем, в рестораны не хожу.

Покидая Птичку, я отключил ее телефон, чтобы без помех отдохнула. Позвонил – не отвечает, значит спит. Пусть спит, успею еще одно святое дело сделать. «К друзьям спеши проворнее в несчастье, чем в счастье!» – рекомендует древний грек Солон. А моего сигнала, может, со слезами надежды на глазах ждет Мишка-пушкинист, друг детства, который мечтал стать и фронтовым другом, но даже в суровом сорок третьем, когда всех мобилизовывали под метелку, был намертво забракован по близорукости. Кстати, анекдот военного времени. «На улице встречаются знакомые: один – уже остриженный и с торбой, другой – в штатском. „Ты на фронт?“ – „Да, а ты?“ – „Медкомиссия не пропустила“. – „Почему?“ – „Сейчас поясню: ты видишь этот маленький гвоздик?“ – „Да“. – „А я его не вижу!“» У Мишки, однако, было минус восемь, разобьет, потеряет очки – его воробышек склюет. Но о Мишке потом, сначала о его беде. Ну, беда – сильно сказано, скорее – счастье, но от этого счастья Мишка взвыл нечеловеческим голосом. Короче: семь лет стоял на очереди и дождался, месяц назад поставили телефон. Счастье? Безусловно. А диалектика, которую мы, правда, изучали не по Гегелю, а по «Краткому курсу»? Но и в «Кратком» величайший на свете философ товарищ Сталин нам доказал, что всякое явление имеет две стороны. Так и Мишкин телефон. С одной стороны – звонит, а с другой – звонки сплошь идут не Мишке, а в справочную универмага, номер которого отличается от Мишкиного на одну паршивую единицу. А народ у нас стал разбалованный, импортный дефицит ему нужен, и раз тридцать-сорок на день Мишка нервно отвечал, что ни сапогами, ни колготками не торгует. Через неделю, похудевший, донельзя жалкий, на коленях приполз на телефонный узел с наглой просьбой сменить номер, но натолкнулся на непонимание и даже хамство. Очкарик, Пушкина наизусть знает, никому не нужный интеллигент – посмеялись и прогнали взашей.

Пришлось за дело взяться мне. План, скромно говоря, я придумал гениальный, не имеющий аналога в мировой практике шантажистов. Сначала действовал по интуиции. Позвонил вчера начальнику телефонного узла, то есть не самому начальнику, прямой номер которого лишь бы какой хмырь никогда не получит, а секретарше, властным басом пролаял: «Мне Петра Степановича!» – и секретарша, поняв, что звонит значительная персона, любезно сообщила, что начальник страдает язвой у себя на дому. Тут-то мне и явилась вышеуказанная гениальная идея. И вот, придя домой после телеграмм, набил здоровенный тюк всяким ненужным хламом, позвонил Мишке, велел подготовить мне такси и поехал на узел. Поднялся в приемную, исключительно сердечно протявкал секретарше, что привез Петру Степановичу посылку от родных, узнал о язве, и с таким потрясающим искусством сыграл провинциального простака, что секретарша допустила вопиющий служебный промах – дала домашний телефон начальника: договаривайтесь, мол, и доставляйте. На это и был весь расчет. Я вышел, ликуя, вышвырнул тюк в помойку и вручил Мишке драгоценнейшую бумажку с номером.

Чтобы в дальнейшем не отвлекать ваше внимание, забегаю вперед на несколько дней. События развивались так. Не теряя времени, я дал десяток объявлений в «Мосгорсправку» следующего содержания: «Срочно и дешево продается „Волга“ в исправном состоянии. Звонить по такому-то телефону Петру Степановичу». Полдела было сделано, остальное завершил Мишка. Когда ему звонили насчет австрийских сапог и японских бюстгальтеров, он сообщал, что телефон справочной изменился и с наслаждением диктовал номер Петра Степановича. У того, конечно, домашний телефон мигом вскипел, от тысячи предложений купить «Волгу» и бюстгальтеры язвенник взбесился, приказал телефонистам раскрутить интригу, те мигом раскрутили, обозвали Мишку предпоследними и последними словами и сменили оба номера, ему и начальнику, что и требовалось доказать.

О Мишке, которому предназначена немаловажная роль в завершении моего повествования, речь еще впереди, а пока что возвращаюсь к Птичке. Позвонил – занято, значит проснулась. Бегом к ней – двумя словами обмолвиться не могу: сплошной трезвон. Звонят из мединститута, где Птичка получает зарплату, из детской больницы, где профессор Казанцева консультирует, рвутся знакомые, завербованные мною бесплатные пациенты… Птичка – необходимый людям человек, потому что у каждого имеются либо дети собственные, либо внуки, которые чихают, кашляют, покрываются сыпью, страдают ушками, животиками и прочими недугами, по излечению которых Птичка первейший специалист. Я отбивался, врал, как булгаковский Варенуха в телефонную трубку, потом выдернул к черту штепсель из розетки, накормил Птичку обедом, и мы наконец почти что всласть наговорились. Про все самое важное друг другу поведали, в общих чертах обсудили перспективные планы и, главное, обсудили неотложную сегодняшнюю операцию под кодовым названием «Блудный муж». Конечно, лучше было бы дать Птичке еще малость отдохнуть, но без нее операция могла бы закончиться провалом, и посему я позвонил Наташе, что мы выезжаем.

Сначала, как это делается в больших докладах, некоторые вопросы теории. Речь поведу о женском контингенте, причем речь правдивую и почти на сто процентов откровенную. Честно: моему глазу приятны эти существа, которые возбуждают воображение, вызывают сочувствие, восхищение, улыбку, ухмылку, смех – словом, самые различные чувства, в зависимости от объекта наблюдения. Будучи по природе своей человеком недостаточно целомудренным, я, следуя строкам Евангелия, взятым Львом Толстым в качестве эпиграфа к «Крейцеровой сонате», взираю на упомянутый контингент с грешными мыслями, не делающими мне чести. С кем я только не заводил сногсшибательного романа в своем воображении! (Да загляните в душу любого мужика – ужаснетесь!) Однако, ежедневно брея свою физиономию и глядя на нее в зеркало (плюс протезы, тоже не сахар!), я трезво оцениваю свои жалкие шансы и в повседневной жизни уделяю флирту времени не больше, чем нужно для того, чтобы чихнуть. Другими словами, в жизни я типичный святоша, вроде католического священника, и, зная это, женское население округи испытывает ко мне полное и даже безграничное доверие. Правда, как мы любим говорить, и не только мы, но даже крупнейший знаток русского языка и литературы бывший президент Рейган: «Доверяй, но проверяй!» – однако повода для инспекций на месте я не даю, и мне пока что верят. Лыков даже съязвил, что «Аникина можно пускать в женскую баню». Ох и натворил бы я там делов!

На полном серьезе: в общем и целом к женщинам я отношусь положительнее, чем к мужикам, не только в силу сказанного выше, но и потому, что в нашем далеко не лучшем из миров они являют собой наиболее страдающую сторону. Если в своей мотыльковой юности они богини и королевы, то в зрелом и пожилом возрасте бывают беззащитны; если для мужиков продолжение рода – минутное и бездумное наслаждение, то для женщины долгие муки и тяжкий труд; войны, перевороты, Варфоломеевские ночи, пытки, культ личности, пьяный разгул – дело рук мужиков; среди женщин больше добрых и праведных, в их сердцах больше места для жалости и участия, – словом, они в массе своей чище и лучше нас. А извечная правота страдающей стороны? Сразу же отмечу для объективности, что не имею в виду любовь и вызываемые ею взрывы чувств: в этой щепетильной области грешники и грешницы достойны друг друга.

Итак, подведя теоретическую базу, продолжаю свое повествование. Ехали мы к Наташе Грачевой, боевой Птичкиной подруге по медсанбату, а ныне пенсионерке и брошенной жене. А какая любовь была! Ну, Шекспира мне не затмить, у него каждая любовь необыкновенная, но такой даже он, маг и волшебник, не смог придумать. А жизнь придумала! Здесь имелось несколько интересных моментов: во-первых, вспыхнула эта любовь благодаря шальному снаряду, сорвавшему крышу с деревенской бани; во-вторых, вусмерть влюбился в Наташку не какой-нибудь кривоногий шибздик с глазами воблы, а капитан Сергей Грачев, первый в дивизии красавец и великий дока по женской части; и, в-третьих, особенно удивительно здесь, что Наташа даже при остром фронтовом дефиците на черемуху успехом у нашего брата не пользовалась. На фоне подружек, умело подгонявших форму и лихо ее носивших, Наташка выглядела замухрышкой: и гимнастерка на ней – как на корове седло, и длинная, чуть не до щиколоток юбка сидела криво, и волосы не так причесаны – ну типичная рохля и неумейка, не знающая, как – да и нисколько не желающая – показать свою женскую стать. А если добавить, что она испытывала редкостное равнодушие к одиноким изголодавшимся ухажерам, то станет ясным, почему покушения на ее добродетель были раз и навсегда сочтены делом абсолютно бесперспективным.

И вдруг тот самый снаряд, крышу как рукой сдернуло, стены покосились – и из баньки с воплями и визгом стали выскакивать девчата, все – в чем мать родила. Картина для богов! Сбежались даже из штабной охраны. Как положено в подобных случаях, было много благопристойных и пошлых шуток, нервного от прилива крови и просто веселого смеха, но, как единодушно отметили обалдевшие от сказочного зрелища свидетели, лучше всех, ну, просто необыкновенно хороша в естественном виде оказалась младший сержант медицинской службы Наталья Михайлова. Вот тебе и дурнушка, неумейка, замухрышка, Золушка! Ввиду того, что в нашей соцреалистической литературе женскую наготу описывать не принято, а кто описывал, бывал бит, как у Зощенко студент водолазом, по разным важным местам, предлагаю читателю осуществить полет собственной фантазии и продолжаю разворачивать сюжет. Капитан Грачев, который в свободное от боевых действий время с большим успехом пасся вокруг медсанбата, орлиным оком узрел Наталью, бросился набрасывать на нее шинель, получил за излишние движения по морде, и не один раз, поскольку движений допустил несколько, обозлился и послал недотрогу подальше, ночь не спал, наутро пришел объясняться и снова получил по морде за движения, окончательно спятил и начал долговременную осаду по всем правилам саперного искусства, в каковом почитался асом. И что же? Через несколько месяцев Наталья поверила, с Птичкиной помощью подогнала форму, расцвела и вышла за Грачева замуж, ворожбой и молитвами уберегла его от пуль и осколков, в Берлине отпраздновала с Серегой Победу и наградила его за храбрость и мужество тремя сыновьями-погодками.

И вот спустя сорок с лишним лет подполковник запаса Сергей Сергеич Грачев взбрыкнул копытом, а я получил даже не сигнал, а вопль о помощи. «Гришенька, родной, – причитала Наталья, – увела гадюка Сережу! Зачастил в парикмахерскую, „Шипром“ брызгался, уж лучше бы его пил! Из этой проклятой парикмахерской третьего мужика уводят, бандитки, что ни день стригла его, брила, привора-аживала! Второй месяц на улицу не выйти, соседки, змеи, сочувствуют, пальцами показывают, детям-внукам вру, сказать стыдно, а ему звоню, а он, стервец, под градусом: „Который день тебе толкую, любил тебя, теперь другую!“ Издева-ается! И все из-за „Спортлото“, будь оно проклято, десять тысяч угадал, сгори они огнем, а Надьке тридцати нет, на одни колготки ползарплаты…»

Вот тебе и Шекспир! Увели Серегу средь бела дня, как когда-то цыгане уводили лошадь. Приехали, Наталья неприбранная и зареванная, жизнь кончилась, позор на старости лет и прочее. Змеи-соседки советами одолевают, но от традиционно принятых у нас способов борьбы за прочную советскую семью – заявлений в партком, писем в газету или, на худой конец, мордобоя – Наташа решительно отказалась: «Или придет по-хорошему, или пусть лопает клубничку до инфаркта! А у него радикулит, мучается, за ним ухаживать надо… ыы… ыы…»

Мы с Птичкой переглянулись. Нам вообще довольно часто одновременно приходят в голову похожие мысли, привыкли работать на одной радиоволне. «Радикулит – это хорошо», – глазами сообщила мне Птичка, и я, опять же глазами, подтвердил, что Серегин радикулит придает нашему плану изящество и преотличную зацепку.

– Перестань скулить и дай-ка нам его телефон, – сказала Птичка, вытирая платком мокрое Натальино лицо. – Выше нос, подружка, мы его вылечим! Гриша, записывай.

Прокрутив в голове разговор, я набрал номер.

– Але! Ты, Сергей Сергеич? Григорий Аникин беспокоит, товарищ подполковник! Чего в Победу не пришел? Да ну? И здорово скрутило? – Я подмигнул Птичке. – А резиновым клеем не пробовал? А утюгом? Га-га, раз матюкаешься, значит пока что жив. Ну, считай, повезло тебе, как в сказке, Птичка прилетела. Да привезу, привезу, не ори, оглохну! Что неудобно? Надя, что ли, дома?.. Не заикайся, все знаю, мне каждое утро на стол разведданные кладут. И хорошо, что дома, я и телефон ее раздобыл, чтоб поглазеть и отбить, га-га, я для ихней сестры человек неотразимый! Ладно, диктуй адрес… Лифт работает? Ну, до скорой. – Я повесил трубку. – Теперь, Наталья, слушай и вникай. На сто процентов не гарантируем, но, вполне вероятно, часочка через два мы твоего Серегу притащим домой и поставим перед тобой на колени. И кого же он тогда увидит? Курицу, которую макали в бочку с водой! Беги-ка, сестричка, принимай душ, наводи марафет, то самое бархатное платье надень, в котором на Новый год у Птички была, ну и вообще, понятно? Чтоб у Сереги косточки хрустнули и в башке зазвенело, вникла?

Наташа бросилась к зеркалу, заохала, а мы с Птичкой отправились по записанному адресу, уточняя по дороге план действий. Вошли в подъезд, поднялись, позвонили. Дверь открыла… чуть было не написал – гадюка из парикмахерской, но рука не поднялась: смазливейшая бесовочка в соблазнительно обтянутом свитере и с голубыми глазами невинной школьницы.

– Вы Надя, – догадался я, доброжелательнейшим образом осклабясь. – Хороша-а, собака! За собаку извиняюсь, это у меня самое ласковое слово. Будем знакомы, Раиса Павловна, Григорий Антоныч, а для вас просто Гриша или Гришутка. Разрешите ручку поцеловать?

Бесовочка хихикнула, что-то мяукнула и протянула пухлую белую ручку, каковую я с искренним удовольствием чмокнул. Эх, где мои хотя бы пятьдесят лет! Пусть гадюка и бандитка, но я уже влюбился, не будь рядом Птички – предложил бы руку, сердце и недвижимое имущество. Испросив разрешение, еще разок чмокнул, и бесовочка, весьма довольная произведенным впечатлением, повела нас в комнату, где на ложе скорби возлежал украденный фронтовой кореш. Морда у него была, с одной стороны, приветливая, а с другой – как у нашкодившего пса.

– Птичка! Гриша! Ой! Ух! – Это он попытался приподняться. – Глазам не верю, Птичка, моя нержавеющая любовь!

– Врешь, – строго сказала Птичка. – И шинель на другую накинул, и ни разу не объяснился.

– Боялся этого охламона и Андрюшку, – оправдался Грачев. – А может, еще не поздно?

Бесовочка снова хихикнула, давая понять, что уже поздно.

– Вылечите их, Раиса Павловна, – попросила она, – а то они с виду веселые, а толку… а на самом деле очень страдают. Они на войне саперами командовали, в ледяной воде мосты наводили, застудили радикулит.

– Топай на кухню, Надюша, – проворчал побагровевший Грачев, – чай-кофе дорогим гостям… Загорела! Как там в Африке, Птичка? Как будет по-африканскому: «Здравствуйте, товарищи негры»? Ой!

– Не гневи Господа пустой болтовней, – доставая фонендоскоп, сказала Птичка. – Гриша, помоги Наде, вы будете острить, а мне нужна тишина.

Я послушно потопал на кухню, где Надя гремела чашками.

– Молю о величайшем снисхождении, – проворковал я, – еще раз приложиться к несравненной ручке!

– Прикладывайтесь, коли охота, – разрешила бесовочка. – А Сережа мне про вас рассказывал, вы такой сильный, заслуженный и были очень даже привлекательным мужчиной.

– Это для вас Сережа, а для меня товарищ подполковник, – с уважением сказал я. – Хотя вы, – я оторвался от ручки и пошло подмигнул, – будете чином повыше, а?

Бесовочка снова хихикнула, подтверждая мою догадку. Кажется, хихиканье было у этого существа основным способом выражения мыслей. Я с удовольствием любовался ее свитером и тем, что он обтягивал, ощущая нарастающий прилив грешных мыслей, но тут вспомнил зареванное лицо Наташи и подумал, что неплохо было бы снять ремень и хорошенько отстегать бесовочку пониже спины.

– Как минимум, полковник! – Я галантно заржал. – А вы, Надюшенька-душенька, извините за рифму, везучая, очень хорошего человека покорили, добряка. Вообще, считается, что пенсионеры – жмоты, а Сергей Сергеич в свои шестьдесят с гаком добряк: шутка ли, сыну машину дарит! «Москвича»!

– «Москвича»?! – Бесовочка так сильно изменилась в лице, что я решил повременить с предложением недвижимого имущества.

– А может, «жигули», точно не знаю. Как только в «Спортлото» выиграл, тут же записался на машину для старшего, для Ванечки. Добряк из добряков! Детей любит – последнее отдаст!

Тут бесовочка порывисто задышала, глаза засверкали. Я испуганно разинул пасть и ударил себя кулаком в грудь:

– Пра-ашу великодушно извинить! Болтун – находка для шпиона, как говорили в период культа личности. Мне просто Ванька вчера звонил и просил помочь записаться на курсы: батя, мол, машину дарит. А я как увидел вас… Надя! Надежда! У меня тоже три карточки «Спортлото», сегодня тираж. Клянусь: выиграю десять тысяч – вам норковую шубу! Только дайте еще разок руч…

– Пошли вы… – Бесовочка далее беззвучно шевельнула губами и отвернулась.

Подбросив динамитную шашку огромной разрушительной силы, я, чтобы не переборщить, виновато притих, с наслаждением глядя, как бесовочка в ярости хрустит пальцами, пытаясь своим куриным мозгом осмыслить неслыханное вероломство мерзавца-добряка. Погоди, еще не то будет, опять вспоминая зареванную Наташу, злорадно подумал я, зря, что ли, мы с Птичкой на такси разорялись.

Легка на помине! Вошла, озабоченная, очень серьезная – актриса! Моя Птичка, если захочет, так сыграет… Врач – он и должен уметь играть, лицедействовать, как говорили в старину. Ну давай, Птичка, приводи бесовочку в чувство.

Разговор я подслушивал из коридора.

– Хочу быть с вами откровенной. Радикулит – пустяк, хуже, что у него сосудистый криз, сердечная недостаточность. Между нами, женщинами… близость с вами ему противопоказана, месяца на два-три. Его следовало бы госпитализировать, но если вы имеете возможность взять отпуск…

Послышалось что-то вроде сдавленного рычания – не понял.

– …это ваше дело, – продолжала злодействовать Птичка, – а мое…

– Гриша! – заорал сердечно-сосудистый. – Где ты?

– …пусть жена сидит! – Фрагмент из вопля бесовочки.

– Гри-ша!

– …за ним горшки таскает! – Еще фрагмент. Музыка!

– Аникин!

Черт бы тебя побрал! Пришлось покинуть пункт прослушивания. Ладно, Птичка потом расскажет.

– Ну как моя? – Грачев подмигнул.

– Нет слов. – я развел руками. – Справляешься?

Грачев потряс большим пальцем, но как-то не слишком уверенно. Лично мне показалось, что он смело мог бы большим пальцем не трясти, ибо энтузиазма на его лице я не прочитал. Лучше бы он отвернул морду и просто кивнул.

– А угрызения? Сердце не жмет?

– Каждое утро по десять километров бегаю, – похвастал Грачев, – до радикулита… Угрызения, честно, имеют место… но ты ж мужик, сам ее видел… А, лучше об этом… Хор-роша!

– Любит? – с завистью спросил я.

– Пылинки сдувает! Слышишь? Какая-то посуда зазвенела, примета есть такая – к счастью!

– А мне советы не нужны, у меня своя голова на плечах!

С этими словами, обращенными к Птичке, в комнату влетела уже фурия. Мне почему-то сразу показалось, что она влетела не для того, чтобы сдувать пылинки, а с иной целью, имеющей со сдуванием пылинок чрезвычайно мало общего. За собой она волочила чемодан, каковой даже не поставила, а швырнула к тахте, на которой возлежал мой старший по званию друг.

– Собирайся, – коротко приказала она. – Давай-давай, не задерживай людей. Ты что, оглох?

– Куда собираться? – Грачев остолбенел.

– В больницу, на кудыкину гору, твоя забота. Ну, быстро!

– Надюша… – сорванным голосом пролепетал Грачев.

– Была Надюша, да вся вышла! Па-адъем!

– Ой! У меня же радикулит…

– А мне плевать на твой радикулит, на «жигули» для Ваньки и на самого тебя! Освобождай жилплощадь!

– Какие «жигули»? – ошалело прохрипел Грачев. – Ты что?

– Знаешь какие! И друзьям спасибо скажи, что забирают, я бы тебя в больницу метлой вымела!

Так печально закончилась эта, можно сказать, хрустально-чистая любовь, достойная пера писателя-классика. Выбросили Серегу из дому, как отслужившую свое швабру. Обидно, горько, но что поделаешь, старый друг, если тебя разлюбили, – принимай, как говорят, реальности такими, каковы они есть. И Серега принял реальность с достоинством, вызвавшим лично у меня величайшее уважение. По дороге скрипел зубами, матерился сквозь эти самые зубы, но домой был внесен присмиревший, спокойный, исполненный какого-то внутреннего благородства. Чуточку всплакнул, поцеловал Наталью в сжатые губы и с оханьем, аханьем и стонами был уложен в супружескую постель. Наталья, как было условлено, выглядела на пятерку: не бесовочка, конечно, годы не те, но вполне ухоженная и по-своему красивая стареющая ведьма. Ворча, она прогладила мужа повыше копчика утюгом, напоила чаем с малиной, всплакнула, но – без эксцессов. Посидели, съели гору пирогов с капустой, мясом и грибами, напились чаю, поговорили о том о сем. Наташа включила телевизор – и на тебе! Барабан крутят, билетики вытаскивают – «Спортлото»!

Грачев крякнул:

– Наташа… Слышишь, Наталья! Все десять тысяч на книжке, как одна копеечка.

– А, чтоб они сгорели!

– Думай, что говоришь! – прикрикнул Грачев. – Ишь, много позволять себе стала ваша сестра… Идея имеется.

– Какая такая идея?

– А что, если мы… Птичка, Гриша, как думаете?.. А что, если мы Ваньке «жигули» купим, а?

Ладно, дело сделано, пора домой, у Птички глаза закрываются, а завтра уже на работу. Сколько лет ее воспитываю, учу, а слегка схалтурить, отмахнуться от службы на денек не выучил. Сутки ведь почти что не спала, со сменным рыбацким экипажем из Дакара летела, с веселыми ребятами, весь полет плясали – чуть самолет не опрокинули.

И мы поехали домой.

Проводил Птичку, велел ей отключить телефон и отдыхать, потопал в детсад и – чур меня, изыди, Сатана! – встретил Лыкова. Обычно стараюсь его не замечать, а тут врезались друг в друга, как «Адмирал Нахимов» с сухогрузом. Такая же абсолютно не нужная встреча ни мне, ни ему – острая и взаимная неприязнь. Вася рассказывал, что Радек, прославившийся своим остроумием и тогда еще не враг народа, позволил себе пошутить о Сталине: «У нас с ним разногласия по аграрному вопросу: он хочет, чтобы в земле лежал я, а я хочу, чтобы в земле лежал он». Вот и у нас с Лыковым такие же разногласия. Не люблю я его; за что – сказал бы так: главные его качества – наглость, подозрительность и ностальгия по старому порядку. И внешность соответствующая: приземистый, глаза настороженные, смотрит на тебя исподлобья – будто твои документы проверяет.

Я тоже хорош гусь, нет чтобы кивнуть и пройти мимо.

– Мрачен ты, Захар Борисыч. Не знаю, то ли с тобой случилось плохое, то ли с другим хорошее.

– Сам придумал или у Монтеня вычитал? – съязвил Лыков.

– Бион.

– Чего?

– Философ Бион придумал. Но у вас в юридическом древних греков не проходили.

– Ты у меня еще попляшешь! – уходя, пригрозил Лыков.

– Плагиат! – прокричал я вослед. – Это подпоручик Дуб Швейку обещал!

Тьфу! Начался вечер плохо, а продолжился еще хуже: Антонина перехватила Андрейку. Опоздал на пять минут, старый дурень, нашел на кого время тратить! Ладно, заберу шкета завтра в восемь утра, когда Тоня со Степаном уедут на работу.

Злой на Лыкова, Антонину и самого себя, поплелся домой. Читаю я, как вы знаете, ночью, телевизор не люблю за отсутствие выбора (бери, что дают, – как в нашем универсаме), чем заняться? Медведев! Вот бы кого заполучить на вечерок. Что-то нехорошо ковыляет, через шаг отдыхает…

– Кузьмич, мне Птичка банку настоящего цейлонского чаю привезла. Соблазнил?

– Лифта у тебя нет, что-то я сегодня не в форме.

– А я не лифт? Холодильники соседям втаскиваю.

– Ну, раз поможешь, пошли, соблазнил.

Поднялись. Пока я хлопотал над чаем, Кузьмич молча сидел, понурясь, с протезом до бедра так и не примирился. Люблю я его и сердечно уважаю, это не для красного словца: таких, которых люблю и сердечно уважаю, у меня раз-два и обчелся. Герой он был из героев, сегодня я его на второй этаж тащил, а он на себе – двадцать восемь «языков» из вражеского тыла. Но дело не только в этом. Вот Лыков, например, прикрепил юбилейную «Отечественную войну» II степени к пиджаку и всем под нос сует, а Кузьмич свою «Звезду» надевает дважды в году, на двадцать третье февраля и Девятое мая. Я, между нами, не слишком почтительно отношусь к тем, кто даже в прачечную шастает с колодками на пиджаке; у меня своя примета: такие, скорее всего, были на фронте вояками заурядными, и боевых заслуг у них – кот наплакал. В праздник, конечно, дело другое, можно позволить и себе, и другим напомнить.

За чаем рассказал про встречу с Лыковым. Медведев покачал головой:

– Не одобряю. Зря лезешь на рожон, человек он опасный.

– Был, зубы у него теперь вырваны, не те времена.

– Опасными люди бывают во все времена, – возразил Медведев. – Помочь человеку трудно, а свинью подложить – запросто. Одному шепнул, другому, слушок пустил, анонимку…

– Неужели, Кузьмич, и ты его боишься? Ты, Герой…

– Не боюсь – опасаюсь. Ты знаешь, что после войны он лет десять служил в органах? Гласность, конечно, хорошо, но органы были, есть и будут.

– А он говорил – юристом.

– В органах, точно. Перед ним сам Алексей Фомич навытяжку стоял.

– За какие грехи?

– Был бы человек, а грех найдется, – уклончиво ответил Медведев. – Хорош чаек! Вернемся к Лыкову – опасный. Могу сослаться на себя: помнишь историю с Девятаевым?

Эту историю я помнил хорошо. Как-то мы беседовали о войне, и Медведев сказал, что в перечень героев из героев он наряду с майором Гавриловым из Брестской крепости, разведчиком Кузнецовым из отряда своего однофамильца – Медведева и двумя-тремя другими обязательно включил бы пленного летчика Девятаева, который под огнем угнал с фашистского аэродрома самолет. За этот исключительный подвиг Девятаев был удостоен десяти, кажется, лет лесоповала как предатель и изменник Родины. Случайно узнав об этом, Медведев из госпиталя написал письмо Сталину; ответа, конечно, не получил, что неудивительно, а удивительно другое: какая-то шестеренка в бериевском механизме не сработала и вступившийся за изменника полковник в отставке остался безнаказанным.

– Помню.

– Тогда слушай дальше. Когда выписался из госпиталя и еще на костылях ходил, встретил Лыкова: привет, как здоровье и прочее. А потом глаза сощурил, пенсне снял и протер – он тогда, если помнишь, пенсне носил, подражал шефу – и по-дружески так, с улыбочкой: «Политически вредные, незрелые письма пишете, Иван Кузьмич, оч-чень не советую, оч-чень!» Я хотел его послать подальше, но сдержался и, наверное, правильно сделал, кое-что до нас и тогда доходило… Ладно, пес с ним, сейчас он мне в совете полезен, и очень существенно. Но то, что сказал тебе, – запомни, на рожон не лезь, не подкидывай Лыкову материала.

– О чем?

– Ты, я слышал от участкового, врезал кому-то – вот Лыкову и материальчик; не на одном, так на другом подловит, кто из нас без греха… Уверен, уже на ближайшем собрании облает, готовься.

– А его только первая группа поддержит.

– Какая первая? – не понял Медведев.

– А я наших ветеранов делю на три основные группы. Первая – твердолобые мастодонты, благополучные, они о генералиссимусе или хорошо, или ничего. Вторая – люди мыслящие плюс те, кого он послал лес валить да каналы рыть; а третьи – в идейном, как говорят, вакууме, толкуют в основном о пенсиях, льготах и безобразиях в торговле водкой.

– Похоже, – подумав, согласился Медведев. – Хотя и там, и здесь имеются люди вполне порядочные.

– Иван Кузьмич, дорогой,– сказал я,– а кто в наше время порядочный? Никому подлости не сделал, никого на службе не подсидел, упавшего не добивал, жену друга не соблазнял – порядочный! Смешно! А ведь и таких не много найдется, слишком долго жили-были во лжи и фальши, научились врать, воровать и, не стыдясь, друг другу в глаза смотреть… Знаем, что вор, жулик, дачу и машину неизвестно за какие деньги купил,– а руку подаем… В Древнем Риме жил и мыслил философ Сенека, тот самый, который на свою голову воспитал кровавого Нерона. А вокруг каждого диктатора – это закон, Кузьмич!– как грибы вырастают подонки, доносчики, предатели и просто сволочи, без совести и чести. И Сенека написал о своем времени: «Что были пороки, то стали нравы». Точно и умно! Можешь себе представить, чтобы Пушкин или Чехов за царя-батюшку стихи-рассказы писали и требовали дать ему литературную премию, как это было при почти что великом Брежневе? Или чтобы Толстой и Достоевский, не прочитав книгу собрата-писателя, требовали за эту книгу изгнать его из своих рядов? Главное – не прочитав, а только из стремления угодить властям, показать свою преданность. А наши – дружно изгнали, а сегодня не моргнув глазом столь же дружно восторгаются и самим Пастернаком, и «Доктором Живаго». Да мы смысл слова «порядочность» забыли! Величайший и гениальный не только миллионы людей погубил, он и живым души растлил-испохабил, для него честь и совесть были крамолой, с корнем их, с корнем!

– Ну ты даешь, – Медведев покачал головой, – меня, надеюсь, ты в мастодонты не записал, но и при Сталине было немало хорошего. Не все доносили, не все добивали и предавали. Вспомни фронтовых товарищей и не оскорбляй их своим обобщением, не посягай на святое, Антоныч.

– Извини, Кузьмич, может, и переборщил, – согласился я. – На святое не посягаю, фронтовых товарищей чту и Пелагей Федора Абрамова, что вместо трактора в плуг впрягались, и всех тех, кто страну спасал. Было и при Сталине хорошее, не всех он растлил, не всех рабами сделал, не все сапоги ему лизали.

– В том-то и дело, если б все – то хоть пулю в лоб… Ладно, хватит о том, и так сердце щемит. И, рядовой Аникин, считай, что приказ: с Алексеем Фомичом на сию щепетильную тему помалкивай, его не переубедишь. А уж кто порядочней! Нет, Гриша, все-таки порядочные люди были и остались. Хотя согласен, в те времена гражданское мужество было явлением куда более редким, чем военное…

– Тоже закон, товарищ полковник! Делать доброе дело, когда это безопасно, может всякий, а вот когда это опасно… Читал, как Петр Леонидович Капица пытался посаженных физиков спасать? Или, к примеру, твое письмо…

Медведев поморщился.

– Ладно, вот тебе более свежий пример, Мишка-пушкинист рассказывал, только не ручался, быль или легенда… Я собирался тебе пересказать, когда мы деньги на памятник Василию Теркину переводили, но обстановка была не та. История такая. У Твардовского созревал юбилей, друзья шутили, что пора сверлить дырочку для «Золотой Звезды», а как раз в это время Александр Трифоныч воевал с властями за одного несправедливо осужденного, фамилию забыл: письма писал, пробивался к большому начальству и прочее. А ведь членом ЦК был. Конечно, за такое поведение вообще можно было юбилей зажать, но все-таки великий народный поэт, не очень удобно зажимать – дали орден. И вот, вручая Твардовскому этот орден, вручавший, не помню кто, сказал: «Сам виноват, что только орден, не ввязался бы в историю с этим, получил бы Героя». И Твардовский с ходу ответил: «Первый раз в жизни слышу, чтобы Героя давали за трусость». Быль, небыль, а как сказано, а?

– Хорошо сказано, – кивнул Медведев, – так бы и Василий Теркин ответил… Гриша, а твой приятель, Василий Трофимов, давно не объявлялся?

– А мы с ним сегодня Птичку встречали.

– Хорошо бы его послушать, во многом не могу разобраться.

– Думаешь, он сам разобрался? Информации, фактов у него много, но знать больше – вовсе не значит знать глубже. Все хором подхватили: «Перестройка! Ускорение!» – а никто толком не понимает, как перестраиваться и что ускорять. Вася, к примеру, но это между нами, считает, что не ускорять, а замедлять следует, не надрываться для мифического будущего, а на сегодняшний народ качественно работать, спокойно и без надрыва. Но честно признался, что наверху свое мнение не высказывает, не то в два счета вылетит на заслуженную персональную пенсию.

– Так не собирается Трофимов объявиться?

– Со временем у него паршиво, не обещает. Да у тебя самого нынешние генералы армии на фронте приятелями были.

– И даже один маршал. Не встречаемся, открытками на праздники обмениваемся.

– Иван Кузьмич, за Победу ведь мы с тобой не выпили, а у меня в заначке четвертинка.

– Что же, доставай, если не жалко.

Мы выпили за Победу, потом, не чокаясь, за Андрюшкину светлую память. Вообще-то, мне пить вредно, разнюнюсь и становлюсь слезливым, так что спасибо партии и правительству, что с водкой трудности и четвертинка была одна-единственная. Поделился я этой мыслью с Медведевым, обнаружил, что мы единомышленники, и вспомнил, что в кладовке лежит история о том, как Андрюшка поставил неслыханный рекорд. Медведев согласился послушать, и я достал папку.

Лично я свидетелем этой истории не был, поскольку лежал в госпитале, но сведения имею достоверные: Птичка рассказала, а Вася и Андрюшка подтвердили слово в слово.

После трех или четырех, не помню, операций я вырубился полностью, несколько дней в сознание не приходил, и Андрюшка с Птичкой не ели, не пили и от койки, на которой я валялся, не отходили. Говорю об этом обстоятельстве лишь потому, что оно в дальнейшем сыграло свою важную роль. Настал, однако, день, когда я очухался и что-то такое промяукал, давая понять, что помирать нам рановато, как пел Бернес в знаменитой песне про фронтового шофера. Весть о том, что Аникин-старший не просто ожил, а потребовал притащить ему еду, быстро распространилась среди широких масс, и Вася где-то раздобыл спирта, чтобы отметить это заурядное для человечества, но приятное для друзей событие. Победу уже отпраздновали, дисциплинка в армии только налаживалась, и начальство на подобные мероприятия пока что смотрело сквозь пальцы – что ни говори, а братья-славяне заслужили право на разрядку. Банкет в честь воскресшего друга состоялся в пустовавшем домике на окраине города Форста, и стол был сервирован отменно: тот самый спирт и на закуску несколько килограммовых банок американской свиной тушенки, на солдатском жаргоне называвшихся «второй фронт». И пока Птичка мыла стаканы, а Вася разливал по ним зелье, изголодавшийся за дни моего небытия Андрюшка набросился на тушенку и в считаные минуты схрямкал целую банку. Прошу запомнить и это обстоятельство, а также то, что пить мы с Андрюшкой на фронте не приучились, сивушного запаха не выносили и меняли водку на табак.

И вот пошли тосты, началось пиршество, и Андрюшка залпом один за другим выкушал два стакана разбавленного спирта. Это вызвало законный интерес собравшихся друзей (были еще Грачев с Натальей), поскольку, как известно, у нас на Руси умение пить стаканами почитается добродетелью, недаром сам Шолохов в «Судьбе человека» с уважением констатировал подобный факт. «Понимаешь, Гриша, смотрю в его глаза – совершенно трезв! Ну, будто два стакана газированной воды выпил», – рассказывала обеспокоенная Птичка. И когда Андрюшка не моргнув глазом выпил третий, а за ним четвертый стакан, начался ажиотаж. На этом спиртное кончилось, Андрюшка – как стеклышко, чудо природы! Молва об этом потрясающем подвиге облетела дивизию, и Андрюшка, как опять же принято на Руси, подвигом этим очень гордился и скромно кивал, когда восхищенные солдаты спрашивали, верно ли, что он за какой-то час принял литр. Подвиг обсуждали всенародно, и общественное мнение сочло, что совершен он был в состоянии сильнейшего душевного подъема, нейтрализовавшего воздействие алкоголя на организм.

Потом я снова помирал, и Андрюшка от меня не отходил, потом они с Птичкой повезли меня в Москву; и когда я наконец выписался, Андрюшка кликнул друзей, чтобы отпраздновать этот факт и заодно показать, как умеют пить орлы-гвардейцы.

Это уже я видел собственными глазами: Андрюшка продекламировал тост, лихо проглотил стакан водки, закусил дымом – стал тихо оседать, норовя сползти под стол, что ему и удалось без особых усилий. Дальше ему было очень плохо, настолько, что с того дня братишка не принимал ни капли.

А теперь припомните обстоятельства, на которые вам было рекомендовано обратить внимание. Первое: несколько дней Андрюшка не ел, не пил – не буквально, конечно, но очень мало. Второе: будучи изголодавшимся, он набросился на тушенку – сало пополам с мясом – и слопал ее до выпивки. В этом, констатировала Птичка, и вся разгадка: братишкино нутро было настолько густо смазано, что водка проскакивала через него, не успевая впитаться в кровь.

Так что к полному Андрюшкиному конфузу легенда о рекорде всеми, кроме свидетелей, была сочтена бессовестным враньем и предана забвению. Как, впрочем, она того и заслуживала…

Мы еще долго сидели, потому что я припомнил, как несколько дней назад Медведев намекнул про какое-то ко мне дело. Дело оказалось не слишком простое, и о том, как я им занялся, расскажу чуть потом.

День кончался. Улегся я на свою длиннющую, по спецзаказу сработанную тахту, взял том Булгакова и стал тихо ржать над «Театральным романом». Гений! Ну, до завтра, пора отдыхать.

Когда лет пять назад Антошке стали уступать место в транспорте (Антошкой называла Тонечку Катя, и я тоже иногда – когда Степана нет рядом), я обратился к наивысшей небесной инстанции с горячим молением: 1) Господь, если ты есть, сделай так, чтобы Антошка подарила мне внука; 2) раз уж ты всемогущий, запиши в своей книге, чтобы от Степана внуку достался только пол; 3) сотворишь – поверю, разорюсь на дюжину свечей и крещу внука по христианскому обычаю.

Знающие старушки говорили, что Всевышний в переговоры не вступает, предпочитая слепую веру и послушание, однако мое моление он услышал. Когда достаю свои детские с Андрюшкой фотокарточки, то першит в горле и глаза на мокром месте: внук – вылитый дед! Такой же тощий, белобрысый, рот щербатый, уши лопухами – ну, один к одному! Степан и его родня бесятся, тоже суют старые фотокарточки, я, как искушенный дипломат, киваю и соглашаюсь, а про себя ржу во все горло: от Степана у Андрейки – только мужской признак и, к великому моему унынию, фамилия Кудряев, тем более нелепая, что в свои тридцать девять Степан растерял на чужих подушках все волосы, за что был не единожды и болезненно бит рогоносцами.

Эх, не уберег я Антошку, растил, холил ее, ягодку мою, русые, как у Катюши, косы расчесывал, на танцы провожал и собственноручно мордовал хамов; дедом, отцом и дуэньей был в одном лице, а не уберег: познакомилась в метро и в один преотвратный вечер привела на смотрины смазливого хмыря, которого я, вместо того чтобы, не мешкая, утопить в ванне, угощал чаем с бубликами и сердечно благодарил за подарок: по хитроумному наущению Антошки Степан преподнес два тома переписки Сталина с Черчиллем и Рузвельтом. Доченьку мою бесценную за книги променял! А ведь годами суженого ей готовил, Юрку, сына Мишки-пушкиниста, чуть до венца не довел, и вдруг – на тебе, любовь с первого взгляда, и Юра, вдвое похудевший от горя, приглашается в загс свидетелем…

Не стану гадать, как бы все сложилось, выйди Антошка замуж за Юру, тем более что в глубине души согласен с язвительным афоризмом Эразма Роттердамского: «Удачные браки бывают между слепой женой и глухим мужем». Но семейная жизнь Тонечки со скотиной восторга у меня не вызывает: сытно, относительно спокойно (потеряв последний клок волос, Степан перестал шалеть перед каждой встречной юбкой), но до противности скучно. Скотина – это мое самое сдержанное, я бы сказал, изысканно-вежливое мысленное наименование Степана, надменного, атлетически сложенного, поразительно уверенного в своей мужской неотразимости и высочайшем культурном уровне верблюда. Когда я наслаждаюсь великим артистом Эрастом Гариным в «Музыкальной истории» и «Свадьбе» по Чехову, то всегда вспоминаю Степана: такое же чрезвычайное чувство собственного достоинства и ослиная вера в собственную же непогрешимость. Между тем вся его образованность сводится к энциклопедическим познаниям в области футбола, а также, объективности ради, к практической электронике: телевизионный и магнитофонный мастер – золотые руки, от левой клиентуры нет отбоя. Бабник, обдирала, тупица, наглец, но – не жмот. Антошку по-своему любит и денег на нее не жалеет, а в Андрейке души не чает – причины, по которым я эту скотину терплю. И не только терплю, а всячески подлаживаюсь, подлизываюсь и угождаю, потому что ему ничего не стоит посадить Андрейку в машину и отвезти на выходные к мамуле (к великому моему счастью, она в свои шестьдесят пять разневестилась, поселила у себя какую-то развалину со здоровенной сберкнижкой и не слишком на внука посягает). Однако бывает, что скотина меня наказывает – если, забывшись, я ляпну что-то неуважительное. Так что стараюсь угождать. А что делать? Кто из вас не конформист – пусть кинет в меня камень.

Но главная удача – по субботам оба работают, а почти каждое воскресенье то у них гости, то сами уходят, так что день-полтора в неделю Андрейка – мой, собственный! В эти дни мне хоть кол на голове теши – никаких мероприятий, даже если это будут собственные похороны. А помирать я не собираюсь, твердо решил топать по земле еще лет пятнадцать, чтобы по мере сил своих воспитать из Андрейки личность. И проживу, черт бы меня побрал, потому что в шестьдесят с гаком я, Аникин-старший, вполне справный конь. Почему конь? А потому, что у Бабеля имеется такой рассказ «Начальник конзапаса», сюжет пересказывать не стану, если не читали – бросайте все дела, бегите искать Конармию и ликвидируйте свою литературную безграмотность. Всего лишь две странички, но какие – шедевр! Там краснорожий, седоусый Дьяков, начальник конзапаса, внушает мужику: «Ежели конь упал и подымается, то это – конь; ежели он, обратно сказать, не подымается, тогда это не конь». А я не только с песней по утрам подымаюсь, но и двухпудовой гирей в зарядку балуюсь.

К семи часам я уже был как штык: зарядился, принял душ, растерся докрасна, присобачил запасные части, позавтракал – и тут звонок: на проводе Костя-капитан, начальник милиции, я ему нужен, и он выезжает ко мне с важным документом. Я предупредил, что к восьми должен быть у Андрейки, и Костя заверил, что подвезет. И я сорок минут ждал, лопух! Про меня и от меня вы можете услышать всякое, но одно скажу, не рисуясь: я – человек обязательный и со временем, и со словом своим всегда в ладах. Сказал, что сделаю, обещал позвонить, прийти к назначенному часу – из кожи вон вылезу, на карачках приползу, но не подведу. Короче, считаю себя человеком надежным, очень высоко ценю это качество в других и терпеть не могу людей необязательных, которые забывают про свое обещание в тот миг, когда оно слетает с языка. Обычно я стараюсь с подобными прохвостами дела не иметь, а если обстоятельствами бываю к этому вынужден – скрежещу зубами и облегчаю душу неприемлемыми для слуха словечками.

Начиная от семи до без двадцати восемь я нервно вышагивал по квартире, с каждой минутой раскаляясь до немыслимой температуры, а потом запустил в атмосферу длиннющее и не делающее чести интеллигентному пенсионеру выражение и потопал к Андрейке, это километр с четвертью. Пусть теперь Костя объявляет на меня розыск, у него милиционеров – как яблок на дереве в урожайный год. Упаси бог опоздать! Степан в половине девятого отвозит Антошку в аптеку, а сам отправляется по заявкам и калымить. Жуткое воспоминание: однажды почти всю ночь читал, утром не расслышал будильника – и проспал до половины девятого! Позвонил, что жив и выхожу, на ходу оделся, к девяти прискакал – а Андрейка высунулся из окна (с шестого этажа!) и кричит: «Лю-ди! Поговорите со мной хоть кто-нибудь!» У меня чуть сердце не лопнуло.

Притопал к восьми, Андрейка еще спит, Степан, развалясь в кресле, вдумчиво изучает «Советский спорт», а Антошка, полуодетая и непричесанная, мечется по кухне, готовя мужу завтрак. Помочь не может, скотина! Потому и прихожу к восьми, чтобы освободить дочку от кухни. Погнал ее одеваться, поджарил яичницу с колбасой, заварил кофе – ешь, пей, не подавись! А прислуживаю с улыбкой, ржу, когда он острит, внимательно слушаю идиотские футбольные рассуждения, кто с левой ноги лучше бьет, а кто с правой, поддакиваю, когда он матерится по адресу судьи, назначившего чудовищно несправедливое пенальти в ворота его «Торпедо», горестно по этому поводу вздыхаю и тихо ликую, что «Торпедо» проиграло. Потом с удовольствием и душой поджариваю Антошке ее любимые тостики с сыром, чищу ее туфельки и целую мою голубку на прощанье. В аптеке у нее работа вредная, всякой гадостью за день надышится, а вечером готовь Степану ужин, гладь его штаны, слушай про футбол… А Юра, хотя уже и доктор наук, сам картошку жарит, квартиру пылесосит, бережет женские ручки и красоту…

Не помню, где вычитал, поэтому цитирую по памяти: «Я делал в жизни много глупостей, но одну не сделаю никогда: не женюсь по любви». Примерно так выразился Дизраэли, английский премьер-министр прошлого века и, безусловно, умный человек. Обливайте меня дегтем и лупите дубинами, но с Дизраэли я совершенно согласен. Девчонки, не выходите замуж по любви с первого взгляда! Вы ведь самые красивые сапожки, платья не купите, не примерив, хотя здесь в наихудшем случае теряете только деньги. Зарубите себе на носу: влюбившись, вы способны разобраться в любимом примерно так же, как слепые котята в живописи, и посему чрезвычайно велика вероятность, что примете рядового петуха за горного орла. В фильме «Вестсайдская история», который я смотрел у Птички по видеомагнитофону, имеется сногсшибательной силы кадр: ОН и ОНА, впервые увидев друг друга на танцах, мгновенно остаются на экране одни – нет, не на экране, а во всем мире. Никто для них больше не существует: ни танцующие пары, ни музыканты – никто. На мой взгляд, никогда еще не было в искусстве столь убедительно показано, какие шоры на глазах влюбленных.

За парней я меньше беспокоюсь, как-нибудь выкрутятся, а вот вы, девчонки, встряхните свои мозги и вдумайтесь в совет старого пугала: не спешите в загс! Сначала затейте такую игру: представьте себе, что вы получили задание проникнуть во вражеский тыл и собрать разведданные об одном человеке: о его семье и друзьях, пристрастиях, отношении к деньгам, учебе или работе, не глупый ли он и порядочный, где ночует – дома или в вытрезвителе, и тому подобное. И, только собрав такое досье, решайте, стоит ли доверить такому человеку будущих детей и собственную жизнь. Если я для вас не авторитет – сошлюсь на Монтеня, который доказал, что ничего важнее брака в жизни человека нет, и посему относиться к этому делу следует исключительно продуманно.

Уже по дороге я вычислил, что между Костиным и Птичкиным звонками имеется какая-то связь: он изловил грабителей, у Невзоровых большая беда, срочно требуется выходить на Костю. Напрашивался вывод: Невзоровых ограбили, а у них было что грабить, и прежде всего – великолепнейшая библиотека, в которой мне иногда дозволялось рыться, а также Елочкина импортная техника с доброй сотней кассет, среди которых штук десять с Окуджавой и Высоцким… А почему на Костю должен выходить я, если Птичка знает его как облупленного? Ладно, чего тратить серое вещество, сейчас все выясню.

Невзоровых я узнал не сразу: Василиса Ивановна была до невозможности заревана, а Юрий Сергеевич возлежал на диване с мокрым полотенцем на лбу, кривя рот и исторгая тяжкие вздохи. Не иначе как библиотека! Все свои немалые доходы Невзоровы тратили в основном на книги, причем не на какие-нибудь сверхмодные, вроде «Зарубежных детективов» и Пикуля, а на старинные издания по истории, искусству и философии, не каждую такую книгу на всю мою пенсию купишь. А супруги были именитые: Юрий Сергеич – членкор, известнейший хирург по потрохам, а Василиса Ивановна пусть не известнейшая, но все-таки популярная специалистка по нервам и радикулитам. Пользуясь таким ценным знакомством, я, как и Птичку, обильно снабжал Невзоровых пациентами, от которых супруги имели гонорар в виде сердечного спасиба и рукопожатий, каковыми и удовлетворялись, в отличие от нашего водопроводчика Григорьева – тот в ответ на подобную благодарность скромничал: «Спасибо много, мне достаточно трояка». Словом, Невзоровых я уважал, бывал у них с Птичкой в гостях, всякий раз обмирал при виде книжных шкафов и любовался главным сокровищем семьи – девятиклассницей Елочкой.

– Библиотека? – шепотом спросил я Птичку.

И тут же получил сильнейший удар обухом по голове; какая там, к черту, библиотека – Елочку арестовали! Увидев мою разинутую пасть, Василиса Ивановна заревела с новой силой, Юрий Сергеевич стал дергаться, Птичка с валерьянкой заметалась между обоими… Елочку арестовали! Красу и гордость школы и всего микрорайона! Юное чудо природы, походка, красота, улыбка – ну вылитая Оля Мещерская из бунинского «Легкого дыхания», подростки поголовно балдели, да и не только они: даже такой долгожитель, как я, при виде Елочки с хрустом распрямлял плечи и мысленно сбрасывал с них лет сорок. Пела, танцевала, играла в теннис, училась на пятерки, всеми любимая и обожаемая… Обухом по голове!

Прикрикнув на коллег и обязав их не раскрывать ртов, Птичка усадила меня в кресло и изложила суть дела.

В последнее время к Невзоровым зачастили в гости трое студентов, Елочкиных партнеров по теннису, скромных и воспитанных, из хороших семей. Невзоровым нравилось, что студенты вовлекают Елочку в интеллектуальные беседы о литературе и искусстве, с неподдельным уважением относятся к ее не по возрасту зрелым суждениям, водят ее на самые дефицитные спектакли. Словом, все было пристойно, чистая юношеская дружба, ну а если имела место и влюбленность, что в этом плохого? Оказалось: фальшь, обман, лицемерие, подлость! Эти трое мерзавцев, забив Елочкину голову комплиментами и лестью, вовлекли впечатлительного, романтичного полуребенка в преступную деятельность и сегодняшним ранним утром, воспользовавшись тем, что Невзоровы на ночном дежурстве, проникли в квартиру уехавших на дачу соседей по лестничной клетке. Сработала хорошо скрытая сигнализация, мерзавцев, распивавших чужое шампанское, арестовали, но весь ужас в том, что вместе с ними увезли и Елочку, и сейчас дитя сходит с ума где-то в милиции, и вся надежда на Костю, у которого большие связи.

Уже до начала Птичкиного монолога я сообразил, что Елочка и есть та пятнадцатилетняя девочка, которая выбила Косте злосчастный зуб – вывод, для которого большого ума не надо, равно как для другого неприятнейшего вывода: зуб сильно осложняет дело. Милицейские нравы известны: хватай и вяжи; наверняка ребенка оскорбили, вынудили к самозащите, но милиционеры – народ мстительный, такого в протокол понапишут…

Птичка пояснила, что звонить Косте не решилась, разговор не телефонный, а покинуть Невзоровых не могла, дважды из обморочного состояния выводила. Я обругал всех троих гнилыми интеллигентами – нашли время для страданий! – позвонил Косте, велел ему не выходить из кабинета, услышал в ответ какое-то невнятное бульканье, с трудом отлепил от себя воскресших от надежды супругов и попер в отделение. При мысли о том, что Елочка может сидеть в одной камере с воровками и проститутками, я перешел с рыси на галоп и ворвался в Костин кабинет взмыленный.

Костя побулькал во рту, выплюнул какую-то жидкость и радостно провозгласил:

– Привет, Квазиморда!

– Откуда знаешь?

– Елизавета Львовна рассказала, можешь предъявить встречный иск за оскорбление своей светлой личности.

С этими словами Костя хлебнул из банки, побулькал, но тут зазвонил телефон, и жидкость пришлось выплюнуть.

– Завтра утром! – рявкнул он, швыряя трубку и снова поднося банку ко рту.

– Бормотуха? – поинтересовался я.

Костя прыснул, облил жидкостью стол и погрозил кулаком:

– Шалфей, чтоб ты лопнул! Мне полоскать велено, а здесь то звонки, то дурацкие вопросы. Можешь на пять минут захлопнуть пасть?

Я обещал, но, едва он хлебнул, заржал, вызвав знаменитое Костино взвизгиванье, завершившееся дружеской бранью по моему адресу, которая перешла в брань грубую, когда беспризорная банка сползла со стола и разбилась. Зато теперь можно было приступить к делу. Слушая меня с откровенной скукой, Костя вдумчиво облизывал языком то место, где еще утром находился дважды выбитый зуб.

– Золотой, – пожаловался он, – обыскались и не нашли. Может, проглотил?

– Сходишь, отмоешь и вставишь.

– А если не проглотил?

– Невелика беда, у тебя зубов еще на десять драк хватит. Ладно, ты мне самому зубы не заговаривай, выручай Елочку!

– Птичка не обидится, если я сейчас ей позвоню и скажу, что она дура? – проворчал Костя, доставая из ящика папку, а из папки лист бумаги. – Сразу нужно сигнализировать! Протокол!

– Разорви и брось в корзину, – посоветовал я.

– Допустим, – согласился Костя. – А зуб? Ребята с Петровки вместе со мной его искали как вещественное доказательство избиения майора милиции.

– Унтер-офицерскую вдову помнишь? Ты сам себе его выбил от злости на собственную глупость. И не тяни кота за хвост, снимай трубку и звони Потапову.

– Может, лучше министру? – язвительно спросил Костя. – Черт бы побрал эту девчонку! Знал бы, сразу бы отпустил, а тут, как на грех, ребята с Петровки, завертелось колесо… Да не писай кипятком, они сами отпустят, несовершеннолетняя, наверняка просто на шухере стояла.

– Снимай трубку и звони Потапову! – грозно напомнил я.

– Субординацию забыл, Квазиморда! Майор – генералу?

– Этот генерал в твоих помощниках ходил.

– Именно это и плохо, – возразил Костя. – То, что я в свое время придал ему ускорение, – прочно забыто, а вот то, что вызывал, и не раз, на ковер – всю жизнь помнить будет… Может, – с внезапным энтузиазмом, – Вася ему позвонит?

– Без тебя бы не догадались! Птичка телефон ему оборвала, заседает где-то.

– Помолчи и дай подумать. – Костя довольно мрачно пощелкал пальцами. – A-а, где наша не пропадала, поехали! Он раньше десяти с работы не уходит, пробьюсь как-нибудь. В худшем случае уволит на пенсию, буду с тобой телеграммы разносить.

Мы уселись в Костин «газик» и поехали на Петровку. Прав великий Вольтер: один друг лучше ста священников!

Теперь, согласно литературным канонам, воспользуюсь паузой и поведаю вам о Косте Варюшкине и его не совсем обычной судьбе.

Помните, я рассказывал про любовь королевских мушкетеров? Тогда я упустил одну важную деталь: Костя-капитан, он же Арамис, тоже втрескался в Катю, объяснился, был поднят на смех и в отместку нахамил, за что я в тайне от Андрюшки вызвал Арамиса на кулачный поединок и победоносно отколотил. Вася и Мишка-пушкинист, наши секунданты, подтвердили, что поединок прошел по правилам, и мы с Костей, как благородные мушкетеры его величества Людовика XIII, тут же на месте помирились и остались друзьями. Война разбросала нас по разным фронтам, мы потеряли друг друга из виду и встретились после Победы; затем пути снова разошлись: мы поступили в институты, а Костю с его редкими тремя орденами Славы внесли на руках в Высшую школу милиции, и за тридцать лет он прошел путь от лейтенанта до полковника, начальника милиции крупнейшего областного центра. О Варюшкине Константине Петровиче не раз писали в газетах, отмечая его бесстрашие в операциях по захвату всяких рецидивистов, и быть бы Косте сегодня генералом, обладай он, кроме личной храбрости, другими, куда более важными в тот период качествами. А этих важных качеств полковник Варюшкин был лишен начисто. Вызывает, к примеру, областное руководство, так, мол, и так, обкладываешь, как волка, драгоценного для области человека, директора овощной базы; полковник туповато моргает, напрягает скудный умишко и виновато соглашается, но в тот же день наведывается к директору с обыском и возвращает казне двести сорок тысяч рублей (случай был при мне, я тогда на недельку приехал к Косте рыбачить). Руководство снова вызывает, благодарит за бдительность и усердие, но в то же время дает понять, что эти, безусловно похвальные, бдительность и усердие, с другой стороны, позорят область и искажают правдивые показатели ее хозяйственного и морального расцвета. Полковник опять соглашается, что позорит и искажает, и в ближайшую же ночь надевает наручники на высокопоставленного прохвоста, из тайников которого извлекается набитый сторублевками чемодан и фунт камешков. А когда неуправляемый полковник посягнул на честь и достоинство еще более крупных личностей, имевших своим хобби продажу горожанам государственных квартир по цене кооперативных, в город прибыла инспекция, и не какая-нибудь дежурная, а возглавляемая лично бывшим товарищем Чурбановым, первым заместителем бывшего товарища министра Щелокова, зятем тоже бывшего, но самого Леонида Ильича Брежнева! В городе начался большой переполох, начальство спешно готовило банкеты и запасное белье, поскольку Чурбанов, с одной стороны, был не дурак выпить, а с другой – любил щелкать по лбу содрогавшихся от священного восторга подхалимов.

И тут Костя вновь допустил, одну за другой, две уже совершенно вопиющие, даже чудовищные политические ошибки. Во-первых, не устроил банкета в честь высокого гостя, что само по себе было актом вызывающим и оскорбительным; и, во-вторых, будучи приглашенным на ковер в августейшую резиденцию, обнаружил отсутствие не только священного восторга, но и чувства юмора, ибо на остроумную шутку Чурбанова: «Варю-Юшкин… Не самая подходящая для работника милиций фамилия!» – с ходу и бестактно ответил: «Конечно, не такая подходящая, как ваша, товарищ генерал!» И через полчаса получил на ознакомление приказ о разжаловании до младшего лейтенанта и увольнении из органов за аморальное поведение и развал работы.

Под нескрываемо радостные и бурные овации всякой швали Костя покинул город, поселился с семьей у престарелой мамы, дал о себе знать, и мы устроили военный совет. Вася, хорошо знакомый с положением в верхах, не без горести поведал, что оспаривать приказ всемогущего фаворита осмелится не всякий член тогдашнего высшего руководства, а посему следует избрать мудрую тактику выжидания, тихо уйти на дно и устроиться на не связанную с органами работу, каковую он готов немедленно Косте предоставить. Несколько лет Костя прослужил у Васи хозяйственником, а когда наступило новое время, с Васиной помощью стал добиваться правды в своем родном министерстве. Это оказалось далеко не простым делом, так как в досье бывшего полковника было понапихано такого, что члены специально созданной комиссии за несколько месяцев исхудали на нет и чуть не рехнулись, опровергая один нелепейший факт за другим. Но досье оставалось толстым, комиссия работала со скрипом, Вася не унимался, звонил, ходил в инстанции, подключил влиятельных людей и в конце концов добился компромисса: Варюшкина для начала повысили до майора, восстановили в органах и дали на кормление рядовое отделение милиции, где он сегодня и командует.

Непостижимая удача! По радиотелефону из Костиной машины я застукал Василия Александровича Трофимова в служебном кабинете, куда он минуту назад приполз после государственной важности совещания. Вася клялся, божился и прямо-таки рыдал в трубку, что ноги не держат, на совещании измордован и размазан по стенке, в голове колокольный звон, нервы в лохмотьях и прочее; наверное, если он и врал, то не чрезмерно, пришлось извиниться за беспокойство и честно сказать, что я арестован за якобы хулиганство, звоню по разрешению сердобольного конвоира, и если Вася не хочет, чтобы я подох в камере, пусть немедленно выезжает на Петровку, где его, весь в слезах, ждет Костя. Минут через пятнадцать Вася приехал, был введен в курс дела, с неподдельной искренностью и с помощью слов, которых, голову на отсечение, вы не найдете в Полном собрании сочинений Тургенева, высказал все, что о нас думает, вызубрил наизусть мои сведения о Елочке и вместе с Костей пошел к Потапову. Меня они с собой не взяли, так как мой внешний вид, по Васиному мнению, лишал любой рассказ достоверности, навевая мысли о бежавшем из-под стражи опасном бандите. Я же был так доволен собой, что не только не огрызнулся, но даже весело осклабился, делая вид, что высоко оцениваю сей низкопробный юмор. Затем, убивая время, я стал шастать вдоль ажурной металлической ограды известного всей Москве дома номер 38, мечтая об удачном завершении затеянного мероприятия, и очень скоро убедился, что Васина шутка оказалась не такой уж и дурацкой, ибо ко мне подошел какой-то сверхбдительный лейтенант, поинтересовался документом, тщательно его изучил, с превеликим подозрением сверил фотокарточку с моей физиономией и не без сожаления отпустил с миром. Легко представить, как возликовал бы Вася, увидев эту сцену! Но этот миролюбивый жест нисколько лейтенанта не удовлетворил, а, наоборот, обострил его бдительность, и на сей раз он направил ко мне угрюмого прапорщика, который, слюнявя палец, добросовестно полистал документ, дружески похлопал меня по штанам и куртке в поисках базуки и отправился докладывать лейтенанту добытые сведения, очевидно утешительные, поскольку отныне меня оставили в покое.

Порядком взбешенный, я похвалил себя за проявленные кротость и самообладание и стал, как обычно делаю в томительные минуты ожидания чего-то или кого-то, предаваться успокоительным философским размышлениям. Абсолютно довольными собою бывают только кретины, но я, познавая по совету древних самого себя, давно пришел к выводу, что являюсь человеком исключительно везучим (если не считать Степана, редких поломок запасных частей, абсолютно ненужных встреч с Лыковым и прочей ерунды), физически здоровым и морально почти что устойчивым. Столь же давно я установил, что наибольшую приподнятость духа и удовлетворение испытываю, совершая богоугодное дело, особенно тогда, когда выкладываюсь до отказа. В этом смысле я полностью солидарен с Монтенем, который полагал, что дающий получает больше того, кому он дает (нужно проверить, это Монтень, кажется, кого-то цитировал), а если вы стопроцентный прагматик и вам это кажется смешным, то думайте что хотите, например, что я помогаю ближним из тщеславия, корысти или примитивной веры в книгу, на страницах которой Господь ставит роду людскому плюсы и минусы. Кстати говоря, прагматиков и вообще эгоистов, с легкостью необыкновенной переносящих чужую боль, у нас стало слишком много; теперь часто спорят, что тому виной – насильственный ли атеизм или неизбежная при культе личности и дальнейшем заболачивании общества порча нравов; на мой взгляд, и религиозные фанатики, и безбожники-диктаторы с одинаковым усердием заливали и заливают мир кровью, а что касается порчи нравов, то о ней, как вы помните, еще почти две тысячи лет назад писал Сенека. А если взять на веру гипотезу древних, что количество добра и зла в мире одинаково, то во все периоды кошмарной истории человечества были люди хорошие и плохие, жертвы и палачи, святые и равнодушные. Лично я в эту гипотезу верю и посему исключительно бурную газетно-журнальную полемику о вчерашних и сегодняшних нравах воспринимаю не то чтобы спокойно, но с полным осознанием субъективности обеих сторон. Единственное, что приводит меня в состояние ярости и даже бешенства, так это плач мастодонтов по Сталину, при котором был вполне устраивавший их порядок. И если такому святому человеку, как Алексей Фомич, я отчасти Сталина прощаю, то к Лыкову и ему подобным прохвостам испытываю презрение и гнев, никогда не забывая, что именно подобные загубили и Андрюшку, и миллионы других хороших и честных людей…

Так, убивая время размышлениями, я шастал взад-вперед, выкручивая шею, чтобы не прозевать выхода из главного подъезда Васи, Кости и Елочки, которую мечтал лично вручить родителям. Из частых бесед с Костей я усвоил, что милицейский аппарат, в целом решительный и энергичный в борьбе с бандитизмом, тяжел, неповоротлив, недоверчив и бумаголюбив, когда дело касается пустяковых проступков, и больше всего опасался того, что из-за не стоящей ломаного гроша формальности Елочку могут оставить ночевать в тюремной камере. Известно, что труднее всего выкинуть из головы именно неприятные мысли, и вскоре, несмотря на неимоверные усилия выкинуть, я только об этом и думал. Почти час прошел, что они там делают, черт бы их побрал?

Сердце глухо стукнуло и опустилось в желудок: из подъезда вышли Вася, Костя… и генерал Потапов! Он лично довел посетителей до проходной, пожал Васе руку, кивнул Косте, и весь этот ритуал мне до крайности не понравился. Если точнее, мне до крайности не понравилось выражение лиц его участников, не угадывалось в них приподнятости и энтузиазма. Вы, может, помните, с каким лицом Мимино, герой кинофильма «Мимино», вышел из телефонной будки после крайне оскорбительного для него разговора с мнимой Ларисой Ивановной? Примерно такое же выражение появилось на лицах Васи и Кости, когда они ко мне направились.

В этот вечер кто только меня не облаивал, но такого еще не было. Соревнуясь друг с другом в изощренности, они осыпали меня отборнейшей бранью, каковой позавидовали бы шоферюги, обозленные вечной километровой очередью за солью у нашего, рядом с Речным вокзалом, грузового порта; не позволяя себе секундной передышки и не давая мне вставить слово, они втащили меня в машину, где с новой силой облаяли и, облегчив душу, сообщили нижеследующее… А, плевать на подробности, достаточно одной Васиной фразы:

– Твоя Елочка, старое пугало, была у них атаманшей!

Не стану рисовать душераздирающую сцену на Птичкиной квартире, поскольку женских и мужских слез, а также истерик терпеть не могу, а описывать их тем более. Забегаю вперед на две недели: хозяева взломанной квартиры проявили исключительное благородство, ибо отделались они бутылкой шампанского, и, что важнее, хозяин, к превеликому счастью, страдал застарелой грыжей, а хозяйка мигренью, и расплевываться с именитыми врачами не входило в их планы. Так что претензии взломанные не предъявили, общественность тоже воззвала к милосердию, кое на какие пружины нажали Вася и Костя, – короче, всех четырех отдали на поруки воспитавшим их коллективам.

Так что в конечном счете все закончилось благополучно, особенно для Кости. Во-первых, золотой зуб, как я и предполагал, обнаружился в Костином организме, и, во-вторых, уже тогда, когда мои друзья незаслуженно меня облаивали, я обратил внимание, что Костя делает это не с таким рвением, как Вася, и очень скоро выяснил, что в самом начале встречи генерал Потапов поздравил майора Варюшкина с присвоением очередного воинского звания. Так что в отличие от Васи, который еще долго на меня рычал, Костя остыл довольно быстро, тем более что вторую звездочку на погоне мы в нашей компании основательно обмыли.

Приятно сознавать себя человеком, без которого обществу жить затруднительно. Конечно, жить оно будет и в какую-то сторону развиваться, но со скрипом. Утром звонит мне Елена Сергеевна, начальница отделения связи, и не просто говорит, а стонет: «Антоныч, голубчик, выручай, мои чертовки будто договорились, одна за другой в декрет уходят, пенсии, переводы горой лежат!»

Не звонок, а чудо – попадание в самое яблочко! Вообще-то, я планировал начать сию деятельность недели через две, но как раз вчера Костя доложил, что расследование закончено и я могу нанести Петьке Бычкову визит, для чего доставка пенсии – на редкость удобный предлог. Так что не позвони мне Елена Сергеевна, позвонил бы я сам, но тогда уже не тот эффект, вроде бы не я необходим обществу, а наоборот. Итак, потопал оформляться, продумывая по дороге предстоящую дружескую беседу с Петькой и не без удовольствия прикидывая, что пенсии, переводы плюс телеграммы пополнят мой бюджет колоссальной суммой в полторы сотни в месяц, что позволит отметить день рождения Андрюшки с небывалым шиком. Птичка, конечно, снова будет ворчать, денег у нее много, и она обижается, что я ими не пользуюсь, в отличие от дальних родственников и просто знакомых, нахально залезающих в ее кошелек, как в собственный. Скорее всего, она права, роднее меня у нее никого нет и не будет, но я привык с огромным уважением относиться к полной своей независимости, ибо, как вам известно, я пока что конь и себе на овес плюс подарки Андрейке зарабатываю предостаточно.

От избытка благодарных чувств Елена Сергеевна удостоила меня поцелуем (лучше бы она это сделала лет двадцать назад), мигом оформила и выпроводила на доставку. Так начался этот, казалось бы, ничем не примечательный майский день, который завершился двумя неслыханными триумфами. Но прежде, чем о них рассказать, я сообщу вам немало других сведений, наблюдений и мыслей, которые в конечном счете и привели к вышеуказанным триумфам.

Имея некоторую склонность совать свой нос в чужие дела, я почтовую деятельность люблю не только за весомую добавку в бюджет, но и за то, что почта дает возможность наблюдать за жизнью широких масс клиентов. Большей частью это контингент обыкновенный, без героического прошлого или выдающегося ума, но имеются и вполне любопытные экземпляры: писатель, о котором уже говорилось, несколько заслуженных ветеранов войны и труда, один изобретатель вечного двигателя, бурно перестраивающийся ученый-историк, три-четыре мозговитых старикана, одна мать-героиня, штуки три самогонщиков и баба Глаша, признанная предводительница старушечьего поголовья, создающего на скамейках общественное мнение. Если о ком забыл, то вспомню. С одним поговоришь, с другим перекинешься словами, с третьим посудачишь, с пятым, десятым – глядишь, и поумнел, расширил кругозор, приобрел кучу всяких полезных сведений.

Ближе всех к почте находится подъезд, в котором на первом этаже проживает баба Глаша, что позволяет ей через раздвинутую занавеску наблюдать за передвижением жильцов и событиями во дворе. Если помните, баба Глаша сыграла значительную роль в моем духовном развитии, поскольку именно она не моргнув глазом подарила мне «Половой вопрос» с иллюстрациями, на который я выменял Монтеня. Вношу поправку насчет «не моргнув глазом»: подарила, именно подмаргивая и сыпя прибаутками.

Не бабка – чистое золото: сухонькая, в чем душа держится, ветром бы не сдуло, а взвали на нее пуд макулатуры, подтолкни – засеменит шаг за шагом да еще по дороге чесать языком будет безостановочно. Что же касается возраста, то баба Глаша не то чтобы слишком старая, но и не молодушка: девяносто два года девчоночке. А в магазин сама ходит, и не просто ходит, а любую очередь до визга и скандала всколыхнет, сама себе готовит, стирает, слух – как у летучей мыши, память – как у студентки, язык без привязи и хорошо отточенный, глаза как миноискатели, – словом, уникальное творение нашей живой природы. В области морали и нравов познания у бабы Глаши феноменальные: точно знает, кто с кем живет, кто от кого ушел и кто, наоборот, явился с повинной, по ком тюрьма плачет, а кого хоть в святые записывай. Боятся ее как огня: стоит бабке со своим летучим отрядом оседлать скамейки, жильцы норовят исхитриться и протиснуться бочком, чтобы не попасть в простреливаемую зону, а кому не удается, проходит сквозь строй, отряхиваясь от прозвищ, сплетен и насмешек. Упаси вас бог заполучить бабу Глашу во враги – никаким душем не отмоетесь. Но я хожу у нее в фаворитах, поскольку «Трифон, твой дед, Гришуня, вечерами у меня под окном торчал и так наяривал на баяне, что все деревенские собаки от лая охрипли». А вообще, баба Глаша, если отвлечься от ее неустанной борьбы за чистоту нравов, человек довольно добрый и справедливый, если может – делом поможет, а на дело сил не хватает – даст хороший совет. Для меня баба Глаша важный источник информации, поставщик иной раз неоценимых разведданных. Между прочим, именно она исхитрилась выведать и сообщить мне про день и час, когда к Елизавете Львовне приедут балбесы с маклером. Штирлиц!

Вот я и подошел к началу этой истории. Во время наших последних встреч Медведев сначала намекнул, что имеет ко мне дело, а потом его изложил. Я тут же согласился и взялся за выполнение со всей душой. Как известно из печати, анонимки у нас признаны явлением для общества вредным и больше не рассматриваются, но это теоретически, а практически тщательнейшим образом рассматриваются, ибо каждому очень любопытно узнать про чужие грехи и нажить себе капитал, изобличив их носителя. Лично я думаю, что с анонимками, как и с водкой, одними постановлениями не покончишь, во всяком случае при жизни двух-трех ближайших поколений, поскольку народ у нас поголовно грамотный и каждому хочется чего-то такое написать: один пишет книгу, другой слово на заборе, третий письменно требует улучшения телепередач, четвертый жалуется на невыплату денег, а пятый, у которого при виде недостатков болит душа, вдохновенно сочиняет доносы. А может, просто так сочиняет, от избытка времени или внутренней потребности сигнализировать. Правда, если в период культа доносчик пользовался заслуженным уважением и даже награждался, как Лидия Тимашук, разоблачившая врачей-убийц, то в наше время он слабо надеется на официальное признание своих заслуг и обычно пользуется псевдонимом. Так вот, Медведева донимал анонимщик по имени Доброжелатель, живущий явно среди нас и хорошо осведомленный о наших ветеранских делах. Конечно, никаких таких дел против закона и совести Медведев совершить не мог и лично за себя никогда ничего не просил, но за ветеранов хлопотал, бумаги с просьбами охотно подписывал, использовал для их пробивания настырного Лыкова и порою меня; Доброжелатель же сигнализировал, что за каждую оказанную услугу Медведев взимает с ветеранов дань, и немалую. Возник шепоток, к кому-то приезжали, по слухам, какие-то люди, чего-то допытывались, и на нервы Медведеву это сильно действовало, настолько, что он дважды порывался уйти с поста председателя совета, чего Доброжелатель, видимо, и добивался. Словом, от меня требовалось его найти и всенародно высечь на вечевой площади. Легко сказать – найти!

И вот тут-то на авансцену вышла баба Глаша.

– Тоже мне секрет, – прошамкала она, когда я рассказал про поставленную мне боевую задачу, – Петька Бычков! Настю до того довел, что она в другой район меняться хочет, объявление повесила.

И мне было поведано, что Петька, он же Петр Афанасьевич Бычков, будучи соседом матери-одиночки Насти Лужкиной по лестничной клетке, вломился к Насте с гнусным предложением, был облит горячим супом из кастрюли и в отместку завалил всякие учреждения подметными письмами за подписью Наблюдатель. И не какими-нибудь, от которых запросто отмахнешься, а исключительно изобретательными. Например, в письме указано, что Настя ежедневно и нагло варит самогон, реализуя его во вред здоровью советских людей и государственной казне. Два милиционера и одна собака приходят в гости – нет ни аппарата, ни самогона. Еще через месяц: у Насти скрывается опасный для народа рецидивист, портрет которого висит на доске около милиции. Попробуй не отреагируй! Ночной налет, проверка, просим прощения, ошибочка вышла. Еще через неделю-другую директорша фабрики, на которой Настя трудится в роли ткачихи, получает письмо: «Анастасия Лужкина, которую вы в газете хвалили за выработку лишних процентов, на всех углах обзывает вас воровкой, дурой и сожительницей вашего же шофера». И так далее. Почему баба Глаша уверена, что Петька Бычков? А потому, что и дураку ясно, что Петька Бычков, никому другому Настя суп на голову не выливала.

Убежденный несокрушимой бабы-Глашиной логикой, я начал расследование, которое предваряю воспоминаниями и размышлениями.

До революции, когда не всем в обязательном порядке вменялось забивать мозги алгеброй, быть бы Петьке дровосеком. Но в эпоху неограниченных возможностей, созданных народной властью, родители сунули Петьку в школу, в которой он и переваливался из класса в класс, как куль с мукой, изнемогая под бременем знаний и временами задерживаясь для лучшего их усвоения на второй год. Его биографию Андрюшка запечатлел в юношеской поэме, отрывок из которой сохранился в кладовке:

Кретин, дубина, осел, а приспособился, уловил свой шанс за хвост! «В те времена укромные, теперь почти былинные, когда срока огромные плелись в этапы длинные…» – словом, в тот, с одной стороны, возвышенный, а с другой – смутный период наверх стала бурно всплывать накипь, всякого рода гнусь, усмотревшая в сотрясаемом беззакониями обществе удивительные для себя возможности. Это я сегодня пишу, обогащенный чужим и собственным опытом, но и тогда наших полудетских мозгов хватало, чтобы понять, что свою ослиную тупость Петька с успехом компенсирует непримиримостью к врагам народа вообще и к их детям в частности, особенно к тем, кто хорошо учился. Их-то он и третировал с высоты своего пролетарского происхождения и безмерной преданности, проходу не давал, мелом на партах писал, на спины бумажки приклеивал, на собраниях горлопанил и требовал исключения. Не скажу, что все мы вели себя по отношению к детям посаженных врагов слишком благородно: сказывались и репродукторы-громкоговорители, из которых гневный диктор по десять раз на день призывал покончить с бухаринскими (и прочими) бандами, и «Пионерская правда», учившая нас больше жизни любить лучшего друга всех детей, однако при всем том мы к своим несчастным школьным товарищам испытывали сочувствие, и тех, кто не исчезал вслед за родителями, а по какому-то недосмотру оставался в школе, стремились в обиду не давать. Когда Верочка Щукина, светлая головка, не вынесла Петькиных издевательств и уехала к бабушке в деревню, а Коля Ковалев, наш лучший математик, плача, ушел из школы учеником в хлебопекарню, мы устроили Петьке темную, и жестокую, – недели три провалялся и на время притих; и Захарке Лыкову морду били, хотя он, как парень относительно неглупый, предпочитал не прямое издевательство, а патриотические заметки в стенгазете. Но обо всем этом, а также о том, как повел себя наш директор Василий Матвеич, я расскажу чуть после, а сейчас продолжу о дальнейшем жизненном пути Петьки Бычкова.

Когда возникли советы ветеранов и мы стали заполнять анкеты о фронтовом прошлом, обнаружилось, что Петька всю войну выполнял особо важные задания, но не на западе страны, где шли бои, а на востоке, где он в неимоверно трудных погодных условиях нес боевую службу по охране и перевоспитанию врагов народа, а в дальнейшем и предателей вроде Девятаева и воскрешенных впоследствии благородным пером Сергея Сергеевича Смирнова защитников Брестской крепости, которых величайший на свете гуманист объявил изменниками Родины. После Двадцатого съезда уцелевшие враги и изменники возвратились домой, а Петька остался без любимой работы, ну, не совсем остался, конечно, потому что такие ценные кадры на улице не валяются, но именно без любимой, и до выхода на заслуженную воинскую пенсию перебивался охраной каких-то складов от проникновения жуликов и несунов. Не то! Однажды, разнося пенсии и переводы, я застал Петьку в состоянии сильного подпития, и он, частично потеряв присущую его профессии бдительность, ознакомил меня с фрагментами из своего прекрасного прошлого. Полная и бесконтрольная власть над раздавленными людьми – вот почему та работа была любимая. Хотя вся кровь кипела и пальцы в сжатом кулаке хрустели, я сидел, слушал, поддакивал – уж очень хотелось понять, что там происходило, какие чувства испытывал этот примитивный недочеловек, который профессора-астронома и доходягу-писателя приспособил чистить нужники («а от них больше никакой пользы, мозгляки паршивые»), а бывших фронтовых офицеров, даже одного полковника из Бухенвальда, отрядил бить кирками мерзлую землю, и прочее. И все же я не выдержал, встал, обложил его лютой бранью, ушел – и больше пенсии ему не носил.

Меня он с той поры ненавидит, но боится: во-первых, знает, что я дружу с властью – с Васей Трофимовым и Костей Варюшкиным, а перед властью Петька привык подобострастно пресмыкаться; во-вторых, опять же знает, что в случае чего я могу очень даже серьезно врезать, так что лучше со мной не связываться. Ветераны его сторонятся – брезгуют, но, как выразился по поводу Лыкова Медведев, опасаются – а не остались ли у старой кобры ядовитые зубы? Народ у нас ученый, сегодня гласность и перестройка, а завтра? Более или менее терпимо относится к Петьке разве что Лыков, да и тот не такой дурак, чтобы демонстрировать свою терпимость, – пачкаться никому не охота. Живет Петька со старой женой, забитой и навсегда, видать, запуганной, детей у них нет, – словом, доживает свою никчемную вредную жизнь.

Может, теперь вам понятно, почему я с ходу поверил бабе Глаше: да, Петька Бычков вполне мог оказаться искомым анонимщиком, всей своей поганой биографией он к этой деятельности был подготовлен преотлично.

Хотя Костя всячески отбрыкивался и взывал к моей совести, я без всякой жалости взвалил на него это малоприятное дело. Анонимщиков Костя не выносил, причем главным образом потому, что разоблачать их бывало до крайности хлопотно и противно. Не опомнившись еще от истории с Елочкой, поминутно меня ею попрекая, он вопил, что лучше бы я попросил его пойти с голыми руками на вооруженного до зубов бандита. Я обещал при случае обратиться к нему с подобной просьбой, но сейчас потребовал незамедлительно заняться нашим старым школьным приятелем Петькой.

В детективах принято приводить различные словечки из жаргона воровского мира, знание которых необходимо сыщикам для углубленного понимания сложной души преступника. В разговорах Костя тоже сыпал словечками, но я не стану засорять ими данное повествование, поскольку в них путаюсь, да и вообще не люблю. Но одно приведу, его он употреблял, когда в розыске случалась крупная неудача, ложное попадание. Это словечко, а именно «клиент протух», Костя без особого уныния, даже с неким злорадством произнес, когда экспертиза показала, что хотя анонимки писаны мужской рукой, но принадлежат они не Петьке Бычкову, а гражданину по фамилии Икс, разыскивать которого милиция, озабоченная квартирными кражами, доставкой нетрезвых людей в вытрезвители, самогоноварением и прочим, в данное время возможностей не имеет, и если Икс мне так уж необходим, то я могу дать объявление в «Вечернюю Москву» с просьбой откликнуться.

Донельзя разочарованный, я поплелся к бабе Глаше… Бабуля моя бесценная, живи до ста лет и даже в два раза больше! Ну, вылитый Штирлиц! У Петьки, конечно, не семь пядей во лбу, но и не такой он набитый дурак, чтобы самому писать, ходит к нему этакий прыщ с Левобережной, морда кирпича просит, шея по веревке плачет, глаза крысиные, а в сумке завсегда бутылки звякают. Не иначе как этот прыщ и пишет под Петькину диктовку, хочешь верь, хочешь проверь.

Чтоб не утомлять ваше внимание избыточными деталями, сообщу, что за прыщом я проследил, адрес аккуратно записал и добытые сведения вручил исключительно тяжело вздохнувшему Косте, честно предупредив, что, если и этот клиент протухнет, баба Глаша добудет десяток других. Не протух! На сей раз Костя сработал на славу: все доносы на Медведева и Настю написаны рукой Ивана Козодоева, пенсионера, боевого соратника Петра Бычкова по караульной службе, ранее не судимого, если не считать привода за квартирную драку и штрафа за самогоноварение. На радостях я приволок бабуле огромную, с письменный стол, коробку конфет, расцеловал в обе щеки, пообещал все газеты отдавать ей на макулатуру (бабуля подторговывает абонементами – прибавка к пенсии) – словом, так растрогал мою бесценную, что она заставила меня выдуть самовар чаю с клюквенным вареньем и в который раз пожалела, что не открыла окно моему деду, когда он наяривал на баяне.

В тот же вечер мы с Медведевым, Костей и Птичкой устроили военный совет, решая, всенародно ли выпороть Петьку Бычкова или просто захлопнуть ему пасть. Медведев проголосовал за пасть, так как доносы касались его лично, Птичка из чувства жалости к забитой Петькиной жене тоже высказалась за, Костя активно их поддержал (на хрена ему лишняя работа, вызовы, допросы, мало у него других хлопот), и я, настаивавший на порке, с глубочайшим сожалением подчинился воле большинства.

А теперь возвращаюсь к началу этой главы. Оформившись и набив сумку деньгами, я лихо поднялся на третий этаж к Петьке, вручил ему пенсию и завел с ним задушевнейший разговор. Услышав, что он доносчик, клеветник, сукин сын и подлец, Петька почему-то занервничал и пытался выпереть меня из квартиры, так что пришлось применить физическую силу. Я ухватил его за грудки и так швырнул в кресло, что то ли в нем, то ли в Петьке что-то хрустнуло, потом выслушал, как музыку, вопль о привлечении за избиение и душевно извинился за неумышленную, не свойственную мне грубость. Затем я заставил его позвонить Насте и заверить ее, что никакого беспокойства от него ей отныне не будет и свое объявление об обмене она может снимать. Схваченный железной рукой за горло, Петька позвонил и заверил, поклялся мне, что отныне будет в первых рядах борцов за моральную перестройку, в порыве раскаяния выдал мне еще кое-какие ошеломляющие сведения, и на сем мы расстались.

Я уже упоминал, что в числе моих клиентов имеется ученый-историк, он же философ и публицист, находящийся в процессе перестройки. Вот уже более сорока лет, будучи на своем боевом посту, я перетаскал ему сотни две переводов – гонорары за научные и псевдонаучные публикации, и поэтому каждое мое появление Юрий Николаевич встречает с неподдельным энтузиазмом, ибо, как выразился немецкий философ Лихтенберг, даже самый мудрый человек больше любит тех, кто приносит деньги, чем тех, кто их уносит. А у Юрия Николаича три дочки (старшей под сорок) и четверо внучат!

Хотя он знает, что лиц его профессии я не слишком уважаю за восторженный визг, которым они сопровождали каждое высказывание сменявших друг друга вождей, между нами установились не скажу чтобы дружеские, но доверительные отношения, и, когда у обоих есть время, мы охотно беседуем. Много лет Юрий Николаич служил в каком-то сверхзакрытом архиве и, веря, что я его не продам, частенько рассказывает не предназначенные для печати истории о Сталине, Хрущеве, Брежневе и их соратниках. Человек он эрудированный, веселый и остроумный, хотя и циник, что в данном случае понятно, так как профессия обязывает его думать одно, а говорить другое.

Сегодня я притащил ему перевод на три сотни за журнальную публикацию о перебитых ленинских кадрах, получил трешку на чай (у него беру, клиент он широкий и щедрый) и был приглашен на беседу.

– Статью прочитали? – нетерпеливо спросил он.

– Даже два раза. Наконец-то вас прорвало! Много отзывов?

– Сплошной трезвон! Но чуть ли не половина звонивших обещала набить мне морду.

– Рад за вас.

– За то, что мне набьют морду?

– Получить по морде за правду почетнее, чем орден за ложь.

– Ваше или Монтеня?

– Мое. Жаль, раньше не написали эту статью, материал-то у вас был, года два назад рассказывали. Запоминают Колумбов, а не тех, кто повторял их плаванье.

– Какой из меня Колумб! Мне нужна не слава, а кооперативная квартира для младшей дочери, сколько можно жить в коммуналке. А что касается того, что раньше не написал… Эх, Григорий Антоныч, у меня отличнейшее настроение! По рюмашечке, а?

– Нахожусь при исполнении…

– Плевать на исполнение! Я чувствую себя как крепостной, которому дали вольную! Стоит за это выпить?

Я согласился, что стоит, и мы выпили.

– Антоныч! – торжественно изрек профессор. – Признайтесь, что сегодня впервые за сто лет нашего знакомства вы слегка меня зауважали. Угадал?

– В общем, да. Хотя, если честно, заслуга ваша не так уж велика: во-первых, кое-что проскочило в печать до вас, во-вторых, как сказал один очень умный человек, с особым наслаждением топчут то, что некогда внушало ужас.

– Верно, – согласился Юрий Николаич. – Хрущев не мог простить Сталину того, что плясал у него на даче гопака, труднее всего забывается унижение… Нет, ваше вернее: то, что внушало ужас… Ужас и страх, с утра до ночи, и особенно ночью, я ведь тоже прошел через это… Не помните, за что принесли мне мой первый гонорар?

– Великолепнейшим образом помню. Вы с отчаянной смелостью взяли под защиту человека, очень в ней нуждавшегося, – товарища Сталина. Доказали, что теперь, когда он открыл новые горизонты в смысле языкознания, страна может прямиком дуть к коммунизму.

– Ну и память, черт возьми! А следующий гонорар?

– Был большой перерыв – года три, кажется.

– А почему перерыв, не знаете? А потому, что Сталин прочитал статью и обронил: «Написано бойко, но подхалим. Подхалим!» Почему именно я попал в подхалимы, когда от желающих лизать его сапоги не было отбою, – до сих пор не пойму, но пришлось лечь на грунт, притихнуть и вздрагивать по ночам, когда мерещились шаги на лестнице. Вот так! С этим ясно, а следующий гонорар?

– Минутку… Когда вождь скончался и слезы на ваших глазах высохли, вы едва ли не первым провозгласили, что настоящим, почти что гениальным теоретиком и практиком является не покойник, а его преемник Никита Хрущев. Кажется, в «Известиях»?

– Живая хронология! – воскликнул Юрий Николаич. – Я ожил, воскрес, как погибающий в пустыне путник, нашедший колодец! После Двадцатого съезда я работал как одержимый, газеты и журналы засыпали меня заказами, я был августейше одобрен, награжден…

– Можно продолжить? – спросил я. – И тут Никита Сергеич почти что добровольно стал пенсионером. Но не успел он, кажется, еще получить свою первую пенсию, как вы опять чуть ли не первым догадались, что он был волюнтаристом.

– Далеко не первым, – Юрий Николаич чуточку покраснел, – в Колумбы я никогда не лез. Кстати, прошу в качестве смягчающего обстоятельства учесть, что от приглашения в консультанты фильма «Дорогой Никита Сергеич» я отказался.

– Предчувствие? – спросил я.

– Пожалуй. Никита зарвался, и аппарат его сожрал. Потом лично Михаил Андреич Суслов, так своевременно отправивший своего благодетеля на пенсию, – впрочем, у него был перед глазами отличный пример: точно так же Хрущев расправился со своим спасителем Жуковым – лично посоветовал мне заняться научными изысканиями в области освоения целины. Было немного стыдно, зато на целине я защитил докторскую и доставил вам массу работы.

– Вы еще забыли про землянку на Малой земле, – мстительно напомнил я.

– А кто про нее не писал? – огрызнулся Юрий Николаич. – Историческая реликвия! Если бы даже этой землянки не было (а ее, кажется, в самом деле не было), ее нужно было бы выдумать! Нешуточное дело – кузница, где ковалась Победа. Авторитет вождя!

– Но не все же брехали, – сказал я.

– Тот, кто не брехал, превратился сначала в лагерную, а потом в звездную пыль!

– То было при Сталине, потом за правду не сажали, просто не печатали.

– Иными словами, лишали куска хлеба, – согласился Юрий Николаевич. – А дочки? А первые внучата?

– Разрешите сослаться на Монтеня. Имея в виду ваш случай, он писал, что никакая личная выгода не оправдывает насилия, совершаемого над нашей совестью.

– У вашего Монтеня было богатое поместье и куча золота.

– А у Булгакова и Платонова что было? Куча долгов. На хлеб они с грехом пополам зарабатывали. Платонов, великий Платонов – дворником! – а без икры научились обходиться. Вам же очень хотелось кормить дочек икрой, а самому ходить с набитым халвой ртом.

– Какой, к дьяволу, халвой?!

– Неужели не читали Леонида Соловьева, автора несравненного Ходжи Насреддина? О, мудрый эмир, о, мудрейший из мудрых, великий владыка, подобный солнцу своим блеском! Не пойму, как Соловьев уцелел, ведь лучшей пародии на культ личности никто так и не написал. А Сталин был человеком очень даже неглупым и начитанным, уж Соловьева читал наверняка – и почему-то не посадил. Загадка, судьба-индейка! Так насчет халвы. Пресветлый эмир либо набивал своим мудрецам рты халвой, либо повелевал лупить их палками по пяткам. То же самое делал и Сталин со своими скоморохами, воспевавшими его военные, научные и гражданские подвиги, а за ним и его преемники. Мало, что ли, халвы вам досталось?

– И по пяткам тоже.

– Значит, заслужили. Из истории известно, что диктатор кормит своих мудрецов исключительно за громкий и преданный лай, а кто лает недостаточно усердно, тот изгоняется из стаи и кормится объедками.

– Если с него в воспитательных целях предварительно не сдирают шкуру, – усмехнулся Юрий Николаич. – Немало философов и историков Сталин перевоспитал именно таким образом… Сейчас нас принято упрекать, напоминать, что ложь – удел раба. Думаю, что подавляющее большинство моих коллег дорого бы дали, чтобы их писания были прочно забыты. Не выйдет! Молодые кадры, знающие о культе личности понаслышке, тщательно изучают старые подшивки и с ликованием вытаскивают нас за волосы. Будто мы, оставшиеся в живых, могли вести себя иначе… Неправда, как говорил Платон, достигает предела, когда несправедливое почитается справедливым. Мы все приложили к этому руки, я, скажем, писал, а вы читали и молчали. Мы все напрочь забыли, что философствовать – значит сомневаться; от сомнений нас отучали и палкой, и халвой. А ведь кто из нас не понимал, что общество начинает загнивать с того момента, когда исчезает правда! Это теперь мы торжественно провозглашаем, что склонять колени можно только перед истиной, а не перед человеком, заполучившим на нее монопольное право… За истину!

Мы чокнулись.

– А ведь было время, Юрий Николаич, – сказал я, – когда история и философия считались науками, а историки и философы – учеными.

– Было… А может, это нам приснилось?

– Вы в состоянии представить, чтобы Ключевский или Соловьев ждали указаний государя императора, как следует оценивать версию о приглашении варягов на Русь или правление Ивана Грозного? Или чтобы Пушкин консультировался с Бенкендорфом, когда писал Годунова и «Историю пугачевского бунта»? А вы даже сегодня ждете, когда высокопоставленная комиссия решит, кто был врагом народа, а кто не был.

– Между прочим, комиссия это решает с моей помощью, – не без гордости сказал Юрий Николаич. – Чуточку меняет дело, не так ли?

– Не очень, – возразил я. – Ходите вы вокруг да около, сплошные оговорки. Лучше бы, не дожидаясь указаний, взяли бы и написали всю правду. Не по кусочкам, как в вашей последней статье, а всю правду.

– Эх, Григорий Антоныч…– вздохнул Юрий Николаич,– не так все просто, как вы думаете. Помните библейскую притчу, как Моисей сорок лет водил евреев, бежавших из египетского плена, по Синайской пустыне? Моисей просто ждал, чтобы вымерло поколение, побывавшее в рабстве! Чтобы в обетованную землю пришли люди, родившиеся свободными! Неужели не видите, как историки, философы, социологи хватают друг друга за глотки? Да и писатели тоже – идейная борьба! И будут хватать, потому что тех, кто разрушает пьедесталы, не так уж намного больше, чем тех, кто скучает по старым порядкам. Ну, допустим, напишу я всю правду, какой ее вижу, а вы же первый поднимете крик, что я перевертыш и приспособленец, поскольку всю жизнь писал обратное. Единожды солгав, кто тебе поверит, а мы лгали десятилетиями! Подождем, пока наше поколение вымрет, будущие Ключевские и Соловьевы сегодня ходят в коротких штанишках, правду суждено сказать им… А я им помогу!

Юрий Николаич подошел к письменному столу и вытащил из ящика толстую папку.

– Обратите внимание на дату, – он протянул мне папку, – начато пятого апреля тысяча девятьсот пятьдесят третьего года, через месяц после похорон Сталина… Кстати, мы редко вспоминаем, что в один день с ним умер великий Сергей Прокофьев! Даст бог, пройдет время, и в этот день будут поминать именно Прокофьева… Я как-то вам рассказывал, что имел доступ к сверхважным и сверхзакрытым документам. Над этой рукописью я работал пятнадцать лет.

– «Сталин. Жизнь и смерть тирана», – прочитал я. – Дайте на денек, хотя бы на ночь.

– Не дам.

– Почему?

– Архив Сталина еще закрыт.

– Так напечатайте ее, черт возьми!

– Я же вам сказал, что архив еще закрыт.

– Хотя бы попробуйте!

– И не подумаю. И знаете почему? – Юрий Николаич невесело усмехнулся. – А вдруг ее напечатают? Не делайте круглые глаза: именно того, что ее напечатают, я и боюсь. Да, боюсь: сталинистов хоть пруд пруди, а у меня дочки, внучата…

– Мне жаль вас, Юрий Николаич.

– А мне, думаете, самого себя не жаль? Пятнадцать лет работы, уникальные документы, с которыми знакомы единицы… А разве Пимен свою летопись напечатал? Но ею, вспомните, воспользовался Пушкин! А, к дьяволу! Хотите забавный эпизод?

А чего мне его, с другой стороны, жалеть? Всю свою жизнь пускал мыльные пузыри, но прожил ее вполне благополучно, был не раз обласкан и награжден; ну а то, что не использовал единственного шанса что-то после себя оставить, я и вовсе не могу оправдать: даже трусость должна иметь разумные пределы.

Эпизод тем не менее я слушаю с вниманием.

– Итак, жили-были три академика, – начал Юрий Николаич, – из самых в свое время известных и авторитетных. Не философы – львы, Сократы! Пожалуй, Сократа беру назад, слишком для него много чести, он все-таки академиком не был и персональной машины не имел; лучше львы и мудрецы, какие бухарскому эмиру и не снились. Чуть вождь приоткрывал рот – не просто восторги вроде «о великий и несравненный!», а теоретические обоснования. Крупнейшие в мире специалисты по четвертой главе «Краткого курса истории партии»! Как известно, в этой главе вся философия подана как таблица умножения: никакие тебе Спинозы и Гегели не нужны, все разжевано, ясно и до изумления вульгарно. Ну что-то вроде американского издания «Войны и мира» на двадцати страничках – было такое, для занятых людей, которым некогда было засорять мозги размышлениями. Знаменитая четвертая глава, азбука диалектического материализма, его вершина! Единственный недостаток – мала по размеру, автор при всей его гениальности разогнаться не сумел, философом он был довольно примитивным. И вот три академика разбавляют четвертую главу целым Байкалом пресной воды и создают на этой основе учебник марксистско-ленинско-сталинской философии, который заслуживает благожелательного кивка самого Хозяина и первую премию его имени. Каково?

– Пока ничего забавного, – проворчал я. – Обыкновенные прохвосты.

– Ошибаетесь, – возразил Юрий Николаич, – стать академиками по общественным наукам в то время могли лишь прохвосты незаурядные. Я же подчеркивал – львы! Однако согласен, начало этой истории достаточно банальное, зато концовка достойна пера Вольтера! Итак, получили они Сталинскую премию первой степени, тысяч, кажется, двести по старому счету, и что же с этой огромной суммой делать? Разделить на три части, приобрести всякое барахло или положить на сберкнижки? Так бы поступили прохвосты, как вы говорите, обыкновенные, а наши же решили денежный капитал обратить в политический. Жили они на окраине академического поселка, на их дачах дорога кончалась, образуя, как кто-то удачно сострил, «философский тупик»; и вот новоиспеченные лауреаты задумали и осуществили политически грамотную и идеологически выдержанную идею: на полученную денежную премию заказали известному скульптору бронзовую фигуру вождя и водрузили ее на пьедестал у своих дач. Патриотизм, верность идеалам, любовь и преданность! Сталин, говорят, растрогался до слез; впрочем, думаю, что, скорее, усмехнулся и процедил про себя: «Подхалимы… Подхалимы, но полезные». Между тем академики насадили вокруг пьедестала цветы, сдували с бронзового идола пылинки… Казалось бы, благородный пример грядущим поколениям на века, но люди смертны, даже бессмертные; наступает март 1953-го, потом Двадцатый съезд, постановление о культе личности, последующие события – и портреты, изваяния вождя настоятельно рекомендовано убрать к чертовой матери. Вот тут-то и потребовалось бы перо Вольтера! Владельцы идола, страшно обеспокоенные, бегут в сельсовет, возмущаются: обратите внимание, торчит у наших дач бронзовое пугало, пейзаж портит, требуем убрать. А сельсовет: извините, но политически вредное пугало – ваша личная собственность, убирайте за свой счет. Пришлось снова сбрасываться, нанимать тракториста, и при огромном стечении чрезвычайно довольного редкостным зрелищем народа предводитель львов дрожащей старческой рукой святотатственно набросил петлю на шею идолу, тракторист весело рванул за рычаги и поволок нужный стране цветной металл на пункт вторсырья. Погодите, еще один эпизод! Вы сто раз проходили мимо Дома Правительства, ну, трифоновского Дома на набережной у кинотеатра «Ударник», откуда во второй половине тридцатых годов известных всей стране жильцов переселили в лагеря. В свое время дом, как невеста цветами, был напичкан изваяниями вождя, которые, как мы уже установили, Никита Сергеич велел убрать. Чтобы не слишком надрываться, дворники просто перетащили бюсты на балюстраду у крыши, откуда они с улицы не были видны, и на этом успокоились. И вот однажды киношники забрались на эту самую балюстраду, с которой открывался эффектный вид на Кремль, стали готовить съемку – и замерли, ошеломленные сказочно-неправдоподобным зрелищем. Бюсты вождя, вселявшего в души людей восторг, ликование, ужас и трепет, обнаглевшие от безнаказанности жильцы приспособили для совершенно уж низменных целей: навесили веревки и сушили трусы, рубашки, кальсоны… Попробуйте сказать, что не впечатляет! Воистину: от великого до смешного один шаг!

– Впечатляет, – согласился я, – но дайте почитать рукопись.

– Не раньше чем через год-два.

– А если я за эти годы скончаюсь? Будете мучиться угрызениями совести.

– Ничего, вы мне сами доказали, что она у меня дубленая.

– Вам не так аккуратно будут приносить переводы.

– Это уже существенней… Ладно, я подумаю.

– Кто-нибудь знает про рукопись?

– Два-три человека.

– Лыков, ваш сосед, случайно, не знает?

– Этого еще не хватало! С этим парнем я беседую только о погоде.

– Эх, растравили душу! А если не вынося – у вас дома?

– Я же сказал, что подумаю.

– Спешите, пока я жив!

На сем мы расстались, и я поспешил с доставкой к другим клиентам.

Накаркал, да еще как! Выйдя из лифта, я увидел двух парней, настроенных весьма решительно. В руках у одного сверкнул нож.

– Дыши спокойнее, дед, – сказал тот, кто с ножом. – Дай на память сумку.

Лезвие слегка коснулось живота – очень неприятное ощущение.

– Берите, ребята, на здоровье. – Я дружелюбно осклабился. – Только денег здесь чепуха, сотни две осталось, раньше, что ли, не могли со мной познакомиться?

– Не расстраивайся. – Тот, кто без ножа, снял сумку с моего плеча. – Часики имеешь? Да нет, таскай сам, только пять минут не выходи, сопи в обе дырочки и напевай про себя песни. Чава-какава, дед!

Лопухи! Выследили однорукого, легкую добычу… Знали бы они, что моя правая бьет, как молот! Все равно куда, лишь бы попасть. Одного я рубанул в челюсть, другому врезал под ребра – и оба прилегли: один – совсем тихо, а другой – издавая булькающие звуки. Нож я подобрал, попросил выскочившего на шум Витьку Калугина, из совета ветеранов, чем-нибудь связать ребятишек и позвонить в милицию.

К приезду Кости они очухались.

– Считай, что твой портрет я нарисовал, – многообещающе сказал тот, кто получил по челюсти.

– Ну и зря, друг, и ты не Леонардо, и я не Джоконда.

– Сочтемся, дед! – пообещал другой.

– Вряд ли, – усомнился я. – Ну сколько я еще проживу? Лет пять-шесть. А ты выйдешь годков через десять. Костя, не те, кого искал?

– Может, и те. – Костя почесал в затылке. – Почерк похож. Если те, получишь ценный подарок – мою личную благодарность.

В общем, день прошел полезно: побеседовал с интересным человеком, помог родной милиции и добавил к зарплате трешку. О ней я вспомнил, когда пришел домой. Трешка! Подумаешь, деньги, а ведь было время, когда такого же достоинства купюра до крайности меня взволновала. Воспоминание детства!

Прерываю повествование и лезу в кладовку.

Мне было лет десять, когда я познал великую силу денег. До того памятного дня нам с Андрюшкой тоже доводилось ворочать немалыми суммами, но то были деньги абстрактные, без плоти и крови. А нам до зарезу нужны были наличные, так называемые не педагогические деньги. Дело в том, что двадцать копеек, выдаваемые на воскресное мороженое или кино, были нашим пределом. Но наши потребности были значительно шире. Мы чувствовали себя в силах есть мороженое каждый день, причем готовы были биться об заклад, что три, а то и пять порций не принесут нам вреда. Но с нами никто не собирался спорить, ибо взрослые с присущей им самоуверенностью считали, что лучше нас знают наши потребности. Видимо, они полагали, что, выдав мальчишке полтинник, они свернут его с пути добродетели, как будто он, получив такую гигантскую сумму, немедленно отправится прожигать жизнь в Монте-Карло.

Поэтому мы вынуждены были удовлетворять постоянный голод в наличных за счет сделок с совестью. Теперь я могу признаться в том, что ежедневно вместо двух килограммов хлеба мы покупали на двести граммов меньше, а на заработанные деньги приобретали пятьдесят граммов монпансье. Мы с хрустом грызли леденцы молодыми зубами, нимало не заботясь о чудовищности своего поступка. И лишь много лет спустя я раскаялся. Сидя на приеме у зубного врача, я понял, что нужно было покупать конфеты помягче.

Однако вернусь к началу. В один прекрасный зимний день в нескольких шагах от магазина я нашел скомканную и промерзшую до костей трешку. Это были большие деньги, и у меня остановилось дыхание: три рубля, между нами говоря, на улице не валяются. Пока трешка таяла у меня за пазухой, я приводил в порядок свои мысли: Андрюшка лежал дома с вывихнутой ногой и ничем не мог мне помочь. Собственно говоря, я рассчитывал найти более крупную сумму денег. Ее размеры я точно не определил, но знал, что она значительно, во много раз превышает найденную трешку. Так что поначалу я был разочарован. Раз уж эта никому не нужная трешка все равно валялась в снегу, почему бы ей не быть хотя бы десяткой? Или… страшно сказать! Если бы я нашел «страшно сказать», то знал бы, как поступить. В витрине магазина «Динамо» стоял двухколесный никелированный велосипед, возбуждавший у нашего брата мальчишки туманные мысли о пределах человеческого счастья. Разумеется, мы с Андрюшкой купили бы велосипед и немедленно прокатились бы по улице, хладнокровно считая, сколько встречных мальчишек упадет с разрывом сердца.

Я поймал себя на том, что начинаю ненавидеть найденную трешку. Я тогда еще не знал, что неудовлетворенность и стремление к большему – движущая сила и что, когда человек всем доволен, он останавливается в своем развитии. Но стихийно я это сознавал и изо всех сил проклинал ни в чем не повинную трешку за то, что она не оказалась более крупной купюрой.

Я призвал себя к порядку и начал думать, как получше израсходовать свой капитал. Как я ни крутил, получалась нехитрая комбинация из монпансье, пряников и маковок. На долю секунды мелькнула мысль о том, чтобы прийти домой и жестом, исполненным неслыханного великодушия, протянуть трешку маме, но материальные издержки настолько превышали моральный выигрыш, что я с ходу от этой мысли отказался.

Васе и Косте, которые проходили мимо, показалось странным выражение моего лица. В то время я думал, что наша встреча – случайность, и лишь теперь понимаю, что она была закономерна. Ибо друзья совершенно непостижимым, еще не изученным наукой собачьим нюхом всегда чувствуют, когда у приятеля имеются наличные деньги. Узнав о моих сомнениях, Вася и Костя великодушно и без всяких колебаний предложили свои услуги. Они были согласны разделить со мной бремя моего богатства на условиях, которые приводили их в восторг. Вася сказал, что хотел бы получить свою законную долю наличными, так как он копит деньги на авторучку, а Косте срочно нужны были два рубля на бамбуковую палку.

– А что нам с Андрюшкой останется? – с негодованием спросил я.

– Ты еще найдешь, – с уверенностью сказал Вася.

– Ты везучий, – льстиво добавил Костя.

Я показал им фигу – жест, который на всех языках означает несогласие с мнением предыдущего оратора. Вася обиделся и заявил, что ему плевать на мою трешку, а Костя, используя тактический промах соперника, тут же подсчитал, что теперь мне, Андрюшке и ему достанется по рублю и, если я свой рубль ему одолжу, он купит свою дурацкую палку.

После шумного спора было решено истратить всю трешку на конфеты и пачку папирос. Я вытащил оттаявшую купюру из-за пазухи, и… раздалось горестное «ах!» – свидетельство полного крушения надежд. Как писал Лермонтов:

То, что я принял за трешку, оказалось одной из ее половин. Соответственно, упали и мои акции: из благодетеля человечества я сразу же опустился до уровня гнусного обманщика и проходимца. От моей популярности не осталось и следа. Вася и Костя, которые минуту назад обращались со мной бережно и почтительно, как с фарфоровым сервизом, осыпали меня грудой насмешек. Что ж, популярность вообще штука довольно нестойкая: достигать ее можно всю жизнь, а потерять в одно мгновение.

Надеясь на чудо, мы перепахали весь снег, но нашли только почерневшую кость, которой Вася посоветовал мне подавиться. Поругиваясь на ходу, мы отправились в сберкассу, где, по словам Кости, меняют порванные деньги на новые. В сберкассе нас встретили не так, как встречают дорогих гостей. То, что кассир, грубый мужчина в железных очках, посоветовал нам сделать с огрызком трешки, сильно противоречило использованию денег по их прямому назначению. Из магазина, куда мы сунулись с аналогичным предложением, нас вытолкали в шею. Дело кончилось тем, что Костя выменял кусок трешки на четыре папиросы «Беломор», причем киоскер имел нахальство заявить, что эта операция ставит его на грань банкротства. Физиономия у него, однако, была весьма довольная.

Андрюшкину беломорину я спрятал в карман, и мы с горя закурили, спрятавшись в подворотне. Я читал, что грех всегда сладок, но от первой в жизни папиросы нас с Васей едва не вывернуло наизнанку. Костя, который лихо пускал кольца, обозвал нас маменькиными сыночками и посоветовал положить снегу под дых. Я сунул комок снега за пазуху, и нащупал на животе какую-то бумажку. Еще не веря страшной догадке, вытащил бумажку на божий свет, и…

Лермонтов ошибался. Дважды из груди одной все-таки вылетает крик такой. Я убежден, что ни одной половине трешки на земле не доставалось столько справедливых проклятий. Мы бросились к киоскеру, но не тут-то было. Тертый калач, он сразу сообразил, в чем дело, и не соглашался выпустить добычу из своих цепких лап ни за какие сокровища. Зато из чувства искренней к нам симпатии, как заявил этот прохвост, он готов приобрести вторую половину трешки – на тех же кабальных условиях.

Схваченные за горло железной рукой эксплуататора, мы взяли еще четыре папиросы и пошли, солнцем палимы.

На этом можно было бы закончить историю о трешке, если бы на ней не висело проклятие.

Из нескольких тысяч курильщиков нашей окраины Костя, чтобы прикурить, выбрал самого достойного. Эта честь выпала Василию Матвеичу, директору нашей школы. Пока Костя прикладывался к огоньку, Василий Матвеич добрым отеческим взглядом смотрел на нас, впавших в столбняк преступников с лихо торчащими изо рта папиросами, потом погладил по голове впавшего в столбняк Костю и ласково попросил пригласить к нему для беседы наших родителей. Он так опасался, что в сутолоке будней мы можем запамятовать его просьбу, что на всякий случай переписал наши фамилии. Должен сказать, что беседа состоялась, и ее выводы мы ощущали на своих грешных шкурах недели две.

Кроме того, я сделал выводы и для себя лично. Разумеется, не сразу после истории с трешкой, а в процессе накопления жизненного опыта. Я понял, что деньги приносят больше разочарований, чем радости. В этом меня убедили Стивенсон и Лондон, Бальзак и Золя, которые показали, что гоняться за деньгами столь же бесперспективно, как за собственной тенью: все равно поймаешь одну иллюзию. Будь я верующим, то подумал бы, наверное, что Бог дал людям деньги, чтобы смертные легче осознавали иллюзорность своего бытия, и что в деньгах нет ничего сверхъестественного, кроме быстроты, с которой они уплывают из наших рук, едва успев появиться.

Кроме того, проучившись два года в институте, я узнал, что когда-нибудь деньги исчезнут, а из золота будет построена показательная общественная уборная. Я был настолько поражен этой перспективой, что решил относиться к деньгам со снисходительной иронией. Так я и поступаю отныне – если позволяет состояние моих финансов. Какое-то количество денег все-таки человеку нужно, и если кто-то считает, что не в деньгах счастье, пусть по совету одного умного человека отдаст их своему соседу.

Несколько слов в заключение. Хотя с тех пор утекло много воды, я по-прежнему испытываю к трешке некоторое недоверие. Стоит ей попасть в мои руки, как я стараюсь быстрее от нее избавиться – чувство, хорошо знакомое молочницам, которые стремятся сбыть молоко, пока оно не прокисло.

Вредный у меня язык, еще два раза накаркал! Цепочка связалась такая: а) прочитал, что в тот злосчастный день, когда я нашел трешку, Андрюшка лежал с вывихнутой ступней (остроумная школьная шутка: безобидный бумажный сверток, бац по нему валенком, а в свертке – кирпич); б) видимо, я не слишком аккуратно приложился к одному из двух приятелей у лифта, и к утру мой указательный палец стал похож на банан; в) к восьми утра пошел в магазин за творогом и сметаной, принес Птичке, а она, моя сестричка, не может подняться – поскользнулась в ванне, вывихнула лодыжку и кое-как допрыгала до постели.

В таких случаях я действую быстро. Позвонил Мишке-пушкинисту, чтоб подогнал такси, вынес Птичку и отвез ее в травмопункт, грозно рявкнул на длиннющую очередь, выражавшую возмущение, и втащил Птичку в кабинет главного костоправа. Тот сначала хотел меня выпереть, но, узнав, какую пациентку заполучил, заохал, заахал, открыл дверь и тоже грозно рявкнул на возмущенную очередь, созвал консилиум, сделал рентген: оказалось, не вывих, а трещина; лично и с сознанием величайшей ответственности наложил на Птичкину ножку гипс и тут же, не сходя с места, навязал многоуважаемой Раисе Павловне полдюжины пациентов. Она пообещала их принять, обратила внимание на мой распухший палец, и костоправ, небрежно скользнув взглядом, трахнул по пальцу ребром ладони; взревев от чудовищной боли, я хотел было ответить такой же любезностью, но, во-первых, на моих руках была Птичка, и, во-вторых, я почувствовал неожиданное и приятное облегчение, поэтому сдержал свой порыв, поблагодарил и понес Птичку в машину. Час с небольшим – и полный порядок, замечательная у нас медицина; не пойму, за что ее так ругают.

Ищи хорошее в плохом: наконец-то Птичка на законном основании может отдохнуть, отоспаться и поднять свой культурный уровень. Я поселился у нее, завалил газетами и журналами, готовлю, кормлю, телефон перетащил на кухню, важные звонки записываю в тетрадь, не очень важные саботирую и впускаю в квартиру только Елизавету Львовну с пирожками и витаминным питьем, Наташу Грачеву для приборки и стирки и Мишку, который меня подменяет, когда я ухожу на доставку. Для всех остальных я – цербер, несговорчивый сторожевой пес, злобно рычащий и неподкупный. Эта роль дается мне не без труда, потому что рвутся к Птичке не праздные посетители, а мамы с зареванными детишками; одних после выяснения обстоятельств я впускаю, другим назначаю прийти через педелю, третьих либо выпроваживаю, либо лечу сам. Вот буквально только что выручил одну мамулю, которая на вожжах втащила в прихожую чумазое, растрепанное, визжащее и брыкающее всеми конечностями четырехлетнее существо, кажется мужского пола; у мамули полусумасшедшие глаза, сил никаких нет, существо ведет себя разнузданно, бьет посуду, царапается и никого не слушается, а утром пропустило через электромясорубку шесть тюбиков с дефицитным кремом. Я на минуту пошел якобы консультироваться с профессором, возвратился и продиктовал рецепт: три раза в день, до или после еды, пять добротных ударов ремнем по заднице, а если эффект достигнется не сразу, то удвоить дозу.

А Птичка вторые сутки спит по десять часов, досыта читает и на час в день получает телефон, чтобы осведомиться насчет находящихся на излечении детишек и дать указания врачам. По вечерам мы собираемся в ее комнате, вчера с Васей, сегодня будем с Мишкой, и не даем ей скучать.

У меня из головы не выходит разговор с Медведевым: почему Алексей Фомич стоял навытяжку перед Лыковым? И еще слова генерала об Андрюшке… Проанализировав ситуацию, мы решили, что лучше всего взяться за дело Птичке, которую Алексей Фомич очень уважает, со мной он был как-то скован. Я позвонил ему, сообщил, что Птичка лежит с гипсом, и генерал обещал нанести визит дружбы. Маловероятно, а вдруг между «навытяжку» и «словами» имеется какая-то связь?

Сегодняшним вечером был Мишкин бенефис – разговорился, да еще как!

Пожалуй, пришло время рассказать вам об одном из самых старых наших друзей.

Если бы я составлял список известных мне и наименее приспособленных к защите своих интересов людей, Мишка непременно бы его возглавил. И не просто бы возглавил, а блистательно, без всякой конкуренции, ибо там, где нужно сражаться за себя, Мишка становится тупым, бестолковым, робким и беспомощным, как слепой щенок. Утверждаю это с тем большим основанием, что сам я из породы дворняг, битых, закалившихся под дождями и снежными бурями, но умеющих в поте лица добыть кость свою. Помните историю с телефоном? Не вмешайся я, Мишка до конца дней своих поминутно снимал бы трубку, со слезами на глазах умоляя повнимательнее набирать номер. А как Мишка женился? Анекдот! Два года водил Лизу в кино, покупал ей мороженое, бледнел, краснел и худел, как капитан из песни, стонал у меня на груди, пока я не взбесился: велел им взяться за руки и проревел: «Лиза, этот тип тебя любит и хочет немедленно, сию минуту жениться!»

А между тем Мишка, по авторитетнейшему свидетельству Елизаветы Львовны, был замечательным учителем русской литературы, абсолютно непримиримым и храбрым, как лев, когда приходилось отстаивать свои принципы. О них и пойдет речь. Каково общество, такова школа – в ней отражаются все его недостатки, как в зеркале. Общество бурлит – бурлит и школа, общество заболачивается – болото и в школе, общество возрождается – и вместе с ним школа, провозглашал Мишка на педсоветах. Крамола, но еще полбеды, куда больше неприятностей приносило Мишке его кредо: «Главное – научить детей сомневаться». «В чем сомневаться, товарищ Гурин, в общественном строе? – возмущались оппоненты. – В постановлениях партии и правительства?»

В прошлом у нас сложилось так: если на какую-либо книгу критика дружно набрасывалась, рвя автора на куски, читатели столь же дружно за ней охотились; официальное неодобрение было лучшей рекламой, достаточно вспомнить новомирские публикации шестидесятых годов.

Учитель, которого яростно ругали, приобрел широкую популярность и у учеников, и у родителей, которые всеми правдами и неправдами добивались перевода своих детей в Мишкины классы. Как известно, подобные вещи меньше всего на свете радуют коллег, а директриса тоже преподавала литературу.

– Вы растоптали программу! – гневно обличала она. – Расскажите во всеуслышание, чем вы заняли часы, предназначенные для «Евгения Онегина»!

– Читали и обсуждали «Мой Пушкин» Марины Цветаевой, – признавался Мишка.

– Почему вы это сделали?

– Никто увлекательнее и поэтичнее не доказал, что «Евгений Онегин» гениален, как и его создатель.

– Все слышали? А «Отцы и дети»? Не стесняйтесь, поведайте!

– Страсти, разгоревшиеся вокруг романа, невозможно понять без Писарева, – охотно признавался Мишка. – На уроках мы вели споры вокруг его статей, а роман ученики читали дома.

– Половина ваших учеников не знает наизусть стихотворений великих поэтов!

– Для того чтобы проникнуться красотой поэзии, не обязательно зубрить ее наизусть, лучшее запомнится само собой.

– Вы превратили класс в дискуссионный клуб!

С этим обвинением Мишка соглашался: да, в дискуссионный клуб. Ну и чем плохо, что ученики яростно спорят, не слыша звонка и надолго задерживаясь, если урок по расписанию последний? Да, он за споры, он даже подбрасывает хворосту в костер, обостряя их и под конец оставляя большой знак вопроса: думайте, сомневайтесь, отстаивайте свое, личное! Лишь собственное мнение придает прелесть мысли, как соль придает вкус пище, а какая другая литература в мире дает больше поводов для споров и мучительных раздумий, чем русская XIX века и начала XX? Роль учителя здесь сводится к роли русла горной реки, которое сдерживает и направляет бурный поток, свое мнение учитель высказывает, но никому не навязывает. И не надо навязывать, потому что даже самые великие умы человечества редко соглашались в чем-либо между собой, и требовать, чтобы каждый думал, как ты, не то же ли самое, что требовать, чтобы каждый одевался, ел и пил, как ты? Нас десятилетиями учили верить только в абсолютные истины, давайте же учиться сомневаться! Если все за, значит это не истина, недаром в одном древнем государстве был обычай, по которому закон, принятый единогласно, автоматически считался недействительным. А кто без раздумий принимает чужое мнение, кто не ведает сомнений, тот может быть лишь слепым исполнителем чьей-то воли, далеко не всегда доброй…

Таково было Мишкино кредо: боролся за дело и свои убеждения – орел, лично за себя – мокрая курица; противоречие, которое не так уж часто наблюдается в нашем меркантильном мире. И Мишкина карьера, если таким словом можно назвать тридцать восемь лет учительствования, закончилась закономерным финалом: директриса едва дождалась его юбилея, который пышно отметила, вручила ценный подарок – сборник трудов Академии педагогических наук – и поздравила с выходом на пенсию, о которой Мишка и думать не думал. И вот уже два года он получает свои сто шесть рублей в месяц и по нескольку часов в день консультирует на дому учеников, получая за это, по анонимным доносам, гигантские деньги.

А начался наш вечер с воспоминаний.

Размышляя о всякой всячине, я как-то вцепился в одну мысль, обкатал ее со всех сторон и пришел к выводу, что решающую роль в судьбе человека, помимо случая, которому я тоже придаю колоссальное значение, имеет по крайней мере один свободный волевой поступок. Это как дорога: пойдешь налево – одна судьба, направо – другая; если обострить: пойдешь налево – опасно, но благородно, направо – безопасно, но бесчестно.

Давайте разберем один Мишкин поступок, и вы поймете, почему мы полсотни лет неразлейвода и будем горевать друг у друга на похоронах. В тридцать седьмом Мишкиного отца сажают и губят, чтобы через восемнадцать лет прислать справку с печатью и извинением. Но сыну врага народа пришлось плохо, кое-что я уже об этом рассказывал; и, если бы не Василий Матвеич, Мишкина жизнь могла бы пойти вразнос. Дело в том, что школьные горлопаны, не только Бычковы и Лыковы, а куда более авторитетные и власть имущие, из педсовета, потребовали, чтобы Мишка отрекся от отца. Тогда это было в высшей степени патриотично – о таких достойных восхищения детях все газеты писали и цитировали: «Я, такой-то, заявляю, что врага народа, имярека, отцом своим больше не считаю, отрекаюсь от него и горячо благодарю славные органы НКВД за раскрытие его злодейской деятельности, направленной на подрыв строительства социализма в нашей стране и лично против великого вождя народов товарища Сталина». Полистайте старые подшивки, найдете.

И вот десятилетнего Мишку, щуплого и тогда еще единственного очкарика в нашей компании, вызвали на педсовет. Василий Матвеич хмуро молчал, а вела заседание завуч Виктория Петровна, решительная, волевая и очень партийная женщина, из тех, кто всей душой проникся теорией вождя об усилении классовой борьбы по мере нашего движения к светлому завтра. Начала она многообещающе:

– Почему ты четыре дня не сообщал, что твой отец арестован как враг народа?

– Мой отец хороший и честный человек, – сказал Мишка.

– Значит, органы НКВД и товарищ Ежов ошибаются, а ученик четвертого класса Гурин их за это осуждает? – проникновенно спросила Виктория Павловна.

Мишка подавленно молчал.

– Припомни-ка, чье имя носит твоя пионерская дружина?

– Пионера Павлика Морозова.

– За что Павлика Морозова оплакивала вся страна?

– За то, что он донес на отца и был за это убит кулаками.

– Не донес, а честно сообщил! Может быть, ты считаешь, что Павлик Морозов поступил неправильно?

Мишка молчал.

– Повторить?

– Я могу сообщить про отца только то, что он хороший и честный человек.

– А если бы ты узнал, что он вредитель? – набросила удавку Виктория Павловна. – Ты поступил бы, как Павлик Морозов?

– Нет, – твердо ответил Мишка. – Мой отец не был вредителем, я всегда буду его любить и верить ему.

– Все ясно, товарищи? – подытожила Виктория Павловна. – Яблочко от яблони недалеко падает. Можешь, Гурин, больше в школу не являться.

В первый же вечер мы с Андрюшкой и Птичкой пришли к Мишке, молчаливому, удрученному и повзрослевшему. Он сказал, что мама устроилась уборщицей в контору и голодать они не будут, а он немного подрастет и пойдет на завод учеником. Мы предложили свой план: мы будем приносить ему домашние задания и контрольные, чтобы он пока учился самостоятельно. Тем более что речь шла об арифметике, остальные предметы, особенно историю, Мишка знал замечательно. Его отец, влюбленный в книги человек, научил сына читать в четыре года, и к своим десяти Мишка прочитал больше многих старшеклассников, а Пушкина, не только стихи, но и прозу, почти всю проглотил (отсюда и прозвище – пушкинист).

А на третий день к Мишке пришел Василий Матвеич.

– Ты, Мишка, вот что, – сказал он, – не вешай нос, посиди еще дома с недельку, заболел вроде, а потом начинай ходить в школу. На уроках русского не высовывайся, не будет замечать тебя Виктория Павловна – бог с ней, пусть не замечает, а если кто начнет приставать с Павликом Морозовым, молчи и пяль глаза, будто язык ко рту присох.

– А она меня с уроков не выгонит? – спросил Мишка.

– Теперь, наверное, не выгонит, – ответил Василий Матвеич. – У нее самой неприятности, позавчера брата посадили. Только об этом…

– Понимаю, Василий Матвеевич.

– И о том, что я у тебя был…

– Понимаю.

– Вот и хорошо, что понимаешь. Время, сынок, сложное…

И ушел, святой человек, трижды раненный в Гражданскую войну в борьбе за власть, которая перерождалась на его глазах. У Мишки висит его портрет, сделанный по фотокарточке, которую комбат Василий Матвеич прислал жене с фронта. Погиб он в сорок четвертом в Польше, и Мишка чтит его память. Так что всякие люди были в тридцатые годы, и очень плохие, и очень хорошие. Молчали или «ура» кричали? Да, в основном так. Но и молчать можно по-разному. Вот Василий Матвеич молчал или нет, если он спас от изгнания из школы, кроме Мишки, еще нескольких детей? А ведь рисковал, и сильно рисковал: покровитель детей врагов народа! Я бы такое молчанием не назвал.

Теперь сами судите, каков был Мишкин поступок: от отца не отрекся, путь Павлика Морозова, прямо сказал, считает для себя неприемлемым – словом, сознательно пошел налево, по крайне опасной дороге. И выиграл! Сохранил совесть чистой, любовь и уважение друзей, ненависть врагов. Ну а что уцелел – это случалось, в органах тоже не автоматы работали, да и не могли они объять необъятное: всю страну не пересажаешь, ни конвоиров, ни транспорта, ни колючей проволоки не хватит. И с Мишкой произошло нечто вроде чуда: о его «позорном происхождении» стали забывать: одни, как Петька Бычков, после жестокой темной, другие, как Виктория Павловна, тоже по понятной причине, а третьи просто потому, что безобидного умного Мишку любили и желали ему удачи. Только в комсомол не приняли; впрочем, Мишка и сам попыток не предпринимал, мотивируя тем, что «еще не готов к тому, чтобы быть в первых рядах».

И в дальнейшей своей жизни Мишка как был, так и остался «аполитичным» – ярлык, который с чьей-то легкой руки клеился тем, кто не рвался к общественной работе, на собраниях помалкивал, не терзал себя самокритикой и не бичевал других за недостатки. Если человек просто честно работал, не то чтобы вовсе не принималось во внимание, но считалось совершенно недостаточным: все горло дерут – и ты дери, не делом – это всякий может, – а идущим от сердца словом доказывай, что ты – «наш человек». Ого, как много тогда это значило: «наш человек», «не совсем наш человек» и, как приговор, «не наш человек». Вася, знающий кучу историй из жизни знаменитых людей, рассказывал, что Юрий Олеша, который много лет почти ничего не писал, потому что не умел писать неправду, под закат сделал приятелям такое признание: «Наконец-то я понял, что я – не наш человек».

В тот период возникла, да и сейчас благополучно здравствует обширная категория людей, сделавших болтовню своей профессией. Мишка же молчал на собраниях в школе, потом в институте, потом опять в школе, куда вернулся учителем, а в ответ на обвинение в пассивности сделал довольно дерзкое заявление, которое, на мой взгляд, заслуживает наименования «закона Гурина»: «Производительность и качество труда в обществе обратно пропорциональны количеству собраний».

До сих пор я наши воспоминания пересказывал, но вот концовку, особенно Мишкин монолог, приведу практически дословно. Несколько лет назад Птичка привезла из Японии портативный диктофон с очень сильным микрофоном, и мы иногда пользуемся им, когда хотим разыграть друзей, – незаметно включаем, а потом под общий хохот слушаем то Костино взвизгиванье, то Птичкины медицинские анекдоты, то Васины остроты по нашему адресу. Диктофон я включил тогда, когда разговор перешел на крайне заинтересовавшую меня тему. Послушали бы Мишкины коллеги, как он, будто с утеса в море, бросился в столь долго игнорируемую им политику! «Великий немой» заговорил!

Началось с Птичкиных слов: «Гриша прав, Василий Матвеич был святой человек, воистину святой».

– В те годы канонизировали других, – сказал Мишка. – Я иногда задумываюсь над этим явлением: людям, как кораблям в море, всегда нужен был маяк. Или, как теперь говорится, великая сила примера. Отсюда и святые.

Я включил диктофон.

Птичка. Всегда?

Мишка. Во всяком случае, с тех пор, как люди стали записывать свою историю. Кажется, самый ранний пример, если брать не мифических, а реально существовавших людей, это у древних греков царь Леонид в Фермопильском ущелье, благородный герой, отдавший жизнь за родину. Впрочем, греки поклонялись языческим богам, и святым в нашем понимании этого слова царь Леонид не стал.

Птичка. Древние римляне тоже были язычниками. Как звали того, что попал в плен и сжег свою руку, чтобы доказать, что не боится пыток?

Мишка. Муций Сцевола. В историю вошло много великих римлян: братья Гракхи, Катон-старший и Катон-младший, Сципион Африканский, Брут… Но ореола святости вокруг них не было: одни современники ими восторгались, другие проклинали, а потом древнеримские герои надолго ушли в забвение, чтобы воскреснуть в период Возрождения. Подлинная канонизация возникла лишь в христианскую эпоху, с первыми мучениками. Святой – это либо праведно проживший свою жизнь, либо принявший мученическую кончину за идею, за людей; начало всех начал – Иисус Христос. Праведников глубоко уважали, но по-настоящему фанатично почитали мучеников, вокруг которых и возникал культ. Если не брать в расчет полулегендарных героев раннего христианства, то я бы начал перечень всемирно почитаемых святых, скажем, с Жанны д’Арк. Культ, который держится полтысячи лет, – в этом имеется нечто основательное, глубоко запавшее в души многих десятков поколений.

Я. У нас – Александр Невский, Дмитрий Донской, Иван Сусанин… А если еще не официальный, а народный культ, то Степан Разин. Тоже достаточно основательное, запавшее.

Мишка. Вот тут-то и начинается самое интересное! Народный культ, в отличие от официального, утвержденного, так сказать, инстанциями, имеет куда более глубокие корни. Навязанный сверху чаще всего недолговечен, для одного-двух поколений, а то и просто нескольких лет, потом он окончательно засыхает. Шолохов в «Тихом Доне» привел исключительный по своей глубине, просто хрестоматийный пример возникновения в начале первой мировой войны культа казака Крючкова. Культ из ничего – пустышка! Мыльный пузырь! Случайная встреча двух кавалерийских разъездов, общий испуг, невольная стычка, в которой Крючкову повезло, – и гром патриотических воплей, из обыкновеннейшего казака идола сотворили! А прошло несколько лет – и осталась одна пыль… Народ можно обманывать год, десять, тридцать, сорок лет, но не бесконечно.

Птичка. Сталин?

Мишка. Хотя бы… Я убежден, что лет через пятьдесят о нем будут вспоминать лишь историки и романисты, из народной памяти он уйдет… Нет, я, наверное, ошибаюсь – останется, как остался, скажем, Иван Грозный, олицетворение жестокости, вероломства и недоброго ума. Почему Иван Грозный, а не Петр Великий, который тоже пролил море крови, но «Россию поднял на дыбы»? А потому, что Петр при всем том был человеком: жестокость – и благородство, вспыльчивость – и справедливость, огромная жажда жизни – и высокое личное мужество; в отличие от Сталина, сотворившего из себя бога, Петр не терпел лести и мог честно признать свою ошибку; в отличие от Сталина, который никого не любил и у которого никогда не было друзей, Петр познал и дружбу, и любовь… Так что не Петр Великий – а Иван Грозный, в другом, еще более страшном обличье. Нет, культ, созданный пропагандой, не может быть долговечным.

Птичка. К примеру, о Павлике Морозове уже сегодня стараются не вспоминать. Тоже типичный пример: культ для одного поколения. Этот несчастный мальчик был канонизирован не церковью, не благодарной памятью народной, а идеологами тридцатых годов.

Мишка. Повод! До сих пор не стихают споры о причине смерти царевича Дмитрия, зарезан ли он был по велению царя Бориса – версия, принятая Пушкиным, – или, как полагают некоторые историки, случайно напоролся на нож. Повод важен, повод!

Я. Тот самый случай, когда, если бы Павлика Морозова не было, его следовало бы выдумать. Он стал необходимостью, его потребовало время.

Мишка. Именно так! Как царевича Дмитрия, казака Крючкова! Повод! Найти его – и срочно, потому что Сталину необходимо было растоптать старые, вечные нравственные ценности, навязать молодежи новые идеалы. В этом смысле Павлик Морозов оказался сказочной находкой, настолько своевременной и ценной, что Сталин мог бы позволить себе не казнить, а втихомолку наградить убийц, как это сделал у Булгакова Понтий Пилат с убийцами Иуды из Кариафа. Я нисколько не удивлюсь, если откроется, что убийство Павлика Морозова было хорошо рассчитанной провокацией: если уж Киров… Лучшего повода к взрыву массового террора и не придумаешь…

Птичка. Не забуду, как прибежала домой и сообщила родителям, что нашей дружине присвоено имя пионера Павлика Морозова. Папа погладил меня по голове, как-то странно улыбнулся и очень тихо сказал: «Девочка моя, когда-нибудь ты поймешь…» И остановился. Я очень удивилась и спросила: «Что, папа?» Но он уже заговорил с мамой о работе.

Мишка. У меня отношения с отцом были очень доверительные. Он знал, что я лишнего не говорю, и ничего от меня не скрывал, даже того, что после поломки на заводе крупного пресса ожидает ареста… Знаешь, Птичка, что хотел тебе сказать папа? Попытаюсь закончить его фразу: «…Когда-нибудь ты поймешь, что вас, наших детей, призывают поголовно стать доносчиками!»

Птичка. Да, скорее всего, так… Феномен Павлика Морозова… Но совсем еще ребенок! Мне по-человечески жаль его, как жаль всех несчастных детей.

Мишка. А мне больше жаль детей, погибавших в спецприемниках и лагерях! Павлику Морозову было четырнадцать, не такой уж и ребенок, в те времена дети не были избалованы, как их сегодняшние сверстники, они успели увидеть ужасы коллективизации, познать голод и тяжкий труд, борьбу за выживание… А дети врагов народа… Ничего не понимающие, силой вырванные из разрушенной семьи, без вины виноватые крохи… о чем они думали, эти воистину несчастные существа, лишенные родителей и детства? За что? За то, что не доносили на отца и мать? Так ведь они ни в чем не виноваты! Феномен Павлика Морозова в том, что нам было приказано: доносите на родителей, на друзей, на соседей! В том, что из нас хотели сделать поколение доносчиков и в значительной мере в этом преуспели. А Любовь Яровая? Любимая жена, предавшая любимого мужа? Женщины, перед вами великий пример, доносите на своих мужей! В нас ежедневно вбивали ложь, как сваи во все более податливый грунт, мы – не потерянное, мы – обманутое поколение. Нас заставляли верить, что путь к прекрасному будущему, к небу в алмазах, лежит через доносы и предательство. В наших душах, в наших домах поселился страх, мы научились говорить шепотом, мы боялись друг друга и собственной тени. Но если Любовь Яровая собрала не такой богатый урожай, на который рассчитывали, то Павлик Морозов – обещанную Лысенко ветвистую пшеницу! Феномен Павлика Морозова – это доносы, анонимные и подписанные, да, часто подписанные, потому что страна должна была знать своих героев. Неслыханно могучая сила примера злодейски убитого четырнадцатилетнего мальчика! Кстати говоря, столько же было тем, кто посадил…

Мишка поперхнулся, закашлялся.

Птичка. Ну?

Мишка. Потерял нить… Ладно, если уж с самим Сталиным разбираются, разберутся и с другими… Знаете, я теперь даже рад, что на пенсии, полдня – журналы и газеты, книги…

Я выключил диктофон – зазвонил телефон. Мишкина жена Лиза взволнованно сообщила, что их сосед наконец получил ордер, собирается выезжать, долгожданная комната освобождается.

Странно Мишка оборвал свой монолог…

Будучи с детства неприхотливым и равнодушным к материальным благам, из тех, кто без игры на публику искренне полагает, что человеку нужна лишь прикрывающая срам одежда и наипростейшая пища, Мишка под влиянием семьи довольно-таки нагло размечтался о двух предметах далеко не первой необходимости. Эпопею с телефоном вы уже знаете, а что касается второго предмета, то с ним дело обстояло сложнее, поскольку Мишка, можно сказать, с жиру взбесился: не имея никаких персональных заслуг перед партией и государством, спал и видел дополнительные квадратные метры, хотя и своих у него было предостаточно, а именно две комнаты в трехкомнатной квартире. И проживало в этих двух комнатах не так уж много народу: сам Мишка с женой Лизой, Юра, свежеиспеченный доктор наук, с женой Машей и сыном Димкой, и Машин престарелый родитель, которому почему-то надоело жить в одиночку то ли в Хабаровске, то ли в Чите, не помню. Словом, жили не то чтобы совершенно просторно, как в прериях, но и не слишком скученно; получалось, грубо говоря, пять с кусочком метров на рыло, в дохрущевские времена такая площадь считалась вполне роскошной. Конечно, молодые могли бы вступить в жилищный кооператив и отпочковаться, но кормилась семья Юркиной зарплатой, Машиной полставкой и тремя пенсиями, и пять-шесть тысяч вступительного взноса были таким же разгулом фантазии, как пять-шесть миллионов.

И вдруг – освобождается третья комната! Сказка! Но хотя мы и рождены, чтоб «сказку сделать былью», как хором пел народ в жизнерадостные тридцатые годы, каждый знает, какую титаническую борьбу приходится вести даже за полагающуюся по закону жилплощадь, не говоря уже об излишней. А в данном случае она и в самом деле была излишняя, поскольку на шесть прописанных жильцов у Мишки имелось тридцать два метра, то есть на два метра больше, чем положено по нашим щедрым нормам. Вся надежда была на не имеющие границ гуманность и отзывчивость исполкомовских работников.

– В прошлом месяце, когда сосед сказал, что будет выезжать, я собрал бумаги и пошел в исполком, – поведал Мишка. – Меня принял инспектор Худяков, доброжелательный и интеллигентный человек. Он буквально перерыл все инструкции, чтобы обосновать наше право на ту комнату, но…

– Доброжелательный? – переспросила Птичка.

– Безусловно. Однако…

– Он очень страдал, отказывая тебе? – проникновенно поинтересовалась Птичка.

– Напрасно иронизируешь. Он твердо обещал, что в будущем…

– …к двухтысячному году, – тихо продолжила Птичка.

– Он сказал, что много раньше – может быть, через три-четыре года.

– Проводил до двери, пожал руку? – не унималась Птичка.

– Да, – удивился Мишка.

– Картина ясна, – подытожила Птичка. – Гриша, этого человека к исполкому нельзя подпускать на пушечный выстрел. Звони Васе и Косте.

Вася принимал американских миллионеров, Костя выехал провести работу среди хулиганов, и военный совет мы проводили втроем, вернее, вдвоем – Мишку я предупредил, чтобы он сидел тихо как мышь и не раскрывал рта.

– Ключевая фигура – Вешняков, зампред по жилью, – припомнила Птичка. – С его женой я знакома, лечила их сына от аллергии.

– Лучше бы сына Курганова, нынешнего зама, – проворчал я, – Вешняков с полгода назад вылетел со строгачом.

– Курганов? – нарушив мой запрет, обрадовался Мишка. – Я четыре года учил его дочь, Нину Курганову! Но… Но… – Мишка замялся. – Шесть орфографических ошибок и восемь синтаксических… Я вывел ей в аттестате тройку.

– Да-a, твои шансы резко повышаются, – похвалила Птичка. – Можно сказать, благодетель, лучший друг Курганова.

– Заткнись, дружок, – ласково посоветовал я. – Свой бесценный вклад в это дело ты уже внес. А ну-ка, еще попробую.

Костю удалось отловить минут через двадцать. Мой доклад о Мишкином деле он перебивал постоянными своими взвизгиваниями, что весьма мне не понравилось, поскольку на сей раз он имел на них полное право. Конечно, он может снять трубку и позвонить Валерию Ивановичу хоть сейчас, но для Мишки последствия этого звонка могут быть плачевными, так как от фамилии Варюшкин товарищ Курганов звереет, а почему – разговор не телефонный. Он, Костя, может лишь намекнуть, что без всяких просьб со стороны упомянутого товарища дважды устраивал ему вызов в тот дом, куда мы ездили за Елочкой, и если я такой кретин, что буду настаивать на его, Костином, вмешательстве, то пусть Птичка раздобудет мне импортные лекарства от слабоумия. Еще парочку раз взвизгнув, Костя передал всей компании плам-привет и до вечера распрощался.

Обсудив все возможные варианты, мы пришли к выводу, что времени терять нельзя и делом придется заняться мне. Пока я готовил к походу термос с чаем и бутерброды, снова позвонила Лиза: дом бурлит, на комнату уже десятка два претендентов, и лучше поберечь нервы, все равно ничего не выйдет.

– Выпей валерьянки и прогуляй внука на свежем воздухе, – посоветовала Птичка. – Гриша, освобождайся от почты и за меня не беспокойся, скоро придет Наташа. Благословляю!

Наш райисполком находится на окраине парка Дружбы, знаменитого тем, что Никита Сергеич Хрущев посадил там дерево. Ну не то чтобы сам взял и посадил, но символически полил водичкой и, говорят, сыпанул две-три лопаты земли. Лично я этого факта не наблюдал, так как вокруг стояли здоровые ребята в почти одинаковых костюмах и никого из населения близко не подпускали, но зато своими ушами слышал, как наши химкинские девчата критикнули Никиту за придуманный им налог на холостяков мужского и женского пола. Частушка была такая:

Не знаю, услышал товарищ первый секретарь глас народа или за шумом оркестра и овациями по случаю посадки дерева не услышал, но тот изумительный по своей хитроумности налог с девчат отменили.

А вообще, честно признаюсь, Никита Сергеич – моя слабость. Ну, про пятиэтажки я уже говорил, про сельское хозяйство не говорил и не стану – не один он его разваливал, а вот нанести сокрушительный удар по культу личности мог только очень сильный и даже отважный человек: против всего старого Политбюро пошел, головой рисковал, как и в случае с арестом Берии. Не карьерой, а головой! После того как выпустил из лагерей миллионы мучеников, опубликовал бы свой секретный доклад да ушел бы со сцены вовремя – цены бы ему не было. Так нет, не ушел, наломал дров и обогатил русский язык каким-то горбатым словом – «волюнтарист».

А по натуре мужик был широкий, хотя и не шибко грамотный, но с цепким мужицким умом. Эх, не читал Никита Монтеня, не знал, как губительна лесть для правителя! Ладно, о Монтене он, должно быть, и не слыхивал, но хоть «Ворону и Лисицу» должен был знать… Лично я считаю, что в Никите Хрущеве, человеке не ленинской, а сталинской гвардии, было и много хорошего, и много плохого; и если в первые годы хорошее начало в нем возобладало, то потом, омываемый волнами лести, он сильно забурел и возомнил о себе бог знает что: какое бы решение единолично ни принял, умное или глупое, придворная камарилья, а за ней вся пресса выли от восторга и счастья. И когда глупых решений стало намного больше, чем умных, Никиту заменили, как облысевшее колесо у машины.

Про Никиту забавные истории рассказывал нам Костя, полгода прослуживший в его охране (выгнали за взвизгиванья, сочли неприличными). В отличие от Сталина, который, будучи богом, народу не показывался (разве что на демонстрациях), Никита Хрущев охотно общался с рядовым лицом и немало увидел своими глазами. Когда становилось известно, куда он направляется, местное начальство назначало передового труженика, у которого высокий гость сможет выпить чарку и похлебать щей. К дому труженика прокладывалась дорога, сам дом срочно ремонтировали, вместо разнокалиберной мебели и топором сколоченных табуреток втаскивался дорогой гарнитур, хрусталь и фарфор, а в хлев, куда Никита, как бывший пастух, обязательно заходил, загоняли пышущих здоровьем свиней, – словом, как обычно у нас на Руси принято. А когда Хрущев, удовлетворенный высоким уровнем жизни рядовых сельских тружеников, отбывал восвояси, все это богатство изымалось. И вот один прехитрый мужичонка, на которого пал выбор, от пуза накормил Никиту Сергеича пельменями и напоил, а когда приехали машины за мебелью и свиньями, показал фигу. Уперся – и ни в какую, не отдам! А будете, говорит, изымать насильно, отпишу товарищу Хрущеву всю правду о местных руководящих подхалимах и очковтирателях. Пытались его припугнуть, орали и стыдили, а потом прикинули прибыли и убытки, плюнули и оставили ловкого мужика в покое. По Костиным сведениям, Никита об этом случае все-таки узнал и хохотал до упаду.

– Валерий Иваныч вас не примет, – до чрезвычайности сухо сказала молоденькая, хорошенькая и очень строгая секретарша. – Можете записаться на прием… сию минутку… через две недели, в четверг, на три тридцать.

– А сейчас ему некогда? – простодушно спросил я.

– Я же вам сказала! Через час у него венгерская делегация.

– О-о! Тогда другое дело. Готовится, да?

– Да.

– Ну, не беда. – Я сел за столик с газетами, вытащил термос и бутерброды. – Я, знаете ли, пенсионер, времени вагон, подожду. Перекусим, красавица?

– Гражданин!

– Тысяча извинений, забыл представиться! Аникин Григорий Антоныч, или, для вас, запросто – Гриша. Вам с бужениной или с полукопченой? Ко Дню Победы икра в заказе была, так внук схрямкал, Андрейка. А вы какую икру больше любите, черную или красную?

– Григорий Антонович, вы мешаете мне работать. И время у себя зря отнимаете.

– Пустяки, – благодушно сказал я, – время не кошелек, его не жалко. Рассказать вам, как я однажды потерял кошелек? Шесть сорок коту под хвост! А может, украли, выпивши был. Так какой бутерброд хотите?

– Я хочу, чтобы вы оставили меня в покое!

– Я-то – пожалуйста, оставлю, но молодые люди – не ручаюсь, уж очень вы хороши собой. Раньше говорили: писаная красавица. Жаль, что сидите, хотелось бы увидеть вашу походку. В женщине, скажу вам, походка – первое дело, недаром Тит – ну, помните, конечно, старший сыночек Веспасиана Флавия – влюбился в походку принцессы Береники. А есенинская возлюбленная, которая «величавой походкой всколыхнула мне душу до дна»? Сделайте величайшее одолжение – пройдитесь.

Девица высокомерно хмыкнула, но с некоторым доброжелательством:

– Не слишком ли многого вы просите?

– Об остальном буду просить вас потом, когда увижу походку.

Девица насмешливо расхохоталась:

– Ваш возраст и внешность…

– При чем здесь возраст и внешность? – перебил я. – Когда мы узнаем друг друга поближе, а я надеюсь, что это не за горами… вы не заняты сегодня вечером?

– А вы, оказывается, нахал!

– Возражаю! Нельзя мужчину обзывать нахалом за то, что его с непреодолимой силой влечет к молодой прекрасной женщине. Это жестоко, несправедливо и эгоистично. Вы ошибаетесь, если думаете, что ваша красота принадлежит вам лично, она – общенародное достояние! Пусть вашу руку получит – или уже получил – лишь один счастливчик, но любоваться вами имеет право каждый, как имеет право каждый любоваться Казбеком, морем и березовой рощей, ибо человек нуждается в красоте ничуть не меньше, чем в пище. – Я налил в крышку термоса чай, куснул бутерброд. – Извините великодушно, проголодался. Когда я смотрю на вас, у меня почему-то пробуждается…

– Чувство голода? – ухмыльнулась секретарша. – Вы старый демагог, рассказывайте свои байки кому-нибудь другому.

– Обижаете, – горестно сказал я. – Меня, знаете ли, обижать нельзя, я контуженый; если что, вызовите, пожалуйста, врача для укола. Продолжу о чувствах…

– Боже мой, – простонала девица, – ну что вам надо?

– Во-первых, – с придыханием поведал я, – разрешения досыта вами любоваться. Во-вторых, на десять минут к Валерию Ивановичу.

– Это невозможно!

– Ну, на пять.

– Я вам русским языком…

– Хорошо, юная богиня, так и быть, на четыре минуты; как войду – засеките время, и если ровно через четыре минуты…

– От вас можно сойти с ума!

– От вас я уже сошел, и если вечером вы свободны…

Секретарша порывисто встала и столь быстро прошмыгнула в кабинет, что я не успел оценить ее походку.

– Можете войти, но не больше чем на три минуты!

– Богиня, разрешите ручку!

– Перебьетесь!

Скорбно разведя руками и внутренне ликуя, я вошел в кабинет. Валерий Иваныч, как сейчас принято, с приветливой улыбкой поднялся, двинулся навстречу и вполне демократично пожал мне руку. Глаза его, однако, не улыбались, а пытливо всматривались, силясь разгадать, зачем явилось к нему это, как наверняка было доложено, назойливое пугало.

– Хорошая картина, – похвалил я, указывая на стену, – «Ходоки у Ленина». Помню, бывал у Вешнякова, у него на этом месте висели сначала Брежнев, а потом Андропов и Черненко. Владимир Ильич надежнее, он вечен! Приятно, что наш исполком идет в авангарде перестройки, правда, Валерий Иваныч?

– Садитесь, – предложил зампред. – С удовольствием бы с вами побеседовал, но – гости! Коллеги из Будапешта.

– Секретарша у вас симпатичная. Нимфа!

Зампред не моргнул глазом, но по едва уловимому движению мускулов лица я понял, что мое мнение он разделяет.

– Итак, что вас привело?

– Честно говоря, дело у меня пустяковое, просто хотелось поближе познакомиться, поговорить по душам.

– Что-нибудь с квартирой?

– Да нет, квартира у меня отличная.

– Пенсия?

– Такой и вам желаю, сплошные льготы!

– Тогда на что жалуетесь?

Я задумчиво поскреб пальцем лоб:

– Да разве что на погоду, Валерий Иваныч, слишком резкий перепад температур, сосуды, раны… Космос, как по-вашему? Лично меня до крайности заботит озонная дыра в Антарктиде. Я по натуре человек любознательный, много читаю, и хотя мнения ученых по поводу озонной дыры расходятся…

– К делу, Григорий Антоныч, к делу!

– Эх, Валерий Иваныч, разве у нас дела? Суета сует, Валерий Иваныч. По сравнению с такими глобальными проблемами, как космос, разоружение, экология, перестройка…

Зампред подчеркнуто внимательно всмотрелся в часы, – как сказано у одного хорошего писателя, «намекнул дубиной по голове».

– Но все-таки по какому поводу…

– Да просто познакомиться!

– Что же, – натянуто улыбнулся, – считайте, что познакомились.

– Вот и хорошо. – Я встал, протянул руку, и мы вновь обменялись рукопожатием. – Вопрос у меня пустяковый, минутное дело, нам и венгерские друзья не помешают. Даже наоборот! Пусть увидят, как заместитель председателя исполкома за считаные секунды решает вопросы! Обмен опытом, так сказать, все журналисты подхватят, даже программа «Время». А пока товарищи венгры еще не пришли, я коротко и сжато, за каких-нибудь полчаса…

Впервые зампред по-настоящему встревожился:

– Вы говорили о минутном деле!

– Вообще-то, оно минутное, – подтвердил я, – но мне кажется, что и товарищам венграм интересно будет услы…

– Излагайте, и сжато, – нервно предложил зампред.

– Излагать умею, а вот сжато не научился, – признался я. – Это наша всеобщая беда: болтливость, слишком много повторов, лишних слов. Иной раз слушаешь по телевизору доклад или читаешь газету и невольно думаешь: разучились мы коротко и сжато излагать мысли, не умеем экономить свое и чужое время! Ладно, раз уж вы торопитесь… Следующий раз поговорим досыта, я живу здесь недалеко, времени вагон, буду вас навещать хоть каждый день. Как собеседник вы мне понравились, широко мыслите. Вы Монтеня читали?

– Григорий Антоныч, – взмолился зампред, – излагайте, и как можно короче!

– Про Монтеня? У него…

– К делу, к делу!

Кажется, разогрет он хорошо, можно приступать. И я действительно коротко и сжато изложил суть Мишкиного дела. Зампред по ходу моего рассказа что-то записывал, кивнул:

– А почему ко мне пришли вы, а не ваш друг?

– А вы бы его обворожили улыбками, обещаниями и выставили, как это сделал Худяков. Со мной же, как вы небось догадались, такие штуки не пройдут. Честно ответил?

– Честно. – Зампред нажал кнопку переговорного устройства. – Соедините с Худяковым… Две недели назад у вас был Гурин с Беломорской – по поводу освобождающейся третьей комнаты… Ну? Почему не приняли документы?.. A-а, тот самый учитель… Хотите быть роялистом больше, чем сам король?.. Нет, отвечайте прямо: почему не приняли? Право на дополнительную площадь у его семьи имеется?.. А сын, доктор наук?.. Старые замашки, товарищ Худяков, не в ту сторону перестраиваетесь!.. Да, вызывайте Гурина и готовьте документы на ближайшую депутатскую комиссию. И учтите, без волокиты!

Зампред положил трубку.

– Разговор слышали, Григорий Антоныч?

– Слышал и одобряю.

– Тогда и у меня просьба: вашу руку – и до свиданья, с коллегами я все-таки хочу поговорить без вас.

– Тогда до завтра, что ли?

– Как до завтра? – опешил зампред.

– Проверить надо, как выполняются указания.

– Позвоните, вот номер.

– А красавица соединит?

– Соединит, я скажу.

Из автомата я позвонил Мишке, велел ему, задрав штаны, бежать с документами к Худякову и держать себя нагло. После чего, по-молодому взбрыкивая и трубя про себя: «Помирать нам рановато», поспешил к Птичке.

В квартире было прибрано, Наташа мыла на кухне посуду, и я, присев у Птичкиной постели, начал рассказывать, как валял ваньку в исполкоме. Начал – и остановился: Птичка молча смотрела на меня, кивала, но явно не слушала; как говорят в таких случаях, мысли ее были далеко.

– Гриша, – с усилием сказала она, – об исполкоме потом. У меня был Алексей Фомич… То, что говорил Медведев… Словом, это правда: и навытяжку Алексей Фомич стоял, и погоны с него Лыков грозился сорвать за заступничество… и Андрюшку допрашивал Лыков.

Когда Господь Бог сверкнет напоследок зелеными глазами и предъявит роду людскому свой счет, на Птичку Он сделает здоровую скидку.

Теоретически Монтень подковал меня неплохо, и я усвоил, что во гневе никаких серьезных дел затевать нельзя. Но то теоретически, а вчера вечером, переполненный недобрыми чувствами, я рванулся было к Лыкову, и если бы не Птичка, которая допрыгала до двери и застыла на пороге, как распятая мадонна, вполне могло случиться, что нахулиганил бы я с непредсказуемыми последствиями. Задержала меня Птичка, утихомирила, а наутро, трезво обсудив со мной предстоящий разговор, благословила, и я потопал к Лыкову. Почему сразу к Лыкову, а не к Алексею Фомичу? А потому, что его Птичка велела не беспокоить: никаких новых подробностей он не добавит, поскольку вся тогдашняя беседа с Лыковым продолжалась не больше минуты, и от одного воспоминания об этой унизительной минуте старика трясло, нельзя больше подвергать его подобным испытаниям, может и не выдержать.

Прежде чем открыть дверь, Лыков долго разглядывал меня в глазок, прикидывая, наверное, с какими намерениями явился к нему этот не слишком доброжелательно настроенный человек. Удовлетворившись безмятежным выражением моего лица, Лыков загремел цепочками и затворами и, не приглашая пройти, спросил глазами: «Ну, какого дьявола?» Я же, наоборот, сердечнейше ухватил и пожал ему руку и, плевать на приглашение, прошествовал из коридора в гостиную, где уселся в удобнейшее кожаное кресло. До крайности недовольный моим вторжением, Лыков пошел следом и в упор спросил:

– Чего надо? Ишь, расселся!

– Хорошее кресло, – похвалил я, – будто утопаешь в роскоши. У Алексея Фомича такого нет, хотя мог бы, как некоторые, вывезти из Германии. Так ни хрена он и не вывез, кроме осколков… Не квартира у тебя, а музей, по полтиннику за вход брать можешь!

У Лыкова я как почтальон раза два-три бывал в прихожей и на кухне, дальше он меня не пускал, и меня поразило несоответствие между хозяином квартиры и ее обстановкой. Несмотря на высшее образование, Лыков в общем и целом был обыкновенный лапоть, ни ума, ни культуры институт ему не прибавил. И выглядел он на фоне своей квартиры не хозяином, а задрипанным полотером, который сейчас надраит паркет, получит червонец и, матерясь, пойдет пить водку. Лыков и настоящий антиквариат, это при его-то бывшей майорской зарплате! Знаете, бывают в жизни такие несоответствия, которые бросаются в глаза: мне, к примеру, всегда было смешно смотреть на Никиту Сергеича в шляпе – ему куда больше шло простое кепи; или обратный пример: элегантно одетая, в мехах пожилая дама, а на пальце дешевенькое обручальное колечко – вызывает уважение, так и представляешь себе, что лет тридцать пять, сорок назад молодой муж ночами вагоны разгружал, собирая рубли вот на это колечко, и нелегкая поначалу семейная жизнь перешла в долголетнюю и счастливую. Будь то, скажем, квартира Васи Трофимова или Алексея Фомича, никакого несоответствия бы не было, поскольку и тот и другой имели возможность приобрести и резную старинную мебель, и тончайший фарфор, и картины старых мастеров, и золоченую люстру – будто из княжеского особняка, и целый шкаф не нынешних книг в кожаных переплетах. Хотя нет, вряд ли замминистра и генерал имели бы такую возможность, никакой зарплаты на такую роскошь не хватит. А Лыкову, видать, хватило.

– Небось восемнадцатый или девятнадцатый век, – с уважением сказал я, осматривая дам и кавалеров на стенах. – А это, случаем, не Айвазовский?

Низенький и мордатый Лыков впился в меня белесыми свиными глазками:

– Говори, чего надо, и мотай!

– Айвазовский, – заверил я самого себя. – Не по наследству получил от автора? Тьфу, что я говорю, твои родичи, кажись, по лаптям работали.

– Какого черта…

– В таком случае возникает вопрос, – продолжал я, – а каким образом у тебя оказались картины и все прочее?

Лыков распахнул двери:

– Топай отсюда, пока участкового не вызвал!

– Только не Лещенко, – испугался я, – лучше Костю Варюшкина!

– С чем пришел? – сдавленно спросил Лыков.

– Ладно, ответь на вопрос, и тогда, может, уйду: откуда у тебя, отставного майора юстиции, такие маршальские богатства? И зачем? В картинах ты ни хрена не понимаешь, книг не читаешь, разве что ночью под одеялом «Краткий курс».

– Уходи добром, – свинячьи глазки сузились до щелочек, – не о чем нам с тобой говорить.

– Ошибаешься, – сказал я, – мы с тобой полсотни с гаком лет не разговаривали, не о чем было. Это раньше не о чем было разговаривать, только сейчас и начнем. И такой интересный разговор будет, что захочу уйти – за мои протезы цепляться будешь, подвывая: «Не уходи, побудь со мной еще минутку!»

– Хватит ваньку валять, чего надо, мотай, у меня свои дела.

– Понял! – ахнул я, хлопая себя по лбу. – Как сразу не догадался? Хоть Германию тебе грабануть не довелось, но ты ж в органах работал, а ваш брат имел законное право приобретать в спецмагазинах конфискованное имущество. Чье это все, не помнишь, не врачей-убийц? Или Николая Ивановича Вавилова, которого вы голодом уморили? Чувствуется, что принадлежало интеллигентному…

Лыков снял трубку и набрал номер:

– Ты, Полина? Лыков. Где твой муж? Скажи, потом домоется, быстренько ко мне, одна нога здесь, другая там.

– Петька Бычков? – обрадовался я. – Тоже школьный кореш, заслуженный охранник республики. Вот удача, такой свидетель нам и нужен! – Я вытащил из кармана сложенный вчетверо лист бумаги. – Донос он любопытный накатал – на тебя, между прочим.

– Какой донос? – Лыков изменился в лице, и очень сильно.

Теперь-то я понимаю, что с этой минуты он так и не пришел в себя.

– Обыкновенный, мало, что ли, ты их читал, когда их мешками к тебе таскали? Но об этом успеем, подождем Петьку. Как это у вас в органах называется? Очная ставка?

Лыков присел, закурил, исподлобья меня побуравил и снова набрал номер:

– Полина, пусть Петька сидит дома и ждет сигнала, все… Выкладывай, без шарад.

– «Раскалываться будем, гражданин Аникин, или в молчанку играть?» – Я коротко заржал. – Из вашего лексикона, где-то читал. Ты бы валокордина или чего-то в этом роде выпил: морда у тебя кровью налилась. Как поет мой Андрейка: «…И, как из арбуза, из вас брызнет сок!» Ради свидания с тобой к внуку не пошел, внука на Лыкова променял! Хоть оценишь? От тебя дождешься… Жмот ты, Захар, сигаретой не угостил, придется курить свои, «Филип Моррис». – Я закурил. – Других не употребляем, пенсия не позволяет.

Лыков с натугой усмехнулся, уселся поудобнее и стал меня изучать. Морда у него в самом деле сильно побагровела, и дышал он нехорошо, с хрипом, но взгляд был тяжелый, скверный – профессиональный, отработанный на допросах взгляд садиста. Так он, наверное, смотрел на Андрюшку, молодого, могучего, красивого, беспомощного в жерновах этой жуткой мельницы. Не дай бог зависеть от человека с таким взглядом. Раньше я этого не замечал, да и личина у Лыкова была другая – борец за чистый моральный облик, интересы ветеранов.

– Сказать, о чем ты думаешь, Захар? Эх, думаешь ты, было время, когда я из этого обрубка Гришки Аникина мог сделать лагерную пыль… И почему это я одну ветвь отрубил, а вторую оставил?

Лыков молчал. Ну и хрен с тобой, молчи, впитывай информацию, ничего для себя полезного и приятного ты из нее не извлечешь.

– Хорошие были времена, да прошли,– продолжал я.– «Те времена укромные, теперь почти былинные, когда срока огромные брели в этапы длинные…» Брели или плелись? Точно не помню… И люди какие! Берия, Абакумов, Меркулов, Кабулов – рыцари без страха и упрека, у каждого в кабинете портрет Дзержинского и умывальник, чтоб руки всегда были чистые. Сказочные времена! А сегодня что? Какому богу молиться? Перед кем глаза закатывать, священный восторг испытывать? Тоска, Захар. Ценным имуществом полным-полна коробочка, а власти нет… Хотя кое-какая осталась, недаром один умный человек сказал, что тебя не то чтобы боятся, но опасаются. Не молодежь, конечно, молодежи на вашего брата начхать – опасаются те, кто помнит. Уж очень хорошую память вы о себе оставили – тот, кто помнит, до смерти не забудет. Поэтому и опасаются. А вдруг гласность и перестройку прихлопнут? Тогда ведь ты снова понадобишься, бесценный опыт, все фамилии записаны, досье на дому!

Лыков молчал.

– Не понадобишься, – с уверенностью сказал я, – назад ходу нет. Михал Сергеича народ в обиду не даст. Знаю, не любишь ты его, Захар, даже ненавидишь, а что толку? Клыков-то у тебя нету, вырваны, вздыхай себе по генералиссимусу хоть двадцать четыре часа в сутки. Ха, как ты в своих выступлениях соловьем разливался: «Мы шли в бой за Родину, за Сталина!» Может, ты в трибунале и приговаривал за Сталина к вышке или штрафбату, а я в атаке такого ни разу не слышал. На танках видел – и за Родину, и за Сталина, а в атаке, Захар, «а-а-а!» ревели, а не стихи декламировали. Хотя какой-нибудь офицер мог и продекламировать, если знал, что особист за спиной стоит. Возвращаюсь к началу: не понадобишься, это твердо. И жить тебе, Захар, одними воспоминаниями о «праведных» делах своих… Вот интересно, какие сны тебе снятся? Мне, честно признаюсь, чаще всего рукопашные и танки, что на нас с Андрюшкой ползут. А тебе? Доносы, допросы, расстрелы? Неожиданная мысль: а почему, черт возьми, это бывших палачей должны опасаться, а не наоборот? Ведь вашего брата нынче стали за ушки на божий свет вытаскивать, то одного, то другого. Гестаповцы, эсэсовцы тоже приказы выполняли, почему же их вытаскивать, а вас, невинных овечек, к праздникам икрой баловать? Несправедливо, недалеко вы от них ушли. Я к тому, что не тебя, а ты должен опасаться и с лютой тревогой думать, не пришла ли твоя очередь отвечать. Вот, например, явился к тебе я, Григорий Аникин, и спрашиваю, почти что как бог у Каина: что ты сделал с моим братом Андрюшкой? И тебе придется отвечать. Придется, потому что положение твое аховое. Ты же не дурак, понимаешь, что все козыри у меня. Будешь играть в открытую – только я буду твоим судьей, а не захочешь – встанешь навытяжку в зале суда, как стоял перед тобой когда-то честный советский генерал, с которого ты грозился погоны сорвать. Учти, спрос с тебя не только за Андрюшку, я тебе Алексея Фомича тоже не прощу… Теперь к делу. Калач ты тертый, на испуг не возьмешь, все законы вызубрил. Поэтому предлагаю не слишком чистую, но сделку, обмен – баш на баш, как нас собачья жизнь приучила: ты мне, я тебе. Ты мне рассказываешь, за что посадил Андрюшку и все дальнейшее, до неизвестной могилы на Колыме, а я тебе дарю Петькин донос.

– Ничего я про Андрея не знаю, – угрюмо выдавил Лыков. – Не я его сажал.

– Вспомни, Захар, предупреждал: встану и уйду – будешь за мои протезы цепляться. Очень неприятный донос написал Петька.

– Дай почитать.

– А вдруг сунешь в рот и проглотишь? Шучу… Но лучше я сам прочитаю: «Настоящим свидетельствую, что анонимные письма с клеветой на Героя Советского Союза тов. Медведева И. К. писал в моей квартире Козодоев И. И. под диктовку Лыкова З. Н.». Далее, – я сложил бумагу и сунул ее в карман, – подробности, чистосердечное раскаяние и подпись: Петр Бычков. Как видишь, продал тебя Петька с потрохами, своя шкура дороже. Представляешь, что будет, если дам ход этой бумаге?

– Клевета!

– Ну ты даешь, Захар, а ведь опытный волк. – Я вытащил из кармана другую бумагу. – Заявление Козодоева: «Да, виноват, писал собственноручно под диктовку Лыкова»… И этот дружок тебя продал не за понюх табаку. А дальше – сам соображай: товарищеский суд, и не только товарищеский, лишат тебя чести, а может, и пенсии военной, жене, детям придется в глаза смотреть… Думай, Захар, тебе жить.

Лыков курил одну сигарету за другой. Наконец решился:

– Бумаги у тебя – ксерокопии или оригиналы?

– Оригиналы.

– Копии снял?

– Не догадался.

– Давай обе.

Я почему-то поверил и отдал. Лыков надел очки и стал внимательно читать… Отвратительная штука – доносы. Тысячи лет спорят мудрецы, что есть человек и чем он отличался от других живых существ; мне пришло на ум такое: «Единственное на свете животное, способное доносить, клеветать и предавать». Украшение живой природы! Костя уже лет сорок вылавливает мелких и крупных жуликов, рецидивистов и бандитов, он после фронта несколько раз был ранен, один раз тяжело, ножом в спину. А по мне, удар ножом в спину честнее, чем анонимка: бандит рискует свободой, а то и жизнью, а доносчик почти ничем, даже сегодня, не говоря уже о тех временах, когда доносы считались делом чести, славы, доблести и геройства. Плевать стукачам на укоризненные статьи в газетах и даже указы, они стучали и стучать будут, а попадутся – суд отнесется к ним куда снисходительнее, чем к мелкому карманному воришке, хотя для общества много опаснее не воришка, а растлевающий души доносчик и клеветник. Я не за то, чтобы лишать его свободы, он и в тюрьме будет стучать и отравлять все вокруг себя, я бы поступил по-иному: обложил огромным налогом доносы и клевету, такой чудовищно-огромной суммой, чтобы стукач всю оставшуюся жизнь проклинал день и час, когда излил на бумагу яд.

О чем думал Лыков, читая, должно быть, впервые в жизни доносы на себя? Может, взвешивал, как поступить: послать меня подальше и начать непредсказуемую борьбу за свое честное имя или все-таки не рисковать и бросить мне крохи информации? Или я ни хрена не разбираюсь в людях, или, наверное, это он и взвешивал, перечитывая доносы и время от времени исподлобья на меня поглядывая. Придя наконец к какому-то решению, он щелкнул зажигалкой, сжег бумаги над тарелкой и пепел спустил в унитаз. Затем, вернувшись, вновь уселся напротив и закурил, я тоже, и с минуту мы молча сидели, затягиваясь дымом и посматривая друг на друга. Я не жалел, что рискнул. Лыков должен понимать, что спустил в унитаз он лишь бумаги, а не свое прошлое, которое сегодня стало до чрезвычайности уязвимым. Я сидел и ждал, и сердце мое глухо ныло от воспоминаний о моей невозвратной потере, от сознания того, что человек, сидящий напротив, лишил меня любимого брата и сейчас должен будет рассказать, как и почему он это сделал. Должен, никуда не денется, не такой он дурак, чтобы не видеть, что я готов идти до конца. Сверх ожидания чтение доносов не перевозбудило его, как я поначалу предполагал, а, наоборот, будто раздавило; именно так, не расстроило, не обескуражило, а раздавило: он сник, как шар, из которого выпустили воздух. Многое сегодня для него было впервые: и доносы на себя, и положение подследственного, и удручающие мысли о том, что самая тайная сторона его жизни, когда-то заставлявшая людей трепетать от догадок и делавшая его фигурой грозной и неприкасаемой, вдруг станет предметом открытого и до крайности неприятного обсуждения. Все в прошлом, как у полного банкрота! До чего раньше все было просто! Пачка бланков-ордеров на арест, вписал нужную фамилию – и никаких гвоздей: был человек – нет человека. Вот это власть! Знать, что ты можешь одним лишь слабым шевелением пера изломать, истоптать, морально и физически уничтожить человека, – да за такую власть черту душу продашь! И тут на старости лет такая неудача: остался и без власти, и без души. Обезоружен, унижен, предан, прижат к стене…

– Баш на баш, – напомнил я и незаметно включил диктофон.

Лыков раздавил окурок в пепельнице.

– И чего я тебя тогда пожалел…

– От доброты душевной, – предположил я. – Давай с самого начала.

– Самое начало ты лучше меня знаешь. – Он усмехнулся. – Вы меня на день рождения не приглашали.

– Какой день рождения?

– На ваш общий, вы ж близнецы.

– В пятьдесят втором?

– Да.

– При чем здесь день рождения?

– А при том. Антисоветчину Андрей читал? Читал.

– Он свой рассказ читал!

– Не ори. Вот я и говорю: антисоветчину.

– Он «Тощего Жака» читал! – Я вскочил, стянул рукой полы халата на его груди, встряхнул. – Ты его за «Тощего Жака» посадил?!

– Отпусти, – захрипел Лыков, – и так дышать нечем… Ударишь – тебе и Костя не поможет! И отойди, иначе больше слова не скажу… Ну?.. Не помню, что он там читал, но помню, что антисоветчину.

– Под окном подслушивал?!

– Не ори, соседи сбегутся… Не по чину мне было подслушивать, да и необходимости такой не было.

– Кто донес?!

Лыков оскалился:

– Грубый ты человек, Аникин, словечко-то какое… Не донес, а сигнализировал.

– Кто? Кто?!

– Кто был, тот и сигнализировал.

– Врешь! – Я вновь вскочил. – Были одни старые друзья!

Вот здесь-то оно и произошло.

– Старые друзья! – Лыков вдруг неестественно громко, истерически расхохотался. – Старые друзья! Ой…

Он всхлипнул, лицо стало уже не красным, а каким-то багровым. Отдышавшись, тяжело поднялся, достал из ящика серванта какие-то таблетки и стал глотать. Я с ненавистью смотрел на его согбенную спину, на клочья седины, окаймлявшие лысину, на дрожавшие пальцы рук. Я сам дрожал, боялся потерять над собой контроль…

– Воды…

Лыков хрипло втянул в себя воздух, согнулся и стал оседать. Я еле успел его подхватить.

– Кто сигнализировал? Кто?!

Лыков хрипел, в его глазах уже не было ничего осмысленного.

– Захар, не помирай! Скажи – кто?

Я вызвал «скорую». Лыкова увезли в больницу с тяжелым инсультом.

Я сказался родственником, и меня взяли в машину. Хотя и в квартире, и по дороге врач сделал несколько сильнодействующих уколов, в сознание Лыков так и не пришел. А перед самой больницей он стал дергаться, вытянулся, и на лице его замерзла гримаса – будто на вечное прощанье показал мне шиш.

Я позвонил Петьке Бычкову, сообщил о кончине его кореша и посоветовал съездить на дачу за вдовой. Не могу сказать, чтобы это сообщение Петьку потрясло: он поохал, поахал, но горя в его голосе не чувствовалось, скорее наоборот, – видно, усопший крепко держал Петьку в руках и за измену мог наказать. Не любят палачи друг друга.

Совершенно удрученный, я поплелся к Птичке, ждавшей меня с понятным нетерпением. Впервые в жизни я сказал ей неправду, вернее, неполную правду, что одно и то же. В своем изложении я оборвал разговор с Лыковым на самом начале его признаний, умолчав о главном: предал Андрюшку один из тех, кто был на дне рождения. Умолчал, язык не повернулся бросить хоть тень подозрения на одного из старых друзей.

Видимо, Птичка уловила в моем рассказе принуждение и фальшь; да, наверняка уловила, слишком хорошо она меня знала, и я, не в силах выдержать ее пристального взгляда, сослался на сильную усталость, вызвал Наташу дежурить и ушел домой. Возможно, мне нужно было идти не домой, а к Андрейке, чтобы развеяться, но решил не показываться ему на глаза мрачным как туча, зная, что шутить и смеяться не смогу. К тому же меня временами трясло, я опасался приступа, когда становился неразумен и опасен (сказывалась контузия), нужно было как-то снять перевозбуждение. Поэтому зашел по дороге к бабе Глаше и купил почти что по государственной цене бутылку водки, которой бабуля исподтишка снабжала лучших людей микрорайона. «Рублик за риск и муки, – извинилась она, – пока в очереди стояла, бока намяли, с мужиками переругалась, чуть живая авоську дотащила. Слыхал, Лыков вроде дал дуба?»

Дома отключил телефон, поставил на стол Андрюшкин портрет, налил обоим по чарке и стал пить по-черному. Хмель забирал слабо, тоска не проходила, разнюнился и долго смотрел на Андрюшку. Было ему на этом портрете, переснятом с любительского снимка, двадцать четыре года, любил он и был любим, и ни он сам, никто на свете не знал, что жить ему осталось меньше года. Его дела мне в руки не дали, полистали при мне и сказали, что обвинение снято, умер он и похоронен в колымском лагере в конце пятьдесят второго, сочувствуем, до свиданья. Какую силу, ум, красоту погубили! Все ему природа подарила за нас двоих, радость и гордость моя, вечное горе мое, распилили дерево пополам, не щадя, по живому…

Никогда ни единому слову Лыкова не верил; скажи он, что дважды два четыре, усомнился бы, раз исходит от него. А тут поверил, что все так и было на самом деле. Здорово он мне отомстил за свой последний хрип! Как Понтию Пилату у Булгакова, не будет мне больше покоя: ни опровергнуть, ни подтвердить того, что сказал Лыков, никакой возможности у меня нет.

Жалкий и разбитый наголову, совсем уже больше не конь, положил на стол лист чистой бумаги и стал вспоминать. Дни рождения мы всегда проводили в складчину – кто что мог приносил. Тогда у нас были:

Птичка,

Вася Трофимов,

Костя Варюшкин,

Володя Бармалей,

Мишка-пушкинист,

Наташа Грачева,

Елизавета Львовна.

Ну и мы с Андрюшкой и Катей, конечно. И еще забрел, тогда на костылях, Иван Кузьмич Медведев, но ненадолго, точно помню – даже не выпил, поздравил с порога, извинился и заковылял домой. Кажется, никого не забыл. Васина Галя и Костина Вера сидели дома с младенцами, Серега Грачев дослуживал в Германии, Мишка только женихался и Лизу из стеснения с собой не привел.

«Старые друзья!» – звенел в ушах истерический хохот.

Вот в эту истерику я и поверил, она была настоящая, без актерства.

Кто-то из семи – сигнализировал.

Никто из них не мог сигнализировать! Голову в петлю и табуретку из-под ног – никто!

Здорово отомстил мне Лыков, небось хохочет в аду…

Никого не хотелось видеть, впервые после воскрешения в госпитале я ощутил себя лишним на этом свете. Наверное, отныне я буду страшно одинок, потому что между мной и старыми друзьями, в которых была вся жизнь, ляжет пропасть недомолвок и неразгаданной тайны.

Никто из семи предать Андрюшку не мог.

Но кто-то же это сделал! Птичка… Вася… Костя… Володька… Мишка… Наташа… Елизавета Львовна… Птичка… Вася… Костя…

Я поймал себя на том, что тупо повторяюсь, так и спятить недолго. Я встряхнулся, принял холодный душ, выпил крепкого чаю – и вспомнил: когда лет тридцать назад мне вернули папку с Андрюшкиными бумагами, я обратил внимание на то, что кое-где по «Тощему Жаку» прошлись карандашом. Тогда я значения этому не придал, но теперь те пометки приобрели особый, зловещий смысл.

И я стал перечитывать рассказ.

Разбирая в архиве средневековые рукописи, я натолкнулся на пергамент, показавшийся мне подозрительным. Пергамент – материал дорогой, а использован он был нерационально: большие буквы, редкие строки и какой-то странный текст:

«Когда тебе, человек, захочется смеяться, трижды подумай, ибо смех может принести в твой дом беду бо`льшую, чем злая чума. Помни, что в смехе твоем нет Бога, ибо Господь никогда не смеялся, и диавол насмехался непотребно над словом божьим. И как вспомнишь проклятого шута Жака, трижды сплюнь и осени себя крестным знамением, не то палач поступит с тобой, как наемник с курицей. Смейся, запершись, как монах в келье, пишущий сие наставление, и не забывай: прежде чем вкусить лук – очисти его…»

Не правда ли, странный текст? Я подумал, что его автор – далеко не простой монах-грамотей и сказать он хотел совсем не то, что сказал. Проанализировав текст, особенно его концовку, я пришел к выводу, который меня взволновал: видимо, передо мной – палимпсест. На всякий случай сфотографировав оригинал, я начал осторожно снимать верхний слой пергамента, и представьте себе мою радость, когда догадка подтвердилась! После недельной кропотливой работы в моих руках оказалось прелюбопытное повествование, с которым я и хочу вас ознакомить.

Заранее извиняюсь, что не могу привести текст в первозданном виде: безвестный автор, видимо, был литературным предшественником великого Рабле и не очень стеснялся в выборе выражений. Кроме того, язык Цицерона, складкозвучную латынь, на которой написан текст, я знаю, увы, не в совершенстве и посему даю не буквальный перевод, а несколько вольное его изложение. Ручаюсь, однако, что подлинные мысли автора при этом не пострадали.

«Жизнь свою герцог Альберт прожил, как подобает человеку его высокого сана. Он был щедр и весел. Проезжая по улицам города, он разбрасывал кошельки и шутки, чем вызывал восторг подданных, а потом запускал руки в их карманы и под одежды молодых простолюдинок, чем вызывал некоторую озабоченность пострадавших купцов и мужей. Когда война кончалась победой, герцог выставлял на дворцовой площади бочки с вином и повелевал три дня веселиться; когда же войско его бывало бито, он запирался во дворце и три дня дул вино в одиночку. На четвертый день он рассылал гонцов, и те пригоняли в столицу балаганных скоморохов и плясунов, дабы они своим искусством поднимали упавший дух подданных. Ибо герцог Альберт понимал, что, когда простолюдин смеется, он забывает про свое пустое брюхо, находя в смехе забвение, а мрачный простолюдин, отвыкший улыбаться, помышляет об измене. Поэтому герцог не любил вассалов, лица которых отражали несварение желудка, и, наоборот, жаловал землей и деньгами неунывающих весельчаков, понимающих толк в битве, вине, женщинах и шутке.

Любимцем герцога был Тощий Жак, молодой шут, сопровождавший его во всех походах. Язык шута был острым, как клинок дамасской стали, с которым герцог никогда не расставался, ибо этим клинком разрубил на две равные части его прадеда нечестивый мусульманин, проткнутый за сей поступок пикой и пожаренный на оном вертеле, как куропатка. Когда герцог пировал, Тощий Жак стоял за его спиной, и его шутки были лучшей приправой к блюдам, в обилии поглощаемым за столом.

Герцог говорил шуту:

– Хочешь, сделаю тебя бароном?

Тощий Жак притворно пугался:

– Сохрани тебя Бог! Потеряешь и меня, и баронов!

– Почему? – спрашивал герцог.

– А потому, что они лопнут от злости, а я – от смеха!

– Может, назначить тебя главным хранителем сокровищ? – смеялся герцог.

Тощий Жак приходил в ужас:

– Не губи, государь! После твоих казначеев в сокровищнице нечего делать и мышам!

– Но чем же тебя наградить, мой верный шут? – спрашивал герцог.

– Разреши смеяться всегда, везде и над всеми!

– Да будет так! – решил герцог.

И Тощий Жак смеялся.

Особенно доставалось от него чванливому барону Альфонсу, потомку вторгшихся во время оно из какого-то горного края[18], в одной славной битве раненному стрелой пониже спины и потерявшему половину мякоти, без которой сидеть было до крайности неудобно и даже мучительно. С той битвы на лице барона словно застыла простокваша, и Тощий Жак изводил его насмешками, кои принимались герцогом с большим одобрением, ибо барона Альфонса он не любил и не верил ему[19].

Если у барона не было аппетита, Тощий Жак уговаривал:

– Обглодай задний окорок, барон, авось и у тебя отрастет задняя!

Если барон ел и пил за двоих, Тощий Жак подкрадывался к нему с портновским метром в руках и делал вид, что измеряет злополучное место, корча при этом самые забавные рожи. Или, кивая на жену барона, предлагал:

– Давай меняться: я тебе свою половину, а ты мне – свою!

Барон вытаскивал меч и клялся изрубить шута на куски, а Тощий Жак прятался за широкую спину герцога и кричал:

– Спасите! Он покушается на мой кусок, которого ему не хватает!

И тут же спрашивал:

– Отгадайте загадку: один барон и девять баранов – сколько всего будет баранов?

Герцог хохотал до слез и повелел вышить на костюме шута предмет его насмешек над взбешенным бароном Альфонсом.

С тех пор Тощего Жака возненавидели все бароны.

Государева шута в народе любили. Сопровождаемый веселой толпой, он расхаживал по городу, вмешивался в споры, поднимал на смех купцов и не оставлял без поцелуя ни одну пригожую девицу. В суде он донимал старого рогоносца, который застал молодую жену в объятиях юного кузнеца, и теперь требовал от любовника возмещения убытков.

– Когда у тебя не хватает сил тащить сундук, берешь ли ты слугу? – спрашивал рогоносца Тощий Жак.

– Беру, – отвечал тот.

– И платишь ему за работу?

– Конечно. Какой же дурак будет даром работать?

– Вы слышали, сеньоры? – торжествовал Тощий Жак. – У него не хватило сил побаловать жену, и благодетель-кузнец пришел ему на помощь. Кто же кому должен платить за вспаханную ниву?

И развеселившийся судья взыскал с рогоносца два дуката в пользу кузнеца.

С тех пор Тощего Жака возненавидели все рогоносцы.

Однажды богатый ростовщик приволок к герцогу Альберту понурого должника.

– Государь, – сказал ростовщик, – этот человек отдал мне долг, но не выплатил проценты. По закону я хочу забрать его виноградник.

– Молю о милосердии, государь! – возопил должник, падая на колени. – Как только виноград созреет, я продам его и расплачусь!

– Что скажешь, Тощий Жак? – спросил герцог.

– Ответь на такой вопрос, – обратился шут к ростовщику. – Ты остриг овцу, но шерсти на камзол тебе не хватило. Убьешь ли ты ее за это?

– Зачем? – удивился ростовщик. – Подожду, пока не вырастет новая шерсть, и остригу еще раз.

– Он сам дал тебе ответ, государь! – воскликнул Тощий Жак.

– Правильно, – засмеялся герцог. – Жди, пока у твоего должника не отрастет новая шерсть!

С тех пор Тощего Жака возненавидели все ростовщики.

В другой раз богатые купцы пожаловались, что простолюдины поют про них неприличные песни, которые сочиняет государев шут.

– Мы не хотим больше слышать этих оскорбительных песен, – потребовали купцы. – Из-за них народ теряет к нам почтение.

– Отвечай, – нахмурясь, сказал герцог шуту.

– Можно запретить морю шуметь? – спросил купцов Тощий Жак.

– Конечно нельзя, – согласились купцы.

– Но шум моря можно не слушать, – воскликнул Тощий Жак. – Для этого следует заткнуть уши воском!

Герцог засмеялся и захлопал в ладоши, а жалобщики удалились ни с чем.

С тех пор Тощего Жака возненавидели все купцы.

А народ смеялся, и притчи о проделках Тощего Жака передавались из уст в уста.

Но вот перед большим сражением бароны предали своего герцога и увели войска. Герцог храбро дрался и трижды менял коня, но погиб в неравной сече. А изменники-бароны заключили мир с врагом и начали свару: кому садиться на престол.

Как часто бывает в таких случаях, выбор пал не на самого достойного, а на самого хитроумного. Барон Альфонс одним соперникам льстил, других подкупал, про третьих распускал дурные слухи, четвертых пугал, натравливал одних на других и в результате благополучно оседлал опустевший престол.

Но едва успели выбравшие нового герцога провозгласить в его честь здравицу, как полетели их головы.

– Есть заповедь – прощать врагам нашим, но нет заповеди – прощать друзьям,– провозгласил Альфонс.– Все равно рано или поздно станут предателями[20]. А теперь найти шута, живого или мертвого!

Но Тощего Жака не могли найти ни среди живых, ни среди мертвых.

Тогда новый герцог созвал на совет всех баронов, купцов, рогоносцев и ростовщиков. И вот что они решили:

„Казнить всех, кто смеется и шутит. Среди них в конце концов обязательно попадется проклятый шут. А в благодарность государю за его мудрость именовать его отныне горным орлом, соорудить его изваяния на всех городских площадях и обязать народ трижды в день возносить молитвы за его здравие“[21].

И по приказу герцога Альфонса стражники стали хватать всех, кто смеялся и шутил. Им отрубали на площади головы, а герцог смотрел из дворца: не рубят ли голову шуту?

Но Тощий Жак исчез.

Лазутчики шныряли по городу, ставя крестики на дверях домов, из которых доносился смех. Потом по улицам шли стражники и волокли на площадь отмеченных. И палач рубил им головы.

В страхе люди забивались в подвалы и зажимали ладонями рты младенцам, чтобы те случайно не засмеялись.

Прекратились свадьбы, потому что без шуток они были бы подобны поминкам.

Влюбленные объяснялись только глазами, потому что боялись улыбнуться.

По улицам люди ходили с перевязанными ртами, чтобы невзначай не сказать слово, которое можно счесть смешным.

Балаганные скоморохи и плясуны, бросив свое имущество, бежали в глухие леса.

И вдруг в одно прекрасное утро на крепостной стене горожане увидели большую надпись, сделанную белой краской:

„Он жив!“ – возликовал народ. И люди, запершись в своих домах, радостно улыбались друг другу.

Надпись замазали, но через день появилась другая:

Перевязав шарфами рты, сотни людей столпились на площади, глядя, как стражники замазывают очередное послание Тощего Жака.

– Закрыть все городские ворота и обыскать каждый дом! – приказал взбешенный герцог Альфонс.

Но шут словно сквозь землю провалился.

Обыскали все деревни и леса – но и там его не было.

Тогда герцог Альфонс, уверившись, что врага нет в живых, выехал с отрядом всадников из дворца в город. Впереди скакали глашатаи, которые выкрикивали:

– Слава герцогу, шут мертв! Славьте герцога! Слава самому великому и могущественному, горному орлу и отцу народа![22]

А народ плакал от горя.

– Теперь больше никто и никогда не посмеет смеяться! – кричали глашатаи. – Шут мертв! Слава герцогу Альфонсу!

И вдруг с крыши высокого дома послышалась песня:

– Он жив! – снова возликовал народ. – Беги, прячься, Тощий Жак!

– Взять его! – заревел герцог, размахивая мечом. – Вырвать его преступный язык!

Но Тощий Жак легко запрыгал по крышам, и тяжелые стражники никак не могли его догнать.

– Арбалетчики, пронзить его стрелами! – орал герцог, глаза которого лезли из орбит от черного гнева.

– Только не попадите в зад! – смеялся Тощий Жак, увертываясь от стрел за трубами. – Не то перепутаете меня с герцогом Альфонсом!

И тут в народе начали смеяться, сначала поодиночке, а потом все вместе.

– Уничтожить этих негодяев! – приказал герцог арбалетчикам.

Но и те не выдержали и тоже засмеялись.

– Отрубить изменникам головы! – приказал герцог палачам.

Но палачи тоже смеялись.

А Тощий Жак прямо с крыши полил герцога непотребной влагой, и это вызвало такую бурю смеха, что Альфонс тут же скончался от злобы.

– Герцог Альфонс мертв! – закричали все. – Слава Тощему Жаку!

В тот же день вернулись из лесов балаганные скоморохи и плясуны и были сразу сыграны все свадьбы и спеты все песни. Никто больше не зажимал рты младенцам и не боялся сказать веселое острое слово.

А на могиле герцога Альфонса положили плиту и на ней написали: „Он хотел убить Тощего Жака за то, что он смеялся, и погиб сам, потому что шутку и смех убить нельзя“.

А Тощий Жак прожил до глубокой старости, всеми любимый и почитаемый, и лишь один раз на его глазах появились слезы. Это произошло за мгновение до смерти, когда бедняга понял, что у него уже нет сил произнести свою последнюю шутку».

Такова история, изложенная на пергаменте. Я датирую ее примерно двадцатыми годами XIV века и буду благодарен специалистам, которые укажут дополнительные источники, проливающие свет на жизнь и деяния Тощего Жака. Пергамент же, найденный мною, сейчас хранится в Библиотеке старинных рукописей под инвентарным номером ББ-12467. Впрочем, вам все равно не выдадут пергамент до реставрации, и поэтому прошу временно удовлетвориться переводом, не очень, может быть, совершенным, но добросовестным – в меру моих сил и познаний.

Я несколько раз перечитал отчеркнутые абзацы и фразы, в которых доносчик, а за ним Лыков усмотрели скрытый смысл, или, как еще недавно говорили, подтекст. Вообще-то, в «те времена укромные» с легкостью необыкновенной сажали безо всякого повода, тут же повод имелся, а гулаговские лагеря нуждались в непрерывном пополнении, поскольку особый режим выкашивал несчастных зэков похлестче войны, и когда-нибудь еще подсчитают, где больше полегло народу – на полях сражений или на таежных лесоповалах и в рудниках. Сегодняшний молодой читатель прочитает и пожмет плечами: какой тут, к черту, подтекст, когда в газетах и журналах всю страшную правду запросто печатают; молодому читателю не понять, что во времена «теперь почти былинные» и не за такие невинные намеки на любимого вождя человека отправляли в лагеря по знаменитой 58-й статье за якобы антисоветчину.

Ненавижу это слово, которое, как топор, десятилетиями висело над народом, мужественно вынесшим невероятные лишения и кровью своей доказавшим преданность свою родной стране. Жуткий парадокс заключался в том, что подлинным антисоветчиком был человек, сделавший фикцией Советы и народную власть: именно его с ближайшими соратниками и палачами всех рангов и следовало судить по придуманной ими зловещей 58-й. Жуткий парадокс! Да то, что сочинили Замятин и Оруэлл в антиутопиях «Мы» и «1984», – лакировка действительности по сравнению с тем, что сделали с народом чудовищные перевертыши, уничтожившие идеалы революции. Не могу смотреть по телевизору кинохронику тридцатых годов: стыдно и тошно становится при виде грубо обманутой, одурманенной ликующей толпы с лозунгами «Смерть врагам народа!» и «Да здравствует великий…». В этой толпе растворялся, как сахар в кипятке, разум отдельных людей, и она, превращенная волею вождя в однородную безликую массу, была послушна, как стадо баранов, и столь же безмолвно и обреченно шла на смерть в лагеря. Как, наверное, величайший и мудрейший смеялся над нами, какими жалкими неодухотворенными винтиками казались мы ему с высоты трибуны Мавзолея, стоя на которой он попирал ногами не только тело Ильича, но и все его заветы.

Антисоветчиной считалось все, что пробуждало в читателе либо слушателе даже малейшее сомнение в лучезарном настоящем, гениальности вождя и создаваемом по его повелению сказочно прекрасном будущем. Колхозники едят оладьи из картофельной шелухи? Злостная антисоветчина! Завещание Ленина от партии скрывают? К стенке контру! На демонстрацию не пошел, ноги болели? В лагере вылечим! На заем не подписался, дети без штанов ходят? Протокол подпишешь, саботажник! Анекдотиками развлекаешься? Вот тебе кайло в руки, диверсант идеологический!

В эту ночь, худшую в своей жизни, я как никогда раньше отчетливо осознал, что тридцать лет над нами властвовал злостный антисоветчик, растоптавший всех, кто это видел или об этом догадывался. И по законам созданной им мафии братья Аникины были отмечены: сначала я, который заклейменного антисоветчика Зощенко уважал больше, чем товарища Жданова, а потом Андрюшка. Я уцелел случайно, «жульнически», как кот Бегемот, а с Андрюшкой чуда не произошло.

Будоражимый этими мыслями, я сидел в ночной тиши с очугуневшей головой, думал, вспоминал, как Андрюшка пел под баян на привалах, неутомимый, веселый, неунывающий, как поминали пропавшего без вести Васю, а он никуда не пропал, лежал, оглушенный и полузасыпанный землей в воронке, и как Андрюшка, раздувая мехи, рыдал: «Не для меня весна придет, не для меня Дон разольется, и сердце радостно забьется восторгом чувств не для меня… Не для меня ручьи текут, текут алмазными струями, и дева с черными бровями, она растет не для меня…» И Птичка плакала, верная Птичка… И Володька Бармалей, Бармалей потому, что по бокам два трофейных кинжала и два пистолета, вальтер и парабеллум…

Птичка… Вася… Костя… Володька… Мишка…

Мысли возвращались к одному: кто? За что? Почему? Ведь для того, чтобы донести, предать, нужна какая-то причина, пусть смехотворно ничтожная, но причина! Нельзя же просто так, без всякого на то повода, обречь на смерть человека, который в мирной жизни никому не сделал ничего плохого, всеобщего любимца, щедрого, чистого…

А если причина была?!

Ошеломленный этой неожиданной мыслью, я разложил на столе семь листов бумаги и на каждом написал имя.

Рассветало, когда я понял, что ничего на этих листах написать не сумею, – рука не поднималась, словно я собирался писать доносы на лучших своих друзей.

Никогда в жизни я не чувствовал себя таким беспомощным, жалким, ничтожным.

И постепенно созревала новая идея: ждать. Жить, будто ничего не случилось, и ждать своего часа.

В последующие недели ничего существенного не произошло – так, бои местного значения. Птичке сняли гипс, и она не слишком уверенно, но затопала обеими ножками; Вася подписал фантастически выгодный протокол о намерениях с японцами, за что удостоился высочайшего рукопожатия; Костя тоже получил благодарность, но от меня – сблатовал продуктовый заказ с икрой и балыком; ошалевшему от счастья Мишке вручили ордер на квартиру; балбесы возвратили Елизавете Львовне часть выцыганенных денег и книг; Иван Кузьмич Медведев короткой и не слишком взволнованной речью напутствовал в крематорий Лыкова; Володька Бармалей пожертвовал двумя днями санатория и выехал из Сочи, – словом, завтра состоится «большой загул».

Одно плохо: целый месяц буду без Андрейки – Степан и Антошка увозят его в Евпаторию. На прощанье шкет отколол такую штуку: тайком от родителей подарил мне на день рождения золотые часы. Почему тайком? А потому, что на крышке было выгравировано: «Дорогому Степушке от любящих папы и мамы». Степан полдня бесился, разыскивая свое добро; пришлось вернуть.

Но главное – придут все. Конечно, тесновато и душно будет в Птичкиной квартирке, жара в Москве стоит несусветная, тридцать с гаком градусов в тени, лучше бы на Васиной даче, но Галя о таком сборище и слышать не хочет, все силы бросила на подготовку торжества по случаю не обнародованного еще, но уже подписанного награждения Васи высоким орденом. Но – исключительно и даже неслыханно повезло! Вчера Галя по горящей турпутевке улетела в Испанию расширять свой кругозор, а на даче для проведения торжества заготовлена уйма всякой дефицитной снеди, не пропадать же добру. И Птичка тонко, деликатно, дипломатично намекнула Васе, что он будет последней скотиной, если в свете указанных обстоятельств не пригласит друзей к себе. За превосходный аппетит приглашенных она ручается, Костя профессионально проследит, чтобы гости не сперли серебряные ложки и вилки, так что никаких оснований для отказа у Васи быть не может.

К чести нашего друга, он без колебаний согласился, но со вздохом сообщил, что на торжество был приглашен министр, сейчас он в загранкомандировке и приедет на дачу прямо из аэропорта, и он, Вася, вынужден предупредить, что в пору, когда советский народ объявил войну алкоголизму и мужественно борется с потреблением водки, коньяка, самогона и тройного одеколона, на столе должны быть только, и исключительно, прохладительные напитки, ибо министр с негодованием относится к разнузданным пьяным воплям и битью посуды, не говоря уже о сопутствующих пьянству сквернословии и прочих проявлениях хамства. Само собой разумеется, что гости обязаны быть при галстуках, за столом сидеть чинно и не чавкать, хвалить гласность, но не упоминать ни «Огонек», ни «Московские новости», на страницах которых министр был бит; с одобрительными улыбками, но без аникинского ржанья и Костиного взвизгиванья воспринимать его шутки и не задавать идиотских вопросов вроде: «Почему тормозите перестройку?» или «Когда собираетесь на пенсию?».

Не успела негодующая Птичка послать Васю ко всем чертям, как тот весело признался, что министр в курсе и не приедет, равно как и другие высокопоставленные коллеги. Так что завтра на Костином «воронке», приспособленном для групповой доставки алкоголиков в вытрезвитель, можно приезжать на дачу, с ночевкой. Программу Вася предлагает такую: чай с Наташкиными пирогами, хоровое пение, спортивные игры – жмурки, шашки, «подкидной дурак» и прыжки в мешках, ржать и взвизгивать можно до упаду.

На том ударили по рукам.

«Вперед, вперед, моя исторья, лицо нас новое зовет!» Ранним утром Костя отвез основной контингент на дачу, а я на Васиной машине поехал на вокзал встречать Володьку Бармалея. До сих пор мое повествование вынужденно обходилось без него, так как Володька проживает в Куйбышеве и в Москве бывает наездами, когда нужно выколотить в Госплане или министерстве всякие фонды. Сразу скажу, что Володька не какой-нибудь задрипанный снабженец, а уже лет десять директор крупнейшего завода – пост, на котором лапоть-пустозвон и месяца не удержится, поскольку для того, чтобы такой гигант остался на плаву, директору надлежит быть изворотливым ловчилой и нарушителем тысячи инструкций, постановлений и даже законов, ибо наш общенародно-хозяйственный механизм, как его ни перестраивай, все равно до сих пор подобен Гулливеру, который сам себя опутал по рукам и по ногам. Хотя нынче, признает Володька, опутаны только ноги, а руками разрешено размахивать свободно, да и горло надрывать разрешается, и министров нелицеприятно критиковать (а те: «Болтайте, выпускайте пар, бейте нас, бюрократов, в хвост и в гриву – сила-то у нас!»). Кстати, о руках: у Володьки имеется одна-единственная, и этой счастливо оставшейся от штурма Берлина рукой он на перроне Курского вокзала радостно хлопал меня по плечам и затылку, для чего ему, в отличие, скажем, от Мишки, не приходилось вставать на цыпочки, так как роста Володька примерно моего. Черт бы побрал этот штурм! Спустя сорок лет выяснилось, что зря мы его затеяли и столько парней в землю уложили, отличнейшим образом можно было бы Берлин не штурмовать, а просто окружить и без таких потерь дождаться неминуемой капитуляции. Ну, отпраздновали бы Победу неделей позже, какая разница? Так политика вмешалась, да и вождю очень уж хотелось себя и народ побаловать салютом; вот и порадовал – всех, кроме тысяч вдов и сирот.

Ладно, ребят не воскресишь, вдов не утешишь, после драки кулаками не машут, расскажу вам лучше про Володьку. За свою отсутствующую почти что до плеча руку он должен по гроб жизни благодарить братьев Аникиных. Дело было под Берлином, у небольшого города Форста; когда подсчитали, что в ротах осталось по пятнадцать-двадцать человек и дивизия наша, в сущности, превратилась в батальон, нас вывели из боя и разрешили сутки спать до упора, к чему мы добросовестно и приступили. Но уже через несколько часов старшина безжалостно поднял Аникиных и велел сгонять за водой для кухни, за что был от всего сердца обруган Андрюшкой, сон которого оборвался на удивительно приятном месте; надеясь восстановить сновидение и продвинуться дальше, Андрюшка разбудил Володьку и проникновенно соврал, что тому приказано идти со мной за водой, а сам улегся на охапку сена и мгновенно захрапел. А дальнейшее известно: я наступил на мину и по-братски разделил ее осколки не с Андрюшкой, как было предопределено свыше, а с Володькой. Очнувшись в госпитале после ампутации и услышав честное Андрюшкино признание, Володька сначала люто матюкался, но потом примирился и с Андрюшкой, и с судьбой. Тем более что дивизия наша, получив пополнение, еще с неделю вела уличные бои и салютовала Победе в половинном составе. Так что, утешали мы Володьку, еще неизвестно, что хуже: потерять руку или, что вполне могло случиться, голову. Нос, доказывали мы, можно утирать и одной рукой, а башка все-таки более ценная часть тела, особенно Володькина, в которой были упакованы высокого качества мозги.

Хотя по рангу Володьке положен номер в гостинице «Россия», останавливается он обычно у меня: не только потому, что когда-то во время крупнейшего пожара в «России» он чуть не сгорел, но главным образом затем, чтобы ночным трепом скрасить свою многотрудную жизнь. Почему многотрудную? Работа, ответственность – это понятно, но еще не все: Володька ухитрился со своей Любой настрогать семерых детей, которые в знак благодарности подарили ему то ли десять, то ли, не помню, двенадцать внуков и внучек; и, хотя Володька получает зарплату с премиями побольше, чем министр, вся эта орава перебивается от одной его получки до другой. Это обстоятельство привело к происшествию, о котором, пока есть время, могу рассказать.

Та самая сволочная мина спустя лет двадцать еще раз взорвалась, причинив Володьке крупнейшую неприятность. Работал он тогда заместителем главного инженера, который собирался на пенсию, впереди маячила перспектива повышения, но Володьке сильно мешала беспартийность. Секретарь обкома вызвал его, прямо и недвусмысленно сказал, что для повышения в должности нужно подавать заявление о желании быть в первых рядах, крайне холодно отнесся к Володькиному лепету о том, что он вроде бы и так в первых рядах, и дал сутки на размышление. Дело осложнялось тем, что Люба привыкла считать каждую копейку и слышать не желала о трех процентах членских взносов. Пришлось с калькулятором доказывать, что грядущая прибавка к зарплате с лихвой перекрывает три процента рублей как минимум на двадцать, и Люба не без вздохов и сомнений дала мужу санкцию оформляться в авангард. Собрание, конечно, единодушно проголосовало, партком тоже, и остаться бы этому факту заурядным и не выдающимся, не окажись на заседании парткома активный общественник, полковник в отставке, который, будучи человеком дотошным и любознательным, поинтересовался, почему такой заслуженный фронтовик и известный производственник до сих пор находился вне рядов. И вместо того, чтобы покаянно развести руками и что-нибудь индифферентное промычать, Володька брякнул, что перед штурмом Берлина подал заявление, партбюро полка наметило рассмотреть, но – ранение, госпиталь и прочее. Брякнул – и забыл, но отнюдь не забыл этих слов полковник! Через какое-то время приглашают Володьку для вручения билета, полковник бросается ему на шею, лобзает, а затем торжественно, как Левитан приказ Верховного, зачитывает добытую в архиве бумагу, из которой явствует, что двадцатого апреля 1945 года партбюро полка приняло рядового Кузьмичева Владимира Анатольевича в ряды ВКП(б)! И Володькин стаж – тут голос полковника зазвенел от волнения – исчисляется именно с того вышеуказанного дня! Аплодисменты, Володька сердечно поблагодарил полковника, с тем чтобы через несколько дней от души пожелать ему провалиться сквозь землю, ибо инструктор подсчитал, что тов. Кузьмичев В. А. задолжал партийной кассе одну тысячу триста три рубля, каковые обязан в кратчайший срок внести в оную. Когда супруга узнала… Ну, это я загибаю, ничего она не узнала, язык у Володьки не повернулся – Птичка всю сумму выложила…

Итак, с нашим приездом в сборе оказались все: Вася, Птичка, Костя, Володька, Мишка, Елизавета Львовна, Наташа, Серега и я.

Только они, кроме Сереги, были на нашем дне рождения в 1952-м. Сегодня отсутствовал лишь Андрюшка. И я зациклился на одном: не будет мне спокойной жизни, если не узнаю – почему.

К этому времени, после взорванной покойным Лыковым бомбы, я, считайте, пришел в себя, буду стараться излагать события, руководствуясь, как советовал Монтень, не столько эмоциями, сколько логикой, ну а если где-нибудь занесет – извините великодушно.

Любит страна заместителей министров! Дача казенная, за стеклом и гвоздями бегать не надобно, белье меняют, как в гостинице, а чтоб в жару Вася не потел в помещении, под кронами здоровенных сосен резными тумбами был врыт в землю монументальный стол из дубовых досок, за каким в былинную старину пировали князья с дружинами. На столе пыхтел настоящий медный самовар с брюхом, набитым шишками, и горой возвышались покрытые вышитым полотенцем пироги.

– Никита был прав, – возвестил Костя, всовывая в пасть очередной пирог. – Ба, с луком и яйцами!

– В чем прав? – спросила Птичка.

– А в том, что наше поколение будет жить при коммунизме, – догадался Мишка. – В лице отдельных его представителей.

– Плевать мне на дачу, лучше бы плохонькая, да своя, – отозвался Вася. – Выпрут на пенсию, одна надежда, что Костя будет пускать в свой курятник.

– Это мы читали, – ухмыльнулся Мишка. – Главная привилегия высокого начальства – работать по четырнадцать-шестнадцать часов в сутки.

– Хихикаешь, а так и есть на самом деле, – сказал Вася. – Кажется, впервые на дачу в субботу вырвался, а так – в лучшем случае на полдня в воскресенье. Из прежних привилегий машина пока что осталась, а икра только в ветеранских заказах и по блату.

– Алексей Фомич считает, что чем меньше ты будешь работать, тем лучше для потомков, – поведал я. – А то всю нефть и газ разбазаришь на сторону.

– А из какой муки Наташка пироги печь будет? – огрызнулся Вася. – А колготки для Птички? Компьютеры для Бармалея?

– А Черниченко, Стреляного, Шмелева читал? – поинтересовался Мишка. – Всю Европу хлебом-маслом кормили, а теперь себя не можем.

– Американцы о бизнесе, французы о любви, англичане о теннисе, а русские о политике, – вздохнула Птичка. – Может, сменим пластинку?

– Таких, как Мишка, мы в коммунизм не возьмем, – промычал Костя, жуя пирог. – Ему бы только нажираться по потребностям.

– А меня возьмешь? – спросил Серега.

– С твоей аморалкой? – возмутилась Наташа. – До сих пор «Шипром» пахнешь.

– Осмелела ихняя сестра, – скорбно сказал Серега. – Вот возьму за воздухопровод, подержу минуту-другую…

– Это за горло? – ужаснулась Елизавета Львовна.

– Еще кто кого возьмет, – успокоила ее Наташа.

– А моя судорога в Испании, – радостно припомнил Вася. – Тот случай, когда по одной путевке отдыхает целый коллектив.

– Вася… – с упреком сказала Елизавета Львовна. – У вас чудесная жена, умная, красивая…

Я не выдержал, заржал, взвизгнул и Костя.

– Елизавета Львовна, вы уж на нас, грешных, не обижайтесь, – виновато сказал я, – но в рай Васе не попасть ни по какому блату. А я к месту могу припомнить эпизод из Плутарха, привожу по памяти. Одного римлянина, который развелся с женой, друзья упрекали: «Разве она не хороша собой и у нее не красивый стан?» – и тому подобное. Римлянин их выслушал, показал на свой башмак и изрек: «Разве этот башмак не красив? Разве он плохо сшит? Но никто из вас не имеет ни малейшего представления о том, как ужасно он жмет мне ногу».

– От души надеюсь, что Вася относится к Гале по-иному, – сухо сказала Елизавета Львовна. – Хотя это жуткое словечко «моя судорога»…

– Разумеется, разумеется, – поспешил Вася, – все в полном порядке, Елизавета Львовна, обязуюсь поработать над лексиконом.

– Народ интересуется насчет поддачи, – пошептавшись с Серегой, вкрадчиво сказал Володька. – Раз уже суждено нарушать постановление, то лучше всего под пироги.

– Душой с народом, но до вечера воздержусь. – Вася развел руками. – Могут вызвать на ковер.

– Присоединяюсь к предыдущему оратору, – с сожалением сказал Костя и взвизгнул. – Вчера в парке Дружбы, в полночь… Дамы могут заткнуть уши! Влюбленная парочка за неимением жилплощади пристроилась в кустах, и в самый, можно сказать, деликатный момент девчонка дико заорала. Как выяснилось при составлении протокола, какой-то мерзавец подкрался по-пластунски и содрал с ее ног импортные босоножки. – Костя снова взвизгнул. – Не поймали, только статистику протоколом испортили.

– Кошмарные нравы. – Елизавета Львовна поежилась. – А вы, Костя, еще веселитесь.

– Это он сейчас, – вступился я за друга. – А тогда, поверьте, Елизавета Львовна, у Кости слезы градом, он, как и все работники органов, человек сентиментальный и жалостливый.

– Именно градом! – подхватил Костя, взвизгивая. – До сих пор не могу успокоиться.

– Гриша, помнишь, как ты подарил мне туфли-лодочки? – ударилась в лирику Птичка. – На двадцатилетие, первые в жизни…

– А чей, между прочим, день рождения? – не унимался Володька. – Может, Васин или Костин? Пусть основной вопрос философии, пить или не пить, решает именинник.

– Волюнтаризм, – определил я, – решает, как сказано в документах, народ. А что такое испокон веков у нас в России народ? Это наивысшие по номенклатуре товарищи, в данном случае замминистра товарищ Трофимов. А раз он демократическим путем решил, что вечером, значит быть по сему.

– Демагог ты, Квазиморда, и подхалим, – упрекнул Серега.

– Типичный подхалим, – подхватил Володька. – Причем отпетый.

– От подхалима слышу! – огрызнулся я. – Кто товарищу лично Брежневу в любви объяснялся? Ты, Бармалеюшка, ты.

– Военная хитрость, – разъяснил Володька. – Я, в отличие от вас всех, перестроился еще в период брежневщины, сусловщины и кирилленковщины. В то время как вы показывали фиги в кармане, я тщательно изучил слабые стороны монумента, возвестил на всю страну, что преданно и бескорыстно его обожаю, – и в результате наголову разбил Госплан, Госснаб и родное министерство.

По требованию публики Володька рассказал эту поучительную историю. Став директором, он решил осуществить свою давнюю мечту – реконструировать завод. Но для этого необходимо было новое оборудование, которое три упомянутые организации смутно пообещали поставить к двухтысячному году. Прикинув, что к этой юбилейной дате и он сам, и завод морально и физически превратятся в труху, Володька с помощью своей мозговой шпаны придумал довольно-таки наглый и неслыханный по своей хитроумности план. В то время было модно и идеологически выдержано рапортовать о достигнутых под мудрым руководством неслыханных успехах, и Володька от имени трудового коллектива послал дорогому и глубочайшим образом уважаемому письмо, каковым дал заверение удвоить выпуск продукции на имеющихся производственных площадях путем установки нового оборудования. По обычаю того времени, письмо было опубликовано в центральной печати вместе с ответом лично товарища Брежнева, который благодарил коллектив за ценную инициативу и выражал уверенность, что установка нового оборудования приведет к намеченной цели.

Остальное было делом техники. Этот бесценный ответ Володька распечатал, как листовку, в сотне экземпляров, каковые злодейски разбросал по кабинетам Госплана, Госснаба и родного министерства. Тамошние бюрократы взвыли, грозились оторвать Кузьмичеву голову и оставшуюся руку, но Володька, будто оглохнув, вместо объяснений спокойно, по-партийному зачитывал бюрократам мудрый ответ, и тем ничего не оставалось делать, как приказать директору Ново-Краматорского завода вне всякой очереди изготовить для бандита Кузьмичева новое оборудование, что и требовалось доказать.

– А вы говорите – застой! – весело закончил Володька свой рассказ. – Кстати, мой коллега в Ново-Краматорске выдал такую сентенцию: «В Америке, в штате Пенсильвания, имеется примерно такой же завод, как мой. И я подумал: что нужно сделать, чтобы разорить оба завода? Да поменять нас, директоров, местами! Я, как у нас принято, буду отбрыкиваться от заказов, а американец, как у них принято, загребать их своими лапами. И оба завода быстро пойдут ко дну!»

– Похоже. – Вася кивнул. – Однако бандюга ты первостатейный, ты ведь прекрасно понимал, что тебе досталось оборудование, которое должен был получить кто-то другой.

– Вот именно! – Володька приложил руку к сердцу. – Прямо-таки душа за него болела.

– А совесть? – негодующе спросила Птичка.

– Мучила, да еще как! – признался Володька. – Целых полчаса, именно такой отрезок времени меня крыл по междугородному телефону директор ограбленного предприятия. Что поделаешь, человек человеку волк, товарищ и брат.

– Действительно, разбойничья философия, – удивилась Елизавета Львовна. – Неужели все руководители нашей промышленности ее разделяют?

– Я первый не разделяю! – округлив глаза, поклялся Володька. – Меня попроси – последний станок отдам… если он никуда не годен. А если честно, Елизавета Львовна, то каждый завод ведет борьбу за выживание: боремся с планом, с поставщиками, потребителями, законностью. Мы как корова, попавшая в болото: одну ногу вытащим, другая увязает, другую вытащим… А когда тонешь, хватаешься за соломинку. Вот и пришлось воспользоваться добротой и полной некомпетентностью товарища Брежнева.

– Это точно, ему чихать было на то, что и какой завод получит, – благодушно сказал Вася, – лишь бы лишний раз свою фамилию в газете увидеть, а еще лучше – покрасоваться в телевизоре. Очень он это обожал. А вот Сталина, при всех его недостатках, перехитрить было трудно. Гитлер – этот перехитрил, а другого случая даже не припомню.

– Он сам себя перехитрил, – сказал Мишка. – Стал рабом своего принципа: «Никогда никому и ни в чем не доверяй». Вот и прожил жизнь взаперти – без любви, без семьи, без друзей. Он, в сущности, был невероятно одинок, ведь это страшно: ни с кем не поговорить по-человечески. Разве можно расслабиться, излить душу людям, в глазах которых либо животный страх, либо собачья преданность? Одиночество – удел палача. Одного сына предал, другому позволил развратиться, дочери сломал жизнь…

– Будем объективны, – сказал Вася, – при всем том он проявил себя, особенно в войну, великолепным организатором и очень даже неглупым человеком.

– Чингисхан, Тамерлан, Аттила и Гитлер тоже были великолепными организаторами и очень неглупыми людьми, – возразил Мишка. – Только эти их незаурядные способности дорого обошлись человечеству. Самое большее, на что я могу согласиться, так это закончить Сталиным сей мрачный перечень. Впрочем, когда наше поколение вымрет, потомки это сделают сами. Они будут объективнее, среди нас слишком много, с одной стороны, пострадавших от деспота, а с другой – им взлелеянных, возвышенных, впитавших с пеленок слепую веру в его сатанинскую власть. Потомки раскроют всю правду, докажут, что от его деспотизма внутри страны погибло куда больше народу, чем в войну.

– Куда больше,– эхом повторила Птичка, глядя на Андрюшкин портрет. Я принес его с собой и повесил на сосну. Сделан был портрет с любительской карточки, снятой в тот самый последний день рождения. Андрюшка держал в руках листки с «Тощим Жаком», которого уже начал читать. Я специально захватил именно этот портрет, а почему – потому, что Андрюшка на нем зачитывал свой приговор. Именно приговор – сегодня, друзья мои, вы все об этом узнаете. Извините, но другого выхода я не нашел.

– Если разрешите, – робко сказала Елизавета Львовна, – я бы хотела внести предложение: может, хватит о Сталине? Газеты, журналы, телевидение, люди с трибун – все его разоблачают или защищают, у вас, когда мы видимся, тоже Сталин на языке. Наболело, понимаю и разделяю, но в жизни столько интересного. Уж лучше об этом, господи… о футболе.

Все рассмеялись.

– Тоже массовый психоз, – ободренная, продолжила Елизавета Львовна. – Олимпиады, спартакиады, чемпионаты, неистовые страсти вокруг шахмат… Когда я беседую с нынешними школьниками, то поражаюсь, как мало они читают: некогда! Все хотят развлекаться.

– Превращаемся в общество потребителей, – поддержал Серега. – Сталина ругаем, а при нем этого не было.

Тут, к неудовольствию Елизаветы Львовны, вновь заспорили, что при Сталине было, а чего не было. Я в споре не участвовал, потому что предмет этот давно и детально для себя продумал. Моя точка зрения такова: нынче довольно часто с горечью и слезой пишут, что мы слишком стали потребителями, забыли идеалы и прочее. Лично я не понимаю, что в тяге к потреблению плохого; может, здесь имеется какая-то политэкономическая тонкость, в которой я не разбираюсь, а скорее – обыкновенный ученый треп, отрыжка старых времен, когда нам со всех трибун внушали, что главное – работать не за страх, а за совесть, чтобы потомки относились к нам с восторгом и восхищением: «Молотки они были, наши деды-отцы, прадеды, таскали одну-единственную пару штанов, жили в собачьих конурах, а вкалывали будь здоров, чтобы я потреблял по потребностям». Приятно, конечно, сознавать, что наши отдаленные потомки будут питаться исключительно ананасами и рябчиками, но почему бы и нам по-человечески не пожить? Так нет, как завели старую пластинку, так до сих пор не очень-то ее меняют: производи, а потребляй столько, чтобы хватило сил производить. Бывает, листаешь газеты, и очень автор статьи сокрушается: эх, какие золотые годы были, какой энтузиазм, когда личных коров и их хозяев в одно стадо сгоняли, бетон на носилках таскали, кирками каналы рыли, обогнали всю Европу по чугуну и благодаря этому войну выиграли. Черта с два – благодаря! Вопреки! Про коллективизацию и говорить неохота, и читать страшно, что с крестьянством сделали, да еще и подсчитать нужно, кто лучше страну кормил, единоличники в двадцатых или колхозники в тридцатых-сороковых, а что касается индустриализации, то стыдно вспоминать, что половина заводов немцам в руки попала да пропала, а отсюда следует, что второй половины да того, что на Урале и в Сибири в войну построили, вполне для Победы хватило. Так какой же вывод сделает не шибко ученый, но обладающий здравым смыслом старый хрыч вроде меня? А такой, что не надо было «Россию, кровью умытую», сталинским хлыстом погонять, надрываться, грыжи, язвы и сроки зарабатывая, а надо было спокойно, хотя и бдительно, жить, производить меньше, да лучше и народ досыта кормить, как, уходя, завещал Ленин. Словом, жить по-европейски, к чему Россия с Петра Великого стремилась, а не по-азиатски, к чему привел нас Лучший Друг детей и физкультурников… История вроде бы это прояснила, а вот мы продолжаем спорить, когда было лучше: тогда, когда одна пара штанов и бурные овации, или сейчас, когда штанов навалом и никаких оваций, в гласность они считаются неприличными. Что касается меня, то я по тому времени не скучаю и никак не склонен по-стариковски поругивать молодежь за видео, брейки и рок-ансамбли – пусть она живет лучше, интереснее и веселее, чем жили мы. Самое забавное, что среди тех, кто громче всех ругает молодежь за потребительство, заметной фигурой высится наш писатель из девятиэтажки, у которого имеется двухэтажная дача, красным деревом отделанная, и, судя по тому, что писали в «Известиях» об астрономических тиражах его книг, ему должны сниться кошмарные сны о денежной реформе…

Между тем спорщики подхватили другую тему.

– До Госкомспорта перестройка не дошла, – донесся до меня голос Птички. – Преступно тратить сотни миллионов на спортивную элиту, когда в детских домах нищета! Гриша, дай на минутку Лаэрция, я там подчеркнула одно место.

Зная мои пристрастия, Птичка подарила мне на день рождения книгу древнегреческого писателя Диогена Лаэрция «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов». Найдя нужную страницу, Птичка прочитала:

– «Далее, Солон сократил награды за гимнастические состязания, положив 500 драхм за победу в Олимпии, 700 драхм – на Истме и соответственно в других местах; нехорошо, говорил он, излишествовать в таких наградах, когда столько есть граждан, павших в бою, чьих детей надо кормить и воспитывать на народный счет». Впечатляет? – Птичка потрясла книгой. – Мой коллега, известный спортивный врач, говорит, что взрастить и содержать одну лишь спортивную звезду стоит столько же, сколько построить ясли… И до каких пор мы будем швырять деньги в этот бездонный колодец?.. А так называемая художественная самодеятельность? Одевать, обувать и кормить, возить из города в город, из республики в республику целую армию молодых бездельников! Володя, признайся, сколько ты тратишь на своих футболистов и танцоров? А сколько выставок, административных дворцов, разного рода форумов и прочей показухи! Нет уж, сначала – детские, родильные дома и больницы!

Потом долго спорили о перестройке, правильным или неправильным путем мы пошли, потом Вася подверг критике разгул демократии и гласность, из-за которых министры и их замы стали нервными, Володька обозвал Васю тормозом, а Вася Володьку левым экстремистом, потом Серега, который от этих споров стал страшно зевать, припомнил о фронте, и все ударились в воспоминания, потом купались в реке, валялись на травке и дремали, а к вечеру стали жарить шашлыки. Накрыли стол, притащили из холодильника бутылки, наставили всякой снеди, дымящиеся шампуры…

Хорошо прошел день, жалко было его омрачать…

Птичка предложила выпить за Андрюшкину светлую память. Молча, не чокаясь, подняли рюмки.

– Погодите. – Я поставил рюмку на стол. – Успеем. Давайте сначала разберемся, почему мы пьем сегодня за Андрюшкину светлую память, а не за его здоровье.

Из-за сильного волнения я стал заикаться и голос мой сел – сам его не узнавал, будто чужой. И выражение лица, наверное, стало чужим; во всяком случае, все замолчали и с недоумением на меня смотрели, а Птичка – та даже со страхом: видать, ждала чего-то, не слепая, уж она-то чувствовала, что со мною что-то происходило.

– Ты что, Гриша? – посерьезнел Вася.

– Ладно, давайте сначала за светлую память. – Я залпом выпил водку. Налил еще, выпил один. Потянулся к бутылке, но Костя молча ее убрал.

– Что с вами, Гриша? – тревожно спросила Елизавета Львовна.

А я не мог сказать ни слова – спазм в горле. Птичка взяла мою руку, нащупала пульс.

– Наташа, возьми из моей сумки валокордин, – попросила она.

– Не надо, уже прошло,– сказал я. И тут же перехватил Мишкин взгляд: в нем было понимание!

– Мишка, ты у нас оракул, – пошутил я. – Может, за меня скажешь?

Мишка ничего не ответил.

– Гриша, – тихо проговорила Птичка, – ты нас пугаешь. Говори.

– Хорошо, – согласился я. – Хотя, ребята, ничего хорошего в этом нет. Андрюшку предал один из нас.

Сказал – и обомлел. Не стану лукавить, месяц готовился к этой минуте, сто раз воссоздавал в уме возможную реакцию, но никак не ожидал, что она будет такой. Теперь, когда все позади, честно признаюсь, что поначалу здорово пожалел и даже струхнул. Я себя переоценил, никакой я, к черту, не психолог. И вообще нельзя играть в такие игры, когда имеешь дело не с прохвостом-маклером или Петькой Бычковым, а со старыми друзьями.

Я ожидал упреков, негодования, даже взрыва ругательств, а ничего подобного не произошло. Наступило молчание, нестерпимо долгое и угнетающее. Только что я говорил чужим голосом, а сейчас на меня смотрели чужие люди. Теперь-то я понимаю, что иначе на тебя не могли смотреть те, которым ты обдуманно и расчетливо плюнул в душу, но тогда это было невыносимо. Минуту назад веселые, жизнерадостные, свои в доску, они молча смотрели на меня, сникшие и постаревшие, будто отгороженные каким-то барьером. И с каждой секундой этого молчания я все больше проникался мыслью, что совершил непростительную глупость, вдребезги разбил все, что было дорого в жизни. Как Андрюшка «Тощим Жаком», я тоже вынес себе приговор: такого они мне не простят. И еще, помню, подумал, что если так и будут молчать или, хуже того, встанут и начнут расходиться – пойду к реке и утоплюсь.

Но меня все-таки пожалели.

– Ты сказал и слишком много, и слишком мало, – начал Вася. – Придется тебе, Гриша, доложить, почему ты решил, что кто-то из нас.

– Чушь собачья! – Это я смягчаю. Володька выругался грубее. – Не для того я сюда приехал, чтоб получить по морде!

– Не тебе одному, нам всем врезали, – сказал Костя. – Давай, Гриша.

Это другое дело, бойкота нет, мне дали слово и должны меня понять. Я подробно, в деталях рассказал обо всем, что предшествовало встрече с Лыковым и о самой встрече. Видя, какое впечатление это произвело, я вставил в диктофон пленку с записью разговора с Лыковым, и мы дважды ее прослушали. Тут очень важны были нюансы: мои вопросы, его ответы, истерический смех.

И снова наступило молчание, но оно уже было совсем иным. Пленка потрясла, в ней была какая-то жуткая достоверность, она обвиняла всех вместе и каждого в отдельности. Теперь мне уже никак не хотелось топиться, тайна больше не давила, ее тяжесть была разделена на всех.

– Но это немыслимо! – вырвалось у Елизаветы Львовны. – Извините, Гриша, но я не верю ни единому слову этого очень скверного человека.

– Костя, – сказал Вася, – ты поднаторел в такого рода делах, тебе и карты в руки.

– Эмоциями, Елизавета Львовна, ничего не докажешь, – сказал Костя. – Бывает, что даже последний подонок, когда его припрут к стене, говорит правду. А Гриша Лыкова припер, грубым шантажом – но припер. Я тебе, Гриша, аплодирую, с таким джентльменом, как Захар, и я бы допрос поставил примерно так же. Ладно, – Костя с силой ударил ладонью по столу, – к делу. У меня есть два соображения. Первое: профессиональный подлец и провокатор, Захар снабдил Гришу этой версией, чтобы просто ему и всем нам отомстить. Классический пример – взял и подбросил яблоко раздора. Поди проверь! Он ведь не так давно из органов уволился, вполне мог кое-какие материалы из Андрюшкиного досье повыдергивать. Такие случаи бывали, можете поверить на слово – бывали, и не раз. Второе соображение: печенкой чувствую, а я этому органу придаю большое значение, что в лыковской версии имеется какой-то элемент достоверности, в этом меня, Гриша, убедил не столько твой рассказ, сколько пленка. Поэтому предлагаю пока что отбросить первое соображение и сосредоточиться на втором, к первому мы всегда успеем вернуться.

– Пусть будет так, – кивнул Вася. – Но разговор, как я понимаю, предстоит долгий и нешуточный, Гриша выпил, а теперь и я хочу. За Андрюшкину светлую намять!

Не чокаясь, выпили, долго закусывали. Такой угрюмой наша компания была разве что тогда, когда взяли Андрюшку: все как один пришли, и мы здорово надрались. И разговор у нас был такой, что «Тощий Жак» мог показаться невинной шуткой, каковой он, в общем, и был на самом деле. Но – внимание! – о том разговоре никто не донес! А это значит, что единственной мишенью доносчика был Андрюшка.

Так я и сказал.

– Гриша, – Птичка потемнела лицом, – мне страшно. Ты будто заживо сдираешь с нас кожу.

– Боже мой, – прошептала Елизавета Львовна, – Андрюшка… У кого могла подняться рука…

Костя усмехнулся:

– У меня, у вас, у Птички… у всех нас. Пока что мы все подозреваемые, Елизавета Львовна. Кстати, и ты, Гриша, ты ведь тоже присутствовал.

– Да, – кивнул я. – На равных.

– Не все, Сережа еще в Германии служил, – напомнила Наташа. – Господи, позор какой, я еще утром свечку поставила…

– Не обижайся, Серега, бери удочку и топай на речку, – сказал я. – Ты здесь белая ворона.

– Не уйду!– Серега решительно отмахнулся.– Может, я и виноват перед Натальей, но в такой ситуации я ее не оставлю.

– Твое право, – решил Костя. – Что ж, начнем. Гриша, ты уверен, что Андрюшка читал «Тощего Жака» только нам?

– Уверен.

– И я тоже, – сказала Птичка. – Вечером, когда я пришла помогать Кате, Андрюшка рассказ еще не закончил, а Гриша перепечатывал готовые страницы на «ундервуде», медленно, одним пальцем. Утром, когда я снова пришла помогать – мы лепили пельмени, – Андрюшка сам допечатывал последние страницы. Вечером он нам читал, а на следующий день его взяли.

– С этим ясно, – сказал Костя. – Второй вопрос: не мог ли кто из соседей подслушать?

Вопрос был ожидаемый, я к нему готовился заранее. Вытащил из кармана схему барака, положил на стол:

– Вот здесь была наша комната, угловая. Соседи, дядя Коля с тетей Надей, уехали в деревню, в отпуск. Мы еще радовались, что можно пошуметь и патефон послушать, никто в стену стучать не будет.

– Да, помню, – кивнул Костя. – Вопрос третий: а окно? В июле было дело.

– Тоже отпадает, – сказал я. – Во-первых, перед самым нашим окном вырыли траншею для газа, и, во-вторых, в тот вечер и всю ночь лил дождь, даже ливень. Если помните, Володька прибежал мокрый до нитки, мы ржали, когда он штаны и рубашку на кухне сушил.

– Да, всю ночь, – подтвердила Птичка. – Когда я провожала под утро Елизавету Львовну, Андрюшка набросил на нас плащ-палатку, трофейную.

– Значит, только мы, – расстроился Володька. – Черт бы нас побрал, тошно, ребята, давайте выпьем… И на хрена ты мне позвонил? Еще бы два дня отдыхал от перестройки, отсыпался, загорал. Твое здоровье, Гришка, живи сто лет и радуй друзей.

– Только, чур, не так, как сегодня, – вымученно улыбнулась Наташа.

– Иван Кузьмич заходил, – припомнил Костя. – А, мог бы и не вспоминать, на минуту-другую.

– А если б на час-другой? – проворчал я. – Иван Кузьмич – как жена Цезаря, вне подозрений.

– Опять эмоции, – возразил Костя. – Все мы, выходит, второй свежести? Если б на час-другой, Гриша, я бы извинился перед Героем Советского Союза, но лично съездил бы и привез сюда.

– А где Лыков тогда жил? – спросил Серега.

– Через барак, – ответил Вася. – Сначала в одной комнатушке, а потом получил вторую, рядом со своей, соседу другую жилплощадь выхлопотал, бесплатную.

– Чтобы предупредить вопросы, – волнуясь, сказала Елизавета Львовна, – в этом же бараке жила я с детьми и Вася.

– Нам с вами удобнее всего было: возвратился домой – и в гости к Лыкову, – усмехнулся Вася. – Извините, Елизавета Львовна.

– Замминистра шутят, – без улыбки сказал Костя. – Пока что мы сошлись на одном: кроме нас, рассказа никто не слышал. Установку подслушивающего устройства я считаю слишком маловероятной, хотя бы потому, что и в тот день, и на следующий болтали мы многое, а взяли одного Андрюшку. Да и не такая собралась компания, чтобы техникой ее разоблачать… Словом, придется разрабатывать версию покойного Захара, да будет земля ему утыкана гвоздями… Процедура, ребята, предстоит неприятная. Много я видывал в жизни всякой мрази, работа такая, но как-то не приходилось сталкиваться, чтоб доносили без всяких на то причин. Чаще всего – что? Ненависть, зависть, ревность, желание выслужиться, доказать свой патриотический настрой… Какая-нибудь причина, иногда совсем малозначительная, но была. Поэтому прямо, в лоб, вопрос: кто из нас питал столь недобрые чувства к Андрюшке, что погубил его доносом? Кто завидовал, кто ревновал, кто хотел выслужиться? Повторяю: процедура до крайности неприятная, но необходимая. Настаиваю на одном: друг друга не щадить, кто чего не вспомнит – припомним за него. И – никаких эмоций, только факты: без лермонтовского «холодного рассудка» мы ничего не выясним.

– Господи, – жалобно произнесла Елизавета Львовна, – как это жестоко…

– Все готовы? – спросил Костя. – Предлагаю начать с меня. В восьмом классе был с Андрюшкой на ножах, ревновал к Кате. Из-за этого дрался с Гришей, потом примирился с обоими, но червячок остался. Поэтому не пошел вместе с Гришей, Андрюшкой и Васей на фронт, пробился самостоятельно. Сразу после войны удачно женился, дружба возобновилась, без всяких червячков. Судите сами, был ли у меня повод писать донос.

– Ты стал служить в органах, – напомнил Володька. – По вашим писаным или неписаным правилам ты был обязан доложить об идеологически вредной болтовне.

– Отчасти верно, – согласился Костя. – Отчасти – потому, что милиция и госбезопасность все-таки не одно и то же. Мы их не очень любим – и за то, что их куда лучше обеспечивают, и за чванливую самоуверенность, и за то, что мы занимаемся черной работой, а они обычно в перчатках… Я, конечно, имею в виду внутренние дела, а не Зорге, Абеля и подобных им уважаемых людей. Лично я по своей охоте на контакт с госбезопасностью никогда не выходил. Но вы имеете полное право не верить мне на слово.

– Ты уверен, что тогда, после войны, перестал любить Катю? – спросил Вася.

– Нет, – прямо ответил Костя, – я в этом уверен не был. Наверное, я и тогда ее любил, я и сейчас ее вспоминаю…

– Как видите, повод у Кости имелся, – сказал я. – Но донос написал не он.

– Эмоции или факты? – спросил Володька.

– Факты. Он здорово перепил, мы боялись его выпустить – он был в форме и при оружии. Под утро мы уложили его спать, а потом я проводил его в Химки, на электричку, – его мать тогда жила в Фирсановке.

– Алиби, – согласился Вася. – Костя, у меня тоже был повод. Ребята, кто знает, не последний ли это наш разговор, давайте в открытую. Вы все знаете, я любил Птичку, Андрюшка дважды ее отбил – в школе и на фронте. Не скрою, я сильно переживал. А потом, после войны, он ее оставил, когда вернулась Катя. Прости, Птичка, дело интимное, ты продолжала его любить и мне отказала. Вскоре я женился на Гале, и лишь тогда обида стала утихать… В отличие от Кости, алиби у меня нет – я ушел домой часа в три ночи, разболелась голова.

– Ты можешь доказать, что ушел сразу домой, а не к Лыкову? – спросил Костя.

– Нет, не могу, – подумав, ответил Вася. – Разве что… Катя спросила, нет ли у меня уксуса для пельменей, и пошла со мной. Я разбудил мать, она нашла уксус, и я проводил Катю обратно. Потом вернулся и улегся спать, но доказать этого не могу, мать давно умерла, других свидетелей нет.

– Вася, – волнуясь, сказала Птичка, – ты тоже меня извини… Ты сказал, что потом, после Гали, обида стала утихать… Ты не испытывал неприязни к Андрюшке?

– Нет, не испытывал, – сказал Вася. – Гришу я всегда любил больше, но и Андрюшку тоже, хотя порой завидовал его счастливому характеру, тому, что к нему все тянулись, да и его литературному дару – ведь мы все верили, что он станет писателем.

– Есть еще один факт, который против тебя, – сказал Костя. – Ты стал быстро делать карьеру, хотя мы знали, что никакой мохнатой руки у тебя не было. Госбезопасность частенько помогала полезным людям. Так что ты, Вася, остаешься подозреваемым… Твоя очередь, Птичка. Вы с Андрюшкой несколько лет любили друг друга. Он тебе изменил. Я знаю много случаев, когда женщины мстили за измену, и очень жестоко; женщины, как правило, измен не прощают. Ты простила?

– Очень трудный вопрос, – ответила Птичка. – Не знаю…

– Ты продолжала любить его до конца?

– Да.

– Ты надеялась, что он вернется к тебе?

– Я бы его не приняла… Особенно после рождения Тонечки.

– Тогда скажи: что ты делала после того, как проводила домой Елизавету Львовну?

– Я ушла к себе.

– Со мной, – добавил я. – Птичка ушла с Елизаветой Львовной в плохом настроении, а когда у нее плохое настроение, то и у меня тоже. Я стоял у барака и ждал. Когда у Елизаветы Львовны погас свет, вышла Птичка. Она долго плакала, я утешал ее и проводил домой. Она легла, я дождался, пока она уснула, и ушел.

– Птичка, когда ты покинула Елизавету Львовну, ты на минуту, на полминуты не заходила к Лыкову? – спросил Костя.

Птичку передернуло.

– Я всегда испытывала к нему стойкое отвращение.

– Это не ответ, – сказал Костя. – Но я думаю, хотя это и эмоции, что ты не заходила, однако, возможно, к этому придется вернуться. Гриша, а ведь тебя долго не было. Мы еще не успели как следует надраться, ждали тебя. После того как ты проводил Птичку, ты не заходил к Лыкову, Гриша? Или до того, как проводил?

– Нет, – ответил я. – Но доказательств у меня нет.

– У меня они есть, – сказала Елизавета Львовна. – Я видела, что Гриша ходит под дождем, хотела его позвать, но Игорь и Юрик спали, Птичка плакала, я не позвала… не позвала… И потом в барак никто не заходил, никаких шагов… никаких…

Я неотрывно смотрел на Елизавету Львовну. Лицо ее исказилось, она провела рукой по лбу, будто что-то вспоминая… В ясновидцах я никогда не числился, но у меня вдруг возникло и стало бурно нарастать предчувствие того, что весь предыдущий разговор был абсолютно лишним и круг сузился до предела. Даже не предчувствие, а пока что ничем не обоснованная уверенность, что в этом кругу остаются два человека – Елизавета Львовна и Мишка. Наверно, в минуты высшего нервного напряжения в мозгу происходят какие-то явления, которые в обиходе и называются ясновидением; я уже был уверен, что между Елизаветой Львовной и Мишкой протянута какая-то ниточка. Какие-то слова Елизаветы Львовны… какие-то недавние разговоры с Мишкой… Почему он сидит, как воды в рот набравши, с мрачнейшим лицом и опущенными вниз глазами? Почему он вздрогнул, когда Елизавета Львовна стала про меня рассказывать?

И вдруг меня озарило – будто луч прожектора выхватил из темноты наш тогдашний праздничный стол, и я увидел всех, кто за ним сидел.

С этого мгновения я понял все. И весь дальнейший разговор воспринимал уже механически.

Костя. Володя, мы знаем, при каких обстоятельствах ты потерял руку. Скажи, ты действительно примирился с Андрюшкой?

Володька. Не до конца… Все-таки, ребята, где-то заноза сидела. Головой понимал и простил, а пустой рукав то и дело напоминал.

Костя. Когда ты ушел домой?

Володька. Можно ответить по-другому? Я и не знал тогда, кто такой Лыков, ребята мне о нем никогда не рассказывали.

Костя. Допустим, что не знал. Так когда же ты ушел домой?

Володька. Тьфу ты, дьявол, даже не помню, принял я хорошо… Может, кто меня провожал?

Наташа (ворчливо). Не тебя, а ты меня провожал! Хорош гусь, в автобусе тебя развезло, со стыда готова была сгореть. И не бросать же на улице, домой привезла, змеи-соседки потом Сереже накапали, что я с чужим мужиком связалась.

Серега. Точно, накапали, брал за воздухопровод.

Наташа (покорно). Брал… Господи!

Елизавете Львовне стало плохо. Над ней захлопотали Птичка и Наташа, с помощью Васи и Кости отнесли на веранду, уложили на тахту… Дальше – по памяти, пленка кончилась.

– Зря ты, Гришка, затеял эту бузу, – буркнул Володька, – попал пальцем в небо…

Он еще что-то говорил, потом вернулись Вася, Костя и Птичка, тоже что-то говорили – кажется, что ничего страшного, простой обморок, – но я их не слушал.

– Костя, – сказал я, – дай слово.

– Валяй, – устало разрешил Костя.

– Память, ребята, у нас дырявая, стариковская… Вот Елизавета Львовна постарше нас, но вспомнила, а мы бродим вокруг до около… Мишка, ты ведь тоже вспомнил, а, друг?

Мишка стал очень бледен.

– Мишка, – продолжал я, – или я последний кретин, или ты сейчас же, сию минуту что-то нам расскажешь. Ты ведь не предавал Андрюшку?

– Нет.

– Знаю, что не ты. Но донос был?

– Был, – коротко ответил Мишка.

Все вскочили.

– Был, – повторил бледный Мишка.

– Ты в этом уверен? – не скрывая волнения, спросил Костя.

– Да, – ответил Мишка. – Я его видел.

Я-то уже знал, чей донос, но остальные еще не догадывались.

– Почему ты молчал? – заорал Володька. – Имя!

– Тише, – попросил Мишка.

– К черту! – Володька грубо выругался. – Хоть во всю глотку ори – кто? Ну, ткни пальцем – кто?!

– Ради бога, тише, – умоляюще проговорил Мишка. – Елизавете Львовне и так плохо.

– Не верю… – еле слышно пролепетала Птичка.

– И правильно делаешь, что не веришь, – сказал я. – Мишка не зря просит, тише, ребята. Рассказывай.

И вот что рассказал Мишка.

Через три дня после ареста Андрюшки Мишка шел домой с педсовета, его остановили двое, предложили сесть в машину и привезли на Лубянку, к Лыкову. В кабинете был еще один человек с внешностью громилы, который сидел сбоку. Лыков многое припомнил Мишке: и врага народа отца, от которого Мишка не пожелал отказаться, и дружбу с идеологическими диверсантами братьями Аникиными, один из которых публично клеветал на товарища Жданова, а другой сочинял антисоветские пасквили, и прочее. Поэтому, предупредил Лыков, перед Мишкой имеются два пути: первый – отправиться на лесоповал лет на десять, а второй – чистосердечно доложить, как проходил антисоветский шабаш на дне рождения у Аникиных, кто и что говорил. Мишка ответил, что быстро, с первой чарки захмелел и ничего не помнит, после чего Лыков мигнул сидевшему сбоку громиле и тот дважды ударил Мишку, под ребра и в живот. Мишка упал, его вырвало, громила взял его за шиворот и усадил на стул, а Лыков снова спросил, не выбрал ли Мишка себе свой путь. Мишка повторил, что ничего не помнит, Лыков стал угрожать, вытащил из ящика стола и показал пистолет, но тут зазвонил телефон, Лыков снял трубку. Наверное, услышал что-то для себя приятное, потому что неожиданно пришел в хорошее настроение, сделал знак громиле, и тот ушел, и завел с Мишкой задушевный разговор о том, что каждый честный советский человек должен помогать органам в их борьбе с врагами народа, и он, Лыков, верит, что Мишка все припомнит и позвонит по этому – он дал бумажку с номером – телефону. Ну а если не припомнит и не позвонит – пусть пеняет на себя. Затем дал подписать бумагу о неразглашении, добродушно поведал о том, что происходит с теми, кто разглашает, и отпустил.

– Я думаю, что его повысили, перевели в другое место и он просто обо мне забыл, – продолжил Мишка. – Но это не все. Пока он говорил по телефону, я успел взглянуть на лежавший на столе листок бумаги. И я узнал почерк…

– Чей? – сдавленно спросил Вася.

– Павлика Морозова, – сказал я. – Верно, Мишка?

– Да, – кивнул Мишка. – Я узнал почерк моего ученика, Игоря Волохова. Но думаю, что подписали двое, Игорь и Юрий, они крепко держались друг друга.

– Почему ты столько лет молчал? – сурово спросил Вася.

Мишка понуро опустил голову:

– Я… боялся…

– Я сама позвала их на пельмени! – хватаясь за голову, воскликнула Птичка. – Они сидели целый час, ели и слушали! Будь я проклята! Будь я проклята!

– Простите меня, – скорбно сказал Мишка, – я боялся…

– Будь я проклята! – в голос рыдала Птичка. – Любимого… погубила… своими руками!..

Я сел рядом и стал гладить ее по голове.

– Плачь, родная, – говорил я, и у самого глаза были на мокром месте, – выплачь наше горе… Давайте, ребята, напьемся, авось станет легче. Не вернуть нам Андрюшку, мир его праху…

Так и закончилась эта история. Не стал я мстить – и Елизавету Львовну пожалел, и ее ни в чем не повинных внуков. И вообще не по душе мне мстительность, что-то в ней есть низменное, никого и никогда она не сделала чище и благороднее. К тому же не так уж долго осталось топтать землю, и за то время, что осталось, мне очень нужно «посеять доброе, вечное» в Андрейкиной душе и любить старых друзей. Теперь уже ничто нас не разлучит – «проверено, мин нет».

1989