Вопрос о том, чтобы написать несколько страниц воспоминаний об Иосифе Бродском и моей семье, всплыл в очередной раз, когда мы сидели в кафе «Чуланчик» на улице Чайковского. Я всегда относился к таким предложениям настороженно по нескольким причинам. Во-первых, в слове «мемуары» мне почему-то слышится издевательский оттенок. Далее, в пространстве языка и смысла будущее всегда маячит впереди, а прошлое мы осознаем позади. Я же никогда не любил оглядываться назад.

Аналогия того, какое место прошедшее занимает в моей жизни, сводится к типичному кадру из фантастического боевика, когда главные герои бегут по мосту, который обрушивается прямо у них за спиной. То есть, каким бы «монотонным» ни ощущалось будущее, прошлого не существует вовсе.

Причина, по которой я все же «взялся за перо», отчасти состоит в том, что разговор происходил в обстановке, неумело, но трогательно воссоздающей советскую квартиру 70-х годов, к тому же мы находились в кварталах, которые были основным местом происшедших когда-то событий. Пространство и предметы интерьера подталкивали к воспоминаниям. В этом была подсказка, совершенно мне необходимая.

Несмотря на безоглядность в отношении прошлого, свое детство и юность я воспринимаю как огромный объем жизни, оставленный в том временном измерении. Кажется, он наполнен образами людей, ситуаций и событий, составляющими целую эпоху. Однако при попытке обратиться к воспоминаниям ощущение оказывается обманчивым, и я убеждаюсь всякий раз, что речь идет скорее о чувстве, о принадлежности к определенному времени, месту и отношениям. Память об отдельных событиях, вероятно, хранится где-то глубже гортани, и при попытке извлечь ее содержание связанного и целого воспоминания, а также текста не рождается.

В то же время отчетливы образы старых ленинградских квартир, в которых протекала наша жизнь. Может быть, если мысленно входить в эти квартиры, мне удастся подробнее восстановить ход событий?

Я родился и вырос во дворце. Следует добавить: в большой коммунальной квартире. Мы жили в квадратной двадцатиметровой комнате впятером: мои родители, я, бабушка и мамин брат. Потом мамин брат Солик женился, и у него родилась дочка. На какое-то время нас стало семеро.

Тогда я ходил во второй или третий класс и иногда серьезно задумывался о том, что, если бы можно было положить нашу комнату на бок, ее площадь была бы больше. Дело в том, что потолки в ней были высотой шесть с половиной метров.

Когда во дворце делают коммуналку, пространство всегда получается необычным. Так вышло и в нашем случае. В каждом жилом помещении коммунального дворца был построен второй этаж, который занимал пространство над коридором и приблизительно на треть выступал в комнаты. Получалась великолепная антресоль с деревянными перилами. У нас его площадь превышала 12 метров. Еще одна настоящая комната, только вытянутая. Это было смягчающее существование обстоятельство. Ей пользовались по-разному. Иногда наверху жил я. Потом там поселился Солик со своей семьей.

Подобный антресольный этаж имелся у всех соседей. На каждый вела деревянная лестница. Лестницы были у кого прямые, у кого с площадкой и поворотом, были и винтовые. Наша – отличалась массивностью и угловой площадкой.

Кроме этого в квартире присутсвовали: четырехметровые изразцовые печи, огромные окна со старинной бронзовой фурнитурой и мраморными подоконниками, парадная лестница из мрамора с бронзовыми же креплениями для ковровой дорожки, черная лестница, кухня площадью 75 квадратных метров с эмалированным умывальником в углу, дровяная колонка в ванной и выгороженный деревянный туалет, один на всех.

Длинный, как беговая дорожка стадиона, коридор разделяли на индивидуальные секции двери. В нашей секции – почти напротив входа в комнату – висел на стене старый телефон, тоже один на всех. Он часто звонил, и мы слышали через дверь все, что говорилось в черную эбонитовую трубку.

В квартире было всего семь съемщиков. За стеной справа, в небольшой, светлой и узкой комнате жил поэт Володя Уфлянд.

К Уфлянду я ходил в гости потому, что у него жила ворона. Он подобрал раненого птенца и выходил его. Ворона свободно расхаживала по комнате, поэтому весь пол был застелен газетами и все равно загажен. В этом ощущался дух свободы. В его комнате этот дух чувствовался во всем. И что-то еще витало в пространстве, отличное от привычного бытового ощущения. Ощущение быта присутствовало везде: дома и у соседей. Но у Володи было иначе, и поэтому мне у него нравилось.

Хотя его комната выглядела небольшой и узкой, в ней было много света и, как ни странно, ощущался простор. Я думаю теперь, что дух свободы поселился в ней в большей степени оттого, что он не ходил каждый день на работу, и в меньшей – потому что писал стихи.

Свободу выражало все: светлая ткань портьер, то, что ограждение балконного этажа было не сплошным, а в виде деревянной решетки. То, что он жил с Галей, которая не была его женой. (Она тоже мне нравилась.) А также то, что они курили оба в комнате и спали на полу в верхнем этаже.

К нему в гости ходили литераторы. На стенах висели керамические панно, взятые со стен взорванной Греческой церкви. Володя с Соликом – опасное приключение – лазали по развалинам взорванного храма и отыскивали целые изразцы.

Тогда мне казалось, что Уфлянд «менее настоящий» поэт, чем Бродский. Иосиф был в архангельской ссылке, лежал на Пряжке, преследовался КГБ, и его издавали в Америке. А Володя всего лишь постоянно сидел без работы либо был каким-нибудь рабочим сцены, и его стихи печатали здесь в детских журналах.

Стихи я тогда не любил, взрослые – вообще не читал. Из своих книжек того времени помню только «Волшебные китайские и корейские сказки».

Дом наш постройки Монферрана был в три этажа, с галереями и белыми колоннадами коринфского ордера. Сам он, россиевского желтого цвета, был похож на утюг, стоял отдельно и выходил тремя фасадами к Исаакиевскому собору, на улицу Майорова и Адмиралтейский проспект с Александровским садом. Адмиралтейский фасад украшало парадное крыльцо с парой мраморных итальянских львов на гранитных постаментах. На одном из них пережидал наводнение 1824 года Евгений – герой «Медного всадника».

Львы были могучи и высоки в холке. В детстве я сам не мог на них забраться. Со спины льва слева был виден Конногвардейский манеж с Диоскурами, впереди за деревьями сада – фасад и шпиль Адмиралтейства. Тогда сад был огражден решеткой. А справа выглядывали ангел Александрийского столпа и часть Дворцовой площади. В дошкольные, детсадовские времена я любил еще оседлать бронзового верблюда у памятника Пржевальскому в саду. Впрочем, кто не любил? У верблюда всегда была очередь из детей.

Внутри дома были три огромных загадочных двора, соединенных переходами. Дворы были оснащены конюшнями, переделанными в гаражи, башней вентиляции бомбоубежища и будкой дворника. От мира их отделяли кованые решетки в двух грандиозных порталах – подворотнях. Дворы можно было пройти насквозь: войти в одну подворотню и выйти через другую.

В отличие от некоторых друзей и исследователей, родственники вспоминают Иосифа Бродского без характерного придыхания. Позиция литературного окружения и семьи относительно индустрии воспоминаний о нем – вопрос интересный. В этом деле, несомненно, сложилась монополия друзей при полном забвении родственников. Что в значительной степени объективно, так как среди членов нашей семьи не было людей пишущих. Кроме того, родня не нуждалась в шансах на известность, так необходимых людям литературного труда. Родственники просто ходили на работу и получали зарплату. Меня вопрос дележа чужой славы не интересовал абсолютно. Но я видел у некоторых своих родных глубокую и затаенную обиду на то, что они обойдены вниманием.

Друзьям всегда достаются не только отблески славы, но и приключения. Семье же остаются будни. Например, будни бесконечного и безнадежного ожидания матерью и отцом звонка из-за океана. Жизнь наша состоит из повседневного в той же степени, что и из приключений.

Впрочем, говорить огульно о тех и о других было бы неправильно. Жизнь показала, что среди друзей есть люди, самоотверженно преданные поэту, его памяти, и есть исподтишка таскавшие на продажу предметы домашней обстановки – тире – музейные экспонаты. В то же время далеко не всех членов моей семьи волновали вопросы повышения собственной значимости за счет великого родственника.

В середине девяностых Иосиф позвонил Михаилу Руткису с предложением стать директором благотворительного фонда. Разговор происходил приблизительно такой.

– Михаил, хочешь стать директором моего благотворительного фонда? – «Моего» – с нажимом и оттенком самоиронии.

– А что надо будет делать?

– Ничего. У тебя будут деньги, и ты будешь их тратить. – «Трхратить» – прозвучало сочно и картаво, с той же ироничной интонацией.

– Да нет, спасибо. Не хочу. – Михаил, как обычно, был немногословен.

Я знаю, что Бродский предлагал ему авторские права на некоторые свои произведения. Но Михаил также отказался.

Помните, в самом начале эссе «Полторы комнаты»: «Теперь ни матери, ни отца нет в живых. Я стою на побережье Атлантики: масса воды отделяет меня от двух оставшихся теток и двоюродных братьев – настоящая пропасть, столь великая, что ей впору смутить саму смерть». В 1985 году, в год написания этого текста, были живы еще младшие сестры Дора и Рая. Но один из двоюродных братьев, Александр Вольперт, на самом деле уже обосновался в Чикаго.

Собственно, он – ныне профессор Чикагского университета, один из немногих ленинградцев, кто регулярно общался с Иосифом по ту сторону Атлантики. Я знаю, что Алекс совершенно не доверяет журналистам и всякого рода биографам и, как правило, отказывается от интервью на тему семейных воспоминаний.

Относительно недавно он рассказал об одной из последних встреч с Иосифом. Они вместе заходили в небольшую квартирку поэта на Мортон-стрит. Когда Иосиф открывал входную дверь, из почтового ящика вывалился ворох рекламных газет и листков. Они разлетелись по полу, и Бродский в ярости стал топтать их ногами.

Мне его вспышка понятна. Представьте себе, что значит ежедневный «холодный душ» рекламы для человека, который обозначил свою жизненную позицию следующим образом: «Все, что пахло повторяемостью, компрометировало себя и подлежало удалению». «Все тиражное я воспринимал как некую пропаганду».

Не скрою, я постоянно учусь у него именно этому: искусству искать небанальное, пропускать первые, но очевидные формулировки, решения, линии судьбы. Учусь, зная, что до степени его остроты восприятия, бескомпромиссности в отвержении стандартного мне никогда не дотянуться. И все же я пытаюсь быть в этом единомышленником и попутчиком.

В тени этого эпизода, мне кажется, стоит то глубокое и горестное отрезвление, которое постигло в эмиграции опальных литераторов и диссидентов, вынужденных или хотевших покинуть родину. Они искренне верили в угнетение «здесь» и в понимание и справедливость, человечность «там», но столкнулись с жестоким разочарованием. Оказалось, что «там» может быть более благополучно, но столь же или в более изощренной форме бесчеловечно. Понимание того, что «хрен редьки не слаще», выходит на экзистенциальный уровень.

Для меня поисковики интернета что-то вроде голоса коллективного бессознательного. И я пользуюсь ими иногда для уточнения отношения человечества к тому или иному предмету. Вот задумался над описанием семьи и вдруг, как говорят в таких случаях, повинуясь внезапному порыву, набрал в поиске: «родственники Иосифа Бродского». Яндекс «безмолвствовал».

Неужели совсем ничего?

В Гугле нашлась ссылка: «Латвийские корни Иосифа Бродского». Открываю страницу сайта и вижу: передо мной моя бабушка.

Юная красавица, она сидит за столиком, подперев ладонью щеку. Рядом, тоже в центре, стоит ее брат Борис. Справа сидит прадед. Около него, держась за его плечо, расположилась еще одна сестра, Дора. С левой стороны, на диванчике рядом с прабабушкой, устроились младшие сестры, Рая и Мария. Мария, полная девочка с недовольным лицом, станет мамой Иосифа Бродского в будущем.

Фотография великолепна. Несмотря на дату – 1911 год, она сохраняет четкость и выразительность черт, настроений, жестов, а также перспективу. Создается впечатление, что ты неожиданно вошел в просторную комнату и все участники фотосессии на мгновение замерли.

Вот она, моя семья, старшее поколение: четыре сестры и брат. Только все они, кроме бабушки, еще дети, а я видел их немолодыми, прошедшими войны, блокаду, голод и сталинизм… Прадеда и прабабушку, естественно, не застал вовсе.

Я знаю эту фотографию. Оригинал хранится в семейном архиве. Вот только с датой какая-то ошибка. Это никак не 1911 год и, скорее всего, не Даугавпилс, а Санкт-Петербург. Бабушка уже совсем взрослая барышня.[3]

Ее звали Роза. Она родилась 31 декабря 1900 года, и ее день рождения всегда совмещали с празднованием Нового года.

Моя бабушка, старшая сестра, ослепительная, неприступная красавица, за которой, кажется, ухаживал Александр Блок. Она любила литературные вечера Серебряного века и рассказывала, что в 1917 году во время революции вместе с Блоком ходила вдоль Невы, и они плакали, глядя, как рушится все вокруг.

С семнадцати лет у Розы было множество поклонников. Она, кажется, думала сочинять сама, не знаю, стихи или прозу. После революции училась в Институте живого слова. Надо понимать, что это значило. Ее наставниками были Луначарский, Мейерхольд, Николай Гумилев и так далее.

В начале 20-х Роза вышла замуж за процветающего предпринимателя. Была великолепная свадьба, богатство, 11-комнатная квартира на Рылеева или в Манежном переулке с каретным сараем и конным выездом. Рождение сына – моего отца.

Муж исчез в 1937 году. Квартиру уплотнили до одной комнаты. Дорогие вещи растащили, в том числе и дальние родственники. В блокаду, в эвакуации, в безумном ледяном, голодном, кровавом вихре они с сыном потеряли друг друга. Роза думала – сын погиб. Но его чудом нашел и спас от смертельной болезни Розин брат. Далее всю вторую половину жизни она прожила рядом с братом Борисом в одной квартире на Чайковского, приняв его семью как свою. Всегда была величественна, как королева, несколько холодна и строга. До глубокой старости работала секретарем в школе на Фурштатской у метро, делала зарядку, растила племянника и раз в неделю ездила в гости к сыну.

Ее патрицианский римский профиль подошел бы для старинной золотой монеты. Но никто не видел ее с мужчиной, не было никаких романов или попыток выйти замуж. С сестрами и братом всегда была рядом и вместе. Это была не просто дружба. Они, четыре сестры и брат, продолжали жить одной семьей, даже когда у каждого был свой дом, мужья, жены, дети.

Заметим, практически с Осиного рождения ее младшая сестра Мария с сыном жили в 16-метровой комнате рядом с Розой в бывшей ее квартире, по адресу Рылеева, 2/6. Все время, за исключением эвакуации (1942–1944 гг.), Мария обитала там в основном вдвоем с сыном. Александр Иванович Бродский ушел на фронт в сороковом, а вернулся только в сорок восьмом году. Роза была все эти годы рядом с сестрой и Осей. Они жили рядом: в Ленинграде, в эвакуации в Череповце, после войны, в том числе и летом, – на даче. Бродский не написал о моей бабушке ничего.

В 1955 году Бродские перехали в Полторы комнаты, в дом Мурузи, а Роза – в квартиру брата на улице Чайковского.

Я понимаю, что интерес к семье Вольперт будет подогреваться пренадлежностью к ней великого поэта. Потому хотел бы уберечь читателей от распространенного в таких случаях взгляда на близких людей как на «условия и обстоятельства формирования гения».

Бродский подобен «Черному лебедю» Нассима Талеба. В конце 50-х литературный андеграунд «склевал» его при первом знакомстве. Близкие друзья в большистве своем были старшими товарищами, имели слегка покровительственный тон. В 60-е годы власть судила поэта за тунеядство и прочее. Читающая и пишущая публика говорила, практически хором, что растет великий поэт… Но кто ж ожидал… После Нобелевки ситуация изменилась. Как обычно, гения вначале низведут до среднего, сделают изгоем, а то и распнут, затем, иногда те же люди, изучают его наследие.

Сейчас время, когда Иосифу возводят пьедестал и делают статусной фигурой. Воздвигнут – будет уже не дотянуться. Статусность же предполагает, что солидные люди могут его стихов и не читать, но пару томиков великого поэта с золочеными корешками на полку поставят. Вам это ничего не напоминает? Во время второго судебного процесса над Бродским свидетели обвинения выступали, как один: «Стихов Бродского не читал, но осуждаю». Такие же люди, только сегодня знак поменялся с минуса на плюс. Скажем так, вторая сторона медали.

Самое подлое свойство нашей эпохи состоит в том, что она способна не уничтожить, но спрофанировать истину, что гораздо хуже. Допускаю, что интерес к семье Бродского может быть использован для строительства пьедестала. Представляю, что воздвижение оного в значительной степени – процесс стихийный. Посему хочется противопоставить ему действие живое и осознанное. В данном случае таковым будет обращение к истории его (нашей) семьи, но с мыслью, что она сама по себе интересна, что его близкие – мать, отец, родственники – люди необычные. Они – не обстановка в комнате великого человека, но талантливые и мужественные дети своей эпохи.

Я против пьедестала! Говорю это, опираясь на внутреннее знание – он гений и number one не только русской, но и мировой поэзии. Для меня это несомненно. И не только потому, что случайно стою рядом, точнее, несколько в отдалении, но еще (и прежде всего) оттого, что при обращении к его стихам возникает настолько личное и сокровенное переживание, которое и описать трудно. Я в нем теряю границу себя, своей и его жизни. Может быть, за этим стоит особое влияние генов, но скорее, единство времени и места проживания.

Года за полтора до отъезда Иосифа у меня возникло желание показать ему свои стихи. Он пригласил меня сразу, и я пришел в гости. Не к Марии и Александру Ивановичу, как обычно, вместе с семьей, а именно к нему.

Мне было 16 лет. Стихи начал писать с тринадцати, вначале самым банальным образом выражая интерес к одноклассницам, трагическое видение жизни и усталость от ее будничного содержания. После прочтения «Рождественского романса», «Еврейского кладбища» и «Пилигримов» пережил потрясение, тоже захотел стать поэтом, писал по ночам, пытаясь делать со словом что-то особенное. Узнал сладость творческих потуг, восторг и чувство облегчения от постановки точки в конце стиха. Когда мне показалось, что я уже почти великий поэт, позвонил Осе. Он предложил встретиться сразу.

Я захватил с собой тетрадку и листы, в основном рукописные. Кое-что удалось отпечатать у бабушки на машинке «Ундервуд» 1913 года. Иосиф отнесся внимательно к моим каракулям, в первую встречу просмотрел выборочно, предложил встретиться еще. К следующему разу он прочел все и разбирал почти каждую строчку. Было непривычно, что он беседовал со мной на равных, как со взрослым. Остальные родственники так меня еще не воспринимали. Он говорил со мной, как поэт с поэтом. Так, как будто я уже состоявшийся литератор и мы обсуждаем вполне достойные публикации произведения. Серьезно, внимательно, без того покровительственного тона, с которым обращаются обычно к юным дарованиям.

Как понимаю, ему было интересно. Во-первых, все, что касается стихов. Во-вторых, необходимой ему вовлеченности в глубины изящной словестности в семье не было. Потому стихов своих он родственикам не читал и внутреннее устройство поэзии «дома» не трогал, при том что к началу 70-х в семье его не только признали, гордились. И вдруг появился родственник – поэт, для него это точно было интересно.

Иосиф отметил несколько строк в разных стихотворениях. Ему понравилось одно место, где тень от скамейки я сравниваю с детскими страхами. Сказал: вот так нужно писать, обрати внимание, запомни. Показал варианты неудачные, еще что-то интересное. В какой-то момент он задумался и, как бы подытоживая, предположил, что у меня, вероятно, хорошо получилось бы писать стихи для детей. Что-то удивительно точное почувствовал он своей невероятной интуицией…[4]

По его инициативе и совершенно незаметно разговор перикинулся на поэзию вообще, на то, как пишутся стихи. Он увлекся, стал объяснять, что такое изящная стовесность, что такое хороший поэт. В конце встречи сказал, что прочитает все мои творения и разберет их подробно. Мы договорились увидеться в ближайшие дни.

Все дальнейшие встречи были предложением учиться. Иосиф называл имена неизвестных мне поэтов и сразу доставал их книги. Из некоторых – читал целые стихотворения или отрывки. Прочитал из Роберта Фроста «Починка стены»: «…Сосед хорош, когда забор хороший…» Он не делал разбор текста в обычном понимании, а как бы пытался показать состояние, передать силу образа. Основная мысль его высказываний звучала так: современная поэзия говорит простым, как будто обыденным языком.

Затем он договорился с Виктором Соснорой, специально, чтобы меня с ним познакомить. Мы встретились вскоре еще раз, втроем. Этот вечер я почему-то запомнил плохо. Только лицо Сосноры, длинные черные волосы. Они о чем-то оживленно говорили, я при сем в основном присутствовал.

Виктор Соснора вел в то время литературный поэтический клуб для подростков. Это была прямая дорога в поэтический цех. Но я тогда чего-то испугался или в коллективный литературный труд не поверил и к Сосноре не пошел.

Встреча втроем не запомнилась, но отчетливо стоит перед глазами завершение еще одной. Во время разговора Иосиф несколько раз забирался с коленями на свой матрас с ножками, стоявший у окна, и смотрел через улицу на фасад дома напротив, на мигающий тревожным желтым огнем кружок светофора.

На столе стоял проигрыватель с большой черной пластинкой. В процессе разговора Иосиф периодически к нему подходил и трогал лапку с иглой.

Перед моим уходом он начал говорить о том, что его любимая музыка – марш «Прощание славянки». Под этот марш, сказал он, русские солдаты в Болгарии уходили на смерть. Он поставил пластинку, и мы вместе слушали марш, он как будто бы смотрел вдаль сквозь стену, и глаза его, мне показалось, были застеклены слезами.

В другой раз Иосиф достал с полки потрепанный толстый томик антологии русской поэзии и начал читать Державина «На смерть князя Мещерского». Он декламировал, как обычно, с подвыванием, обращая внимание на отдельные строки, их силу или смысл. Его волновала тема смерти, особенно строчка «Где ж он? – Он там. – Где там? – Не знаем». Он почти сыграл ее, как в театре, сказал, что это одно из лучших и первых стихотворений в русской поэзии.

Для подростка, покалеченного школьной программой по литературе, это было, мягко говоря, неожиданно. Я не рассматривал как достойное внимания в принципе ничего из написанного ранее поэтов Серебряного века, даже Пушкина считая официальным фаворитом.

Далее Иосиф выбрал несколько книг из своей библиотеки, чтобы я прочел их дома как образцы хорошей, настоящей поэзии. Дал любимые и редкие в то время книги. Среди них – антологию русской поэзии. Несколько стихотворений в оглавлении отметил галочкой – прочитать, а Державина «На смерть князя Мещерского» – крестиком – прочитать обязательно.

Вскоре он уехал. Вначале я не осознал смысла происшедшего. Со свойственной шестнадцатилетним погруженностью в свои подростковые дела я решил, что ничего страшного не произошло.

Я не успел вернуть книги в его библиотеку…

Он оставил мне удивительные вещи. Роберта Фроста, Бхагавадгиту в переводе Смирнова, Юлиана Тувима и Роберта Грейвза. Некоторые книги потерялись, но другие еще стоят у меня на полке.

Пропал томик стихов Арсения Тарковского с дарственной надписью: «Иосифу, с любовью и верой!». Зато среди тех, что остались, – антология русской поэзии в твердом потрепанном переплете, со стихотворением Державина, помеченным крестиком.

В 60–80-х годах основу семьи составляло старшее поколение: сестры и их брат Борис Вольперт. Их дружба, потребность общаться и помогать подкреплялись тем, что жили все недалеко друг от друга, в основном в районе станции метро «Чернышевская». Квартира Бродских, как известно, располагалась в доме Мурузи, ближе к Соборному кольцу, но окна выходили на Пестеля. Семья Бориса обитала на углу Чайковской и проспекта Чернышевского в доме Чижова, над вечным, существующим до сих пор кафе «Колобок». Рая жила в огромном доме с гастрономом, выходившем на Литейный проспект и Фурштатскую улицу. Таким образом, дойти до брата или сестры можно было за 8–10 минут.

У Доры с Михаилом Савельевичем была квартира недалеко от ТЮЗа, в районе Загородного проспекта на Бородинской улице, в доме актеров. К ней приходилось ездить в гости на троллейбусе. Но путь был короткий и прямой: Загородный, Литейный.

Мои родители и я жили относительно остальных на отшибе, если можно так определить район Исаакиевской площади. Добираться к нам приходилось дольше и с пересадкой.

Картина старшего поколения нашей семьи получается неполной без описания мужчин. Как мне сейчас кажется, сестры создавали пространство и скрепляли его своими чувствами. Мужчины воплощали собой своеобразную смысловую основу, центр семьи.

Для меня, ребенка, затем подростка, семейные собрания без преувеличения воспринимались грандиозными событиями на фоне будней, сереньких разговоров в школе, вечерних домашних рассуждений о деньгах, работе, усталости и болезнях. Чаще всего общие встречи проходили в квартире Бориса. Люди, собиравшиеся за праздничным столом, казались посланцами другого мира, носителями особой культуры и сокровенного знания. Не меньшее впечатление производило само пространство большой старинной петербургской квартиры. Антикварная обстановка, количество гостей – нередко более 30 человек, теннисных размеров стол, сервированный по образу и подобию картинок из знаменитой сталинской книги «О вкусной и здоровой пище».

На фоне этого великолепия мое детское восприятие выделяло среди гостей, проходящих по длинному коридору в гостиную, двух мужчин, подобных айсбергам или линкорам посреди океана. Прежде всего они выделялись ростом и статью – были выше остальных почти на голову. Кроме того, их отличали прямизна осанки, массивность плеч, выправка и ореол воинской славы. Вероятно, так могли выглядеть отставные офицеры белой гвардии. В детстве я почти физически ощущал их двумя столпами – опорами дома.

Так ли это было в обыденной жизни? Не имеет значения.

При близком рассмотрении они были совершенно разными. Один из них – Михаил Савельевич Гавронский, муж Доры. Другой – Александр Иванович Бродский, муж Марии и отец Иосифа.

Михаил Савельевич был кинорежиссером. До войны играл на сцене и снял известный художественный фильм «Концерт Бетховена», картину «Приятели» и др. После войны занимался в основном документальным кино. У него была внешность немолодого лондонского денди, щегольские усики и благородные артистические манеры. Дома он ходил в длинной бархатной куртке со шнуром.

Дора после возвращения из эвакуации стала актрисой Театра им. В.Ф. Комиссаржевской. До войны она играла главные роли в БДТ.

У них была настоящая артистическая богемная семья. Но не захудалая, мансардная, а успешная и преуспевающая. Мне, как ребенку, было мало что известно об их жизни. Я видел только, что работают они немного. Михаил Савельевич подолгу отдыхал в Репино, в комфортабельном Доме киноработников. Дора в спектаклях была занята редко и больше в эпизодических ролях. При этом создавалось впечатление, что они ведут веселое благополучное существование, а дом их можно назвать роскошным.

Во время семейных застолий Дора всегда играла, как на сцене, и любила выступать с тостами. Михаил Савельевич оказывался в роли балагура и души общества, а также в качестве значимого гостя, способного блеснуть эрудицией и занять собеседников неизвестной богемной историей или серьезным разговором о театре или кино. В этих разговорах особенно ценились рафинированность и знание деталей. Тон мог быть как очень серьезным, так и совершенно водевильным.

За столом время проводили весело и пили много. После войны творческая интеллигенция в этом не уступала гегемону, употребляя, как правило, коньяк и более дорогую водку с хорошей закуской. На фото тех времен Миша Гавронский часто попадается с доставаемой откуда-то бутылкой, а Дора с бокалом и в театральной позе.

Их внутренняя жизнь была от меня сокрыта. Детей у них не было, но я не помню у Доры обычного в таких случаях затаенного женского страдания. И Михаила Савельевича это как будто не беспокоило.

Кроме внешнего блеска и великолепных манер, Гавронского отличали фантастическая щепетильность и чувство собственного достоинства. С 1941 года он воевал, солдатом и сержантом прошел множество боев. При форсировании Днепра был тяжело ранен. Не помню кто, бабушка или Мария, рассказывали мне, что он попал в одну из групп, захватывающих плацдармы на вражеском берегу реки. Из всех штурмовых отрядов в живых тогда осталось несколько человек. Все они были представлены к званию Героя Советского Союза. Михаила Савельевича с тяжелым ранением вывезли в глубокий тыл, затем комиссовали. Таким образом, в список награжденных он не попал.

После войны у него были все возможности получить эту награду, но он отказывался собирать бумаги и подавать прошения. Более того, яростно отвергал все уговоры, направленные на то, чтобы это сделать. Так же он относился ко всем ветеранским, военным льготам и юбилейным наградам. Ничего никогда не просил, не искал привилегий. Это было ниже его достоинства.

Последний раз я встретил Михаила Савельевича случайно в троллейбусе на Загородном проспекте, незадолго до его смерти. Он был одет в великолепного покроя пальто, по-прежнему статен, ростом и манерами выделялся из толпы, но старость и нездоровье уже брали свое. У него начиналась болезнь Паркинсона, дрожали руки, и стоять долго было трудно. Однако, когда в троллейбус вошла женщина, он единственный встал и уступил ей место.

В пространстве семьи, будничном или праздничном, Иосиф чаще всего был «где-то не здесь» – в экспедиции, ссылке, эмиграции, но при этом постоянно присутствовал в разговорах и мыслях, создавая на фоне обыденности семейную легенду. Его реальные появления сейчас мне напоминают открытые освещенные окна на темном фасаде здания. В них можно увидеть яркие случайные сцены незнакомой жизни, между которыми совершенно нет сюжетной связи. Порой неясен их точный смысл, и они отделены друг от друга протяженными темными плоскостями неизвестного.

Одно из таких окон в заброшенном каталоге воспоминаний именуется ленд-лизом. Это тоже детское воспоминание. Его отчетливость объясняется совершенно необычным содержанием. Это была ссора – яростная, настоящая. Нечто совершенно в нашей семье немыслимое.

Мы были в гостях у Доры. Камерная семейная посиделка включала самых близких, и ее редкой особенностью было присутствие Иосифа. Семейные собрания всегда были насыщены разговорами об искусстве или политике. Диапазон был широк: от последних театральных сплетен до сравнительного анализа концепций авангардного искусства или непосредственных воспоминаний из жизни богемы начала века. Присутствовали также водка и коньяк с хорошей закуской в стиле булгаковского «Грибоедова».

Разговоры во время таких вечеров иногда перерастали в споры, порой горячие, но всегда корректные. Бродский же обыкновенно имел обо всем оригинальное мнение. В этот раз Иосиф и Михаил Савельевич сначала рассуждали, а потом заспорили о причинах победы в Великой Отечественной войне. Иосиф высказал совершенно крамольную по тем временам мысль: выиграть войну в решающей степени помог американский ленд-лиз. Тут с Гавронским они заговорили особенно горячо. В какой-то момент перешли на крик, затем Михаил Савельевич вскочил, выкинул в указующем жесте руку в сторону двери и заорал: «Вон из моего дома!» Иосиф оделся и быстро вышел. Михаил Савельевич долго не мог успокоиться, чувствуя себя оскорбленным. Дора утихомиривала его гнев, а остальные испытывали неловкость и некоторую растерянность.

Несколько позже дядя и племянник помирились. В нашей семье никогда не было и быть не могло настоящей вражды. Между ними – тоже.

Пока есть с кем спорить, споры о прошлом продолжаются. И слава богу! Хуже, когда ты остаешься один и спросить более некого. В узком ныне семейном кругу мы не сошлись во мнении, где Михаил Гавронский заканчивал войну. По одним представлениям, после тяжелого ранения в живот он больше не возвращался на фронт. Но есть другая версия, по которой он воевал до 1945 года и завершил службу в Венгрии. Фронтовая судьба его требовала уточнений.

Память, если все-таки согласиться с тем, что это нечто материальное, для меня более образ и состояние, чем последовательность дат. Однако, взявшись за написание данного текста, я вынужден учиться воспринимать прошлое иначе. Ответ приходится искать в старых документах.

Семейный архив нередко представляет собой какой-нибудь длинный ящик комода, заполненный бумагами, медалями в коробочках и сломанными безделушками. Этот – был ящиком бюро с запахом красного дерева и бумажной пыли. В нем обнаружились пачки старых документов и фотографий, как довоенных, так и времен войны. Перебирая их, я узнал в том числе и то, что кроме «Концерта Бетховена» (1936 г.) Михаил Савельевич снял еще один художественный фильм. Кинолента «Приятели» вышла перед войной в 1940 году.

Кроме того, он работал над картиной о Полине Виардо и Тургеневе и для этого даже ездил в командировку в Париж. Фильм по какой-то причине не был закончен. А семейные предания сохранили этот эпизод лишь потому, что Гавронский привез Доре из Парижа пол-литра духов «Шанель».

Что касается «Концерта Бетховена», из довоенной рекламной брошюры я узнал, что именно к этому фильму Владимир Шмидтгоф и Исаак Дунаевский написали очень известную тогда песню «Эх, хорошо в стране советской жить!».

Интересно, что по поводу этого текста думали старшие члены нашей семьи, особенно Мария и Александр Иванович Бродский?

«…Эх, хорошо страной любимым быть!» – фраза прямо для них. Чудовищная ирония.

«…Перед нами все двери открыты:

Двери вузов, наук и дворцов».

А эти строки прямо адресованы Иосифу Бродскому! Впрочем… в образе мыслей старшего поколения есть нечто недоступное для моего понимания.

Дом на Бородинской, 13, называют домом театральных работников. Он был построен в 1936 году архитектором А. Олем по заказу БДТ. В нем до войны Дора получила квартиру. Это здание темно-серого цвета, массивной и несколько мрачной сталинской постройки выходит на улицу длинным фасадом, монотонность которого частично скрашивается ритмическим повторением эркеров. Продвигаясь вдоль него, я каждый раз пытался определить, какой из треугольных выступов относится к квартире Доры и Михаила Савельевича, и часто сбивался со счета.

До сих пор это единственная на моей памяти квартира с синими стенами. Обои гостиной насыщенного оттенка берлинской лазури с тонким рисунком из золотых медальонов делали ее особенно изысканной. Гостиная была обставлена антикварной мебелью красного дерева, соразмерной и подобранной с редким вкусом.

В эркере стояли круглый стол с двумя бронзовыми девятисвечными канделябрами (хрупкое рококо) и четыре стула с бархатными сиденьями. Огромный молочай пытался нарушить покой тяжелой шторы. Над столом, как же без этого, висел оранжевый абажур.

От эркера слева располагалась горка с коллекционным фарфором, справа – большое прямоугольное зеркало с полкой. На полке толпилась группа шаловливых бронзовых фавнов. Освещали зеркало елизаветинские бра – хрустальные цветы на бронзовых же стеблях. За зеркалом шла тахта с подушками. Со стены спускался и накрывал ее большой ковер. Тут же висела картина неизвестного художника девятнадцатого века.

Далее, в углу, помещалось старинное дамское бюро, всегда открытое, с наваленными рукописями, сценариями и текстами ролей. Стену над бюро заполняли хаотично развешанные фото с Дорой в различных ролях в театре, разного времени, в рамках и без них. Вдоль другой стены стояли небольшой шкафчик, тумба и телевизор и были открыты двери в спальню. Каждая комната имела отдельный вход, и одновременно они были соединены. Ребенком я иногда любил ходить через спальню кругами.

В спальне из-за тюля и тонких портьер был легкий полумрак. Здесь главенствовал гарнитур из карельской березы. Кроме огромной кровати и тумбочек, его составляли: трюмо, софа и маленькие будуарные кресла, обитые шелком. Рядом с зеркалом возвышались на подставке, в половину человеческого роста, бронзовые часы классического стиля с двумя античными фигурами: мужской и женской. На стене висели картинки с какими-то ангелочками и эскиз работы чуть ли не Шагала.

В коридоре и прихожей стену занимали книжные шкафы. Кухня была по-советски аскетична и контрастировала с остальной квартирой.

Я всегда ощущал, что этот дом чем-то отличается от других, даже обставленных столь же красивыми старинными вещами, но не мог определить этого качества. Теперь же понимаю, что, кроме выдержанного стиля, здесь была особая атмосфера несоветской, почти заграничной жизни, благополучной, не озабоченной бытом, заполненной театром и кино, основанной на свободе времяпрепровождения.

Среди прочих бумаг архива на глаза попалась Дорина красноармейская книжка времен войны, с множеством отметок об учебе на санитарку. Красноармеец и санитарка Дора Вольперт? Как-то мне это трудно представить.

Дора, Мария и Рая курили папиросы «Беломор». В отличие от остальных, Дора это делала с театральным шиком, и на мундштуках ее окурков в пепельнице оставались самые яркие полосы красной помады.

Курение для них было важным делом. Во время праздника курили прямо за столом. В обычные дни отходили в какой-нибудь уголок к вытяжке или входной двери или направлялись на кухню.

За папиросой порой происходили самые главные разговоры. Ситуация располагала к наибольшей откровенности, глубине мысли и даже выражению чувств. Последнее обычно было им не свойственно.

Именно с папиросой в руке Мария могла позволить себе трагическую ноту в отношении своего будущего. Дора порой задумывалась и молчала. А Рая и вовсе уходила взглядом и мыслью куда-то так далеко… может быть, в юные счастливые годы.

Что стояло за этим: ощущение свободы эмансипированной женщины 20–30-х годов? Скорее, дорогая цена каждой краткосрочной передышки в их тягловой жизни, состоящей из войн и пятилеток, может быть, равная в стоимости куску хлеба.

Сестры кажутся сейчас сделанными из стали. Воля и долженствование, терпение и борьба за существование были смыслом или содержанием их жизни. Им так много приходилось выживать, что их женственность была не проявлена вовне или старательно скрыта (исключая Дору), тем более в стране, где не было секса. Мужская уверенность в движениях и поступках и женская потребность хранить семью. Быт был полем битвы, когда не было настоящих сражений. Воинское что-то оставалось в них, что-то блокадное. При этом они были истинно интеллигентны.

Курили сестры глубокомысленно, предаваясь процессу. Мария – философски, монументально. С папиросой она казалась олицетворением кухонного андеграунда, из которого, между прочим, кроме Бродского, вышли Довлатов, Найман, Уфлянд и прочие. Ну, если не самогó символа этой когорты, то по крайней мере кормящего ее Бога: на коммунальной кухне с большой ложкой в руке.

Дора курила театрально. Скорее Талия, чем Мельпомена, с папиросой в углу накрашенных губ. Рая затягивалась отвлеченно. Воплощая одну из тех неизвестных героинь, миллионы которых несли на себе весь груз войны, разрухи, сталинизма и не менее сурового и пожирающего человеческие жизни быта.

Мой знакомый рассказывал, что в конце января 1996 года в квартире на Мортон-стрит вечерний гость спросил у Бродского, не собирается ли он бросить курить? Иосиф ответил, что сигареты курить не бросит, и добавил: «Подождем немного, скоро они меня бросят!» Поэт ушел из жизни менее чем через сутки.

Тема сигарет в нашей семье, без сомнения, драматична.

История о сигаретах и «Беломоре» увела нас далеко, но еще не завершен рассказ об актрисе Доре Михайловне Вольперт. До войны она работала в БДТ. Играла много, в том числе и главные роли. Сохранилось множество ее довоенных сценических фотографий, в гостиной дома на Бородинской целая стена была увешана ими.

Во время войны она уехала в эвакуацию в Ташкент и выступала там в местном ТЮЗе. Жила некоторое время в одной комнате с Фаиной Раневской. Бытовала в семье некая сплетня. Якобы у Доры вместе с Раневской в эвакуации появилась возможность изменить паспортные данные. И они будто бы этой возможностью воспользовались. На несколько лет уменьшили возраст, «помолодели», а Дора еще сменила отчество: стала «Михайловной». После возвращения из эвакуации в 1944 году Доренька продолжила играть в театре Комиссаржевской. Там ей доставались в основном эпизоды, и то нечасто. Почему так изменилась ее театральная судьба, неизвестно.

В тот период, который я помню, она обычно была занята в двух-трех постановках. Одна из основных, иногда и единственная, – роль жрицы в спектакле «Убить Герострата». Спектакль шел раз в неделю, а то и реже. Перед выступлением она не ужинала и всегда возвращалась домой в половине двенадцатого на такси.

Нередко я слышал подобного рода диалоги.

Дора говорит Рае:

– Ах, у меня такой тяжелый день. Надо было встать рано, утром на репетицию к одиннадцати часам в театр.

Репетиции шли два раза в неделю, и Рая всегда сердилась:

– Я каждый день встаю к восьми утра и восемь часов стою у кульмана.

Мечта сбылась неожиданно. В 1983 году театр поставил спектакль «Ретро». И в этом спектакле Дора получила главную роль. Новость облетела близких, не без ее помощи, мгновенно. До премьеры более ничего не было известно, кроме того, что она говорила сама.

Дора все время подчеркивала, что Рубен Сергеевич очень хочет, чтобы именно она играла эту роль. Он всячески ее поддерживает. И удивительно, даже не рассматривает серьезно актрису на замену во второй состав. В «Ретро» свою роль играет только она. Спектакль на ней держится. В этом он ставит вопрос принципиально. Он присылает к ней домой такси, чтобы отвезти на репетицию.

Мы искренне за нее болели. В сопереживании была примесь любопытства и привычная доля иронии по поводу обычных для нее преувеличений. Но, как выяснилось, ирония была напрасной, преувеличения не было.

На генеральную репетицию всем достались контрамарки, правда в разные дни прогона. Уже в театре из афишки я узнал, что это лирическая комедия: история о том, как одинокого старика после смерти жены дети хотят женить, чтобы не был обузой, для чего приглашают на смотрины по очереди трех пожилых женщин. Все содержание спектакля – встречи героя с ними.

Одну из претенденток играла Дора. По странному стечению обстоятельств ее героиню, как одну из сестер, звали Роза. Но это было не единственное совпадение. Когда Дора появилась на сцене, мне показалось, что она без грима и в своей обычной одежде. Ну, может быть, чуть более причудливой. Войдя из-за кулисы на сцену, в декорацию прихожей, она всплеснула руками и воскликнула:

– Ах, какое зеркало!

Я видел это дома сотни раз. Как она входит в квартиру, не здороваясь и глядя куда-то мимо, всплескивает руками и восклицает: «Ах, какая вазочка!», потом поворачивается и, как ни в чем не бывало, заговаривает о делах, будто продолжая давно начатый разговор.

Я в самом прямом смысле чуть не свалился с театрального кресла от неожиданности. На сцене это выглядело фантастически, феерически достоверно, комично и трогательно одновременно. Публика рыдала от восторга, и я вместе с ней, но несколько по иному поводу. Она действительно «делала» этот спектакль, и ее в этом невозможно было заменить.

Постановка была бы добротной, но не более того, если бы не ее роль. В исполнении ее партнера вдовец получался несколько унылым: убийственная нота для спектакля. Но каждое появление Дориной героини вызывало смех и сочувствие зрительного зала. Некоторые критики называли «Ретро» премьерой сезона, у спектакля была пресса, положительные отзывы, успех. Это был ее успех. И в нем был маленький секрет: Дора играла на сцене самое себя.

До «Ретро» ей не хватало сцены и внимания зрителей. Может быть, поэтому театральные эффекты наполняли всю ее жизнь. «Ах, какое зеркало!» – сто раз всплескивала она руками, заходя в один и тот же коридор на Чайковского. Мнение о результате будущего футбольного матча произносилось как вердикт римского сенатора, а тост за столом звучал пафосно, как финальная строка сонета Шекспира.

Она любила не только реплики, но и театральное действие в жизни. Как-то вместо очередного застолья учудила маскарад с переодеванием в Мариины шелковые японские кимоно, пением и танцами. Один из ярких примеров такой театрализации – ее издевательства надо мной, вегетарианцем.

В начале 80-х я увлекся восточной мистикой, затем основательно погрузился в вегетарианство и следовал ему очень строго, даже фанатично. В жизни это создавало массу проблем и комичных ситуаций. Одним из бриллиантов в коллекции нелепых положений стали праздничные застолья на Чайковского.

Представьте стол на тридцать пять персон, накрытый белой скатертью, прекрасно сервированный и уставленный без просветов блюдами с домашней бужениной, шеей, языком, тушеной уткой и другой птицей, осетриной, красной рыбой, созвездием салатов, начиная с оливье и «шубы» и заканчивая греческим и «мимозой». Над блюдами возвышались группами бутылки коньяка и водки, шампанского и марочного вина. А вокруг них толпились маленькие тарелочки с закуской: маринованными грибами, тресковой печенью, икрой и соленьями.

Среди этой роскоши, в окружении шумно пирующих гостей одиноко сидел я и тоскливо грыз сворованный из блюда с мясом листик зеленого салата. Тоскливо мне было не потому, что я терпел муки обезоруженного гурмана. Меня все эти чудеса поварского искусства не трогали. Но я предчувствовал, точнее знал наверняка, что в покое меня не оставят.

И вот ко мне подсаживалась Дора и начинала меня кормить. Она нежно, по-матерински предлагала съесть ломтик сочного мяса или, на худой конец, красной рыбки и выпить стопку коньяку. Предложение Дора делала ласково и мягко, но использовала при этом возможности сценического голоса, и ее слова разлетались над всем столом. И стол, то есть все сидящие за ним, начинали прислушиваться. Далее разворачивался акт комедии или драмы (для кого как), в котором Дора заботливо старалась меня потчевать, одновременно не без ехидства комментируя мои неуклюжие и мрачные попытки отвертеться и рассуждая о том, до чего такой образ жизни может довести бледного и исхудавшего мальчика.

Сцена продолжалась долго, с вариациями блюд и комментариев, и заканчивалась обычно тем, что я был совершенно непрошибаем и Доре возиться со мной надоедало.

Но у театрального действа мог быть и другой масштаб.

Во время судебного процесса над Иосифом Бродским на одном из заседаний Дора, вне себя от возмущения, вскочила и начала громко протестовать с места, требуя справедливости. За нарушение общественного порядка милиционеры вывели ее из зала суда. В этом было тоже что-то театральное. Но виделось и нечто другое, если учесть, что она была единственная, кто по-настоящему не испугался.

Я нашел этот эпизод в одной из известных стенограмм судебных заседаний. Знаю, что многие знакомые и друзья боялись приходить на суд. Не зря боялись. Можно было остаться без работы и с «волчьим билетом», превратившись в одночасье из уважаемого врача, ведущего инженера или доктора наук в дворника или кочегара, без шанса когда-нибудь сменить профессию. При этом светила замечательная перспектива жить далее без друзей и знакомых, в полной изоляции, не имея при этом возможности покинуть страну.

В 1964 году, когда шел процесс над Бродским, люди входили в зал суда с ощущением, как будто идут по тонкому льду, который может в любой момент проломиться под ногами. В высшей степени опасным казалось это пространство свидетелям защиты.

Я знаю, что в семье обсуждался вопрос, кому не стоит идти на суд. Это был сложный момент, особенно для людей, имевших положение: вопрос соотнесения здравого смысла, совести и зрелости отношений одновременно. Решение о том, что Борис и мой отец не должны туда ходить, было практически общесемейным. Среди знакомых осмеливались прийти в основном те, кому терять особенно было нечего. Из родственников постоянно присутствовали сестры; естественно, Мария и Александр Иванович прошли всю эту пытку молча, от начала и до конца.

Дора ходила на все заседания. «Засветившись» на суде, она сильно рисковала навсегда быть отлученной от театра, но повезло, так или иначе, ей это сошло с рук.

Слава богу, это были уже не сталинские времена. Но сталинизм был еще близок и свеж в памяти. В то же время «мягкий» режим 60–70-х не отменил, но заменил лагеря и исчезновения людей на принудительное «лечение» в психбольнице, срок за тунеядство, «волчий билет» по жизни и прочие удовольствия.

Мария говорила как-то о том, что Иосифа на Пряжке могли «заколоть» до превращения в полного идиота. От этого его спасли западные радиостанции и заступничество блестящей плеяды советских писателей и поэтов[7]. Она рассказывала также о том, как били Осю неизвестные в подворотне рядом с подъездом, ничего не требуя и не отбирая, но при этом не один раз. Мария этих избиений и Пряжки боялась чуть ли не больше приговора суда. Они повлияли на ее решение дать разрешение на выезд Иосифу в 1972 году.

Я, естественно, не помню времени суда и архангельской ссылки. Только какие-то вскользь, тихим голосом сказанные слова, от интонации и трудноуловимого смысла которых становилось страшно, особенно когда взрослые вдруг понижали голос и переходили почти на шепот.

Слова «ссылка», «тюрьма», «Кресты», «психиатрическая больница» в детстве кажутся ужасными, особенно в непосредственной связи со своей жизнью и жизнью семьи. Ты не понимаешь, но физически ощущаешь их холодное, опустошающее прикосновение. В то же время есть смутная догадка или, точнее, чувство, говорящее о сходстве периода суда и ссылки с тем временем, когда Ося уехал и Мария и Александр Иванович ждали звонков или пытались получить разрешение на выезд. То же ожидание тяжким гнетом нависало над семьей. Это ощущение я помню отчетливо. В нем было что-то безнадежное и бесконечно растянутое во времени.

Но именно от протяженности этой трагической ноты, парадоксально, вместо чувства несправедливости во мне родилось сладкое предощущение необыденного. В жизни, не только в романах, существовало нечто за гранью быта и благоразумия. В шестнадцать лет совсем рядом с собой я обнаружил завораживающе драгоценные вещи: гениальные стихи и способность идти своим, ни на что не похожим путем. Ощущение необыденного определило всю мою дальнейшую жизнь.

Доре повезло. Но были и другие примеры. Вскоре после отъезда Иосифа за границу, в 1972 году, к Руткисам в гости, в Ленинград, приехала Лилина сестра с мужем Колей. Миша с семьей и Рая тогда уже жили на набережной Кутузова в небольшой трехкомнатной квартире. Для того чтобы уложить спать гостей, им не хватало одеял и подушек. И они вместе с Колей сходили к Бродским, благо близко, за дополнительными постельными принадлежностями… не подумав о последствиях.

Гости приехали из Измаила, далекого южного пограничного города на Дунае. Николай работал там механиком на теплоходе «Михаил Светлов». Теплоход совершал международные круизы по реке и заходил в порты нескольких стран. Для времен железного занавеса у него была исключительная работа: постоянно открытая заграничная виза и возможность выходить в города не только Восточной, но и Западной Европы. Такое возможно было в приграничной провинции и при наличии абсолютно «чистой» биографии.

После возвращения из Ленинграда перед очередной поездкой неожиданно выяснилось, что виза у Коли закрыта и работать он будет только на внутренних линиях. Никаких объяснений и предупреждений не последовало. Все попытки обратиться в горком, затем в обком партии результатов не дали. Невозможно было не только изменить ситуацию, но и получить ответ на вопрос: в чем причина отказа в визе? Попытка обратиться в Москву вызвала лишь угрозы местного руководства.

В Ленинграде и Москве последствия могли быть хуже.

Из окон Раиной комнаты на Литейном (дело происходило раньше, когда они еще там жили) с высоты третьего этажа мы наблюдали как-то демонстрацию студентов. Группа человек сто, сверху она выглядела совсем небольшой, нестройно и плотно двигалась по широкому проспекту.

Пройти они сумели совсем недалеко. Их быстро окружили крытые железом военные грузовики и десятки милиционеров. Люди в форме мгновенно побросали демонстрантов в фургоны и уехали, оставив улицу совершенно пустой.

Большой дом, Литейный, 4, был совсем рядом.

История театральной семьи, возможно, движется к финалу. В конце принято подводить итоги. А если это еще не финал? Или так: что если, нарушая все правила, итоги мы подведем не в конце? Я не любитель пафосных завершающих аккордов и подведения каких бы то ни было черт. У жизни нет конца. Поток ее перемен неостановим. В нем нет итогов, финалов и пауз. Я не стал бы вообще делать обобщений. Но появился повод, попались недавно на глаза воспоминания одного из друзей Иосифа. История показалась мне настолько забавной… с одной стороны. С другой, она до такой степени дополняла мои воспоминания и передавала отношение в семье к Осе в начале 60-х, я не смог удержаться.

Рассказал ее литератор Михаил Хейфец.

В начале 60-х его вызывал к себе редактор «Леннаучфильма»:

– Миш, с тобой хочет поговорить наш заслуженный режиссер.

Хейфец вспоминает режиссера как Гайворонского. (Здесь он ошибся с фамилией, конечно.) Они встретились. У «заслуженного человека» оказалась просьба:

– Надоело работать со старыми авторами. Хотелось бы получить сценарий от какого-нибудь молодого таланта. Вы можете рассказать, кого в Ленинграде стоит пригласить на студию – из талантливой молодежи?

Хейфец начал расхваливать своих приятелей, нуждавшихся в работе, каждую характеристику завершал, естественно, координатами – адресом и телефоном. Под конец сообщил:

– Самый талантливый человек в нашем городе – Иосиф Бродский. Если бы вы могли помочь ему, было бы истинное благодеяние. Совсем молодой человек, среднюю школу не кончил, подрабатывает в геологических партиях рабочим, в семье его считают пропащим… Если бы смогли дать ему какой-то заработок… Поверьте, никого лучше, никого талантливее в Питере не найдете! И заодно поможете его ситуации дома!

Михаил разливается соловьем, почувствовал – вот тут клюет!

Режиссер слушал, а потом говорит:

– Адрес и телефон не нужен. Бродский – мой племянник. Мы в семье действительно считали его пропащим пареньком, но раз уж такой человек, как вы, его цените…[8]

Соединение этой истории с воспоминанниями о ссоре из-за ленд-лиза, о театральных жестах Доры и веселом благородстве Михаила Гавронского как будто оживляет прошлое, каждое мгновение всех этих событий делает ярким и теплым, будто происшедшим вчера. И забавный рассказ Хейфеца в результате становится безумно смешным.

Я задумываюсь над тем, как назвать общие черты сестер, старшего поколения. Пожалуй, тщательно скрываемое благородство и отсутствие жалости к себе. Отсюда сдержанное выражение чувств и проявлений любви к близким, внешне обытовленное, в выражении лиц некоторая суровость, отрывистость речи.

«Поразительно, что они никогда не скучали» – наблюдение Иосифа Бродского, абсолютно верное не только относительно его родителей, но и других представителей старшего поколения.

Мне трудно описать их отношения в деталях… Они любили поспорить, курили вместе, всегда помогали готовить по праздникам и поддерживали друг друга, как могли, в трудные минуты. Все, что вспоминается: эпизоды хождения в гости, глубокомысленные разговоры, перепалки на кухне, любимые всеми застолья. Бытовые сценки – совершенно обычны и в то же время наполнены ощущением непреходящей значимости в каждой мелочи, в самых обычных словах и жестах.

Я определенно идеализирую их в своих в значительной степени детских воспоминаниях.

Более поздние воспоминания заслоняют то, что было раньше. Мне проще вспомнить стариков, чем зрелых, полных сил людей послевоенного времени. К тому же логика таких воспоминаний всегда предлагает один финал. Но я не хочу каждую историю всякий раз заканчивать одним и тем же.

Пришло время, и наступил сезон крематория. Старики стали уходить один за другим. Мы, оставшиеся и молодые, ездили в это странное место на Шафировском проспекте два раза в год. Слушали многократно повторяющееся адажио Альбинони в пустом зале с деревянным гробом и вой холодного секущего ветра на открытой плоской террасе.

Есть ли что-то хуже официальных прощальных речей?

В моей семье не приняты причитания, естественней молча стоять, стиснув зубы, расплатиться с водителем ледяного автобуса ритуальных услуг и уехать скорее в пустой молчаливый дом, глушить холод и свидание со смертью замороженной водкой.

Один мой знакомый, настолько понимающий и принимающий жизнь, что к нему постоянно кто-то приезжает плакаться в жилетку, нередко говорит несчастным в качестве утешения: «Все равно все закончится хорошо: мы все умрем». Это помогает… как будто.

В пику крематорию продолжим рассказ как ни в чем не бывало.

Дора просила сжечь после смерти все ее письма и личные записки, что и было сделано, включая треугольнички с фронта. Возможно, в пламени сгорела удивительная история отношений, спрятанная за ширму легкой и благополучной богемной жизни, которой должны были многие завидовать.

Такому предположению есть подтверждение. Письма по ее просьбе сожгли. Но теперь, случайно, среди старых документов обнаружилось одно письмо 1935 года. Его написал Доре Михаил Гавронский накануне завершения фильма «Концерт Бетховена». После просьбы Доры у меня нет морального права привести дословно даже строчку из его четырех страниц. Но нельзя не сказать о впечатлении, которое оно произвело.

Он много пишет о завершении съемок, ругает Дунаевского, который затягивает с музыкой, еще рассказывает о родственниках: кто чем занят. В конце почти целую страницу он посвящает Дореньке: пишет о том, как он любит ее и хочет быть с ней рядом.

Если бы я знал, что сегодня кто-то из знакомых или неизвестных мне мужчин мог бы написать такое письмо…

Там же, в бумагах, обнаружились залежи восторженных плохих стихов от поклонников Дориного таланта. Но это как раз не имеет значения.

Меня всегда восхищала слепая вера людей в собственные планы, в то, что у каждого события есть определенная причина и что ее можно вычислить логически. «Логика событий» – безумное словосочетание. У событий не существует логики. Об этом реальность говорит нам чуть ли не каждую минуту с помощью случая.

В противовес логической версии существует представление о том, что поток событий рождается на основе взаимного притяжения сходных элементов. К ним отнесем и людей, близких по мироощущению и склонности чувств.

Сродство это иногда называют резонансом. Я убедился в силе его взаимного притяжения очередной раз, сидя у камина в финском доме светлого желтого дерева, расположенном на берегу озера в лесах Южного Саво. Мы с небольшой компанией остановились на ночлег в коттеджном поселке, в десяти километрах от городка Савонлинна, известного своей суровой шведской крепостью XV века.

Отдохнуть здесь посоветовали старинные друзья. Кроме обычного комфорта и нетронутой природы, они обещали Михаила Костоломова. Известно было, что он работает в поселке менеджером, а также то, что «его тезаурус безграничен»: он может часами читать наизусть поэтов Серебряного века, знает несколько языков, автор Выборгианы (подробнейшего описания истории г. Выборга), знаток истории и культуры Финляндии, Швеции и Прибалтики.

Вечером, после замечательных финских прогулок на холодном ветру мы сидели за столом с бутылкой пряного ликера. В камине горел огонь, и Михаил Костоломов читал стихи Бродского: «Часть речи», «Письма римскому другу», а также переводы Сафо.

Мы заговорили о стихах Бродского и его судьбе. Когда я рассказал несколько историй о нем и нашей семье, Михаил был взволнован таким непосредственным прикосновением к жизни любимого поэта. Затем я в ответ получил неожиданный подарок. Он в свою очередь поведал о своей встрече с Иосифом Бродским.

Именно в этот момент я понял, что последние недели внутренне полностью погружен в прошлое, если можно так сказать, «намеревая его», то есть используя ту активную форму ожидания, которая при полной концентрации напрямую способна повлиять на ход событий. Вовлеченность, вероятно, была настолько сильной, что невольно начинала притягивать к себе все, что касалось предмета «ожидания». Но здесь, в пространстве чистой природы и семантического вакуума, сродство воспоминаний, связанное с поэзией и Бродским, оказалось неожиданным.

С некоторых пор Алекс говорит на правильном русском языке с характерной иностранной интонацией, профессорскими паузами и ритмом, предназначенным для монолога перед большой аудиторией. Недавно во время очередного разговора по скайпу он сказал: «Ты знаешь… мне кажется, у меня появились проблемы с русским языком… Не подскажешь, как переводится на русский слово БРАУЗЕР?..»

В 2009 году я увидел в новостях рекламу нового фильма о Бродском с Алисой Фрейндлих и Сергеем Юрским. Тут же была небольшая фотография сцены из фильма с моими любимыми актерами. Взволнованный, я позвонил Алексу в Чикаго и спросил: знает ли он, что вышел такой фильм, и не смотрел ли он его?

В Чикаго было утро, и на экране монитора Алекс сидел в халате с чашкой кофе. «Ты знаешь, мы видели этот фильм… – ответил он. – Я не советую тебе его смотреть…» Он слегка замялся: «…Нам сложно было его смотреть. Он тебе… не понравится».

Фильм «Полторы комнаты, или Сентиментальное путешествие на Родину» я пытался посмотреть раза четыре, и больше пятнадцати – двадцати минут не мог выдержать. Оказалось, мне действительно сложно его смотреть. И хотя режиссер постоянно подчеркивает, что это «не фильм „о Бродском”», и я понимаю, что это так, и вижу, что фильм замечательный, с прекрасными актерами и, пожалуй, с трепетным (иначе не скажешь) отношением к материалу, мне себя не переделать. Я понимаю умом, но чувства говорят другое. Мое впечатление от увиденного сводится к всеохватывающему ощущению: «Не то!» Всё не то. Неузнавание каждого момента, человека, жеста, каждой вещи и точки пространства действует чудовищно. Потому что я знаю, как было на самом деле. Каждый кадр этого фильма как будто выжигает дыру в чувствах и воспоминаниях. Мне просто противопоказано его смотреть. Так же как и другим родственникам и, вероятно, ближайшим друзьям.

Почти сразу после отъезда Иосиф прислал из Америки три джинсовых костюма: для Михаила Руткиса, Алекса и меня.

Это был прощальный привет и одновременно жест, обозначающий сохранение связи с семьей. Костюмы также подтверждали ценности советской жизни. Надежда на сохранение связи практически не оправдалась по не зависящим от нас всех причинам. Но настоящие американские джинсы были вершиной мечтаний. Он же прислал не просто джинсы, а настоящие костюмы Levi Strauss. Штаны из очень толстой мягкой ткани темно-синего цвета и куртки – твердые, как будто жестяные. Куртку можно было поставить на пол, и она стояла!

Иосиф знал, что делал. Надевая этот костюм, каждый из нас чувствовал себя почти королевской особой. Куртка просуществовала у меня более двадцати пяти лет и пережила человека, который ее подарил.

Сегодня Полторы комнаты становится брендом. Словосочетание более не кажется странным, но звучит привычно, сродни идиоматическому обороту. Для человека, который никогда здесь не был, пространство это, вероятно, мыслится как единое целое (или что-то подобное, все-таки с легкой пробуксовкой смысла). Так оно представлено в эссе, и даже упоминается, что один вид был «…из трех высоких сводчатых окон…». Вероятно, я первым стал писать Полторы комнаты с большой буквы, после того как пришел к выводу, что теперь это имя собственное.

В силу общности быта так же оно воспринималось и жильцами. Подобным образом оно выглядит и сейчас, когда огромные арки, разделяющие помещение, открыты. Но в течение длительного времени для тех, кто приходил в гости, это были две отдельные комнаты. Факт, подтверждаемый двумя входными дверями из коридора. В зависимости от того, кто и к кому наведывался, гость мог быть знаком только с одной или в большей степени с одной из комнат.

В детстве я вместе с родителями посещал в основном Марию и Александра Ивановича, во второй половине бывал редко, и для меня этот дом сводился к большой квадратной комнате, наполненной удивительными вещами. Позже значимость второго помещения существенно возросла.

Впрочем, доступ сюда пока ограничен, быт исчерпан, и имя – Полторы комнаты – подтверждает только геометрия пространства. Оно, имя, в свою очередь задает полуторное неопределенное состояние всего помещения: квартира или музей? Известно, как лодку назовешь, так она и поплывет. Вот и поплыла лодочка. Кажется, что окончательное превращение в нечто одно и определенное никогда не завершится и будет существовать до скончания века коммунальный полумузей[10].

Если исходить из арифметики Иосифа, родительская часть была целым, а оставшаяся, его, – половиной. В этом «целом» окно и балконная дверь имели форму мавританских арок. Нижнюю часть фасадной стены в рост человека украшали гипсовые панели с пилястрами и гирляндами. Наверху пилястр, приблизительно на уровне глаз, образовывались небольшие площадки. На двух из них в межоконном пространстве «жили» самураи. В детстве я был просто влюблен в этих японских кукол и по большому счету шел в гости к ним, а заодно к Марии и Александру Ивановичу.

Самураев было двое: фигурки, сидящие на лошадях, в доспехах и с полным вооружением, двумя мечами, шелковой и бумажной одеждой. Они были сделаны до войны и в 1948 году привезены из Японии. Так и не могу вспомнить точно, всадников было двое или все-таки он был один. В комплект также входила игрушечная стойка с самурайским оружием.

У них все было настоящее, как в жизни, – качество, которое я особенно ценил в игрушках, отвергая все ненатурально цветное и упрощенное. Мне всегда казалось, что взрослые не уважают детей, предлагая им какой-нибудь ярко-желтый пластмассовый самосвал, двери в кабину у которого не открывались. Знаком уважения и понимания могли быть игрушки, максимально похожие на настоящие вещи.

В этом смысле по отношению к нам, детям, японцы были безупречны. У самураев были точеные фарфоровые лица с благородными профилями и прически из конского волоса, уложенные по моде японских аристократов какого-нибудь XVII–XVIII века. Доспехи и одежду можно было снять и надеть, мечи вынимались из ножен. Все, что мне нужно было тогда в этом доме, это чтобы самураев сняли с полок и дали мне. Я мог играть с ними часами.

Семью японских кукол дополняла фигурка гейши в ярком кимоно и соломенной шляпе. Она замерла в танцевальной позе в большом стеклянном ящике с тонкой рамкой из черных реек, держа ветку сакуры в руке.

Гейша украшала правое плечо огромного черного буфета, того, что отграничивал «квадратные метры» Иосифа. Взрослые постоянно ею восхищались. Мне же тогда казалось странным, что она больше самураев ростом, и непонятно было, как можно сравнивать какую-то безоружную гейшу с настоящими самураями с двумя мечами.

Из-за непреходящей любви к этим куклам меня часто с ними фотографировали. В старых альбомах было много фото со мной, крепко держащим фигурку всадника в средневековой японской броне.

Один раз Александр Иванович и Ося устроили настоящую фотосессию. Долго устанавливали свет – прожектора, составили для этого баррикаду из стульев. Сооружали задник из простыни. Потом по-разному меня усаживали, выбирая ракурс и композицию.

В этот раз снимал Оська, а Александр Иванович ему ассистировал и, кажется, подсказывал, как лучше сделать. Огромный Александр Иванович расхаживал с профессиональным фотоаппаратом и со вспышкой. Передавал фотоаппарат Иосифу. Потом Ося прятался за камеру, снимая меня, а Александр Иванович выполнял роль штатива с дополнительной лампой, регулируя свет.

Особое отношение к фигуркам самураев хранилось в сознании глубже, чем можно было бы предположить. Став взрослым и приходя в гости с намерением Марию и Саню Ваню поддержать, прикоснуться к какому-то особому смыслу этого дома, я в первую очередь оборачивался на «гостей из Японии» и смотрел, все ли у них в порядке.

На одном из фото я сижу на коленях у Солика с самураем в руках. Формально мой дядя никакая не родня Бродским и Вольпертам, он приходил к ним в гости вместе с моими родителями. В 60-е годы коллективизм был не идеологией, а формой бытовых отношений: жизнь в коммунальных квартирах, походы в гости всей семьей.

У нас был первый в квартире телевизор: КВН, большой коричневый ящик с крохотным черно-белым экраном и громоздкой водяной линзой для увеличения изображения. На редкую тогда телепередачу или трансляцию футбольного матча собирались все соседи и сидели рядами, как в кинотеатре. К некоторым из них я заходил как к себе домой и мог просидеть полдня безвылазно и даже пообедать за компанию.

К родственникам ходили часто и с удовольствием: на праздник или день рождения. На Пестеля Мария готовила свои знаменитые кулебяки. Александр Иванович рассказывал невероятные истории из своей жизни. Из-за затянутой тканью загородки иногда выныривал Иосиф немного поболтать (чаще поздороваться) и утащить кусок пирога к себе и к своим невидимым гостям. Я никогда не слышал, чтобы во время нашего прихода стучала его пишущая машинка.

Как-то все странно переплеталось тогда в его и в нашей жизни. Дружные семейные вечера, фотографирование детей, укор матери за то, что забыл поздравить тетку с днем рождения. И тут же: суд, преследования КГБ, разбитая любовь, стихи, изданные за границей, поездки к Ахматовой… Жизнь поворачивается то идиллической, то трагической стороной. Как посмотреть…

Иосиф подарил свой велосипед, старенький синий «Спутник», Михаилу Руткису. Сам он им практически не пользовался. Летом велосипед переезжал с другими вещами в Зеленогорск на дачу. Ося тогда навещал Ахматову в Комарово. Иногда он добирался на электричке до Зеленогорска – следующей остановки, здесь брал бывший свой велосипед и на нем отправлялся в Комарово, к Анне Андреевне в гости. Путь Оси лежал по длинной, тихой, очень зеленой Курортной улице, мимо Дома архитекторов. Курортная улица в отличие от остальных была асфальтирована, и велосипед катился легко среди еловых аллей, сосен и дачных домиков. Это странно, но Курортная улица мало изменилась с тех пор.

В 1966 году умерла Ахматова.

В 1968 году наш дом на Исаакиевской площади расселили. Его забрал проектный институт, и жильцам коммуналок дали квартиры в новостройках. Все квартиросъемщики уже разъехались. Последними в доме остались Соля и Володя Уфлянд. Это было необычное время и странное настроение: жить вдвоем в огромном пустом брошенном дворце.

Дом уже начали ремонтировать и отключали воду и электричество. Володя и Солик ходили в жилконтору с просьбой, чтобы все опять включили. Солик вечерами подпирал бревном парадный дворцовый подъезд, чтобы бомжи не забрались на лестницу. В заброшенных пустующих коммуналках он находил забытые антикварные вещицы, разбирая в нашей квартире огромные антресоли над ванной, среди невероятного нагромождения ломаной старой мебели обнаружил эфес офицерской шпаги XVIII века.

В эти дни к ним даже чаще, чем всегда, в гости приходил Иосиф. Они пили чай и болтали о разном. Один раз он рассказывал, как его положили в психушку. Другой – как устроился на завод на один день, спасаясь от повторной статьи за тунеядство. Он как бы попробовал вернуться в цех, но более, чем на сутки, его не хватило.

У Иосифа могли быть одновременно свои гости, и он был занят ими. Из-за отдельного выхода в коридор мы с ними практически не пересекались, и не было желания, в большей степени с его стороны, нас знакомить.

В другой половине, у Марии и Александра Ивановича, шла своя жизнь, но у родственников присутствовало перманентное любопытство: подглядеть и, может быть, немного прикоснуться к тому почти таинственному общению, о котором в то же время высказывалось разное: пафосный полушепот о подвергаемых гонениям творческих людях, пренебрежительное упоминание «об этой шантрапе», которая только мешает Осе писать, или уже совсем бытовое, коммунальное: «Опять приходил этот ужасный Рейн». Иногда на горизонте мелькал кто-нибудь: Яков Гордин, Эра Коробова, Соснора… Два параллельных мира в одном помещении с двумя отдельными дверями.

Иосиф появлялся эпизодически: поздороваться, сказать пару фраз и ускользнуть с каким-нибудь куском еды или без него. Еще чаще он отсутствовал вовсе. В его часть Полутора комнат мы заходили ненадолго, когда он был один, также перекинуться несколькими фразами. Заглядывали, и когда его не было.

Поход к Иосифу в этом случае был чем-то вроде небольшой экскурсии. Следовало выйти в коммунальный коридор и проникнуть через другую дверь, дополнительно прикрытую изнутри плотной шторой, в темный «чулан» – фотолабораторию Александра Ивановича.

Хозяйство Бродского-старшего воспринималось смутно: нагромождение коробок, стопок книг и папок, фотоувеличитель, штативы для прожекторов и темнота. Еще одна штора. Далее надо было пролезть сквозь причудливую перегородку из трех шкафов. Она неизменно вызывала у меня тихий восторг и приступы веселья, бесповоротно утверждая представление о том, что это совершенно особенный, ни на что не похожий дом.

Вторую, узкую часть Полутора комнат поперек перегораживали три старинных разномастных шкафа. Крайний, ближайший к Осиному столу, как будто даже имел барочные, выгнутые формы, а у центрально была выбита задняя стенка, и через его дверцу можно было проникнуть в келью Иосифа, высоко задирая ногу через порог-цоколь, нагибаясь и спасая голову от низкого «дверного косяка».

В своей жизни впоследствии я пару раз попадал в помещения с таким входом, но этот пример был первым и тогда казался совершенно невозможным, смешным, почти мистификацией.

За дверью-шкафом пространство раскрывалось, казалось особенно светлым, одновременно простым и причудливым. Такое впечатление возникало из-за большого арочного окна в маленьком квадратном помещении. Его усиливали вторая задрапированная арка, ниша и книжные полки.

Почти аскетичная обстановка: обычный полуторный матрас на ножках у окна, два письменных стола друг напротив друга, небольшое кресло, накрытое лисьей шубой, крохотный, с потертой кожей, диванчик – все это парадоксально сочеталась с множеством удивительных вещей. Бронзовый кораблик – китайская джонка с квадратным металлическим парусом и проволочной снастью, небольшие старинные канделябры. Полки с плотными рядами книг, а сверху, на полках возле рабочего стола, коллекция пустых бутылок из-под виски, мартини, вина со знаменитыми яркими этикетками, незнакомыми в СССР.

Бутылки указывали на связь с заграницей.

В моем восприятии Иосиф и его стихи тогда не соединялись в единое целое. Как будто «Еврейское кладбище» или «Рождественский романс» писал один человек, а кусок кулебяки уминал, рассуждал о Державине или Эмили Дикинсон, совершенно другой. Как бы ни был он неординарен, я не воспринимал Иосифа в том же масштабе, что его поэзию.

Он мог сесть на своей «тахте», подогнув ногу и глядя в окно на мигающий желтый светофор у школы напротив. (Ох уж эти светофоры в окне – врезались в память.) Мог показать ту или иную книгу. Сказать пару фраз. Мне кажется, он маялся обычным общением. Оно отрывало от изящной словестности или, скорее, от другого мировосприятия.

Впрочем, дело не в обытовленности смысла. Сложность и рафинированность содержания, даже обращенного к литературе, были не важны. Геологические партии, ссыльные территории, «Кресты» обязательно научат человека ценить простые вещи. Решающее значение имело ощущение правды. Со мной, когда я пришел со своими неуклюжими стихами и почти детским пониманием мира, он был открыт потому, что это было настоящим и искренним. Независимо от моего уровня понимания жизни и поэзии он увидел во мне собеседника.

Не помню, чтобы он читал родственникам свои стихи. Тому была причина. Он органически не переносил интеллектуального снобизма, а некоторые члены семьи были откровенные снобы. С ними он был отстранен, как будто даже опасался некоторых или, может быть, смотрел на них глазами отца. Понятно некоторое отчуждение его, с отвращением воспринимающего банальность, особенно интеллектуального толка…

С другой стороны, в его отношении к близким проявлялся самый обычный мотив связи поколений. Дети, которые уже совсем не дети, двадцати пяти – тридцати и более лет, стараются вырваться на простор и зажить своей жизнью. Особенно остро этот вопрос стоит, когда существует недостаток средств и места. Поведение Иосифа и Михаила Руткиса было подобным. У каждого свои друзья, свои дела и развлечения. Один пропадал у приятелей-поэтов, другой – в яхт-клубе.

Особенностью нашей семьи было все-таки уважение к ее клановой основе. И Иосифу, и Михаилу были уже неинтересны монументальные и слегка чопорные семейные праздники. Но все же, как бы ни отвлекались своими занятиями, они все равно находили возможность забежать на полчаса, на час в день рождения или на праздник – «отметиться», посидеть в кругу семьи, сказать несколько фраз родителям и теткам и смыться под шумок по своим делам.

Мы с Алексом были младше, у нас не было еще такой свободы выбора, да и самим было со старшими интересно.

Михаил Руткис иногда заходил к Иосифу, и они немного выпивали заграничного виски… О стихах не говорили. Так – о жизни, о делах.

Несколько лет назад я заехал к Руткисам в гости и спросил у Михаила, не помнит ли он, о чем при встречах у них шла речь. Мы с небольшой компанией сидели в шезлонгах, расположившись на идеальном газоне их загородного дома, вспоминая те дни. Михаил увлеченно что-то мастерил и периодически проносил мимо нас инструменты.

– О чем говорили? Не помню. Мы, кажется, раз катали его на яхте, – бросил он, проходя с болгаркой мимо.

– Он обычно ставил «Лили Марлен», – добавил Михаил через минуту, проходя мимо в другую сторону. – Он сам любил петь «Лили Марлен», когда напивался.

Лиля и Миша Руткис познакомились на улице, всё в том же районе, на Литейном. Лиля жила тогда в студенческом общежитии на углу улицы Короленко и Артиллерийского переулка, а Михаил – угол Литейного и (Каляева) Фурштатской – совсем рядом. Он часто ходил провожать ее мимо дома Иосифа, ничего о нем не рассказывая. Но однажды предложил зайти к нему «просто так». Лиля согласилась, с безмерным любопытством и легкой дрожью в коленках.

В семидесятые на Иосифа Бродского уже накатывались волны славы. Признание Запада… андеграунд Питера и Москвы принял его как большого поэта.

Трудно представить людям другого времени то особенное чувство, почти опьянение, которое испытывали мы, доставая по случаю, передавая с предосторожностями, читая тайком стихи Цветаевой, Мандельштама и более всего Бродского. Они были особенно современны, необычны по звучанию.

Фантастически воспринимались в самиздате его стихи, сиюсекундное какое-то, невероятно точное звучание того, нашего времени, Невского проспекта, «Сайгона» с его запахом кофе, центровыми хиппи, студентами и безработными поэтами, голоса сизых заводских окраин, свинцовая Нева, подобные стихии, расцвеченные флагами и портретами Политбюро демонстрации 1, 9 мая и 7 ноября. Хриплое звучание песен Высоцкого, теплое – Окуджавы из громоздких неуклюжих ящиков «Ригонды» или «Днепра» почти в каждом доме.

Настолько полное совпадение его стихов с ощущением реальной жизни на этих ленинградских улицах, перекрестках, в старых квартирах.

Кроме того, читатели знали, что он здесь, рядом, если не дома, то в ссылке или экспедиции… и если о том, где он сейчас, умолчит молва, то прокричит сквозь глушилку западная враждебная радиостанция… Они следили, наблюдали с сочувствием и желанием поддержать за его жизнью, за отрешенным каким-то, отчужденным бесстрашием перед лицом слепой гипсовой маски советского суда и бюрократической партийной машины.

В воспоминаниях об Иосифе я подобен степняку-кочевнику или чукче с его конкретно образным предметным мышлением. Например, мне трудно представить его в большей части Полутора комнат, но легко в маленькой. Я не узнаю его на фото, где он в возрасте моложе двадцати пяти лет, тощий рыжий парень с вихрами и прищуренным взглядом, в тельняшке и тому подобное. Сам я видел его другим, в воспоминаниях он старше, один раз с бородой после экспедиции, скорее всего, в 1970 году.

В то же время меня завораживают его поздние портреты и видеозаписи. В некоторых обликом он как бы начинает сливаться с родителями. Иногда очень похож на Марию, хотя сам считал, что больше походил на отца. Пару раз видел отчетливое сходство с братом Марии, Борисом.

Вовсе поражает одна венецианская фотография, где он с развевающимся шарфом. В ней отчетливо видно нечто архетипическое. Вообще архетипическое ему присуще. Точнее, так оно и есть: в нем жив архетип поэта, подтверждающий данное качество не только стихотворной формой, но и образом мысли и поступками. Архетипическое – вопрос масштаба, касающийся не славы и признания, но доступа к потоку творческой энергии в чистом виде.

Как бы то ни было, очень странное чувство – видеть архетипическую фигуру среди родни.

Существует и другой взгляд на природу вещей. Когда в Яндексе набираешь имя Иосиф, на первом месте «выскакивает» Кобзон, на втором – Сталин, на третьем – Бродский. Ирония коллективного бессознательного неописуема, ни сюрреализмом не назовешь, ни эпатажем. Слов русского языка в таких случаях не хватает. Статистический выброс имен многозначен и непередаваем по своему содержанию. Я бы сказал – портрет эпохи.

Гордиться знаменитым родственником – одно, а полюбить его стихи – другое. Вначале мне попадались отдельные листки в четверть, напечатанные почти на папиросной бумаге, вперемежку со «слепыми» копиями сборников стихов Ахматовой и Цветаевой. В его поэзии тогда я понимал только раннее.

Затем все изменила серая книга.

Мой интерес к Иосифу и к возможности с ним встречаться заметно вырос с того времени, как я начал читать его стихи и писать свои, приблизительно в 1969–1970 году, точнее, в обратном порядке. То, что я писал сам по ночам, отчаянно ему подражая, казалось наиболее важным и требовало поддержки и соотнесения.

Теперь я периодически искал встречи с ним. Впрочем, не очень рьяно, предпочитая общение с Алексом на Чайковского. Казалось, возможность общаться с Иосифом никуда не денется, можно спокойно предвкушать ее почти в любой момент.

То, как случился его отъезд, оставило странное ощущение: как будто завязалась интересная, очень значимая беседа и мы с ним удобно расположились, чтобы не спеша, «с чувством, с толком» ее развивать, как вдруг неожиданно на полуслове он оборвал фразу и вышел. А я как будто бы остался с открытым ртом, весь наполненный словами и смыслами, а сказать некому.

Драматизм этого ощущения, тем более всей ситуации, далее только нарастал.

Последние его годы в СССР не были идиллией. Но как бы ни было плохо, после отъезда жизнь перевернулась полностью. Стремительно все оборвалось. Кто-то там «наверху» решил судьбу семьи.

Описывать устройство Полутора комнат означает прежде всего вступить в прямой диалог с автором эссе и его текстом. Мысль сия вселяет в меня некоторое беспокойство. Может быть, краткость описания выручит.

Комната по архитектуре своей и обстановке выглядела совершенно необычно. На две неравные части ее разделяла фантастическая арочная стена с двумя задрапированными арками, увитыми гипсовыми гирляндами. Лепной декор стен, пилястры в коричневой цветовой гамме обрамляли пространство в рост человека. Выше – гладкие зеленые стены. Потолок с рельефным восточным узором. Низко опущенный оранжевый абажур над обеденным столом.

Два огромных резных черных буфета стояли друг напротив друга, определяя пространство «гостиной». Один – с пузатым самоваром и фигуркой гейши в большом стеклянном ящике на открытых полках. Другой – более угрюмый и глухой, у стены к соседям – хранит архивы и множество нужных и не очень вещей. О буфетах Александр Иванович иногда говорил, что «они друг другу кланяются». Между буфетами посередине располагался квадратный стол со скатертью, над ним оранжевый абажур с контурами фигурок из черной бумаги.

На гладких стенах висели: большая сушеная рыба, морская звезда, китайские пробковые панно и художественные черно-белые фото в рамках. Расставлены были на полках пилястр и буфетах японские куклы, фарфоровые статуэтки и макеты кораблей. Ближе к двери стоял невзрачный платяной шкаф, рядом вешалка и место для кошки.

Все пространство справа от входа – четверть комнаты – занимала огромная двуспальная кровать, за ней в задрапированной арке стояло трюмо с безделушками и позолоченной фигуркой египетской невольницы. С другой стороны кровати, близко с дверью, из старых китайских ящиков собрано было некое подобие высокого комода.

Кровать казалась слишком большой и одновременно низкой. Она откровенно внедрялась в центр комнаты, постоянно загораживала проход, и ее все время надо было обходить. Была в ней какая-то подчеркнутая неуместность: как будто она выставляла всю внутреннюю жизнь дома напоказ, утверждая несовершенство и скомканность быта, противоречивость существования.

Впрочем, для жильцов она имела совершенно иное значение.

Эта кровать действительно во многих смыслах занимала много места. Вот и я в своем описании на ней застрял. А пытаешься отодвинуться до общей перспективы, и тут же всплывают слова: «Куда вы дели мамину кровать?» И еще: «Я слышал, в моей комнате милиционер поселился?» – они, эти слова, беспокоят. От ощущения, с ними связанного, становится неуютно. Слишком многое стоит за ними…

Иногда истинное понимание, точнее сопереживание, никак не может проникнуть через прозрачную скорлупу, и ты просто знаешь что-то, не будучи вовлеченным. Требуется еще и еще, раз за разом вспоминать, пытаться проникать за завесу, забыть на многие годы и вдруг случайно обнаружить ответ, не стоя рядом с близким человеком, но перелистывая книжку, изданную многотысячными тиражами на многих языках.

В соответствии с периодами жизни устройство Полутора комнат существенно изменялось. Вначале здесь жила наполовину сиамская кошка с хулиганским характером. Черная, с белым воротничком, которую многие помнят, появилась позднее.

Марию и Александра Ивановича я пытаюсь не вспомнить, а скорее увидеть в глубине длинного темного коридора.

Вспоминается не только комната: голые коридоры, массивность стен и высота дверей. Особенно помнится кухня, откровенно неприглядная, со вторым выходом из квартиры во двор. Темная, закопченная, с довоенными кухонными столами и шкафчиками, щеколды которых порождали ассоциации с уличным дачным туалетом. Выщербленная и грязная виниловая плитка на полу: «…именно тут моя мать провела четверть жизни» (И. Б. «Полторы комнаты»).

Удивительно, кухня до сегодняшнего дня сохранилась неизменной.[12]

В 1972 году, вскоре после отъезда Иосифа, я зашел в гости к Марии вместе со школьным товарищем. Наша дружба с ним сохранилась до сегодняшнего дня, и нынче этот эпизод интересен тем, что его можно вспоминать вдвоем и сравнивать впечатления. Выяснилось в результате, что в одной и той же ситуации мы запомнили разное.

Это было в 10 классе, дело происходило весной, и вместо подготовки к экзаменам мы накануне устроили, как теперь говорят, «вечеринку». Видимо, последствия были заметны, Мария встретила нас строго. Спросила почти сразу: «Что интересует больше – кутить?» Затем смягчилась и организовала нам быструю кормежку. Она, конечно же, не могла не покормить гостей. Как мы ни сопротивлялись, сделала яичницу и заставила ее съесть.

Интересно, что мой товарищ в основном помнит то, что происходило в комнате. Здесь, за едой, Мария смягчилась и заговорила о поэзии. Рассказывала о Есенине, о том, каким он был красивым, сильным, молодым.

У меня же больше в памяти то, что происходило на кухне. Мария варит суп, стоя у плиты. Разговор опять же о литературе и о жизни. Сначала о беспутном, глупом времяпрепровождении – это камень в наш огород, затем о Пушкине и «Евгении Онегине». Тут она и начинает читать главы романа наизусть.

Говорит она, как всегда, со строгой, весомой интонацией знающего жизнь человека. Иногда слышны нотки стоицизма и разочарования. Новому человеку ее манера может показаться суровой. Но сурова она, пожалуй, более всего к себе. Жизнь как испытание – так она ее поняла, приняла и привыкла нести свой крест.

Наша юношеская расхлябанность и бессмысленность, видимо, ей претят. Она еще говорит о русском языке, расспрашивает о нашем понимании жизненных задач. Чей-то ответ ее не удовлетворяет, кажется неточным. Наша попытка исправиться, когда мы говорим, что это сказано «в таком-то смысле», вызывает у нее почти что вспышку гнева.

«В смысле» – она ополчается на это выражение. Хотя отповедь звучит мягко, внутри нее стальной стержень: человек должен учиться точно выражать свои мысли. «В смысле» – выражение беспомощности, небрежности, неумения говорить и мыслить ясно.

Встреча с Марией произвела на моего товарища сильное, особенное впечатление. Он вспоминал ее всю жизнь, не раз говорил мне об этом. Но никогда не рассказывал подробно своих ощущений. Как-то я настоял описать их подробнее. Неожиданно для меня визит к Марии он сравнил с ощущением после посещения подземелий Псково-Печерской лавры, где мы когда-то вместе лазали. Там после выхода на поверхность у него было ощущение потери ориентации: «Где я был и где я сейчас?» Возвращение из другого измерения.

Действительно, здесь, в Полутора комнатах, был портал в иную по сравнению с обыденностью и советским строем реальность. Тогда, даже будучи взрослым, я бы не смог так это сформулировать. Можно было только сказать об особенном чувстве и необычайной притягательности людей и пространства.

Впрочем, другое меня сейчас интересует: «игра на занижение». Жильцы этой комнаты прятали свою незаурядность, фантастическую эрудицию, аристократический образ мысли и героическую судьбу, всю свою совершенно особенную жизнь под личиной совслужащего, коммунального съемщика и обывателя. Они пытались существовать «как все», иначе было не выжить.

Во время наших встреч и бесед о поэзии Иосиф не раз и настойчиво говорил мне о том, что писать стихи надо избегая ложного пафоса и стараясь сложные и глубокие вещи выражать простым языком, может быть, близким к разговорному. Он также настаивал на том, что, сочиняя стихи, следует максимально отбрасывать шаблонные выражения и ритмы. Это нужно для того, чтобы дотянуться до уникального звучания и смысла, чтобы сказать то, что никто до тебя произнести не смог.

Через много лет я осознал, что избегание пафоса, оно же – игра на занижение и поиски уникального пути, были важными тональностями его жизни. Но если родители Иосифа и многие их сверстники, как уже говорилось, спасались таким образом от сталинских умертвий, игра молодого поэта-шестидесятника была совсем другой. В юности он осознавал себя не только поэтом, но еще искателем некой метафизической реальности.

У людей внутреннего поиска есть свои причины играть на занижение, более того, намеренно создавать туман неопределенности вокруг своей жизни, интересов и дел. Это своего рода техника безопасности, один из способов сохранить свободу в обывательском мире. Но Бродский во многих смыслах с юных лет был на виду и не имел возможности слиться с советской толпой. Потому для защиты своего внутреннего мира и сохранения свободы выбора использовал другие приемы, например странное, порой вызывающее поведение. Сам Иосиф в одном из поздних интервью буквально советовал вести себя странно, необычно, чтобы создать для властей и окружающих людей образ немного ненормального, неадекватного человека. Таким многое сходит с рук, говорил он. Техника самозащиты столь же эффективная, как и туман неопределенности.

Сегодня такой образ мыслей и поведение значительная часть биографов будет рассматривать как предположетельные. Мне же они кажутся естественными и соответствующими действительности, возможно, потому, что я в своей жизни практически следовал советам Иосифа и шел тем же путем.

Недавно в разговоре с Михаилом Петровым, одним из друзей Бродского, мы затронули эту тему. Михаил Петрович рассказал забавный эпизод. Как-то зимой, в начале 60-х, Иосиф зашел к нему в гости. Во время разговора увидел на столе недавно изданную повесть известного автора. Осе она не нравилась.

– Как ты можешь читать такую гадость! – воскликнул он и выкинул книгу в форточку. Книжка была чужая, Петров бросился во двор и разыскал ее в сугробе.

Михаил Петрович привел эту ситуацию как пример неуравновешенности, вызывающего и резкого поведения Бродского. Рассказчик заметил, что Иосиф иногда был склонен к таким поступкам. У меня тут же созрел вопрос. И, возможно, я знал на него ответ. Спросил:

– Как вы думаете, это был искренний порыв или он сделал это специально?

Михаил Петрович задумался ненадолго и ответил совершенно определенно:

– И то и другое!

Именно такого ответа я и ожидал.

При всей необычности обстановки в начале 60-х у Марии и Сани Вани не было холодильника. Частично его заменяла маленькая утепленная дверца на балкон в нижней филенке балконной двери. Зимой можно было выставить кастрюлю, не выходя на улицу, и это было лучше, чем иметь обычный ящик для продуктов на окне. Но время таких ящиков проходило. А на холодильник не было денег. В какой-то момент знакомая Иосифа, Татьяна Никольская, предложила… нечто, и рядом с грандиозным резным буфетом появился самодельный холодильник в виде громоздкого фанерного короба, обитого жестью, с потрепанной дверцей от «Саратова». Этот монструозного вида ящик существенно облегчил им жизнь.

Они жили, как известно, бедно, временами очень бедно. Я же, естественно, таких вещей не замечал. Детей не интересует материальный вопрос.

Читатель, несомненно, обратил внимание на описание роскошных застолий и обставленных антиквариатом квартир. Естественно, возникает вопрос, как же эта благополучная жизнь сочеталась с бедностью, скажем прямо, нищетой семьи Бродских?

Как складывались отношения в семье, такой дружной и близкой, с одной стороны, и имеющей такое разное материальное положение – с другой? Как и в какой степени они помогали друг другу?

В те годы для меня не существовало такого вопроса. В силу своей привычки жить внутренней жизнью, оно же – витать в облаках, я воспринимал семью как нечто данное и совершенно особенное. Родственники не имели количественной меры, в том числе и в денежном выражении.

Отчасти это детская позиция, закрывающая глаза на реальность. Но она осталась и до сего дня… Если все же пытаться найти ответы, их получается несколько.

Они жили в эпоху обстоятельств непреодолимой силы, справлялись, как могли, и как-то так привыкли… Думаю, сама жизнь расставляла акценты этих отношений. Сложилось так, что в 1920–1930 годы Роза жила в роскоши. Потом всю оставшуюся жизнь, по сути, была домоправительницей в доме Бориса. Но причиной тому был и квартирный вопрос.

Материальные проблемы Раи определялись тем, что она растила сына одна, без мужа.

Сложное положение нашей семьи усугублялось тем, что другая бабушка (мамина мама) в войну потеряла мужа и трудовые документы и все, что только можно потерять в блокаду, и осталась почти без пенсии, а также тем, что родители много болели и тратились на лекарства.

Те же силы, не знаю, можно ли назвать их силами судьбы, выбросили Александра Ивановича из флота, и это в значительной степени предопределило их бедность и не только материальную составляющую жизни…

Они были взрослыми людьми и понимали, что вопрос о том, чтобы кто-то кому-то давал деньги, кормил, обеспечивал, не стоял. И тогда, и сейчас взрослые и дееспособные люди понимают, что они все должны делать сами, справляться, за исключением крайних случаев. У каждого своя жизнь и судьба, ее (чужую) не возьмешь на себя. Помогать и жить жизнью другого человека – разные вещи.

Они были, кроме того, горды и старались всегда справиться сами.

В то же время, конечно, помогали: Борис давал денег в долг и ждал, сколько нужно, мог помочь устроиться на работу. Мой отец снабжал всех родственников дефицитными продуктами, Лиля – тоже, кроме того, еще и разносила их по домам старикам. В дни испытаний помогали всем, чем могли…

Следует добавить, что в советское время дистанция от бедности до богатства была другая. К примеру: 300 рублей на семью было богатство, а 150 уже бедность. Достаточно было иметь две хорошие зарплаты и возможность «доставать дефицит» – и это уже было благополучной жизнью.

От дореволюционных времен многим достались антикварная мебель, бронза, сервизы, картины. К общему столу приберегали лучшее, что могли «достать» и хозяева, и гости. Вот вам и картина роскошной жизни.

В ту эпоху советские граждане много не требовали, и большая комната в коммуналке была хорошим вариантом, в магазине были просто яблоки (одного вида), а драповое пальто могло осчастливить владельца на десять лет. К тому же в нас воспитали несколько презрительное отношение к деньгам, особенно к торгашеству. Важней было иметь интересную профессию, еще лучше – инструмент для творчества, быть в определенном потоке культуры и совести. Зарабатывание без того, что ты мастер или специалист, казалось недостойным занятием.

Интересно еще, что вместе с обстановкой империи семье передавался частично и стиль жизни. Например, ни Борис, ни мой отец не забили за жизнь ни одного гвоздя. Как люди другого сословия, которого давно не существовало, они должны были позвать человека из дворницкой забить пресловутый гвоздь или принести дров. Но «человека» и «дворницкой» давно не было, вокруг расстилались сначала просторы диктатуры пролетариата, затем НЭПа. Их сменили сталинизм, соцреализм и т. д. А вот эта привычка осталась.

У нас дома роль «человека» выполнял Леня Китайчик – электрик с отцовской работы, который удачно все мастерил. Культурный и вежливый, хитроватый и добродушный – он брал за работу немного, предпочитая дружить с начальством. Забавно, что «дружить» без кавычек. Как я догадывался в более старшем возрасте, денег он зарабатывал в два-три раза больше отца.

Мне трудно представить разговор с Марией, сидя за столом или в кресле. Даже во время семейных собраний. В моем представлении она либо идет по длинному коридору на Чайковского и что-то говорит на ходу, отрывистое и жесткое, тяжело роняя слова. Либо курит на кухне, стоя и опираясь рукой на косяк двери: характерная для нее поза. Стоять ей было тяжело, а сидеть она не любила.

Теперь мне кажется, что Мария всегда наставляла меня у плиты. Думаю, это было не так, но в пространстве Полутора комнат она все время что-то делала, чаще всего с едой. Она хорошо готовила, особенно кулебяки. У близких родственников сложилась устойчивая бытовая ассоциация: Мария – кулебяки.

Характерное для нее настроение точнее всего было бы назвать мрачным стоицизмом знающего жизнь человека. Я не помню, чтобы она когда-нибудь улыбалась. Другое дело – довоенные фото.

Мария как будто бы не ждала от жизни ничего хорошего, не рассчитывала на чью-либо помощь и, возможно, так притягивала несчастья. Ее преследовал… присущ был трагический обертон настроения, от которого она не могла отрешиться.

Одно из Марииных качеств – тяжесть: тяжелое тело и походка, тяжелая судьба, взгляд из-под очков… в нем не было оптимизма… Одновременно она была невероятно притягательной для окружающих. Не потому что видели в ней мать гения… она казалась сильным человеком.

Ее ум был неожиданного для женщины философского склада. При этом она считалась хорошей хозяйкой. Порядок в доме так же важен, как мировая культура.

Роль мудрой женщины, опоры семьи, матери, хозяйки, диссидента – построение парадоксальное. Мария… Иосиф… в этом проступает что-то библейское. Впрочем, Рая нередко называла ее фантазеркой.

Вглядываясь в лицо собеседника, Мария как будто искала ответ или решение какой-то сложной задачи… Но без всякой надежды. Да надежды и не было. Было механическое движение вперед. Мне кажется, я хорошо знаю это состояние, возможно, тогда, в детстве, невольно скопировал его с Марии… Оно всегда помогало мне выжить в самые трудные минуты.

Когда получаешь такой удар, от которого нет сил оправиться, даже вдохнуть, и в результате которого нет возможности двигаться хоть куда-то, во-первых, потому, что просто некуда, и, во-вторых, совершенно не осталось на это сил, кажется, все, что может человек в такие минуты, – тихо лечь и умереть или перед этим погрузиться в непроглядное серое уныние, или, сжигая последние крохи чувств, впасть в истерику. Но нет. Ты просто встаешь и идешь куда-то вперед, абсолютно механически, на автопилоте, без чувства, без целенаправленной мысли, не испытывая ни радости, ни страдания. Тем не менее ты способен упорно и результативно совершать необходимые по ситуации действия, и это может продолжаться дни, месяцы, годы – силы не кончаются, потому что они как бы и не нужны. Не нужна надежда, смысл, цель – ты просто двигаешься вперед. И затем в какой-то момент это кончается.

Я представляю, что движение Марии по жизни было именно таким. С той только разницей, что в ее случае в этом качестве оно никогда не кончалось.

Огромный католический крест…

Нет, не так! Видимо, в силу ошеломляющего впечатления – наша семья не отличалась религиозностью – он в воспоминании казался таким. На самом деле – вот держу в руке – обычный, даже невзрачный крестик на католических четках.

Католический крест на нити четок вызывал изумление, просто останавливал людей на улице. Надо понимать, какой это был вызов в то время… в воинствующе атеистической, я бы сказал богоборческой, стране. Все равно как человек, решившийся на пикет и забастовку с протестной табличкой на груди.

Шаг, как минимум, неосторожный: предъявлять крест на улице, на работе, соседям. С таким материальным положением, с таким семейным анамнезом…

Почему она к этому кресту была так привержена? Не знаю, тогда не спросил. Скорее всего, знак связи с сыном, протест вообще и антитеза безбожному отношению к человеку в этой стране и этом городе, в присутственных местах.

Его подарил кто-то из прибалтийских друзей Иосифа. Не помню, Ромас или Томас.

Забавное у меня сложилось в детстве представление относительно этих друзей. Я часто слышал вместе два имени: Ромас и Томас. Знал, что они из Прибалтики и друзья Иосифа. Но, поскольку на Чайковского их имена всегда произносили вместе и с загадочной и важной интонацией, явно намекавшей на то, что человек, их упоминавший, приобщен к чему-то особенному, а я то ли недостоин, то ли не дорос (то есть меня это не касается), и кроме того, Мария всегда отделяла друзей от родственников, даже в разговорах, и не любила распространяться об их с Осей делах, – в силу этого я представлял Ромаса и Томаса в очень странном виде.

Они казались румяными, толстощекими и улыбчивыми: как будто два великана или два сказочных северных тролля… двое из ларца… пара снеговиков, отчего-то заведших с Иосифом дружбу.

Образ, никак не похожий на великолепного поэта Томаса Венцлова и физика Рамунаса Катилюса… В реальности они были очень разными.

Мне кажется, я их никогда не видел или смутно вспоминаю худого и лохматого Ромаса на Чайковского. Но точно этот человек тогда не ассоциировался со своим именем. Взрослея, от этих образов я избавился, зная уже, кто они такие. Но чувство какое-то троллистое, сказочное осталось, так же как ощущение незримо отделявшей от их мира стены.

Через некоторое время после отъезда Иосифа в звонках из Америки установилась некоторая регулярность. Ося звонил один раз в две недели. Он старался быть точным в этом ритме. Но все равно по мере приближения назначенного дня напряженное ожидание нарастало.

Мария и Александр Иванович всю оставшуюся жизнь прожили в этом постоянном ожидании звонка, новости, прихода заграничного гостя с посылкой или письмом, несмотря на то что в телефонных разговорах всегда было больше общих, ничего не значащих, кроме чувства, фраз, никаких особенных новостей. Ничего, кроме чувства. Некоторые события не озвучивались. И с той стороны океана, и по эту сторону они скрывали проблемы, прятали и замалчивали болезни, неудачи… копили ободряющие слова. О том, что Иосифу сделали срочную операцию на сердце, Мария узнала по радио.

Это случилось в 1978 году. Мария сразу же, в очередной раз, подала прошение на поездку в Америку в связи с болезнью и сложной операцией сына. Ей вежливо ответили очередным отказом на основании того, что в Америке Иосифа быть не должно, так как страна, в которую он эмигрировал, – Израиль. Кроме того, последовали дополнительные разъяснения: советская страна заботится о своих гражданах и не допустит, чтобы они совершали неправильные поступки. Имелась в виду поездка Марии.

Как говорится нынче: no comment.

После Осиного отъезда Мария каждый год отмечала его день рождения. Она устраивала большой праздник, собирая всех его друзей. Фундаментально и много готовила, накрывала торжественно стол. Гости собирались под вечер, пили, вспоминали, обсуждали текущую ситуацию.

Родственников в этот день Мария никогда не приглашала, иногда кто-нибудь подходил на следующий вечер. Готовить Марии помогала Лиля и, как в день его отъезда, за полчаса до прихода гостей уходила.

Для Иосифа друзья и родственники представляли собой два разных мира, и в его жизни естественным образом они не пересекались. Мария просто продолжала эту линию поведения. Да и зачем их, таких разных, было соединять? Дела и жизнь: у них все отличалось. Вольные птахи богемы смотрели как будто немного свысока на родственников, с их точки зрения – обывателей, демонстрируя отсутствие к ним интереса. Те, в свою очередь, не стремились к близкому знакомству. Внимание к жизни Осиных друзей было, но родственники как будто боялись испачкаться или скомпрометировать себя.

Таким образом, существовал барьер, который почти никогда не нарушался… И мне мало что известно об этих встречах.

Звучит, как крик в пустыне.

Полноценно ответить на этот вопрос можно было до 1985 года. Затем узнать было не у кого, и можно только опираться на собственные отрывочные впечатления.

Кроме постоянных и безнадежных усилий, направленных на сохранение связи с сыном, ожидания и попыток увидеться, их жизнь была наполнена обычными бытовыми вещами. Последние годы работы, пенсия, привычка экономить, посылки из-за границы.

Лиля таскала им продукты из обкомовского магазина. Она же устроила им несколько бесплатных дачных сезонов в Зеленогорске, затем во Всеволожске. Тамара следила за здоровьем, как могла, обследовала и советовала лекарства в случаях обычного нездоровья.[14] Продолжались с обычной регулярностью семейные праздники, дни рождения, только участников в них с каждым годом становилось меньше, и они частично заменились семейными опять же поездками на кладбище. Не только старшее, но и подрастающее поколение из родни, включая меня, заходило в гости. Но я задался вопросом, кто убирал их коммунальную квартиру, только тогда, когда прочитал «Полторы комнаты».

Заходили и друзья Иосифа, одни – покушать и поболтать, другие – приобщиться к истории литературы, третьи помогали переправлять письма и посылки в ту и другую сторону. Жизнь текла, как она течет всегда, безучастно относительно человеческих страданий и чаяний, а также относительно продолжительности человеческой жизни.

Еще один безответный вопрос. Скорее всего, им было постоянно плохо. Так живут люди, может быть не сломленные, но потерпевшие поражение, так существует население на территориях, оккупированных врагом.

Быт был бесконечен, как космос, так же холоден и лишен кислорода. Мысль растянута в протяженность световых лет. С учетом того, что они старели и возникали проблемы со здоровьем, а общий фон и сценарий жизни имел заголовок «Глумливая несправедливость», – направленность дней можно обозначить, как усугубление. В этом случае стоицизм обретает трагический оттенок.

Все было так же нехорошо, как и раньше, но добавились болезни, накопились обманутые ожидания и тревоги за сына. Все усугубляло проблемность существования. Мария и Александр Иванович – люди крепкой стальной породы, несгибаемого поколения. Однако существует такое понятие, как усталость металла.

Они по-прежнему не жаловались. Но помню, Мария, рассказывая как-то новости об Осе, обсуждая бытовые дела и ближайшие дни рождения, посетовала на болезни, как бы подводя итог… сказала между делом чудовищно горькие слова: «Старость не радость, но и она проходит».

Потом она стала часто повторять эту фразу.

Рассказывая в очередной раз о своих китайских и японских приключениях, Александр Иванович упомянул о том, что привез с прочим из Японии настоящий самурайский меч. Меч несколько лет пробыл у него дома, однако в каком-то там году был издан сталинский указ, запрещающий хранить дома оружие. От греха подальше Саня Ваня сдал лезвие, сохранив дома только рукоять.

Судьба меча вызвала у меня острое сожаление. Я уже знал цену такому клинку и спросил, отчего же он его не оставил. Бродский-старший только посмотрел на меня, молча, с удивлением.

Казалось, как может этот человек быть таким… послушным, таким покорным обстоятельствам. Но это было понимание подростка, выросшего в постсталинские времена, не знавшего обстоятельств непреодолимой силы…

Сталинские указы… Например, тот, который запретил евреям в армии иметь высокое офицерское звание. С бессмысленностью падающего на ногу утюга этот указ разрушил до основания все в его жизни.

Кем бы мог стать такой человек? Лучшим в СССР журналистом, адмиралом флота, великим путешественником, подобным Стэнли и Ливингстону? Скорее всего, последнее. Но наше Политбюро злей Британского адмиралтейства.

Я в те годы не понимал, что он прежде всего офицер флота. Он для всех нас был фотограф, странный человек без работы почти и без денег, впечатляющей внешности и судьбы. Фигурой с грандиозным прошлым и отсутствующим настоящим…

Его отношения с людьми кажутся неоднозначными, если не принимать во внимание, что он был в каком-то смысле столь же незауряден, как и его сын. С той лишь разницей, что человеку, не имеющему мировой славы, не полагается вести себя произвольно, независимо от обстоятельств.

Обстоятельства непреодолимой силы. Что мы сегодня знаем об этом? Почти ничего. Периоды, подобные эпохе застоя, когда ничего значительного не происходит в обществе: войн, жестоких репрессий, экономических катастроф и революций, – дают возможность относительно свободно, без оглядки проявляться личности и строить свою жизнь по своим планам.

Но это было другое поколение. Они получили сполна знание о силах, несоизмеримых с человеческими, о непреодолимой мощи вмешательства в судьбы войн и революций. На своей шкуре ощутили, сколь ничтожной пылинкой может быть человек в этом зверином беге эпохи…

Знать цену жизни, ее микроскопические свойства, когда ты можешь только увернуться или уцепиться за гребень скользящего мимо чудовища или просто чудом выжить в хаосе смерти… Ни построить свой путь, ни отстоять свое право – просто выжить, спастись, принять потом имена для этого чудовищного бега: Победа, Строительство социализма…

Они смогли все это одолеть, пережить. Однако последнее явление силы обстоятельств в их жизни было настолько отвратительным и предательским, что с этим справиться оказалось особенно трудно.

Саня Ваня любил сидеть в маленьком кресле в углу у бо`льшего буфета, в котором хранилась значительная часть вещей и архивов. Читать газету, рассуждать или рассказывать истории из своей жизни. К нему надо было подсаживаться.

Он был не то чтобы отстранен, но, казалось, рассказывал сам себе, изредка замечая собеседника, говорил с паузами, затягивая их: ээээ… мээээ…, забавный блеющий звук, иногда казалось, что он, причмокивая, сосет леденец. С возрастом такая манера усилилась и стала почти невыносима.

Он начинал длинное, увлекательное повествование, сидя или стоя у буфета. Рассказывал его долго, с убийственными паузами, перемещаясь по комнате: принести заварной чайник, чашки по очереди… приходилось быть где-то рядом. Закончить он мог нескоро, у большого стола, под оранжевым абажуром.

Я обнаружил в последнее время, что все, кто его слушал, вспоминают увлекательность его многочисленных историй, но при этом мало кто сохранил в памяти их конкретное содержание…

В детстве некоторые родственники воспринимались величественно и отвлеченно, как знаменитые скульптуры на постаментах с табличками. То есть они были рядом, впечатляли, но непосредственных личных отношений со мной не имели. В силу этого я воспринимал их обобщенно и группами: Дора и дядя Миша или Мария и Александр Иванович с Осей… иногда. Чтобы перейти в другую категорию, например друга, надо было заговорить со мной о чем-то для меня значимом. Позднее, когда я повзрослел, с некоторыми из родных у меня возникли доверительные отношения.

С Саней Ваней получилось точно так же. Сначала он был дядя фотограф и «вместе с Марией», затем героический ветеран, морской офицер, путешественник, отец великого Оси – очень высокий статус. Но статус, однако… И, пожалуй, ситуация изменилась уже после отъезда Иосифа.

Я запомнил все истории той встречи. Вначале он рассказывал, как познакомился с Маяковским в Москве в 20-е годы. Молодой журналист осмелился подойти к уже знаменитому поэту.

Много писали, что Маяковский ходил с морковкой в нагрудном кармане пиджака. Саня Ваня видел его в тот раз с серебряной вилкой. Маяковский держался очень уверенно, Саня Ваня нагловато. Представился начинающим журналистом и попросил интервью. Начал задавать вопросы, и Маяковский остался ими недоволен. Он предложил говорить о том, что по-настоящему Бродскому интересно, что его самого волнует. Он точно, в деталях, пересказал диалог с Маяковским. Пытался даже изображать в лицах их встречу… Детали его рассказа все же ускользают.

Затем каким-то образом он переключился на совершенно другую историю и начал описывать приключения, происшедшие с ним в Баку в конце 20-х или начале 30-х годов. Он приехал в Азербайджан в командировку, с редакционным заданием. В Баку во время своей журналистской работы у него начал складываться роман с какой-то местной красавицей, видимо, не простого происхождения. Потому что далее разворачивался сюжет совершенно детективный. Появились родственники девушки, которые оказались замешаны в криминальном деле с нефтью и в связи с басмачами. Он сначала их выслеживал, а затем убегал от басмачей, которые за ним гонялись. В результате, чтобы остаться в живых, пришлось срочно из Баку ретироваться. Роман ничем не кончился.

Отдельно помню, он что-то говорил о нефтяных вышках на Каспии. Описывал удивительно красивые вечера, прогулки с барышней в Баку по темным набережным.

Я заходил к Марии и Сане Ване, к сожалению, не очень часто. В другой раз он рассказал о рабочем, который прятал Ленина в Разливе. Он был хорошо знаком с этим очень известным рабочим.

Мне он почему-то почти ничего не рассказывал о войне. Ничего, кроме самых общих сведений. И я просто знал его послужной список. Финская кампания. В Отечественную: Черноморский флот, осажденный Ленинград, Восточная Европа, Северный флот. В 1946–1948 годах – военный советник в Китае.

Зато Мария как-то раз поведала странную историю о том, как они встретились после года разлуки в блокадном Ленинграде. Как известно, после обороны Севастополя война занесла Саню Ваню сначала на Балтику, затем в Питер. До сих пор многие фотографы считают его блокадные снимки лучшим из того, что тогда было сделано. В 1941 году Мария с Осей тоже еще были там, она работала переводчиком.

Точно не помню место, которое она описала. То ли какая-то окраина, то ли даже пригород, окрестности уже за блокадным кольцом. Они уже узнали о близости друг к другу, нашли адреса и искали встречи. Мария рассказала, как она шла домой с работы, усталая, изможденная и завернутая в какое-то страшное пальто, и вдруг видит, как навстречу ей идет в офицерской форме Александр Бродский. Они не виделись давно. И даже какое-то время ничего друг о друге не знали. И вот он подходит ближе (как будто дело происходило на каком-то мостике) и… он проходит мимо, ничего не говоря, не подавая даже вида, что увидел и узнал ее. Уходит, не оборачиваясь.

После, в тот же день, Мария, опустошенная и потерявшаяся от такой встречи, получает от него письмо. В письме он пишет, что хочет с ней встретиться, что любит ее, но он «ее не узнал» – она очень сильно изменилась, он хочет видеть ее такой, какая она была раньше.

Они встретились через некоторое время.

Мария вспоминает также, что тогда она была измученной, страшно исхудавшей. Она казалась себе постаревшей, с новыми морщинами и грубой, обветрившейся кожей. И этот эпизод выбил ее из естественного самоощущения настолько, что она долго не могла прийти в себя.

Она рассказала эту историю, как часто случалось, на кухне, в характерном настроении мрачного стоицизма. Оно было последние годы частым, и в такие моменты Мария нередко приводила примеры несправедливости судьбы.

Александра Ивановича часто спрашивали о его отчестве. Я слышал такую версию. Его отец в молодости был гренадер, а всех евреев в гренадерских полках называли Иванами. Скорее, это байка. О его семье и о том, что отец владел типографией, я от него никогда не слышал.[15]

Бродский-старший был известным в Питере мастером фотографии. К нему периодически приходили учиться фотохудожники и профессиональные журналисты. Некоторые считали его лучшим военным корреспондентом. Он заведовал секцией фотографии в Союзе журналистов. Вел занятия и семинары для профессионалов, к нему ходили известные фотографы.

Я слышал, что, кроме статей в малотиражке, Александр Иванович писал прозу. Скорее всего, ничего не сохранилось, однако его письма к сыну достойны того, чтобы называться литературой.

После войны и отставки время странствий закончилось, и за редким исключением он оказался привязан к одному месту, городу, коммунальной квартире. Он никогда и никому не выказывал мучительности для него этого положения. Мне трудно представить, что он делал со своей неизбывной жаждой приключений, пока не наступила старость.

Я нахожу сейчас, что это выражение последние годы присутствовало у него почти всегда… И тогда, когда он сидел за столом между гостями, когда его спрашивали об Осиных делах, участии в фотовыставках или о здоровье.

На семейных праздниках он вел себя как будто бы как и все, но был в большей степени отстранен, и вокруг него была незаметная зона отчуждения… Войдя на Чайковского, он как будто выпрямлялся еще больше, чем обычно… Некоторые родственники его тайно не любили. И, несмотря на ореол славы сына и достоинство, с которым он держался, считали его человеком второстепенным.

Он отвечал той же монетой. Точнее, не отвечал, возможно, он был инициатором такого рода чувств. Желчное отношение к благополучным и приспособившимся. Взгляд солдата, вернувшегося с войны и обнаружившего, что, пока он воевал, все пряники уже роздали и места заняли. Сплав обиды и зависти, с оттенком презрения – рожденный несправедливостью, нищетой, своей неустроенностью и неудачами, на фоне окружающей благополучной обывательской жизни.

Хождение на службу приносило удачу; приключения, война, вдохновение – сулили несчастья. Еще сложнее было принять этот мир на фоне мытарств сына… Стеной вставал перед ним экзистенциальный уровень правды и лжи. Правда фронта и ложь тыла. Правда великой поэзии и ложь интеллектуального снобизма. При этом ложь постоянно оказывалась в фаворе и при деньгах, а правда, оплеванная и нищая, догнивала на задворках.

Впрочем, внешне эта взаимная тихая нелюбовь никак не проявлялась.

Был у Александра Ивановича и другой уровень претензий к действительности.

До какой степени она (эта претензия) была связана с военно-морской темой, я тогда не понимал, не осознавал до конца то, что он прежде всего – офицер русского флота. Не представлял, чтó это для него значит. Смысл сего открылся относительно недавно.

В 1983 году Мария чувствовала себя все хуже и хуже. Через знакомых ее устроили в Первый медицинский на обследование. Она пролежала в клинике несколько недель, и у нее ничего особенного не нашли. Дома, через некоторое время после выписки, ей опять стало плохо. Она лежала с температурой, непонятными болями, чувствовала себя нехорошо, донимала слабость. В день, когда ей стало хуже, решили, что ей нужно лечь в больницу, все равно какую, по скорой. Попала она в больницу Эрисмана, и там прямо в приемном отделении, практически сразу, поставили диагноз: рак, очень запущенная форма.

Финал оказался довольно коротким. Пара недель больничной койки и тихих страданий. Обыденны и просты были эти дни. Нужды и желания тяжелобольного человека. Постоянная боль, сознание, притупленное лекарствами. Последний день Мария задыхалась, ничего особенного не говорила, в одно из последних окон ясного сознания отдала Лиле свой крест.

Та все это время была у ее постели. Александр Иванович ждал вестей дома, сам был сильно нездоров и не выходил на улицу. После того как Мария умерла, Лиля сразу поехала на Пестеля, плакала всю дорогу. Вошла в комнату. Александр Иванович встретил ее и, криво улыбаясь, спросил с порога: «Финита ля комедия?»

Обрушилась одна из башен старой крепости. Ближний к выходу более массивный буфет вытащили в темную комнату – коммунальную кладовку. Вместо него поставили сервант 60-х годов. Убогий, невысокий, с застекленным узкими полосками верхом. Полторы комнаты как будто немного перекосило. Она потеряла часть некой своей мощи и стала… обычнее.

Саня Ваня по-прежнему расхаживал по просторной комнате, делал что-то с фотографиями, разговаривал по телефону с учениками-фотографами и друзьями Иосифа. Конечно же, рассказывал свои истории, даже больше, чем раньше, разве что причмокивать он стал заметнее, и паузы сделались еще длиннее. Он как бы ловил собеседника в силок бесформенного, бессмысленно растянувшегося времени. Он, казалось, уменьшился в размерах – так иногда стареют.

Лиля по-прежнему приносила ему продукты, Тома заходила иногда, измеряла давление и давала лекарства, посещали родственники и Осины друзья. Ося так же звонил раз в две недели. Единственное, Саня Ваня перестал спать на их огромной двуспальной кровати и перебрался на Осино место.

В отношениях пары, длящихся несколько десятилетий, почти всегда присутствует накопившаяся за жизнь нотка взаимного упрека… Если не отметить, что это крохотный, можно сказать, естественный с учетом прошедшего времени изъян, можно впасть в заблуждение по поводу их качества.

Совместная жизнь Осиных родителей была непроста, усугублена материальными проблемами и непрерывающимся давлением обстоятельств. Усталость от невзгод дребезжала, как ослабившая натяжение струна. Порой в понимании какой-то важной вещи или ситуации и в отношении к жизни они сильно расходились во мнении. Очень по-разному относились к сестрам, Борису, семье. Или, к примеру, Мария дала разрешение Осе на выезд, а Александр Иванович написать его отказался. Но как же трудно было их представить врозь.

Скорее, они жили в равной степени параллельно и вместе, каждый своим пониманием и интересом, а претензии тоже скорее были привычкой, претензией к жизни в том виде, в котором она сложилась. И надо же кому-то это было высказать.

Теперь настало время космического одиночества. Когда и поругаться, и высказать претензии некому и бесконечную растянутость времени никто не заслонит. Гость, слушатель, кто-нибудь – придет, поможет по хозяйству из жалости, лучше из уважения… Когда в беззвучной комнате виден мигающий желтый глаз светофора и телефон звонит очень редко. Есть, правда, кот, которого надо кормить.

Порой Александр Иванович чувствовал себя нехорошо. Один раз позвонил Лиле в три часа ночи, попросил прийти. Сказал, что нездоровится, наверное, давление. Она сразу прибежала со своей квартиры на набережной Кутузова, это недалеко. Давление оказалось нормальным. Саня Ваня довольно бодро перемещался по комнате и после измерений и приема лекарств попросил: «Поставь чаю, не спится».

Сели пить чай. Он начал рассказывать, как в начале войны во время бомбежки осколком убило в зоопарке слониху Бетси, любимицу ленинградцев. Об этом написали в газетах, и блокадники, забывая опасности и свои невзгоды, приходили в зоопарк, прощались с ней.

Директор зоопарка каким-то невероятным образом сохранил череп Бетси, держал его дома и после войны отдал в музей.

Известна любовь в этой семье к котам. В доме всегда жил кот, и он был уважаемым членом семьи. Большим котом также считался Александр Иванович, меньшим Иосиф, даже Марию пытались называть Киса, но она, как известно, противилась. Тема котов была всегда обсуждаема, и на полях рукописей Иосифа нередко встречались кошачьи морды. В Америке, на Мортон-стрит, он сразу же завел себе огромного, толстого рыжего котяру. Иосиф часто спрашивал, как поживает их кот. Отвечали, что хорошо. Но так и не сказали ему, что кот их на поверку оказался кошкой. Иосиф этой страшной тайны так никогда и не узнал.

Собственно, история этого дома закончилась. Но жизнь не литература, в своих произведениях не ставит точки. Иосифу разрешение на въезд не дали. У кошки появился новый хозяин.

Стал вопрос, что будет с комнатой, архивом, вещами. Поскольку Лиля вела хозяйство и поддерживала Марию и Александра Ивановича все эти годы, естественным образом ключи от Полутора комнат остались у нее и все дела свалились на нее тоже. Прежде всего встал вопрос о самом помещении, затем о вещах…

Собрались здравствующие на тот момент друзья Иосифа и Лиля – вместе судили-рядили, что делать дальше. Предлагали разобрать вещи Полутора комнат по домам. Сделать это она не дала. Поступили по наказу Александра Ивановича. Самое главное – архив Иосифа – отдали Якову Гордину, со слов Осиного отца – «самому организованному». Его, Бродского-старшего, фотографии сдали в архив кинофотодокументов. Большую часть вещей Лиля сама сохранила и передала в музей. Эту историю в конце книги мы расскажем подробнее.

У Лили просили, почти требовали, чтобы она сохранила Полторы комнаты, рассчитывая на ее связи в городских управлениях, в Смольном. Но она, взвесив все, поняла, что ей это не по силам. Как говорится, против лома нет приема. Зато, под предлогом подготовки архива Александра Ивановича, ей удалось отсрочить сдачу комнаты на полгода. Появилась возможность проделать большую работу с рукописями, письмами и документами, устроить их, сохранить вещи, какие можно было сохранить. И многое удалось.

Сложный момент для воспоминания.

Через полгода комнату надо было освободить. Все, что можно было забрать или сохранить из вещей и документов, – забрали и сохранили. Документы нашли свое место в архивах. Но в Полутора комнатах оставалось еще множество крупных, громоздких и как бы не столь значимых предметов, которые никто не взял, и деть их было некуда. С этим надо было разобраться, и меня попросили помочь…

Оказалось, что в основном надо ломать старые шкафы и выносить через черную лестницу обломки на помойку во дворе. Кроме меня и Михаила Руткиса никто из родственников и друзей за эту работу не взялся. Это оказался довольно тяжелый физический труд для нас двоих, отнюдь не богатырей. На него ушла половина дня.

Когда мы пришли, зная, что в последний раз, в пустые Полторы комнаты, без буфетов и перегородки в арке, ощущение возникло опустошающее. Ничто так доходчиво не предъявляет окончательность смерти и безвозвратность потери, как уничтожение собственными руками пространства, в котором жили близкие люди. То, что это протяженный во времени последовательный процесс, для осознания факта имеет особое значение.

В тот период из нашей жизни один за другим уходили родные, и вслед за ними исчезали их дома. Сначала человек, потом его квартира – создается предельное в своей ясности ощущение убывания. Смерть близких я никогда не мог пережить сразу, даже во время или после похорон. Но вслед за тем следовало исчезновение дома, в который ты привык приходить, разговаривать о пустяках, спрашивать о здоровье и, главное, знать, что тебе здесь всегда рады. Привычные фразы, интонации, рисунок обоев, вещи, характерные полосы света и вид за окном – все исчезало. Только смерть подступала очень близко, как изъятие из жизни огромного куска, который в принципе невозможно заменить или заполнить.

Через некоторое время ты идешь по улице, вглядываешься в знакомые окна и думаешь не о том, что они там делают и когда бы к ним зайти, или испытываешь неудобство оттого, что давно не заходил, занят был. Мысль о том, что ты уже никогда не зайдешь в этот дом и не увидишь улицу оттуда, в том особенном ракурсе, который открывается только из этого окна – этого никогда не будет, – есть особенное, бесконечно горькое чувство.

Но такой опустошенности, которую я испытал, когда собственными руками изымал из реальности, из моей жизни пространство Полутора комнат, – не было никогда. Что потом здесь произойдет, не имеет значения.

Хотя нет, в данном случае «потом» тоже оказалось значимо. В самом начале работы, вытаскивая во двор первый обломок, я подумал… отчетливо помню мысль, очень отстраненную, с будничной и, если так можно сказать о мысли, ворчливой интонацией. Я подумал, что потом здесь сделают музей и будут все восстанавливать. В этой мысли не было пафоса совершенно, только горечь, ощущение бессмысленности: «Сейчас мы все это ломаем, а потом…»

Я совершенно точно знал в этот момент, что так произойдет. «Здесь будет музей, и придется тратить значительные усилия для того, чтобы все восстановить. Но все восстановить будет уже невозможно, хотя бы потому, что часть вещей мы сейчас сломаем и они будут уничтожены».

Мы сделали свое дело, устали и молча разошлись. Все можно было бы совершить значительно быстрее, будь нас хотя бы на пару человек побольше. Но прийти из родственников, из друзей больше никто не решился. Мои родители в этой ситуации за меня тоже побаивались, опасались слежки.

Я не веду дневник постоянно, иногда, когда чувствую необходимость, делаю записи. Данная – не предполагалась для публикации. Она не обращение, не оценка чего-либо. Просто впечатление…

Другой вопрос: как человек, который многое и в разных профессиях делал для организации среды обитания (архитектура) и смыслового пространства (книги, семинары, в том числе и мистерии), я не могу успокоиться. Не хочу критиковать, но ищу способ представить это место живым.

Не надо так много памяти, не надо смотреть в прошлое. Наоборот… Так много тех, кто просто влюблен в его стихи и с горящими глазами готов читать их перед другими и слушать, признаваясь в любви к их пронзительному смыслу, звучанию и странному ритму. Просто впустите их сюда. Больше ничего не надо… Их миллионы, они любят его поэзию бескорыстно. Пустите сюда молодых, полных сил студентов, поэтов, музыкантов, таких, какими мы были сами 25 лет назад, когда он был еще жив и полон сил. Пустите людей театра, из тех, которые умеют читать Бродского. Пусть они наполнят это пространство жизнью – другой, новой. Она сама протянет нить к своим истокам, к его интонации.

Для музея, как это ни странно, нужна энергия новой жизни, а не шелест уже происшедшей смерти. Это лучшее проявление памяти о том, кто не терпел формального отношения к текущему моменту.

Хочу подчеркнуть. То, что я пишу, не критика. Наоборот… я надеюсь, это не воспринимается как критика. Просто впечатление. Так же как с фильмом «Сентиментальное путешествие на Родину». Отношения со своим личным прошлым не такие, как с историей литературы.

По сути, неважно, какое на меня производит впечатление то или иное событие, посвященное Иосифу, существенно другое.

Жизнь научила меня определять позиции людей не по словам, а по поступкам. Исходя из этого, то, что делает Михаил Мильчик, основатель музея, воспринимается как продолжение его дружбы с Иосифом Бродским. Настоящей дружбы. На момент знакомства с Михаилом Мильчиком я не успел составить о нем личное впечатление. Но то, как он поступал тогда и поступает в отношении к Иосифу сегодня, на мой взгляд, безупречно. Я искренне и глубоко благодарен ему за это.

Я фанат только его стихов, ничего более. Не читал биографий, исследований, не вращался в приближенных кругах. И даже просто в литературных. Вообще, честно думал, что этих самых литературных кругов не существует более, в Питере уже точно нет. Когда обнаружил их, обрадовался.[18]

Зачем мне это? Книгу написал практически случайно… В поисках смысла смотрю очередной раз «Прогулки с Бродским», фрагменты. Они – настоящие, можно смотреть. Каждый раз во время просмотра я пытался узнать его и не узнавал полностью, но порой понимал лучше, чем прежде.

Сейчас мне нужно найти фрагмент фильма, в котором пара фраз, сказанных Иосифом, поразили меня, как снайперский выстрел. Есть место, где он говорит, что не хочет возвращаться в Питер, потому что этого города уже нет. Далее он разворачивает эту мысль, точнее чувство…

Очередное полное совпадение. Солик тоже отказывается приезжать в любимый город, хмурится, отворачивается, смотрит в пол… Я живу здесь и каждый день ощущаю: «Этого города больше нет» – невнятное, не калибруемое по шкале «хорошо – плохо» ощущение.

Дворец моего детства постройки Монферрана переделали в пятизвездочный отель Four Seasons Lion Palace.

Вместо голубей и тишины на Исаакиевской площади толпы автобусов и туристов. На Соборном кольце длинный изогнутый забор превратился в респектабельное здание финского консульства. Около Чернышевской все улицы забиты машинами, и гастроном на Литейном перестал существовать. Кафе «Колобок» стало солидным заведением, расширилось, заняло второй этаж. Рядом окна квартиры на Чайковского, пыльные и пустые. Над старинными особняками в центре стеклянные купола элитных атриумов. Набережные заполнены ревом автомобилей.

Что касается людей… Есть интересное наблюдение, точнее, комментарий к одной фразе из эссе «Меньше единицы»: «В национальном сознании город этот – безусловно Ленинград; с увеличением пошлости его содержимого он становится Ленинградом все больше и больше». Парадоксальный момент. Думаю, сейчас все расшифровывается иначе. Настоящий Петербург и истинные петербуржцы были в Ленинграде, а нынче, когда городу вернули его европейское, аристократическое имя, Санкт-Петербург, ни того ни другого не осталось. Несколько реликтовых особей обнаружил когда-то с трудом. Бережно храню связи с ними, хожу по возможности в гости. И… более о людях говорить не хочется, получится жестко и недобро.

Самого Питера становится все меньше. Некое странное пространство… Я не узнаю его совсем…

Меня выручает Андреевский бульвар (6–7-я линии Васильевского острова) – пешеходная улица, засаженная молодыми лиственницами, ряды кофеен, взлетающий в небо серо-розовый собор. Я сажусь на террасу студенческого кафе рядом с бронзовым бомбардиром Василием, даю остыть чашке американо, слушая уличных музыкантов… Похоже на приморский городок в Европе. Тем более я знаю: здесь недалеко, на набережной Лейтенанта Шмидта, еще недавно швартовался белоснежный 10-палубный круизник или отдыхал величественный барк «Седов»… и там еще есть место для прогулок.

Мне кажется, я прожил не одну жизнь, а три… как минимум. Точнее, проживаю третью сейчас. Возможно, будет еще какая-то…

Это не фигура речи, но ощущение, основанное на резкости границ отдельных частей биографии и неестественной для одной судьбы смене обстоятельств. С каждым ее (судьбы ли, биографии) разворотом так неотвратимо менялись места проживания, окружающие люди, дела и смыслы, что, кажется, это не могло иметь отношения к одному человеку. Так же бесповоротно отпадало то, что было прежде. Следует подчеркнуть, что перемены всегда были следствием внутреннего импульса, а не, как это иногда случается, форс-мажорных обстоятельств.

Отсюда основной для жизнеописания образ: книга как замкнутое переплетом пространство и, соответственно, сочинение в трех томах. Есть некая сквозная линия сюжета и присутствие главного действующего лица, точнее его имени, однако содержание частей настолько отлично друг от друга, что естественно отделить их твердостью обложки. Кинестетически ощутима невозможность преодолеть пространство между томами, для литературного героя подобное космической пустоте.

Но бог с ним, с космосом, важней текст на развороте. Я обратился к теме разделения жизни на части лишь с тем, чтобы подчеркнуть: каждая из них имела свое особое настроение…

Первая – детство, юность, семья – несет отпечаток волшебства. Подозреваю, что подобное высказывание о своем детстве выглядит банальным. Однако в данном случае отчасти оно объективно и обоснованно.

С точностью трудно назвать природу того волшебства: место жительства, магия вещей, старые петербургские квартиры. Старшее поколение – они все казались мне особенными. Я не замечал тогда в них нелепого сочетания аристократизма мысли и мелочности, убогости советского быта. Иосиф – отдельная тема – семейная легенда, что-то вроде знамени клана – почти не материальная, но невероятно значимая вещь.

В доме Марии: запертые в ящик рукописи поэм, самураи, сушеные рыбы и морские звезды, под оранжевым абажуром Саня Ваня с газетой. Мария у плиты, шепотом секреты с гостем из-за океана. У Доры – афиши, грим, синяя театральная гостиная, бесшабашная актерская вечеринка, бронзовые девятисвечные канделябры…

Раина филоновской геометрии коммуналка с окнами на Литейный: в прихожей до потолка драпировки, странные деревянные гирлянды, а на коммунальной кухне битый умывальник без горячей воды и рядом с ним очередь в туалет по утрам.

В памяти остается определенный образ… Центром мира в этом узком относительно зрительного образа смысле была гостиная, большая прямоугольная комната с потолками более четырех метров высотой и двумя окнами, выходящими почти на угол улицы Чайковского и проспекта Чернышевского.

Центральность подчеркивалась тем, что идти к гостиной надо было по очень длинному, узкому и довольно темному коридору, всю левую стену которого занимали стеллажи с книгами. По мере движения в антикварном книжном полумраке впереди, как свет в конце туннеля, в высоком проеме открытой двери появлялся большой квадратный стол, накрытый гобеленовой скатертью. Вечером он как будто выплывал из сумрака в ярком пятне желтого света висящей над ним лампы. Выплывал в обрамлении двух старинных буфетов, гарнитурных стульев, трехметрового зеркала, горок с фарфором и старинных картин. Свет был теплым, необычайно притягательным. Ничего так не хотелось в тот момент, как сесть за этот стол и вступить в беседу, которая, как правило, уже шла.

Оранжевая лампа была необычной. Не вездесущий стандартный тканевый абажур – тряпочный купол. Над столом на мощных плоских цепях опускалась бронзовая люстра, массивный металлический диск, окруженный оранжевой тканевой юбочкой. Из-под нее и светили лампы. Между ними парил маленький бронзовый орел – ручка подъемного механизма. Орел этот был всегда перед глазами и как будто участвовал во всех разговорах.

Тяги люстры уходили в темноту, к потолку. На середине их пути был еще диск с механизмом и дополнительным светом. Но этот свет никогда не включали.

Стол под лампой – массивный, красного дерева, мог раздвигаться в два размера. В первом он становился как теннисный, мы иногда этим пользовались и играли в пинг-понг. При следующем раздвижении выпадали дополнительные ножки, и он перегораживал почти всю комнату, оставляя только место для проходов. Тогда на него не хватало скатерти на двадцать четыре персоны.

Вокруг стола в его обычном состоянии стояли шесть стульев красного дерева, в стиле модерн, но простой формы. По стенам, друг напротив друга, располагались буфеты того же гарнитура, один чуть больше другого: их украшали столешницы из камня, похожего на яшму.

Между окон дремали высокие, больше роста человека, напольные часы. Сквозь стекло дверец видны были блестящие бронзовые гири и работающий механизм. Часы мелодично, загадочно и басовито отбивали каждый час.

Угол от правого окна закрывало высокое, более трех метров, зеркало, почти без рамы. Рядом пристроился старинный столик на колесиках. Всю его стеклянную столешницу занимал увесистый коричневый фарфоровый слон с чашей для безделушек на спине. На нижней полке лежали полированные камни от постамента памятника Кирову, в проекте создания которого участвовал Борис.

На стенах висели темные, в тускло поблескивающих рамах картины XIX века. Ближе к двери стояла невысокая изящная горка рококо с фарфором, а рядом телевизор на тумбочке. Напротив, у другой стены, тахта без спинки с подушками навалом. Со стены на нее спускался ковер. Освещали ее бронзовые бра.

Бра еще были над пианино у двери. На пианино играли раза два-три в год, но на крышке его и над ним было тесно от безделушек.

Дубовый паркет был темен и стар. Стены в обоях с крупным рисунком раз в десять лет меняли свой цвет. Вначале, помню, они были насыщенно темно-красными, потом стали совсем светлыми. Но стены, пол и потолок отчего-то терялись в пространстве и стирались в памяти, заслоненные яркостью центра, вещами, разговорами о политике и об искусстве.

Одна половина двустворчатой высокой двери в гостиную была всегда закрыта. За ней в детстве была свалка игрушек и стоял еще книжный шкаф со стеклянными дверцами и резным фасадом. Из него в юные годы Иосиф Бродский таскал интересные для себя фолианты. А за шкафом шли шеренгой стеллажи с книгами до самой прихожей.

По другой стене расположились двери в ванную, спальню и бабушкину комнату. Часть коридора напротив ее двери была выделена в отдельную секцию и превращена в прихожую со старинной вешалкой, огромным сундуком, столиком в стиле ампир и зеркалом над ним. Именно это зеркало Дора так экзальтированно приветствовала много лет подряд. У самого входа в квартиру располагалась небольшая кухня. Она была современной и, казалось, принадлежала другому пространству.

Помните в эссе «Меньше единицы»: «У меня был дядя, член партии и, как я теперь понимаю, прекрасный инженер». Это и есть его квартира.

Два тома «Мужчины и женщины» из четырех стоят у меня дома на полке. Это означает, что прежней их владелицей была бабушка. В годы Осиного детства они, видимо, жили в общем шкафу. Я же находил их у бабушки в комнате в нижних ящиках бюро и, когда до них добирался, они играли ту же роль относительно «запретного плода».

Думая о нем и еще, в меньшей степени, о манере поведения Розы, я, может быть, разгадал для себя причину характерной семейной сдержанности и привычки не проявлять чувств.

Они имеют лютеранскую природу.

Мало того что семья Вольперт была полностью ассимилирована, потеря ее исходных национальных черт начиналась не в России, а в Латвии еще до Первой мировой войны. Оттого все в них было какое-то прибалтийское, лютеранское, замороженное. Продолжился процесс в Петербурге – городе отнюдь не русской традиции.

Дальше были: уничтожающая интеллигентскую, культурную подкладку души война, революция и еще война, Страна Советов с ее выжженным полем на месте религии и национальной культуры, взрыв Серебряного века и унифицированное идеологией Ленина коммунистическое устройство мозгов. Многое происходило одновременно, и, что называется, кому что досталось.

Все они – сестры и брат – до последних лет жизни были атеистами. И несли ту первую печать латвийской земли: прибалтийское что-то, серо-голубые глаза, неподвижные черты лица, лютеранская сдержанность, холодность внешних проявлений. Семья полностью ассимилированных евреев.

Не было знания языка, традиций, религии, национальной самоидентификации. (На историческую родину точно никто не стремился.) Ничего, кроме непонятного чувства, что на тебе с рождения стоит какое-то позорное клеймо.

Вместо этого присутствовало глубочайшее понимание русской культурной традиции и ее языковой ткани, уникальное чувствование лексической и семантической ее составляющей, принятие, как это ни странно, советской родины, вплоть до жертвования жизнью, и, более того, еще и всех уродливых, убогих ценностей советского быта (коммунальных метров, льгот, прибавок к зарплате, возможности достать дефицит). Одновременное отвержение всего тупого, продажного и быдляческого, нешуточный патриотизм и диссидентский образ мыслей одновременно. Воистину «все смешалось в доме Облонских…».

В войну Борис спас моего отца. В 1941 году отец учился в школе, в десятом классе. С войной класс познакомился на рытье окопов, с последующим выходом из окружения в блокадный Питер. Выпуск сорок первого года в сорок третьем призвали в армию, из всех мальчишек отцовского класса в живых осталось только трое.

Отец на фронт не попал. Его вывезли из блокадного Ленинграда с третьей стадией дистрофии и открытой формой туберкулеза. По всем показаниям он должен был скоро умереть. Однако врач в тыловом госпитале сделал ему на свой страх и риск процедуру по продуванию легкого, и каверна закрылась. Отца комиссовали, но совершенно один, еле живой и без средств к существованию, он, скорее всего, не имел шансов уцелеть. В этом жалком положении его нашел Борис и устроил к себе на завод работать в администрации. Отец выжил и поправился.

За внешней обычностью семейных ритуалов: ходили в гости, отец доставал дефицитные продукты, Борис иногда давал денег в долг… шахматы, политика, соседство в дачный сезон, – между ними видны были другие, особые отношения. Внешне специальных слов и жестов это не требовало. Но иногда чувствовалось, в значительной степени Борис заменил ему исчезнувшего отца.

Бабушка, потерпевшая крушение своей блестящей жизни, тоже прибилась к нему, к его семье. Она специально поменяла свою комнату, последнюю из одиннадцати ранее ей принадлежавших в «уплотненной» квартире, и переехала на Чайковскую, чтобы жить рядом. Так эта квартира перестала быть коммуналкой. До конца дней брат и сестра прожили вместе: один дом, общее хозяйство. После того как Борис женился, Роза стала, по сути, домоправительницей. Алексом занималась, как своим внуком… Бог знает, что бы с ней одной стало.

В определенном смысле я обязан Борису своим существованием… И далее его влияние на мою жизнь также оказалось значительным.

В сезон 1972–1973 года я оканчивал школу и никак не мог определиться с выбором института. Романтик и разгильдяй, с бездной разнообразных способностей, невероятно наивный и уверенный в том, что все само уладится – убийственное, нежизнеспособное сочетание, – я ничего толком не искал и ничему не учился. Это вгоняло родных в паническое настроение.

Раз, когда я был на Чайковского, утром на кухне Борис заговорил со мной о моем будущем. Мои родители не умели серьезно со мной разговаривать, у них так не получалось.

Он был уже смертельно болен, и все знали об этом. Считается, что он до самого конца не представлял своего диагноза. Его щадили, не говорили правды.

Борис сидел на кухне сильно исхудавший, очень слабый и пытался поесть. Это уже почти не получалось: рак желудка четвертой стадии. Обычно в последнее время есть ему не мешали. Но, видимо, он следил и за моими делами и специально позвал меня к себе. Он коротко расспросил о планах, выслушал мои сумбурные мысли о литературном факультете, архитектуре и тому подобный бред и, убедившись в полном младенческом непонимании жизни, предложил поступать в медицинский институт.

Он не рисовал впечатляющих картин, не увещевал – использовал только аргументы. Взвесил ситуацию, плюсы-минусы, за и против, мои возможности и ситуацию. Говорил тихо и медленно, при этом он как будто постоянно прислушивался к тому, что происходит у него в животе.

Слушая его – это был единственный за всю жизнь наш деловой разговор, – я понимал, что поступлю так, как он предлагает. Его аргументация, в том числе и то, как все это происходило, – сделало его доводы неотразимыми.

Его авторитет в семье был практически непререкаем. Вокруг Бориса складывался семейный круг, хотя он не прилагал для этого никаких специальных усилий.

Иосиф упомянул его в эссе «Меньше единицы» с критической интонацией, заимствованной от отца, осознавая это. Он об этом прямо говорит. Но вот в нескольких поздних фотографиях я вдруг увидел у Иосифа черты Бориса. Не Александра Ивановича, даже не Марии, а дяди-инженера.

На Чайковского я никогда не чувствовал себя гостем. В дни приезда меня принимали как члена семьи, и одновременно с этим я порой ощущал некую диссонансную ноту, некоторую как бы свою… второстепенность. Этот обертон присутствовал в отношениях всегда, и в будни, и во время праздников. В детстве я не знал ему альтернативы и не мог в нем сориентироваться, иногда замечая отголосок некрасивого, обидного чувства. Но оно, как тень облака, незаметно проскальзывало и исчезало. Ребенком, что бы ни происходило, всегда думаешь, что так и должно быть. Сравнить не с чем.

Становясь старше, я начал осознавать природу этого смутного неудобства. Заметил, что существует некая картина мира, в которой одни члены семьи и знакомые (и вообще люди) более значимы относительно других, притом по умолчанию, независимо от того, что они говорили, делали, что они из себя представляли. В ней было что-то разрушительное для моего «я», для представления о мире и о моей семье…

Возможно, я так и не смог бы сориентироваться в этом ощущении… понять до конца его природу и определить, что здесь правильно и что нет и может ли быть иначе… Толчок к осознанию неясного вначале дискомфорта давало поведение Оси в этом доме. Он появлялся на Чайковского редко, и его манера держаться здесь существенно отличалась от других.

В его поведении на Чайковского чувствовался оттенок демонстративности, такое настроение со временем стало мне созвучно. Казалось, что это сознательная демонстрация. Вопрос: чего? Он был порой отрешен, чаще сквозили в его словах и жестах оттенки высокомерия. Возможно, мы видели отстраненность человека, погруженного в свою внутреннюю жизнь, и нежелание отвлекаться на вещи неинтересные, чуждые или формальные. Может быть, он отодвигался инстинктивно от того же качества этого дома, нашей семьи, от которого начал отстраняться и я.

Один раз, я помню, он пришел на семейный праздник позже всех в потрепанном домашнем свитере крупной вязки, похожем на кольчугу. Ни с кем почти не разговаривая, завалился на тахту напротив телевизора, молча смотрел на мелькание картинок на экране. Ближе к столу толпились гости. Периодически кто-то заслонял экран телевизора. Рядом оживленно беседовали. Видно было, что происходящее вокруг ему неинтересно. Он оставался ко всему безучастен. Отвечал на случайные вопросы механически и вскоре ушел, возможно, не попрощавшись.

На семейные торжества принято было приходить празднично одетым и прибранным. Перед застольем и за столом гости с удовольствием общались, веселились, вели светские беседы, стараясь блеснуть эрудицией. Это все было Осе неинтересно. Он беззвучно проскользнул темным облаком по ясному небосклону семейного торжества и исчез.

Может быть, у него просто случилось плохое настроение, поводов ведь было немало, но мне тогда показалось, и сейчас кажется, что он отстранялся от известной черты этого дома, которую можно было бы назвать интеллектуальным снобизмом.

В другой раз я помню его с большой рыжей бородой после экспедиции и тоже очень просто одетым. Бородатым он выглядел очень забавно.

Иосиф совершенно не желал участвовать в умствованиях и интеллектуальных спорах о литературе, искусстве и политике. Затащил небольшую кучку гостей помоложе из гостиной в спальню, там показал упражнение, которое можно назвать «борьба ногами», и устроил соревнование – у кого ноги сильнее. Двое соревнующихся садились на стулья друг напротив друга: один плотно сдвигал колени, другой обхватывал их своими. Задача первого была раздвинуть ноги, второго – удержать их сомкнутыми.

Это физкультурное развлечение совершенно противоречило духу домашнего торжества на Чайковской. И мне опять же кажется, это было сделано намеренно, из чувства противоречия. После борьбы он рассказывал о своих экспедиционных приключениях, и разговор сбился на характерные мужские истории о суровых ситуациях и испытаниях на природе.

А может, и не существовало противоречия – демонстративного жеста. Просто ему стало скучно.

Как известно, в каждой, даже самой замечательной, бочке меда присутствует ложка дегтя. В нашей семье, которую я вспоминаю почти с благоговением, она, естественно, присутствовала и носила характер снобизма, порой жалящего высокомерия или даже интеллектуальной спеси. Впрочем, проявлены эти черты были неярко.

При ясном отстраненном взгляде, с расстояния другой эпохи и сменившихся двух поколений, картина вырисовывается довольно странная. В семье существовала негласная, никогда не высказываемая вслух иерархия. Ее не обозначали никак, но тем не менее она незримо и постоянно присутствовала, как будто висела в воздухе. В соответствии с ней одни родственники и семьи занимали более высокое и значительное место, другие были как бы не очень существенны. Положение определялось не уровнем благополучия или успехами, а некой абстрактной значимостью, не имеющей точного критерия.

В центре и на вершине семейной иерархии располагались Борис и его семья, почти приравнивались к ним Дора и Михаил Савельевич. Почти столь же близко к Олимпу с некоторого времени располагалась семья Бродских. Странность этой иерархии проявлялась, например, в том, что Иосифу Бродскому и его родителям в силу его таланта и международного признания как бы разрешалось постоять близко с самыми значимыми фигурами дома, не более. При этом обитатели квартиры на Чайковской не упускали возможности при случае щегольнуть близостью и родством с великим поэтом, осведомленностью обстоятельствами его жизни.

Относительно младшего поколения расклад был априори такой. Алекс, сын Бориса – юноша особенный, незаурядная эрудиция с детства, блестящее будущее впереди. Я – ленивый и талантливый бездельник. Непутевый малый. Все, чем стоит во мне восхищаться, то, что я могу провести карандашом прямую линию без линейки. Мои мысли, стихи никого не интересовали и не могли быть значимыми. Миша Руткис – вообще водитель такси и уличный хулиган. Так же можно было определить «место» для каждого, всех остальных.

В такой постановке вопроса нет ничего интересного или оригинального. Удивительно другое – мне постоянно казалось, что об Иосифе Бродском думают приблизительно так же, только с добавлением: «Несмотря на то что он лауреат Нобелевской премии и известный поэт».

Сам Борис в построении этой иерархии совершенно не участвовал, более того, ее не замечал. Он просто был центром, основой и опорой по факту, по тому участию к остальным и делам, которые совершал, не больше и не меньше. Между сестрами этого ядовитого облака тоже не было. Таким образом, источник этого явления неизвестен и ныне. Тем не менее оно существовало, и существенным, порой принципиальным образом отравляло атмосферу в семье.

Как выяснилось много позднее, от этой «ложки дегтя» в семье страдали многие. Я думаю, у Александра Ивановича ее свойства вызывали тихую ярость. Возможно, на почве общей нелюбви к снобизму он сошелся с Виктором Артуровичем, отцом Михаила Руткиса, таким же, как он, ветераном. Это было одно из тех незаметных, растворенных в воздухе качеств семейного мира, которое более всего и оскорбляло. От него страдали Рая и ее семья, молча – тихая и застенчивая моя мама, и иногда, впадая в крайнее раздражение, устраивал непонятные окружающим разносы мой отец. Мария, человек, несущий крест, такому мелкому злу была недоступна.

Я в детстве этой ноты не замечал, зачарованный величием стариков. Или скорее оттого, что все, с чем соприкасаешься в дошкольные годы и, пожалуй, лет до девяти, кажется естественным. Но в подростковый период мне эта особенность отношений стала мешать, как обувь, натирающая ногу. Больно и постоянно неудобно. Повторюсь, все это было совершенно не проявлено внешне, но как будто висело в воздухе.

Редким примером внешнего проявления странных семейных «мер и весов» стала история словаря.

Один из немногих конфликтов реальных, длительных и, естественно, подспудных. Он носил характер размолвки, охлаждения отношений, дипломатического замерзания интонаций и чувств, при том что внешняя канва жизни и отношений сохранялась неизменной. Изредка предпринимались попытки обсудить вопрос спокойно и аргументированно.

У Бориса на книжных стеллажах стоял знаменитый словарь Брокгауза и Ефрона 1913 года издания в 82 томах. На Чайковского им никто не пользовался, но выглядел словарь на полках внушительно. Ося хотел словарь. Он нужен был ему для работы. Единственный из родственников и знакомых, он пользовался им регулярно. Ему требовалась не просто эрудиция, но предельно глубокое знание предмета по тому или иному вопросу, дух и приметы времени, таившиеся в потертых кожаных корешках с золотыми буквами и обрезом. Он докапывался до природы языка, истории в ином ее изложении, до фактов, которых нигде более уже не было – стерла революция 1917 года. Его интересовали не ангажированные идеологией комментарии, но факты, старинные истории и люди, забытые в советской стране. Все то, что не публиковала БСЭ (Большая Советская Энциклопедия).

Мария попросила Бориса отдать Осе энциклопедию, и тот… отказался. Чаще всего, когда его о чем-то просили близкие, сестры, он шел навстречу. Но тут почему-то воспротивился. Борис не захотел расставаться со словарем, хотя он был ему не нужен.

Мария просила нечасто, может быть, первый раз серьезно и для сына. Они даже немного поспорили. С ее точки зрения, приоритет был очевиден. А вот аргумент Бориса: «У меня тоже сын растет» – показался неоднозначным, странным, так как сын был еще мал и неизвестно, нужен ли вообще будет ему этот словарь. С другой стороны, трудно было найти более неформального и жаждущего этого словаря читателя, чем Иосиф. По сути, все было очевидно.

Отчего Борис выбрал такую позицию? Может быть, ему нравилась внушительность старинных томов на полках. Может быть, кто-то навел его на мысль, что словарь нужно оставить, то есть интерес был вовсе не его. По факту был отказ и затем молчаливое отстраненное напряжение между ним и семьей Бродских. К нему постепенно присоединились остальные.

Сложилась затяжная дипломатическая ситуация. Охлаждение отношений было заметным, и оно вовлекало всех членов семьи. К вопросу периодически возвращались без особого результата. Разрешилась ситуация совершенно неожиданно – вмешалась Рая.

Само по себе это произвело эффект разорвавшейся бомбы. Младшая сестра – человек, может быть, самый скромный, открытый и прямодушный. Все знали ее честность, отсутствие способностей к дипломатии – она не любила много рассуждать. И оттого ее редкое слово имело такой вес.

Рая сказала лишь то, что словарь остался от их родителей и необязательно должен быть у Бориса и что Осе он действительно нужен, а здесь, на Чайковского, словарь просто украшает книжные полки. Ничего нового, но как будто бы прозвучал голос самóй справедливости, напоминание о том, что прежде всего сестры и брат любят друг друга.

Ее слова произвели на Бориса впечатление, и он сразу отдал словарь. Далее у бесчисленных томов старого издания началась собственная особая история. Она завершилась в Америке.

А отношения после размолвки оттаивали медленно и долго.

Известно, что возможности слова, описания относительно образа ограничены. То, что глаз запечатлевает в секунду, объяснять и описывать можно на десятках страниц. При работе над книгой этот феномен порой создает ложное впечатление. К примеру, описываемое событие становится слишком значительным, начинает заслонять остальное.

Размолвок в истории семьи я помню всего две, и обе уже на бумаге. А о десятилетиях дружной жизни вроде ничего и не напишешь. Не станешь же отмечать каждый день, как в дневнике: сегодня все было хорошо, зашли в гости к Розе, принесли рыбу, обсудили Дорину роль, звонил Ося: сказал, что у него все в порядке. Смешно, право!

С чем-то присутствующим в жизни постоянно – семейная картина мира, атмосфера дома – все еще сложнее. Но как раз в силу этого стоит напомнить, что «ложка дегтя», которой я уделил столько внимания, действительно ложка, не более. Это штрих, деталь описания, хотя и немаловажная.

Солик похож на статую греческого атлета: небольшой рост, мускулистый рельефный торс, правильные черты лица. Только нос длинноват для древнего грека. Он работал слесарем на заводе. И, как типичный советский спортсмен, имел разряды по десятку видов спорта: велосипед, бокс, лыжи и так далее. Он и сейчас сухой и атлетичный, только время немного согнуло его. Или, может, больше – травмы.

Он очень любит архитектуру, особенно ленинградскую. Изучал ее не по книжкам. Исколесил на велосипеде все возможные закоулки, лично все облазил, изучая предварительно путеводители и архитектурные справочники, иногда делая неожиданные открытия. Приходил и говорил: вот во дворе такого-то дома есть фонтан, а там стоит бюст или есть рядом с Маяковкой библиотека Голицына, а там Английский зал.

Солик любил книжку «Львы стерегут город», в ней описаны были триста ленинградских львов. Он всех их нашел – город буквально прочесал на велосипеде. Особенно ему было интересно обнаружить новое и неизвестное. Врожденное чувство прекрасного он выражал простыми словами действия – нашел, увидел, интересно.

Понятно, откуда взялся эпизод с взорванной греческой церковью. Я выспрашивал подробности о том, как они с Уфляндом лазали на стены обреченного на растерзание храма. Он вспомнил только, как сделал специальное длинное зубило на заводе и потом забирался по лестницам. «Уфлянд стоял снизу, а я наверх забирался, – Солик чуть лукаво улыбнулся, – срубили, сняли несколько изразцов: гербы какие-то, капители…» Вспомнил икону Богородицы, которую они не смогли вырубить из стены и ее потом вместе с храмом взорвали.

Рассказывая о греческой церкви, Солик вспомнил, как Володя Уфлянд какое-то время был рабочим в Эрмитаже. Володя тогда рассказывал, как много в запасниках Эрмитажа удивительных вещей, которые никогда не выставлялись. Принес как-то из Зимнего дворца бесхозную железку, на полу, что ли, валялась. А когда ее очистили, оказалось, что это подставка для бутылки в виде оружейного лафета из серебра.

За столом на Чайковского порой говорили и о делах. Маме моей нужно было редкое импортное лекарство. Помню, как уже после отъезда Иосифа отец просил Саню Ваню, чтобы Ося купил лекарство в Америке, и Иосиф присылал его два или три раза с оказией.

В то время как Мария где-то на кухне, дирижируя папиросой, между затяжками сумрачно и философично делилась своими впечатлениями по поводу очередного бессовестного отказа в выезде к Осе, Саня Ваня за столом, приосанившись и улыбаясь, рассказывал очередную залихватскую историю. К примеру, о том, как еще до войны он летел за Урал на самолете. И как самолет этот неожиданно попал в грозу и сорвался в штопор. О том, как летчики и пассажиры несколько мгновений ждали неминуемой смерти и как в самый последний момент машина смогла выйти из пике и набрать высоту.

Осе в Америку он никогда не писал о вечерах на Чайковской. Знаю только один случай, когда Александр Иванович подробно рассказал, как во время званого обеда я начал учить мальчишек карате. В 17 лет меня увлекли занятия боевыми искусствами, удалось попасть в одну из первых ленинградских, естественно подпольных, секций. Тренировался я фанатично и с яростным неофитским энтузиазмом демонстрировал тайное и непобедимое искусство Востока где только мог.

Во время очередного семейного застолья у Бориса, когда солидные члены семьи предавались за столом разговорам, я начал показывать приемы карате маленьким тогда еще Андрею Руткису и Вите, двоюродному брату Алекса. Затем организовал спарринг. Мелкота была в восторге. Мы устроили шурум-бурум-тренировку по всей квартире, в том числе и рядом с застольем. Такое иногда случалось и раньше со мной и с Алексом. (В этот раз он предпочел взрослых.) Обычно на нас не обращали внимания и отвлекались скорее с недоумением, чем с любопытством, когда мы начинали по-настоящему беситься и мешать взрослым.

Саня Ваня из всего вечера только о нашей выходке Осе и написал. О том, как мы «сотворили в квартире Последний день Помпей», что карате – современное мужское искусство и, когда мы, мальчишки, вырастем, оно нам пригодится. Далее Александр Иванович вспомнил, что я поступил в мединститут, и с иронией добавил, что «врач-педиатр и карате – неплохое сочетание».

Много лет мы снимали на лето дачу, всегда в одном и том же районе: на окраине Зеленогорска ближе к Комарово, в очень тихом и зеленом месте. Дачи всегда находили рядом. Одну – для семьи Бориса, другую – для нашей. На несколько лет к нам присоединилась Рая и с ней Мария и Александр Иванович.

Я очень любил лето. Лето было временем свободы и бесконечных с утра до ночи игр в лесу и на заливе. Главное отличие от города: там я с товарищами общался ограниченно, больше в школе и сразу после нее. Здесь весь день рядом были друзья, и первый из них Саша Вольперт, с которым мы почти не расставались.

Границы между дачами Бориса и нашей стирались. У детей, можно сказать, не было своего отдельного дома. Мы могли, особенно в дождь, полдня просидеть на одной даче, а потом столько же на другой. Оттого, наверное, тоже ощущение семьи летом было более цельным.

На несколько лет мы обосновались на одной улице, почти напротив. Дома здесь стояли далеко друг от друга и практически не были видны. Вокруг каждого была целая роща: у нас из сосен, у Вольпертов – из берез и осин.

Мне было девять или десять лет, и именно тогда стало заметно, что в семейных отношениях я могу вести себя не так, как другие. Как уже говорилось, авторитет Бориса был непререкаем, и он мог, если надо, сделать замечание кому угодно, например моему отцу. Это воспринималось естественно, как должное, никаких возражений и претензий не было. А тут возникла ситуация, когда Борис что-то строгое сказал мне. Не могу вспомнить наверняка, кажется, он хотел заниматься с Сашей математикой, а я отвлекал товарища играми. Думаю, и само замечание было не слишком резким. Но я обиделся, отказался ходить в их дом совершенно, перестал участвовать во всех совместных событиях, например семейных хождениях на пляж. Это было крайне неудобно. И в первую очередь я лишил себя многого. Но мне отчего-то было очень обидно, и я решил проявить характер: принцип важнее. Порой жалел о своем бескомпромиссном решении, но не отступал. Пожалуй, уже тогда независимость была мне дороже всего, так и осталось на всю жизнь, ничего в этом плане не изменилось.

Своим поступком я вверг в растерянность взрослых, в первую очередь родителей. Они и представить себе не могли, что такая мелкая букашка проявит характер и восстанет против патриарха. И размолвок категоричных в семье обычно не случалось. Меня уговаривали, но я терпел и требовал, чтобы Борис извинился.

Не помню деталей финала. Но как-то меня уговорили прийти на их дачу с тем, что все будет улажено. Борис, конечно, не извинился, но я видел, что он тоже немного растерян и смотрит на меня так, как будто только заметил, что рядом с ним есть еще один человек. Мы как-то неловко и уважительно нащупывали дорогу друг к другу, потом незаметно разговорились, потом был общий семейный обед. А через неделю, естественно, я все забыл и, как раньше, бегал в их доме, как у себя, как в лесу рядом.

Дом на Чайковского прошел череду перемен. При этом сам он всегда оставался таким, каким был. Менялись люди.

Смерть Бориса сделала Алекса взрослым, кроме того, стало отчетливо видно, что фундаментом семьи всегда была Тома. Алекс женился, и в дом пришла его жена Лена. Затем в 1980 году умерла Роза. Через несколько лет появилась на свет дочь Алекса Катя. Менялись места основного нахождения жильцов, их расположения в комнатах. Спальня стала местом обитания Алекса и Лены, а Тома переместилась в комнату Розы.

Вследствие естественной убыли родственников старшего поколения гости и друзья дома сменились, но традиции остались неизменными, прежними. Все так же собирались каждый день в гостиной, но уже другие люди и рассказывали новые истории.

После школы Алекс стал больше дружить с Сашей Эткиндом и бывать в этой знаменитой семье. Он любил порассуждать об искустве и диссидентах с Жекой Выходцевым, который жил прямо в консерватории, в ведомственной квартире для музыкантов. Угловое окно ее в первом этаже выходило прямо на Певческий мост и Дворцовую площадь, и в хорошую погоду Жека раскрывал окно и витийствовал, сидя на подоконнике. Мы слушали, иногда спорили с ним, стоя напротив, на тротуаре, разглядывая залитый солнцем Александрийский столп и фасады Эрмитажа.

Из старых школьных друзей Саши остались только самые близкие. В новом кружке его знакомых многие настраивались на отъезд за границу, учили языки, искали связи. Но сюжеты, развернувшиеся в результате этой деятельности, получались разные.

Отъезд семьи Вольперт совершился как-то невзначай и совершенно без моего участия. Известно об этом стало совсем накануне. И все оставшиеся до их отъезда дни я жил со странным настроением легкого недоумения. Не мог, наверное, представить, как это будет. Заметна была еще у них в доме некоторая отстраненность, когда все, с кем обычно живо общаешься, постоянно чем-то заняты и что-то уже видят впереди, к чему-то устремлены, а ты тут уже отчасти случаен, не имеешь к этому отношения и даже немного мешаешь, заслоняешь, что ли, обзор.

Они уехали. Для меня отъезд их не стал «свершившимся фактом». То есть я не смог принять его, скорее, воспринимал происшедшее как череду неслучившихся событий, повисающих в пустоте привычек, огромную дыру в пространстве. Место, где ты бывал постоянно, перестало существовать, телефон не отзывался, нескончаемое число встреч и разговоров не могло больше состояться. При этом никто не умер.

Со временем пришло осознание, какой огромный пласт ушел из жизни.

Расстояние имеет значение. Люди уезжают далеко, им кажется вначале, что отношения не изменятся. Но проходит совсем немного времени, и оказывается, что их жизнь с твоей разошлась, как рельсы на стрелке, и два пути все удаляются. Совсем другие заботы, другие люди рядом, другой язык и культура. Через несколько лет прежние друзья, знакомые и близкие начинают забываться, выпадать вначале из повседневной суеты, телефонных книжек, списка дел и встреч, потом из памяти. Остаются редкие звонки, которые становятся формальными и затем прекращаются вовсе, то ли за ненадобностью, то ли от полного несовпадения мыслей и впечатлений.

Находится новое содержание будничной жизни: знакомые, сослуживцы, сама работа, обстановка, климат, опять же язык, несомненно меняющий сознание. Появляется иностранная интонация в речи и все меньшая потребность возвращаться на неуютную родину, лишенную удобств, правил, распорядка и справедливости.

Уехали сначала Лена, затем Саша. Последней покинула квартиру на Чайковского Тома. Дом впервые изменился существенно, он как бы впал на многие годы в летаргический сон.

Так же неожиданно, как прервались, наши отношения возобновились через четверть века после какого-то случайного звонка.

Надо заметить, что еще до отъезда обозначилось некоторое охлаждение или отстранение. Оно было связано с тем, что мои и Алекса пути и интересы расходились. Еще одной причиной стало то, что я перестал воспринимать «ложку дегтя» как должное. Внешне это никак не выражалось, но, пожалуй, вылилось в неловкую, чудну´ю историю с котом (опять коты!), которая случилась незадолго перед отъездом.

Я шел к ним в гости и у метро Чернышевского встретил странную девушку. У нее была выбритая голова с пестро раскрашенным ирокезом на голове. Это сейчас нормально встретить такое на улице. В те годы – впечатление было шокирующее. Она подошла и на ломаном русском языке заговорила со мной. Она сказала, что иностранка, что у нее нет денег и ей негде ночевать, и просила помочь. У нее было невероятно милое лицо и сияющие глаза, ирокез ее совсем не портил. Она была причудливо одета, и у нее на плече был обычный холщовый мешок с веревочной лямкой. В мешке сидел кот. Она говорила, что ей надо накормить кота.

Я был очарован прорывом приключения в мой привычный предсказуемый распорядок. И сразу поверил и не поверил ей одновременно. Мелькнула мысль, что это может быть авантюристка, наркоманка или сумасшедшая, но мне не захотелось так думать. Решил отвести ее на Чайковского и вместе с Алексом и Томой придумать, как ей помочь.

Я пытался поверить ей изо всех сил, хотел, чтобы все, что говорит эта девушка, было правдой. Но, кроме того, на краю бури впечатлений болталась мысль: неважно, правда это или нет, но здорово будет встряхнуть этот чопорный застоявшийся дом, посмотреть на судороги снобизма в этой ситуации.

На Чайковского она повела себя очень уверенно, сразу прошла в гостиную и выпустила из мешка кота. Потом ее долго поили чаем, выставляли вежливо вон и всей семьей ловили кота в огромной квартире. В отличие от улицы здесь, в квартире, она выглядела сумасшедшей. Тома кидала чудовищные взгляды и после этой ситуации стала смотреть на меня несколько настороженно. Провожали нас гробовым молчанием.

Так же неожиданно, как прервались, наши отношения возобновились через четверть века после случайного звонка из-за океана. Возобновлялись они с кошачьей настороженностью.

В 2008 году Алекс и Лена приехали специально, чтобы продать квартиру. Они были решительно настроены, и у них были планы, как это сделать. С их приездом на Чайковского мгновенно возродился ежедневный клуб с гостями с утра до вечера, значительную часть которых теперь составляли эмигранты.

Однако сила этого дома была такова, что бывшие жильцы потеряли свою решимость и квартиру продать не смогли. Вместо этого они стали сдавать ее американским студентам.

Гости, кажется, все те же. Приходят с вином, пьют понемногу. Бутылок, кстати, полный холодильник. Еды почти нет. Торт, мною принесенный, воспринимается с явным одобрением и мгновенно исчезает. Разговоры отличаются рафинированностью и осведомленностью о театральных и литературных новинках. Лоск, правда, отчасти иностранный, интонации – тоже. Но так даже интереснее.

Внимание, как водится, стянуто к хозяину, который, подобно актеру на сцене, ведет вечер, и остальные – зрители, публика – в основном слушают, иногда участвуют в эпизодах. Некоторым, впрочем, позволено выступать наравне с ним. Так устроено это место, более похожее на английский клуб, чем на родственный дом.

Есть и новые лица. Профессор-востоковед, специалист по иудаистике. Артистичная внешность, великолепный рассказчик. Один из немногих, имеющий право на выступление. Вначале он забавляет публику историей о том, как его пригласили в качестве эксперта в оценке пары серебряных светильников XVI века, когда-то украденных из польской синагоги. Исходная цена светильников 400 тысяч евро. Все точно уверены в датах и цене. Он не занимается антиквариатом, но по небольшой надписи, буквам, тексту определяет время изготовления на век позже. Цена светильников падает практически на 100 тысяч. При этом люди, которые теряют на этой сделке деньги, говорят ему спасибо и платят сразу же гонорар.

Следующая история забавнее. Он отправляет группу студентов на практику «в поле» в Крым на поезде. А сам летит один на самолете. При этом у него такое босяцкое настроение: вещей не берет вообще. Надевает тельняшку, джинсы и кладет в карман только 100 долларов.

В аэропорту на таможне его останавливает типичный для этого места человек и говорит: «Ну что, боцман, небось в кармане 100 баксов, а?»

Боцман – представьте, профессор-востоковед, волнистые, черные с сединой волосы до плеч, тонкое выразительное иудейское лицо, тельняшка.

Таможенник, правда, его пропускает…

Публика смеется, я тоже. И мне пора уходить. Прощаюсь с гостями, с Алексом. Он машет мне, не вставая с места, рукой. Завтра улетает в Чикаго, мы не увидимся раньше, чем следующим летом.

Тогда, в конце 70-х, Алекс принял эстафету гостеприимства от своего отца. Однако со временем в потоке гостей родственников, убывающих по естественным причинам, постепенно стали заменять друзья и знакомые. Молодые театралы, ценители живописи и литературы, студенты-психологи, программисты, диссиденты, отказники.

Несомненные эрудиты, завсегдатаи выставок и премьер, они блестяще знали предмет и критику и закулисные сплетни, были рафинированны до такой степени, что еще в школе в оригинале читали английских классиков и учились играть в настоящий бридж. Во всех смыслах эта компания выгодно отличалась от «общей серой человеческой массы». Но никто из них почему-то не был поэтом, писателем, музыкантом. Характерен был тон: светская беседа, непринужденный и холодноватый диалог, компетентный, слегка оценивающий взгляд на произведения искусства.

Пространство и тогда напоминало лондонский клуб. Постоянная смена гостей в течение вечера. Войти, тактично включиться в протекающую беседу, выпить бокал вина или чашку чаю, высказать свое мнение, послушать интересный комментарий собеседников и так же невзначай из разговора выйти.

Гости входили и уходили, шли по длинному коридору, улыбались, разговаривали, пили вино, раскланивались, исчезали… кто-то вовсе растворялся в волнах эмиграции. С годами публика становилась все более именитой и успешной: профессура, известные критики, пишущие психологи… Все интересней и рафинированней выглядел этот кружок, все больше отличался от того, что было между сестрами.

Самое большое собрание гостей на Чайковского, которое я помню, было в день свадьбы Миши и Лили Руткис – семьдесят пять человек. Кроме всей нашей родни, друзей семьи, приятелей и подруг жениха и невесты, приехала целая толпа Лилиных родственников из Измаила. Они привезли гору подарков и деревянный бочонок молодого бессарабского вина.

Веселые, загорелые, шумные, они разбрасывали по комнатам пригоршнями смех и излучали солнце, толкались в коридоре, за столом пели громко хором и произносили длинные торжественные тосты. Только во дворце бракосочетания в момент подписания и после, под фотоаппаратами, стали строги и внимательны, с прямыми спинами и застывшими лицами.

Свадьба получилась шумной, прогрохотала, как горная река на порогах. Накрыла своей волной питерских слегка замороженных интеллигентов. И тогда они тоже «дали»… Все гости были веселы и пьяны. Северная водка смешалась с домашним южным вином. Пели все громче, тосты и речи перебивали друг друга, Дора произносила театральные монологи, Иосиф что-то говорил непонятное и неслышное гостям. Между песен он вскакивал и кричал: «Тише, евреи! Тише, евреи!» И всем казалось, что на самом деле он хочет, чтобы пели громче.

Когда застолье начало рассыпаться на группки собеседников и собутыльников, Лилины подруги-студентки распознали Бродского. В восхищении, прихватив пару бутылок водки, они увлекли его в соседнюю с гостиной комнату, заперлись там, и он долго читал им свои стихи…

Это был 1971 год.

Отчего он редко читал свои стихи родственникам… и никогда до того и после – в этом доме, хотя бывал здесь часто? В большинстве они не были увлечены его поэзией и скорее всего ее не любили и не понимали. Чувство приобщенности было им важно… И еще в большей степени то, что он племянник или брат.

Не думаю, что Борис и Тома знали много его стихов. Может, Роза – в большей степени. В этом доме его настоящим ценителем был только Алекс. Дора, вспоминается, как-то говорила, что не понимает то, как он пишет: слишком сложно и ритм сложен… Как выясняется, у Доры дома он делал попытки найти слушателей. Но переживали за него очень искренне и глубоко.

Мучительно беспокоились за его судьбу, попытались помочь хоть чем-нибудь Марии, когда до него невозможно было уже дотянуться. Гордились его талантом, славой, отрешенной смелостью человека, который скорее не замечает системы, чем противостоит ей.

В нем так же были живы и сильны родственные чувства, чтобы об этом ни говорили. Он принял близко рождение Андрея, сына Миши и Лили. Как только стало возможно, первый прибежал фотографировать младенца в их убогую комнатку на Литейном. Он был искренне рад, очень трепетно отнесся к появлению на свет племянника. На Литейном долго возился с камерой, с разными положениями младенца, много снимал… Притащил с собой бутылку «Бифитера» – тогда заграничную редкость. Выпили за новорожденного. Это было незадолго до отъезда.

Бутылку Рая сохранила, то ли как память, то ли бутылка была хороша, и в нее двадцать лет наливали подсолнечное масло.

Иосиф радовался доброй для родных улыбке судьбы еще более оттого, что ему досталась – злая. Со своим сыном он смог поговорить через двадцать лет после его рождения, когда, кроме всего прочего, в фотографировании надобность отпала.

Злая судьба. Рассуждения о грани добра и зла ущербны так же, как и попытки встать над этой вечной темой. Слишком уж все неочевидно в игре этой пары, и одно подпитывает другое.

У Иосифа было больное сердце. Опять же, злая судьба. Или же преимущество, не меньшее, чем гениальность и сумасшедшая искренность мыслей и поступков?

Человек привыкает ко всему, даже к мысли о том, что может умереть в любую минуту. Из этой мысли вытачивается инструмент для творчества, стихотворной речи, возникает ритм, обострение восприятия, глубина смысла, необходимость торопиться и жить предельно.

Мы встречались с Алексом и его семьей на Чайковского еще два или три года. В Питер отдельно приезжала их дочка Катя. Мне интересно было увидеть ее совсем взрослой. Она хотела сделать журналистскую работу о рок-музыкантах Питера 80-х годов, но у нее отношения с музыкантами не сложились. Мне она показалась слишком равнодушной к нашей российской жизни. Чтобы договориться на интервью с такими харизматиками и психами, нужен был совсем другой темперамент, включение, желание.

Когда мы встретились, меня поразило то, что ее плечи, шея и подбородок были совсем как у Марии в молодости.

В начале 70-х я часто приезжал на Чайковского и оставался ночевать. Обычная пустота выходных, когда с утра знаешь, что нет домашних заданий, дел, не надо идти в школу и прочее, здесь никогда не превращалась в скуку. Само пространство задавало творческое настроение, мы всегда находили занятие вдвоем с Сашей.

Каждый раз, когда я бывал здесь, мне казалось, будто вот-вот произойдет что-то особенное. Но происходило не особенное, а просто интересное: театральная премьера, выставка, редкий гость с каким-то необычным разговором или историей. В любом случае выходные отличались от тех, что проходили дома, они были наполнены чем-то неординарным.

Видимо, в силу этого в жестах и словах обитателей квартиры – Саши, Томы, бабушки или Бориса – мне виделась некая многозначительность. Завораживало содержание разговоров, в которых я был больше слушателем.

В действительности все было обычно. Утром завтракали в кухне бутербродами. Взрослые занимались домашними делами. Потом начинались звонки знакомым, придумывались встречи, события, затевались разговоры – и день в своем небытовом качестве набирал обороты.

Но особенное все же происходило. В будни, когда все уходили на работу, я оставался в квартире один. В этом огромном сумрачном пространстве – оно казалось даже гулким – со мной происходили мистического толка открытия, почти что прозрения, чаще наедине с книгами.

Надо заметить, что мое понимание жизни и даже судьбы не раз переворачивали книги. Например, однажды в антикварном замершем одиночестве квартиры на Чайковского (помню солнечный день, в дверном проеме в гостиную висела позолоченная лучами пыль) меня оставили читать «Мастера и Маргариту» – редкое, полузапретное издание романа. Где еще я мог найти тогда этот роман? Я читал его двое суток, почти без перерыва, и он что-то бесповоротно изменил во мне. Эта книга с тех пор всегда со мной, она для меня – вход в мистическую реальность. Первое представление о Боге в атеистической Вселенной, первое понимание правды, гениальности и любви, представление о той жизни, какой хотелось бы жить, когда человек играет грандиозными силами, а они играют с его судьбой.

Настроение романа имеет надо мной особенную власть. Я перечитываю его чуть ли не каждый год, посмотрел все возможные экранизации и спектакли и до сих пор разочарован тем, что не попал на единственную гастроль Таганки в Ленинграде, в конце семидесятых…

На Чайковского в 17 лет, в самиздате, затаив дыхание, я читал набоковскую «Лолиту». Здесь же вечерами мы хохотали вместе, вслух зачитывая страницы из замятинского «Мы». Тоже запретный самиздат. И здесь я прочел первый раз книгу стихов и поэм Иосифа Бродского.

Эта квартира по-особенному действовала на меня. Она что-то затрагивала в моей внутренней жизни. Часто ночью, стоя у окна, выходящего на угол, я смотрел на перекресток, на светофор, мигающий желтым, с чувством особого смысла того, что происходит со мной. Просто смотрел… Предощущал что-то маняще тревожное, сладко безнадежное и грандиозное одновременно. Такой, возможно, представлялась вся будущая жизнь.

Комната Розы на Чайковского, вероятно, из-за огромного, высокого и широкого, в три ряда стекол, окна, а также из-за кубической формы, напоминала аквариум, наполненный светлой, почти невидимой водой. Казалось, на дне его были разбросаны обломки и вещи со старинного, потерпевшего крушение торгового корабля. Но на них не играли пятна солнечного света – окно выходило во двор-колодец.

Здесь был отдельный мирок, хотя и сопряженный с сумраком коридора и гостиной. Он был иным, светлей и аскетичней, проще по рисунку жизни, здесь был другой запах. Может быть, здесь было остановлено время, в отличие от того, что за дверью комнаты, – там оно шло обычным ходом.

Несмотря на все бабушкины потери, обстановка комнаты была полностью из той ее, довоенной жизни. Этого было достаточно, чтобы пространство всегда казалась загадочным.

В углу стояло высокое и массивное старинное бюро красного дерева. На нем массивные же часы из черного мрамора в виде античного храма с колоннами. Вокруг часов толпились бронзовые подсвечники и фигуры оленя и быка, фарфоровые куклы, всякие старинные безделушки начала XX века. В ящиках бюро жили тайны и секреты.

Трехметровое зеркало рядом с бюро стояло такое же, как в гостиной. Оно было так велико, что в нем отражалась почти целиком еще такая же комната, вызывая странное ощущение, что в зеркало можно войти и завернуть за угол.

За зеркалом в маленьком со стеклянным фасадом буфете рассыпалось по полкам множество удивительных мелочей. Крохотные фарфоровые кофейные чашечки с портретами Наполеона и его жен, немецкие фарфоровые куклы, бронзовые рамки, прихотливо изогнутые фантазией ар-нуво, с дореволюционными фотопортретами дам и господ, бисквитные барельефы с головами животных, графинчики и стопки из цветного стекла… Рядом с буфетом на подвешенной резной полочке стояли три китайских мудреца из мыльного камня.

Комната была достаточно велика, чтобы в ней свободно помещалась огромная кровать в стиле ампир, очень высокая и похожая на саркофаг, и еще большой платяной шкаф. Всю центральную часть комнаты занимали: столик красного дерева, тоже ампир, с бронзовой фурнитурой, и гарнитур из двух будуарных кресел и софы с гобеленовой обивкой. Из-за гарнитура и стола в комнате было тесновато.

В детстве, оставаясь ночевать, я спал на софе с приставленным к ней креслом. Ночью все эти вещи рассказывали свои истории, шепотом, в полумраке, когда меня уже укладывали спать. Более всего это касалось бронзовой люстры, похожей на спинку перевернутого гигантского жука. В нее было вставлено несколько овалов разноцветного стекла, похожих на глаза насекомых. Они тоже иногда казались жуками и слабо светились в темноте.

Роза вставала рано. Открывала огромную квадратную форточку, впуская свежий воздух. Затем вставляла в форточку – проветриться – подушку и одеяло. Далее каждое утро она делала зарядку. Неизменяемый распорядок ее жизни, казалось, сохранялся десятки лет. Может быть, все, что она старалась делать и выбирать как способ существования, включая одиночество, зарядку и обливания холодной водой, было попыткой остановить время.

Что-то рождающее ассоциацию с лезвием, вскрывающим овалы мидии, противоположное времени и еще и человеческому счастью, разделило ее судьбу на две неравные створки. Первая – феерическая довоенная и вторая – похожая внутренней неподвижностью и холодом на античный мраморный барельеф. Этим лезвием была не война и даже не один факт ее семейной жизни из 1937 года, но какая-то сумма обстоятельств. Нечто напоминающее дрожь утомленного зверя («век-волкодав») или круги на воде, интерференция времени, судеб и чувств, необъяснимая ни политикой, ни логикой истории, ни властью.

Победительное, женское, искрометное движение молодости. И затем бытие строгое, замкнутое, как долг, пятилетний план развития хозяйства, как карта в гадании, показавшая казенный дом.

На моей памяти ее существование вмещалось в маленький объем жизни (особенно относительно довоенного прошлого), в том числе и в географическом (топографическом) смысле. Домоправительница на Чайковского, секретарь в соседней школе, бабушка с внуком на даче в Зеленогорске. Раз в неделю поездка в гости к сыну. И тайная, отдельная жизнь – перепечатка запрещенных самиздатовских копий только для своих.

При этом скромном содержании каждому месту соответствовала своя, совершенно отличная роль. Дома – Снежная королева или даже в большей степени статуя Командора, фрейлина или наставница. Этикет. Правила. Порядок. Держалась она очень прямо, строго и с достоинством.

В школе – я иногда приходил к ней на работу – от нее оставалось странное, двойственное впечатление. Та же осанка и гордая посадка головы не вязались с нарукавниками, а иногда синим казенным халатом, с ее простой исполнительской работой. Что-то в ней со всем этим, с обстановкой обычной советской школы, принципиально не совпадало. Тем более мы, недавние школьники, знали, что секретарь в школе – фигура самая незначительная.

При взгляде на нее, конечно же, так не казалось. В силу возраста и того, что она работала в школе очень давно, чуть ли не с конца войны, она воспринималась скорее как реликвия. (Таких реликвий XIX века было множество во всех наших домах, среди старинной обстановки, оставшейся с дореволюционных времен.)

Важной частью ее жизни была пишущая машинка. В советское время предмет, с точки зрения спецслужб, потенциально опасный, размножающий инакомыслие. В комнате у нее стоял раритетный «Ундервуд» 1913 года. Он порождал палеонтологические ассоциации, но прилично работал, копий, правда, делал мало, к тому же не было достаточно копирки и хорошей бумаги. А вот на работе Роза печатала на большом профессиональном (не портативном) школьном инструменте. И после рабочего дня распечатывала пять великолепных отчетливых экземпляров, всё, что удавалось найти: избранное Цветаевой, Ахматовой, в том числе и Оськины стихи.

Это была ее в каком-то смысле вторая жизнь. И, по стечению обстоятельств, мои первые уроки литературы и понимания жизни начинались в виде листков домашнего самиздата. У нее я нашел первые слепые копии стихов Мандельштама и стенограммы суда над Иосифом Бродским.

Она, все сестры, вообще все родственники и знакомые очень боялись хранить и передавать самиздат. Боялись, возможно, даже больше, чем следовало. Но не исключаю, что это только нам, более молодым, казалось, что до такой степени опасаться не надо. Именно к этой части бабушкиной жизни относилась серая книга. Можно сказать, тоже реликвия, культовая вещь, которую Мария доверила ей на хранение.

Что удивительно, очарование Розиной комнатой сохранялось для меня независимо от возраста – в 16 лет так же, как и в семь. Но только подростком обнаружился явный диссонанс в виде громоздкого платяного шкафа, хоть и крашенного в тон красного дерева, но явно сделанного из фанеры.

Именно в эти годы у шкафа оказался свой секрет. В нем среди прочих вещей хранилась серая книга. Это был том стихов Бродского, изданный в Нью-Йорке. Книга была внушительного объема, в обложке тонкого серого картона, с невыразительным заголовком.

Иосиф Бродский. Стихотворения и поэмы. Издательство Ардис.

Washington – New York: Inter-Language Literary Associates, 1965.

В СССР так книги не издавали. Ощущение возникало явно незнакомое. Серый картон обложки и адрес издательства в Нью-Йорке на английском языке сразу же заставили затаить дыхание. Все было запретное и чужое, даже опасное и оттого особенно ценное. Когда я первый раз раскрыл серую книгу, кроме обложки меня более всего поразило то, что в стихах Иосифа слово Бог пишется с большой буквы.

Книга появилась в самый сложный для семьи Бродских период – во времена судов, ссылок и принудительных психиатрических экспертиз. Она вызывала множество опасений. Самиздат тянул на статью, а такой тем более. Бабушка, все родня, Мария боялись по-настоящему и прятали эту книгу. Мария точно не могла держать ее дома и отдала Розе на хранение. Бабушка показала мне серую книгу не сразу, когда я стал постарше и уже понимал, что не всеми секретами нужно делиться с приятелями. Книгу доставали и после прочтения прятали. Ее нельзя было выносить из дома.

Я помню, как она лежала в глубине шкафа на чем-то мягком, завернутая в ткань.

До этого я знал: ну да, Ося – великий поэт. Здорово, когда великий поэт – твой родственник. Я им гордился «и так далее, и так далее», как любил говорить он сам, но при этом стихов его знал мало. Они попадались опять же у бабушки в пачке бледных перепечаток Цветаевой, в чем-то казались лучше, в чем-то нет.

И… собственно, все. Наша истинная встреча произошла, когда бабушка достала из шкафа серую книгу.

Лиля: «Несколько лет каждое утро, вставая, я спотыкалась о пишущую машинку Иосифа Бродского. Она лежала у меня под кроватью. Ее больше некуда было деть. В доме оставалось множество вещей из Полутора комнат. А с музеем все было еще непонятно.

Когда умер Александр Иванович, многие из друзей и приятелей Оси хотели что-то взять, на память или на хранение, но мы не дали. Александр Иванович просил совершенно определенно: рукописи и письма Иосифа отдать Якову Гордину, а его (Александра Ивановича) фотоархив сдать в музей кино- и фотодокументов. Я так и сделала».

Лиля: «Разбирая вещи и бумаги, мы сохранили все из Осиной комнаты, особенно то, что было на столе и над столом: знаменитый старый проигрыватель, небольшие подсвечники, которые он очень любил, пепельницу, разбитую потолочную лампу, все книги с полок, всем известную выставку пустых бутылок над книгами. На стенах и стеллаже у Оси прикреплено было множество картинок. Все их я аккуратно сняла и сложила в коробку».

«Человек с ружьем» – любимая многими в семье фотография. Имя, которое к ней пристало, – ироничная отсылка к названию известного фильма о 1917 годе, где главным героем был крестьянской закваски революционный солдат, с трехлинейкой и безграничной верой в Ленина.

Нашим семейным человеком с ружьем был Михаил Руткис, запечатленный во время службы в армии. Отнюдь не робкого десятка, но в юности хрупкого сложения. На фото он – типичный питерский интеллигент в очках с огромным автоматом Калашникова. Что-то было в нем очень нашенское, настоящее, пожалуй, тоже символичное: очередной диссидент – защитник Родины. Да просто фото получилось хорошо. Так или иначе, эту фотографию в семье любили. Она поселилась у Оськи на столе, у Розы она стояла на отдельной полочке, и у Доры я ее видел.

Ося уезжал в Штаты с маленьким чемоданчиком. Единственное фото, которое он взял со стола, – человек с ружьем. Это фото, так же на столе, стояло у него на новой родине, в доме за океаном. И когда Мария Соццани много лет спустя подарила Фонтанному дому «Американский кабинет Иосифа Бродского», на столе в этом кабинете оказалась эта же фотография. Фото человека с ружьем.

Мои родители больше всего дружили с Раей. Она была открытый человек, без вторых планов. Но в гости к ней мы приходили редко, оттого что прийти было практически некуда. До 1973 года она вдвоем с сыном жила в жуткой коммуналке на третьем этаже, в доме на углу Литейного и Фурштатской, тогда – улице Петра Лаврова.

Этот огромный дом мощными парадными фасадами выходит на две улицы. Более всего он известен был своим гастрономом с вековой историей, богатыми длинными прилавками и особенной атмосферой.[21] Он был как тень Елисеевского, только без знаменитых железных кружев и светильников в стиле модерн, выкрашенных зеленой краской.

Несколько лет назад, проходя по Литейному, я увидел, что гастронома на месте нет. Даже не запомнил, что в этом помещении сделали (что-то нейтрально европейское, банковское), ощущение возникло такое, как будто взорвали Таврический дворец у меня на глазах. Рухнула какая-то коренная, автохтонная сущность этих мест, и стали они от этого еще площе или, как бы сказал Иосиф, «увеличили пошлость своего содержания».

Рая два раза была замужем, в обоих случаях недолго. Сестры все были неразговорчивы, уж точно в том, что касалось их прошлого. Возможно, к этому их приучила сталинская эпоха. О первом Раином муже я узнал через несколько лет после того, как ее не стало.

История ее первого замужества напоминает новеллу Цвейга. Это было еще до войны. Они существовали, как бабочки посреди лета. У Раи было два платья: одно простое – для работы, другое красивое – вечернее. Каждый вечер (после трудового дня) она надевала вечернее платье, и они обедали в ресторане на крыше гостиницы «Европа». Легкое эфемерное ощущение, что-то от вальса, от головокружения… исчезающий аромат. Потом лето окончилось, и началась война.

С войны ее муж не вернулся. Но после победы с фронта пришел его товарищ, Виктор. Они с Раей познакомились и понравились друг другу. Виктор был обаятелен, настойчив, и надо было жить дальше. Вскоре они поженились.

Рае было уже 40 лет, и она не хотела иметь детей. Виктор желал ребенка очень, вновь проявил страсть и недюжинное упорство, убедил Раю: в сорок один год она родила сына. Роды были очень тяжелыми и закончились сепсисом. И кому было до этого дело в такое время? Виктор, как гусеничное самоходное орудие по окопам, прошелся по инстанциям, нашел влиятельных фронтовых друзей. Ее положили в нужную больницу, достали безумно редкие и дорогие тогда антибиотики. Она поправилась, ребенок был здоров и хорошо развивался. Мальчика назвали Мишей.

Через год на богемной вечеринке у Гавронского и Доры Виктор познакомился с обаятельной гостьей из Москвы, кажется сценаристом или кинорежиссером. Он увлекся ею так же безумно и бесповоротно, как до этого делал все. Отношения с Раей разорвались, и она осталась с ребенком одна.

Возможно, более они никогда не встречались. За всю жизнь Рая ни разу не попросила у Виктора помощи. Они даже не развелись, и развод через 30 лет оформили по доверенности дети.

Виктор сыном более не интересовался. Но его мать поддерживала отношения с Раей и занималась с внуком. Перед смертью свои сбережения, упакованные в коробку, оставила Рае. Однако, когда она умерла, Рая, не раскрывая, отправила бандероль Виктору. Через много лет, после того как Виктора не стало, в его комнате эту бандероль нашли нераспечатанной. В ней кроме нескольких ценных вещей оказались вклады на имя… Михаила.

Рая больше не выходила замуж и как будто не пыталась устраивать личную жизнь. Жила вдвоем с Мишей в маленькой комнате, на скромную зарплату. Работа, сын, дом, сестры. Рая часто курила, всегда глядя в сторону и в даль. Дору считала сибариткой, а Марию фантазеркой и была абсолютно уверена, что жить можно только в пятнадцати минутах ходьбы от Чайковского, от Бориса и Розы.

Рая не имела ни социальных, ни материальных амбиций, ни склонности к дипломатии, ни снобизма, но считалась, и по делу, человеком, который более всего чувствовал правду. Мне кажется, она не хотела ничего кроме того, чтобы жить счастливо, без каких-либо дополнений, свойственных нашей семье.

Эти дополнения всегда все портят. Представление о правильности и порядке жизни, обостренное чувство достоинства, честность интеллигента, одержимость стихами или театром, снобизм, соревнование эрудиций, жажда знаний или странствий, неприятие простых житейских истин, таких как найти хорошее место или зарплату. Нет, все всегда здесь имело особый смысл и высокую, а порой и надменную ноту… с вытекающими последствиями.

Дора хотела большую роль, Мария – справедливости… для сына в частности, Иосиф – неповторимости каждого словосочетания, Саня Ваня жаждал морского горизонта и свободы, Борис… даже не знаю, чтобы всем было хорошо, большого дела, кажется, узнать правду хотя бы у радиоприемника, Гавронский – чести и веселья.

Алекс хотел стать профессором математики в США, непревзойденным интеллектуалом и знатоком, я, кажется, тогда мечтал быть гениальным поэтом, архитектором и мастером боевых искусств – все сразу. Роза – не представляю точно, кажется, какого-то особого, кристального порядка жизни, но, может быть, она просто хотела вернуть прошлое. Мой отец порой впадал в беспокойство, что не был на фронте и не принес с войны орденов. Лиля устремлена была к успеху и благополучию близких, а Миша больше всего любил машину и скорость. Никто не мог жить просто так. Вероятно, только Рая в молодые годы хотела одного – счастья.

Рая – стойкий оловянный солдатик. Был в нашей семье еще один. Рая и Роза – старшая и младшая сестры. Сломанные на взлете судьбы. Участь матерей-одиночек. После войны осталось мало мужчин, но не в этом, похоже, дело. Я думаю, такая проблема для них бы не стояла. Бедность, пожалуй, была тяжелейшим грузом. Но и не в этом суть. Тут прячется что-то другое. Скорее, невозможность совместить внутри два мира: тот, в котором молодость и счастье, и тот, в котором быт и война. С Розой понятнее: она родилась и выросла в империи и Страну Советов, похоже, так и не приняла до конца. Рая – не знаю… для нее, возможно, ту же роль играли довоенные годы.

Время требовало от нее вытерпеть долгую, многолетнюю полосу выживания, и только. Человеку тонкой душевной организации выживать, пожалуй, несколько труднее прочих, отчасти оттого, что надо отрешиться от всего, кроме спасения собственной жизни. Необоримость силы судьбы сделала их такими замкнутыми, немногословными. Роза была как стойкий оловянный солдатик, и Рая – такой же солдатик, еще один.

Впрочем, они отличались. Роза – врожденная холодность и величие, некий минимализм быта и отношений. Рая – прямая и открытая, немногословная, но если и скажет, то от чистого сердца, прямо в глаза. Роза чем старше, тем больше становилась одинокой в своем выборе: в доме Бориса она все же была чуть сбоку. Рая? У Раи была своя семья. Однако к концу жизни она стала плохо слышать, и ее окружало не одиночество, а тишина.

Помнится, я о Доре говорил, о ее «залихватском презрении к судьбе». В этом Рая была на нее похожа. Только тональность настроения иная: гордость и отвлеченный взгляд. Не то чтобы она презирала удовольствия или славу, скорее, отстранялась от материальных сил, которые пытаются управлять человеком: чувствами, желаниями и поступками. Тому примером две небольшие истории.

В последний год пребывания Руткисов в комнате на Литейном соседка Ольга Михайловна медленно умирала от рака. Они с Раей очень дружили, и вся Раина семья помогала Ольге Михайловне в эти дни, ухаживали, ходили к ней в больницы. В больницах она лежала не раз, и один из них оказался последним.

Незадолго до кончины Ольга Михайловна рассказала Рае свою тайну. Она происходила не только из знатной, но еще из весьма состоятельной семьи. И в убогой, стерильной ее комнате оказался тайник с фамильными драгоценностями. Ни детей, ни родственников у Ольги Михайловны не было. Только какая-то племянница в Ростове, с которой она практически не поддерживала связь. Она доверила тайник Рае без каких-либо указаний, как его содержимым распорядиться. Когда Ольга Михайловна умерла, Рая нашла адрес племянницы из Ростова, вызвала ее в Ленинград и все ей отдала.

Как только у Лили и Миши родился сын, Руткисы, следуя за Вольпертами и моими родителями, решили снимать дачу в Зеленогорске. Малышу лучше летом на природе. По времени это почти совпало с отъездом Иосифа.

После отъезда сына в 1972 году Мария и Александр Иванович пребывали в состоянии полной прострации. Что делать? Как жить дальше? И тут Лилю осенило: лучшее, что можно сделать сейчас, – тоже уехать на дачу. Они чувствовали себя настолько потерянными в тот момент… Это правда оказалось в каком-то смысле спасением. Мария и Александр Иванович отходили от потрясения, учились жить без сына.

Им надо было просто сменить обстановку. Гулять среди сосен и песчаных дюн у залива, вечером пить чай с сестрами на старой финской веранде, курить в тени на уличной скамейке перед домом, забыться на какое-то время, перевести дух. В этом правда был покой и что-то такое, когда вспоминают о лучших прошедших, может быть, довоенных временах, о том, «как было раньше».

В городе дел и привычных тревог больше не было. Пустоту не заполнишь сразу, и какие дела в этот сезон? Старикам-пенсионерам, как и младенцам, нечего делать летом в городе. Они бы сами не додумались и снять сами не смогли бы – дачи в Зеленогорске сдавались дорого. А так – вместе с Раей и малышом, и молодежь приезжала вечером с работы.

В первый сезон дом сняли несколько в стороне от остальных, минут пятнадцать ходьбы, на дальней, окраинной, уходящей в лес улице. На следующий год совместный выезд на дачу повторили, было в этом хоть какое-то отдохновение. Только место сменилось. Поселились уже совсем близко к остальным, крохотные две комнаты в домике на дне оврага – прямо у крыльца протекал ручеек. Сыро, но очень тихо, живописно и не так накладно. Овраг местами зарос, как дремучий лес. В тот год мы с Алексом играли в нем в войну, бегали по тенистой таинственной тропинке друг к другу в гости. Наши дома стояли наверху, на горе среди сосен.

Дачи в Зеленогорске снимали за триста рублей за сезон. После третьего сезона Руткисы и Мария с Саней Ваней перебрались во Всеволожск. Там Лиля «получила» госдачу и сняла еще один домик рядом – семья Бродских и Рая жили в них вместе. Получилось вдвое дешевле. За несколько лет начала было складываться привычка, которая очень поддерживала их силы, но затем Мария и Александр Иванович стали часто болеть и попеременно лежали в больницах. На лето выезжать на дачу у них больше не получалось. Еще через несколько лет Рая отправлялась на дачу одна.

В этой последней части логика повествования явно нарушается. Каждая глава книги разворачивалась от пространства, дома, места жительства. Так легче было вспоминать. Вот была наша квартира в доме Монферрана, Дорина – на Бородинке, Полторы комнаты – с видом на Соборное кольцо, дом Бориса и Розы – на Чайковского.

Но здесь, с Раей и ее семьей, так не получается. Начиная с 1973 года они несколько раз переезжали. Вспоминаемый отрезок жизни начинается в коммуналке на Литейном. Потом два или три года они обитали в крохотной, совершенно удивительной квартирке в доме Ханко: глухой, как в крепости, третий двор, выход из подворотни прямо на Пантелеймоновскую церковь, почти к Летнему саду, три крохотные комнатушки и кухня без окна. Как им было хорошо в этой квартирке вчетвером после 11-метрового «трамвая»! Далее последовала купчинская новостройка – буквально на год, и затем квартира на набережной Кутузова – казалось, уже постоянный дом, совсем в духе семьи и все в том же районе, рядом с остальными.

Все эти перемещения совершались стремительно и как будто бы удачно завершились. Но прошло энное количество лет, и оказалось, что окончательно траектория движения остановилась в доме театральных работников. Дора оставила Руткисам свою квартиру. Так получилось, что вещи Полутора комнат хранились в квартире на Бородинской улице. Пространство семьи от первого поколения, раскинутое, как сеть, сжалось со сменой эпохи почти до одной точки.

Повествование вслед за перемещением в пространстве становится теперь фрагментарным, лоскутным, мозаичным – как хотите назовите. Движущие силы этого дома таковы. Энергия и жажда Лили жить в нормальных условиях, создать нормальные условия для жизни своих близких. Неколебимая убежденность Раи, что это должно происходить в пешей доступности от сестер, Чайковского, Бориса и Розы и Марии. Поэтому новенькая купчинская квартирка долго не продержалась. «Я здесь не могу жить, так далеко от всех. И вообще, что здесь делать?» – рука указывает в окно на ровные ряды бетонных прямоугольников.

Дом с памятной доской о проживании Кутузова и выходом из подворотни на набережную с видом на Петропавловскую крепость – другое дело.

Отношения Раи и всей их семьи с моими родителями, позже со мной, были самыми дружелюбными и без всякой дипломатии. С увеличением жилплощади у семьи Руткис появилась возможность приглашать к себе в гости, и мы приходили с удовольствием. Тем более они обосновались в конце концов на традиционной семейной территории – относительно недалеко от станции метро «Чернышевская» и Литейного проспекта. Более того, расположение их дома на набережной Кутузова, между Литейным мостом и Летним садом, оживляло как праздничные воспоминания об Исаакиевской площади и доме со львами, так и ностальгические чувства о тех местах. Мои родители ощущали себя здесь наиболее свободно.

Я почти ничего о них не сказал. Ничего – о самых близких и тех, кто постоянно был рядом. Сначала объясняя это тем, что повествование посвящено старшему поколению. Однако причина, пожалуй, другая. Не получается ничего написать. Самые близкие люди как кислород: замечаешь его только тогда, когда он кончается.

Вторая моя бабушка – мамина мама – всю жизнь пробыла со мной рядом, часто в одной комнате. Она обслуживала, готовила, занималась квартирой, «пасла» меня на даче, была рядом, сколько я себя помню. Но я почти забыл ее лицо и голос, и главное, не всплывает в памяти отчетливо ни одного эпизода из нашей ежедневной жизни рядом. Зыбкое ощущение постоянного присутствия, даже не образ. И ничего больше…

Отец, казалось, занят был только своей работой, директорством в конторе, получением переходящего Красного знамени более всего. Но теперь я знаю, как он за меня всегда боялся. Почему-то именно боялся, что со мной что-то случится.

Моя мать была тиха, красива, очень застенчива. Всегда незаметна. Господи, как много ее любви мне досталось… совершенно незаслуженно.

Они покорно подставили свои спины грузу времени, пятилетнему плану развития хозяйства, несовершенству быта. Трудились. Болели. У них не оставалось времени на что-то еще: на любовь, отдых, плывущие в небе облака. Они не знали, как получать удовольствие от жизни, даже не думали об этом, всегда о чем-то другом.

Кажется, они работали постояно, в оставшееся время занимались домашними делами. Может быть, встречи с родственниками, включая традиционные совместные, всем кланом, походы на кладбище несколько раз в год, были их единственным развлечением. До какой степени обусловлена их жизнь, выделилось заметно, когда семья стала малочисленнее и грандиозные собрания на Чайковского, встречи у Доры, Марии случались редко и стали сходить на нет.

Разлетелась по миру наша семья, точнее, то, что от нее осталось, как будто сильно дунул ветер: Иосиф – в Нью-Йорк, Алекс – в Чикаго, Руткисы – на Бородинку, Солик с семьей – сначала в Киев, а потом – в Израиль, мы – на унылую купчинскую равнину, а затем и меня понесло по городам и весям…

Никто не пытался восстановить картину того, как в войну все потеряли друг друга. Удивительнее, что никто из семьи Вольпертов не погиб в эти годы. От войны остались только следы и осколки.

Отец рассказывал, как нашел в блокаду гнилую морковку на улице и какой это был праздник. Розу за блокаду несколько раз обкрадывали, уносили серебро мешками, дорогие вещи. Она жгла, спасаясь от холода, антикварную мебель… Эвакуировали ее и отца в разное время, и они друг друга временно потеряли.

С одним из выживших одноклассников, Изей, отец продолжал дружить и в 80-е, и в 90-е годы. Изя, простодушный, всегда радостный инженер из проектного института, рассказывал, как ему дали в войну орден Красной Звезды. Он тоже был в блокадном Ленинграде и попал на фронт в зенитную батарею. В один из первых в его службе налетов он сбил немецкий самолет, и ему за это дали орден. Он рассказывал очень просто: прилетели немцы, мы начали стрелять, точно, куда наводить, было не видно, он стрелял наугад и попал… думает, случайно. Потом через некоторое время прислали наградной лист. Изя прошел всю войну зенитчиком в зенитной батарее и ни разу не был ранен. Они дружили, и даже на пенсии отец ему немного завидовал.

У маминой семьи судьба иная. Они родом из небольшого белорусского городка Сено. До войны там жили очень дружно: белорусы, русские свободно говорили на идише. Во время оккупации фашисты уничтожили Сено вместе с жителями. Из 1800 человек осталось в живых меньше 200. Из маминой родни, кроме самых близких, никого, вероятно, не осталось.

Другой мой дед (мамин отец) был пожарным в блокаду. В 1942 году он тушил пожар на крыше во время бомбежки, был ранен и умер от гангрены. Мы потом нашли его фамилию в книге «900 дней блокадного Ленинграда». Бабушка в блокаду работала. Жили втроем на один ее паек. Мама рассказывала, что Солик все время просил есть, но не плакал.

Они поселились в доме со львами еще до войны. В войну этот дом не пострадал, так как Исаакиевский не обстреливали и не бомбили: его использовали как ориентир для наводки немецких орудий крупного калибра. После войны бабушке с детьми удалось вернуться в старую квартиру, в свою комнату. Но в огромных окнах не было стекол. «Добрый» сосед договорился с безответной, нищей бабушкой, что застеклит окна в обмен на часть комнаты. Он отрезал от комнаты более 10 метров, сотворив в нашей коммуналке еще один трамвай.

О том, как люди, семьи возвращались домой в Ленинград после войны, можно было бы повесть написать, да спросить не у кого. Так вот, еще один круг замкнулся, мы вернулись в дом со львами, с которого история начиналась.

И еще о судьбе комнат.

Лиля: «…Следующий вопрос был – судьба комнаты. Многие из друзей и знакомых Иосифа уповали на мои возможности и буквально требовали комнату сохранить, используя связи в облисполкоме. На самом деле была иллюзия, что это можно сделать. Все, что нам удавалось, зависело от того, насколько мы были незаметны для недремлющего ока спецслужб. А так „высунуться”… никакие связи не помогли бы. Связи это одно, а идеология и контроль КГБ – другое. Соваться туда было нельзя… После долгих и мучительных размышлений стало понятно, что это сделать не получится. То есть это сразу было понятно, скорее сама себя пыталась уговорить».

«Зато удался трюк с архивом Сани Вани, и от него получили выигрыш времени. Надо быть реалистом. На уровне трезвого понимания ситуации это была большая победа. Под предлогом сохранения и подготовки фотоархивов Александра Ивановича удалось договориться об отсрочке – сдать комнату в жилфонд через полгода.

Чтобы оставаться в своих действиях незаметными, мы сделали это на местном уровне – такова была единственная возможность. Получили письмо-ходатайство от архива кинофотодокументов, с ним пошли в жилконтору и там договорились. Они пошли навстречу. Тут можно было использовать свой статус, чтобы отнеслись с пониманием. Именно этот трюк позволил сохранить почти всю обстановку комнаты, переписку Иосифа, подготовить материалы для будущего музея. В том, что музей когда-нибудь будет, никто не сомневался».

Все эти полгода Полторы комнаты жили особенной жизнью. Периодически приходили люди, что-то разбирали, упаковывали, складывали в коробки, вывозили вещи…

В целом обстановка дома еще сохранялась, и Полторы комнаты сделались чем-то вроде клуба. Порой друзья Оси, знакомые литераторы собирались здесь, как раньше, как если бы он не уезжал никуда или живы были Мария и Александр Иванович. Сидели за столом под оранжевой лампой. Разговоры шли о делах литературных, своих и Осиных, вспоминали Саню Ваню и Марию, общие с Осей дела. Рассуждали об отказниках, диссидентах, свободе на Западе, безденежье, вариантах найти работу или напечататься, о новых чьих-то стихах, архивных документах и будущем музее. Все, как всегда бывало…

Способствовало посиделкам еще то, что у Сани Вани оказался хороший запас дорогих и редких заграничных горячительных напитков: виски, ликеров, коньяка… Ему их присылали из Америки постоянно. И вот эти запасы за разговорами о делах, будущем музее, литературе и гонениях постепенно допивали.

Когда время вышло, участники этих собраний предложили Лиле продолжить клуб и перенести его к ним на квартиру, на Кутузова. Туда многие заходили последнее время по делам. Но она отказалась. Была от этого почти обида и откровенное недовольство. Для нее точно такой клуб ничем хорошим бы не кончился. И, кроме того, думаю, это было и не так интересно. В конце концов, дело было сделано. Цель и смысл всех действий были связаны с Осей, с тем, чтобы сохранить все, что можно, из его дома, его записей.

Что значит – ворошить прошлое? Собственные мысли, отыгранные и забытые отношения, перебирание старых вещей и фотографий? Память…

Вещи – это всго лишь вещи, память и мысли – эфемерные вспышки сознания, электричество в мозгу. Отношения либо отжили, либо продолжаются сейчас. Прошлого опять, получается, нет. Старые листья, сухие или намокшие от дождя, смели с асфальта, сбросили в мусорные баки, увезли далеко, сожгли… Но есть же что-то?

Я не хочу заниматься поисками фактов, установлением связей. У меня нет исследовательских задач. Задач в принципе не было. Была цепочка случайностей, которая привела к тому, что я пишу, заканчивая уже эту книгу. Все во многом результат случая, и в этом для меня достоверность[23].

Вопрос в другом: отчего я, человек, всю жизнь бегущий от воспоминаний как от чего-то обременительного, заслоняющего «сейчас», отчего я погрузился в них так глубоко? Надо понимать, что это рассуждение о природе прошлого не отвлеченно-философского толка, но мысль сугубо практическая, можно сказать, руководство к действию. Из таких рассуждений вытекают определенные поступки.

В «Меньше единицы» я нахожу нечто похожее.

Превращение прошлого в настоящее, к примеру, может происходить и так.

Сколько раз я держал в руках этот синий том в академическом твердом переплете. «Бхагавадгиту» в переводе Б.Л. Смирнова. В советское время священные тексты издавали только как памятники литературы. Эта книга тоже осталась от Оси. Он дал мне ее вместе со стихами русских и американских поэтов.

Он о каждой книге тогда рассказывал, объяснял, зачем ее дает. Что в ней значимо и особенно, чему учиться. Я помню, что он говорил о Фросте, об Арсении Тарковском, о Юлиане Тувиме и, в связи с последним, о переводах стихов. Как пример хорошей детской поэзии, качественного перевода дал тонкую цветную книжку Роберта Грейвза с автографом переводчика, своего друга Андрея Сергеева.

Что-то важное, но несколько иное он говорил о «Бхагавадгите», когда доставал ее со своей книжной полки, о том, кажется, что нужно читать не только «стишки», но и такие поэмы тоже. В них глубокий смысл… И далее этот смысл раскрывал, прилагал к жизни, рассказывая о своем ви`денье откровений веданты. Может быть, Иосиф сравнивал отношение к смерти Державина в «Посвящении князю Мещерскому» и то, как глядят в бездну небытия глаза Арджуны; Запад и Восток, мирское и мистическое. Об этом он говорил, так мне сейчас кажется. Точно было произнесено что-то еще, гораздо более близкое к трансцендентной сущности йоги, чем к литературе.

На полях «Бхагавадгиты» его пометки, подчеркнутые строки, восклицания. Он их показывал и объяснял тогда их смысл. Эта книга была для него важна, важна ее философия, ее мистический дух.

К пятой главе священного индуистского текста (когда-то, до нашей встречи) он написал комментарий. Глава именуется: «Йога отречения от действий», и посвящена она отрешенности как высшей форме свободы.

В «Бхагавадгите» заголовок появляется в конце главы. Он похож на воронку, которая втягивает в себя подобную океану силу откровения. Пятая глава заканчивается следующим образом:

Ниже, на пустой половине страницы, все исписано. Иосиф действительно спорит с Арджуной или, может быть, с самим Кришной…

Одиннадцать строк, записанных Бродским на чистой половине страницы в конце главы… наводят на определенные мысли. О чем они?

Главное в отречении – не отказ от привязанностей, но преданность источнику всего сущего и полное освобождение сознания: то, ради чего отречение принимают. На этом Иосиф сосредоточен. Но у него остался один, самый главный вопрос – о свободе. Для Бродского в пятой главе «Гиты» нет на него ясного ответа. Найдено некое противоречие, разрешить которое необходимо. Речь о полноте отрешенности и полноте свободы. Если рассматривать строки священной книги как руководство к действию, вызов принципиальный.

Представляется, для поэта в то время поиски трансцендентного, свобода выбора и отстраненность от повседневной советской действительности были не только важнейшими смыслами, но и руководством к действию. Дальнейший ход событий его жизни и направление развития поэтического дара это подтверждают.

Да, и не здесь ли истоки «искусства отчуждения», о котором Иосиф писал в эссе «Меньше единицы»?

В тот день, когда Иосиф дал мне «Бхагавадгиту», я видел его в последний раз. Тогда я этого не знал. Мы говорили о поэзии и о смерти. Предложение прочитать «Гиту» естественным образом продолжило его мысль о столкновении человека с бездной трансцендентного. Дословно объяснений Иосифа не помню. Общий смысл созвучен тексту пятой главы и комментарию к ней, его же совету: бескомпромиссно отвергать банальное и следовать уникальному. Скорее всего, это было продолжение разговора о стихотворении Державина. В разборе державинской оды тогда прозвучала тема: человек перед лицом смерти.

В 16 лет я не понял до конца смысл сказанного. Но через много лет осознал, что многое в жизни сделал в соответствии с его словами. Более всего это касается практических шагов к метафизическому горизонту, а также «избегания накатанных путей».

Недавно сокращенная версия моего эссе «Метафизика и свобода» под другим названием была опубликована в журнале «Звезда»[25]. Работа над его текстом сопровождалась как тщательной шлифовкой формулировок, так и отчаянными спорами. После выхода статьи один из ближайших друзей Бродского в разговоре со мной подтвердил интерес Иосифа к восточному мистицизму и к «Бхагавадгите», при этом назвал увлечение Иосифа фатальным.

«Как ни стыдно в этом признаваться, я все никак не соберусь в Венецию, хотя путешествую много. Не люблю ездить в большие города с толпами туристов, даже такие красивые. Но теперь точно придется, и это еще один прорыв прошлого в настоящее».

Так написал я в 2015-м, а через два года все-таки съездил. И не только в Венецию. Никакой это не прорыв прошлого. Самая что ни на есть сегодняшняя наша текущая жизнь.

Венеция в мае. Толпы туристов заслоняют все. Лучше приезжать сюда в декабре, как Бродский. Сан-Микеле с воды похож на крепость. Невероятно изящный маленький храм Св. Михаила возле пристани. Само кладбище – пустое и залитое солнцем. Кирпичная стена с небольшой табличкой-указателем. Крупными английскими буквами на ней: Эзра Паунд, ниже Дягилев, Стравинский, и совсем внизу к табличке приклеена белая полоса с надписью от руки – Иосиф Бродский, на двух языках, и стрелка, нарисованная маркером, указывает направление.[26] Снизу еще маленькая наклейка: evangelico. Я слышал, что Ося хотел, чтобы его похоронили именно здесь, на кладбище острова Сан-Микеле, приютить его согласились только евангелисты.

Площадка евангелистов кажется пустой. Больше всего цветов на могиле Бродского. Их действительно много, слегка завядших. Скромный белый памятник… Долго думал, с чем мне сюда прийти, тоже с цветами? Показалось, банально. Пристраиваю к мрамору большой черно-белый портрет Марии и Александра Ивановича. Подписываю на обратной стороне на русском и английском: «Родители Иосифа Бродского. Мария Моисеевна Вольперт и Александр Иванович Бродский». Вкладываю фото в прозрачный непромокаемый файл и приподнимаю фото так, чтобы их лица были видны среди цветов. Позже, когда уходим, оборачиваюсь. У Осиной могилы – пара, кажется, американских студентов. Они поднимают портрет, рассматривают и читают на обороте. Уходим тихо. Чувствую, что все сделано правильно.

В Венеции больше всего откликнулись Мурано и Санта-Мария-деи-Мираколи – церковь и площадь рядом. Долго искали набережную Неисцелимых. Нашли случайно: увидели мемориальную доску на стене. Профиль Иосифа и его имя на доске видеть приятно и странно. Fondamenta degli incurabili (набережная Неисцелимых) – это просто стена, даже не ряд зданий. Стена, которая тянется вдоль тротуара по берегу канала, недалеко от воды. Поблизости мостик и кафе, знакомые по фильму «Прогулки с Бродским».

Точка в книге так же значима, как смерть. А в жизни она условность: поставил точку, перевернул страницу и движешься дальше. Через пару минут объявят следующую остановку.

Проблема пишущего человека – в глубине и силе погружения в текст. Поток организованной письменной речи неотличим от реальности, и где ты оказался в момент постановки точки – истина почти в конечной инстанции. Далее – одно из следствий: сложно становится разрываться на части. Одна твоя половина уплывает вдруг куда-то на сияющие витрины книжных магазинов. Другая – тащится себе как ни в чем не бывало аллюром обыденности, пережевывая будни и разговоры о невыплаченных гонорарах.

После выступления на литературном вечере в «Старой Вене» ко мне подошел Евгений Григорьевич Друкарев – доктор физико-математических наук, физик-ядерщик. По первому же впечатлению человек незаурядный. Он бегло рассказал свою историю, крайне смущая извиняющейся интонацией. Мы встретились еще раз здесь же, через месяц, и он подарил мне книгу, написанную им вместе с матерью. Книгу, посвященную деду.

Его дед – Евгений Сергеевич Гернет, офицер флота, прошедший Первую мировую и Гражданскую войны, впоследствии замечательный исследователь Арктики, был репрессирован в 1937 году. В 1958 году его дочь (мать Евгения Друкарева) Галина Евгеньевна Гернет получила уведомление о реабилитации отца. Вскоре Военно-морской музей запросил для новой экспозиции о Гражданской войне фотографию Гернета, так как в начале 20-х годов он был командующим Азовской флотилией. Старую фотографию нашли, но ее надо было восстанавливать. За эту работу взялся фотограф музея Александр Иванович Бродский.

Галина Евгеньевна ходила в Военно-морской музей несколько раз. Фотография требовала серьезной реставрации и ретуши. Александр Иванович оказался общительным человеком. Они говорили о войне и сталинских репрессиях. Бродский прошел многие фронты фотокорреспондентом и как-то сказал ей: «Если бы я снимал все сюжеты, которые того стоили, то меня, может быть, и не расстреляли бы, но уж точно посадили бы».

Однажды во время их разговора в фотолабораторию вошел юноша лет семнадцати.

– Мама просила передать, – протянул он Александру Ивановичу какой-то сверток.

– Вот еще одно имя возвращается, – показал тот на фотографию Гернета.

– Человек или только имя? – спросил юноша.

– Только имя, – ответила Галина Ивановна.

Молодой человек понимающе кивнул и через несколько минут распрощался.

– Мой сын уже вполне взрослый, – заметил Александр Иванович.

Через много лет Галина Евгеньевна Гернет узнала, что этого юношу звали Иосиф Бродский.

Такого рода высказывания литераторы воспринимают как метафору. На мой взгляд, в этом есть и проблема профессиональной зашоренности мозгов, и фатальное несовпадение картины мира. Нюанс в том, что литератор может быть феноменально эрудирован и глубок в понимании литературы, но этого недостаточно. Чтобы понять буквальность того, что человек может быть «средством существования языка», необходим особенный жизненный опыт и почти сверхъестественное знание своего внутреннего мира. Навыком не назовешь, но, по большому счету, для писателя это такой же инструмент, как синтаксис. Если литератор не владеет данным инструментом, весь неординарный опыт внутренней жизни будет казаться ему метафорой.

Может быть, я и опустил бы подобный экскурс, но лекция известного литератора (назовем его N), посвященная Бродскому, шокировала меня своей безапелляционностью и глубиной непонимания человеческой природы. Некто, выдающийся во всех смыслах и во все стороны, а также весьма компетентный, вдруг заявил, что Иосиф Бродский – имперский поэт и близок миллионам как певец обыденности. Упс!

Литераторский профессионализм и знание внутренней жизни человека – все же разные вещи… С другой стороны, что называть профессиональными качествами писателя. К вопросу о том, что есть источник стихов Бродского, я вернусь позже. Скажу пока только, что это нечто принципиально противоположное обыденности.

В том же выступлении замечено было, что нынче человек, критикующий Бродского, рискует оказаться в меньшинстве и поругании… Может быть, такой риск как раз кому-то и интересен?

Сегодня в искреннюю любовь миллионов к стихам Иосифа Бродского подмешивают немало… не скажу чего. Однако человеку с тонким поэтическим слухом и совестью это не мешает. И стоит ли сыр-бор городить? Разве что… не хотелось бы так думать, но невольно позиция лектора наводит на мысль о более изощренной и модной с недавних пор игре. Любить Бродского для некоторой части интеллектуальной элиты становится слишком банально, в то же время в этой популяции есть люди, которые не могут позволить себе быть с большинством и быть незаметными. Чтобы постоянно находиться на виду, им необходимо срочно занять другую позицию. Не важно, как и в какую сторону вывернуться, лишь бы голова торчала над серой, ровно дышащей гладью мейнстрима. С такой позиции ругать Бродского интересно. Интереснее, чем быть среди тех, кто окружает его имя коммерческими миазмами.

Итак, о буквальности значения слов: «Поэт, <…> есть средство существования языка». Это не изощренная метафора, а определенное отношение к себе и к жизни, которое хорошо известно в духовной традиции и называется «служением». Служение есть определенная организация человеческой души относительно смысла и духа.

Проблема в том, что среди литераторов и читателей развито мнение о естественности и даже необходимости для талантливого писателя таких атрибутов личности, как ущемленное самолюбие, бесконечное самопотакание, любование собственной гениальностью, жалость к себе и так далее и так далее, в то время как все это противоположно по сути служению и являет собой банальность и штамп в представлениях о творчестве и о богеме.

Содержание сказанного исчерпывается бородатым студенческим анекдотом.

У слушателя Академии художеств спрашивают:

– Ты хотел бы ваять, как Микеланджело?

– Да, конечно, – отвечает студент.

– Тогда живи, как он.

– Что я, с ума сошел!

Притяжение людей происходит само собой, без малейшего моего участия. После выступления в современном арт-пространстве со мной связался представитель Сифирии – библиотеки Большой хоральной синагоги и предложил выступить. Он оказался молодым, рыжим и несколько похожим лицом на Иосифа Бродского в молодости. Слегка смущаясь, он пытался разъяснить мне ситуацию:

– Вообще-то раввины нашей синагоги на Иосифа Бродского до сих пор в обиде. Но он настолько значимая величина, что они согласились устроить вечер.

В этот момент я понял, что организатор безумно любит стихи Бродского. А он продолжал рассказывать историю обиды.

– Иосиф как-то в конце 60-х зашел в синагогу с девушкой. Он хотел пройти с ней в молельный зал, но его остановил раввин и сказал, что по закону девушка должна подняться наверх, на галерею. Иосиф «послал» его, и они ушли.

– Вы понимаете, Михаил, – с трепетом в голосе говорил рыжий, – фокус в том, что в те годы люди не только боялись заходить в синагогу, опасаясь слежки. Проходя мимо ворот, не решались даже посмотреть в сторону входа. А он зашел не задумываясь, и… так вышло… Наши раввины все равно на него немного обижаются… Но вы же понимаете… это Бродский!

Все та же черта. Никаких рамок и ограничений: ни советских, ни религиозных.

В «Парк культуры и чтения» на Невском, 46, меня приглашали выступать дважды. В первый раз было много публики, журналистов и телевидения. Во второй, перед самым юбилеем, 75-летием Иосифа Бродского, когда по всему городу уже поднималась неожиданная, невероятная, почти истерическая волна чествований, вечеров, статей, перфомансов, спектаклей и выставок, на Невском, 46, сделали площадку прямо во дворе. Мы выступали в очередь с Яковом Гординым. Он рассказывал о детстве Иосифа. Вспомнил, как его называли рыжим и когда он играл с мальчишками в футбол, то сам вызывался лазить за мячом в какую-то яму с песком, куда никто лазить не хотел.

В конце моего выступления стал накрапывать дождь, но люди не расходились. Наоборот, когда мы сместились под козырек здания, обступили меня плотно и, как только выступление закончилось, набросились с вопросами. Потом ко мне подошли еще трое. Двое просили записать адреса знакомых, которые общались с Иосифом до 1972 года в Ленинграде. Третий сказал, что ходил с ним в одну школу. (Он назвал ее, но номер не запомнился.) Когда он получал двойки или хулиганил, родителей вызывали к директору. Они возвращались и часто говорили ему: «Если не исправишься, будешь таким, как Бродский!»

В одно из последних выступлений, в литературном клубе «Книги и кофе» на Гагаринской, собралось не так много народа. В зале была в основном молодежь, и обратили на себя внимание двое пожилых мужчин. Один из них перед началом выступления затеял со мной разговор. Он держался, казалось, даже развязно. Другой, наоборот, тихо примостился в уголке, как старый ворон, нахохлившись и повернув голову набок. После завершения вечера ко мне подошли оба.

Они знали Бродского. «Общительный» оказался русским, проживающим нынче в Америке. Он – авиаконструктор. Но в 60-х тусовался в «Сайгоне» и был фарцовщиком на Невском.

– Я встречался с Бродским один раз, – сказал бывший фарцовщик. – Он пришел ко мне покупать джинсы. Это был необычный человек. Он вынес мне мозг буквально за три минуты. Он что-то тогда сделал со мной. Я никогда не забывал этой встречи. Вы понимаете, тогда еще никто не знал, кто он такой.

Вначале «американец» показался мне бесцеремонным. Но что-то в нашем вечере тронуло его. Он все никак не мог уйти, сказал, что собирает хорошие переводы. Начал по памяти читать лучшее из Уистена Одена, переведенное на русский. Гость из Америки читал великолепные стихи.

Второй мужчина действительно походил на ворона. Он выглядел значительно старше, чем казалось издалека, и, видимо, был эмпатичен: с трудом справлялся со своими эмоциями. Он сказал, что одно время учился в школе вместе с Иосифом Бродским и жил рядом. Потом поделился своей историей.

24 мая 2015 года музей Бродского открыли на один день. Он отстоял очередь и попал в Полторы комнаты.

– Я тоже немного пишу, не так, конечно, как вы, – извиняющаяся осторожная интонация.

Он выложил краткий отчет о своем посещении на сайте proza.ru. Через несколько дней к нему пришло письмо. Человек, который 20 лет живет в Израиле, написал, что он был лечащим врачом Марии Моисеевны Вольперт в последней ее больнице и она практически умерла у него на руках.

Мне нечего было сказать этому человеку. Я представил, как Лиля порой вспоминает последние дни жизни Марии в больнице, всякий раз беспокоится, нервничает и идет пить что-нибудь успокоительное.

Такая новость похожа на вдыхание нашатырного спирта.

Собственно, ничего не произошло. Реальность очередной раз показала, как она играет в свои игры, независимо от логики и наших желаний. Можно, конечно, сказать, что в данном случае она связывает разорванные нити историй, завершает недосказанное.

Будем считать, что так. Тем более что это одно из характерных проявлений той событийной воронки, которая закручивается вокруг имени Иосифа Бродского.

Удивительно все происходит… Как будто огромные пальцы мироздания перебирают тонкие ниточки и вдруг, зацепив петельку, неожиданно связывают ее с другой.

С тех пор как мы стали обсуждать историю семьи, Лиля не раз говорила мне, что ее всю жизнь мучает вопрос, на который она не знает ответа. Занимая высокую должность в облисполкоме, более 15 лет она тайно участвовала в делах Иосифа и его родителей. Чуть ли не ежедневно приходила к ним домой, регулярно разговаривала с Осей, с Нью-Йорком по телефону и после смерти родителей сыграла решающую роль в сохранении архивов и вещей Полутора комнат.

Обкомовская номенклатура. Высокая степень секретности. Естественно, все это предполагало внимательный пригляд со стороны соответствующих органов. Трудно, невозможно было представить себе, что они не заметили всей этой бешеной и, с их точки зрения, антисоветской активности. Столь же трудно предположить, что, зная это, они оставили ситуацию без последствий. И все же, по факту… так произошло.

Мы знали, конечно, что жизнь Страны Советов фантастически колоритна, и я несколько раз сталкивался с подобными ситуациями, когда совершенно невообразимым способом в жизни людей сочетались вещи с советский точки зрения невозможные. И все же вопрос оставался без ответа.

Совсем недавно, в очередной раз навещая Руткисов, я услышал ответ. Лиля в этот раз была взволнована, необычно возбуждена.

– Знаешь, – сказала она вдруг во время чаепития, – я всю жизнь хотела получить ответ на этот вопрос. На той неделе нашему бывшему начальнику управления исполнилось 80 лет, и он пригласил меня на юбилей. Мы давно не виделись. Я набралась наглости и в какой-то момент спросила его: «Вы знали?» (Не потребовалось объяснять, о чем речь.)

– Знал, – ответил он.

– А почему же? … – Он даже не дал ей договорить.

– Нужна была!

Тот самый «Бог с большой буквы». Будто спрашиваешь в какое-то огромное ухо, и через некоторое время приходит ответ.

Я почти ничего не мог рассказать о прадеде Моисее Борисовиче, агенте фирмы «Зингер» в Двинске. Даже о Фанни Яковлевне что-то знал, а о нем ничего.

Одним из первых откликов на мою книгу было письмо. Аспирант, историк литературы готовил оригинальную выставку. Ему нужны были фотографии. Экспозиция посвящалось отрывку неизвестного стихотворения Иосифа Бродского, посвященного деду. Иосиф написал эти стихи в Риге, во дворе перед Домским собором. Я этого стихотворения не знал.

Это было так неожиданно… так неузнаваемо.

Когда я рассказал Михаилу Руткису, что Иосиф прокручивал на проигрывателе и даже напевал мне «Лили Марлен», он в ответ многозначительно закивал головой.

– Он знакомым ставил классическую музыку. А для своих – «Лили Марлен».

Значит, это все-таки было признание.

Выступая, каждый раз я все пытался и никак не мог объяснить то особенное состояние, атмосферу нашей семьи, которую я помню на Чайковского, в Полутора комнатах, на Бородинке…

Я не был удовлетворен описанием и пытался выделять отдельные качества. К примеру, силу духа, стойкость, как будто стальной стержень у каждого есть из старшего поколения – результат испытаний… К тому добавлял, что внутренняя сила не огрубила их, не отняла у них ни тонкости и сложности натуры, ни истинной интеллигентности, проявленной даже на уровне интонации и жеста, на уровне рефлексов. Потом добавлял, что все это переплеталось с полной погруженностью в прелести советского быта. С учетом того, что они были настоящими патриотами и диссидентами одновременно, картина получалось сложной, запутанной. Но все равно эта сложность не передавала до конца духа нашей семьи.

И вот как-то, отвечая на вопрос журналиста, я вдруг получил ответ. Дух модерна – вот суть атмосферы нашей семьи. Это не об архитектурном стиле. То особенное состояние начала XX века: грандиозный взрыв, выплеск энергии, который породил поэзию Серебряного века, театр Мейерхольда и Станиславского, картины Врубеля, Рериха, взрывающуюся геометрию Гауди… можно перечислять бесконечно. Это было цунами, грандиозная энергетическая волна, и она же – атмосфера того времени.

Юность старшего поколения нашей семьи прошла именно в эти годы, и они оставили глубокий след. Я понял, что в блокаду, на фронтах, в коммунальных квартирах, в очередях за продуктами, в клетке сталинизма, под прессом КГБ и КПСС – в самом сердце, как огонек пламени свечи, несли они удивительную энергию модерна, в каком-то смысле жили ей, и она в них не убывала. Из нее сплелась атмосфера дома, семьи, каждой квартиры и в какой-то степени характер каждого из них. От этого до сих пор осталось удивительное и, к сожалению, неповторимое чувство.

Пожалуй, «Жемчужина» Врубеля – идеальный образ, казалось тогда, таинственного, мерцающего волшебного пространства семьи, реального и психологического.

Семья необъяснимым образом взрастила в нас дух модерна. Самое главное, что мы впитали и что наверняка впитал Иосиф.

Работа над книгой не завершается, даже когда она издана и тираж распродан. Все время пытаешься что-то исправить, дописать. Разглядывая ее в магазине, в твердом переплете, видишь знакомую ироничную улыбку на лице ее главного героя: ну что, ушел поезд?

Оставляя автограф или выслушивая отзыв, мысленно изменяешь порядок слов в сомнительной фразе, пытаешься завершить мысль и вдруг приходишь к неожиданному выводу. На очередном творческом вечере отчетливо кристаллизуется не раскрытый до конца смысл… Потом к тебе подходит человек и рассказывает новую историю… и далее разворачивается череда событий…

Дело уже не в том, что книга живет своей жизнью… Ты все время хочешь исправить какую-то деталь в тексте и вдруг замечаешь, что книга изменила что-то в тебе. Меняется на самом деле твоя жизнь. И не ты уже работаешь над книгой, а она над тобой.

24 мая 2015 года, в день рождения Иосифа Бродского, Полторы комнаты – его квартиру-музей – открыли на один день. Я не пошел на открытие, хотя имел пригласительный билет, потому что был там двумя днями ранее. Николай Якимчук, писатель, кинорежиссер и художник, договорился о съемке фильма в ремонтируемых до последнего часа Полутора комнатах, и этим удалось воспользоваться. Для меня возвращение в очередной раз в это пространство – как удар по оголенным нервам.

Я так же не мог определить своего отношения к тому, что в эти дни в Петербурге появится дочь Иосифа, Анна-Мария, моя троюродная сестра. С одной стороны, о ее приезде мало кто был извещен и ее охраняли и прятали от журналистов и телекамер Энн Шелберг и Александр Гринбаум. Я знал, что могу с ней встретиться, но мое отношение к родственным связям и так всегда было запутанным… Я решил не искать встречи специально, и все определилось само. Ее привезли в дом Мурузи, а я в результате сложных внутренних «телодвижений» отправился на официальное чествование в новое здание Александринки.

Я хочу вернуться к вопросу о том, что в стихах Бродского звучит нечто принципиально противоположное обыденности. Для того чтобы пережить полет изнутри, как его переживает птица, гениальности недостаточно. Нужен совершенно неординарный внутренний опыт. В моем понимании Иосиф Бродский – стихийный мистик.[29] Что снимает сразу множество вопросов: например, к какой конфессии он принадлежал? Правда ли, что он крестился? И действительно ли он занимался йогой? Совершенно не имеет значения. Откуда в нем это? Уточнить невозможно. Прорыв на волне вдохновения, постоянная мысль о смерти, отношения предельной искренности… Или, как говорил он сам, «…стихотворение – колоссальный ускоритель сознания, мышления, мироощущения».

Такой взгляд на природу его стиха недоказуем ничем, кроме самих стихов и узнавания: я встречал таких людей. Знаю только, что их невозможно вычислить с помощью логики или эрудиции. Они распознаются так же, как Иосиф говорит о том, как он и Ахматова узнали друг в друге мастера – с одного взгляда.

Я упоминал здесь, в этой книге, об игре на занижение. Вот что сбивает с толку литературоведов. Отсюда домыслы об обыденном. Всё с точностью до наоборот. Настоящее высокое экзистенциальное мистическое чувство живет в его стихах и прозе и вкладывается в наши уши во внешне обытовленной форме с помощью этой игры.

Доказательством мистического в поэзии Бродского может быть практически любое его стихотворение. Но чтобы окончательно поставить все точки над «i», попробуйте представить, каким должен быть человек, который написал такие слова:

8 июня 2015 года мы с писателем Евгением Лукиным выходим со двора Мойки, 12. Музей Пушкина – пафосное место. Двор заполнен цветущей сиренью, людьми и съемочными группами с камерами. В концертном зале музея только что завершилась церемония вручения премии «Петрополь».

Церемония – слово неудачное: живой, веселый получился вечер. Полный зал таких замечательных, таких почти нигде не встречающихся уже людей. Иногда я называю подобную публику «культурным слоем», имея в виду, с одной стороны, ее качество, с другой – то, что они (мы) присутствуем почти в ископаемом, археологическом качестве. Да и сам слой тонок.

Два часа выступлений. На сцене замечательные люди. Полунин в желтой кофте, за ухом цветок. Два Лейкиных – писатель и клоун. Юрий Рост с его обманчиво ленивой речью и цепким взглядом художника. Потрясающий Николай Мортон, Яков Гордин, Андрей Хржановский. Главный митёк Дмитрий Шагин со Славой Полуниным от лица Академии Дураков поздравляют всех нас соответствующим образом.

Во время моего несколько занудного выступления ведущий Андрей Максимков (академик той же замечательной академии) зачитывает прямо со смартфона свежеиспеченную новость: поздравление в день рождения Иосифа Бродского, опубликованное на странице Департамента культуры города Москвы:

«Сегодня свой юбилей празднует любимый многими поэт, драматург, переводчик, лауреат Нобелевской премии по литературе, Иосиф Александрович Бродский. Мы от всего сердца поздравляем легендарного поэта с праздником и желаем ему крепкого здоровья и долгих творческих лет».

7 июня 2018 года. Концертный зал музея-квартиры Пушкина. «Петрополь». К сцене идет Отар Иоселиани. Идет медленно… Все время его движения зал аплодирует стоя. На сцене, рядом с микрофоном, мастер принимает дифирамбы, кажется – строго. Но это скорее качество внимания. Он умеет слушать: полная неподвижность, как будто вакуум втягивает с колоссальной силой все, что говорится и что происходит вокруг.

Я чувствую в нем ту же, что и у Оси, пустоту, то же метафизическое молчание. Он слушает или смотрит, более ничего не делая в этот момент ни мыслью, ни чувством. Это в некотором роде вершина духа. Монолитное, пустое внимание живет в каждом настоящем художнике. Математик ты или мистик – не имеет значения. Важен только чистый акт восприятия, важна его незамутненность.

Когда восхваления заканчиваются, Отар говорит о том, что «очень дружил» с Иосифом Бродским. Они встречались в Штатах, в Нью-Йорке, в Италии: Венеция, Рим. Стоя на сцене концертного зала в музее-квартире Пушкина, он рассказывает связанную с этой дружбой историю.

– Да, я вам расскажу про Осю… Бродского… Как-то приехал я на кинофестиваль в Турин. И пришли ко мне… У меня был почему-то большой номер, а у чиновников, у Ермаша… почему-то были маленькие номера[30]. Они пришли ко мне… выпить.

«Выпить» – выпадает отдельным словом после паузы, тихо, как будто проговорился.

– Сидят, выпивают. Звонит телефон. И Буттафава (переводчик Иосифа Бродского на итальянский) мне звонит и говорит: «Слушай, он стал лауреатом Нобелевской премии», – шепотом заговорщика в микрофон, как в телефонную трубку, Иоселиани изображает Джанни Буттафава.

Пауза.

У Отара совершенно необъяснимо меняется выражение лица. Как тогда, наверное, после звонка. Мимика минималистична, но психожест сей отражает величие момента, торжество опальных гениев над чиновничьей братией и некий коварный замысел, который сейчас осуществится.

– Я повернулся к столу, где они выпивали, и сказал: «Всем встать!»

Вы же представляете, они стоят и не знают, что я скажу. Они думают: ну, грузин сейчас скажет тост какой-то. Я сказал:

– Поздравляю вас! Наш соотечественник Иосиф Бродский стал лауреатом НОБЕЛЕВСКОЙ премии.

Ермаш сказал: «За что?» – Отар изображает сердитого Ермаша.

(Смех в зале.)

Я сказал:

– Вы держите бокалы, выпейте! Я вам скажу – за что. Выпейте!

(Смех.)

Ну, они стоят с этими бокалами… А пить им хочется. За что хочешь они выпьют… И выпили. Ну, выпили, я сказал:

– За то, что он великий поэт. И вообще, имейте в виду, еще есть один. Есть Сережа Довлатов, великий писатель.

– Это еще кто? – опять сердитый Ермаш.

– Ну, когда-нибудь узнаете.

По-моему, они так и покинут этот свет, что не узнают, кто такой Сережа Довлатов… А Сережа меня водил по рюмочным. И потом я приехал в Нью-Йорк, и он сказал:

– Сейчас прямо пойдем. Здесь тоже есть где выпить.

У Отара поразительный переход от строгости к нежности. «За то, что он великий поэт. И вообще, имейте в виду, еще есть один. Есть Сережа Довлатов, великий писатель», – звучит очень тепло, действительно с нежностью. И еще у Отара все равнозначно – и простые вещи, и сложные.

Гениальность связана с абсолютной искренностью, отрицанием шаблонов, непрерывным поиском неповторимого языка и смысла, бескомпромиссностью в первом и во втором. Есть стержень внутренней правды, точнее – камертон. Стержень – он ощущается в таком человеке. Но назвать это камертоном точнее, потому что правда подразумевает разделение на правильное и неправильное, а камертон – инструмент чистого звучания. В его природе нет оценки. Камертон – источник идеальной вибрации, он просто есть. Остальное не имеет значения. И… гении слушают мир, как звучание в унисон.

Все это я видел в Бродском и сейчас нашел в Иоселиани. В этом они похожи и потому близки, обречены на дружбу и понимание. Динамика характера и судьбы разная. Иосиф – нервичен и обращен к трагическому. Отар – глыба. По крайней мере внешне, он неколебим. Есть еще «стилистическое» отличие в том, как они смотрят вокруг себя. У Отара в этот момент мир выставлен на паузу. То есть он разглядывает его как бы со стороны. Бродский чувством сливается с моментом, «на разрыв аорты» сопереживая ему, до отождествления.

Вечер вновь завершается во дворе. Как всегда, после церемонии народ не расходится сразу. Новые лауреаты и гости фотографируются рядом с Пушкиным, собираются в группки возле сирени, памятника, в галереях. Иногородние пользуются моментом – редко удается увидеться. Питерские сговариваются, к кому пойти на квартиру – отметить. Правду сказали, они всегда хотят выпить. Коля Якимчук как джин из лампы: кашу заварил, и все время ее помешивает, и всегда держится в тени. Сейчас он творит общение, создает связи… И помешивает, помешивает… Пытаюсь его уловить, есть вопрос. Не получается, все время убегает, занят. И тут он находит меня сам:

– У тебя книжка есть с собой?

– Да, одна есть.

– Пойдем, Миша, я хочу, чтобы ты Отару свою книгу подарил, подпишешь ему… Пойдем… – Тянет меня в тень галереи. Постараешься, не улизнешь. Но я и не пытаюсь. Подходим, испытываю даже некоторый трепет.

Николай представляет меня Отару Иоселиани:

– Миша – племянник Иосифа Бродского. Замечательную книжку написал о нем и о семье, родителях…

Мы некоторое время выясняем, кто я такой.

Николай: – Мама, папа ну и родня там…

Отар: – Ты Осин двоюродный брат или кто?

Я: – Двоюродный племянник.

Отар: – Ты маленький еще был? – Так сказал, что я почувствовал себя маленьким.

Я: – Когда он уехал, мне было 16 лет.

Николай: – Они общались там… вот. Это замечательная книга!

Отар строго смотрит на меня: – Ты Буттафаву слышал или нет?

Я: – Что?

– Переводчик такой, римский переводчик.

– Нет, я общался с ним только в СССР.

Николай: – Двоюродный… по матери… сестры по матери?

Я: – Да, да.

Пишу замысловатое пожелание на титуле. Передаю книгу.

Отар аккуратно ее берет. Смотрит на обложку внимательно:

– Хорошо, обязательно прочитаю. – Раскрывает и перелистывает.

– А сейчас сколько? Тебе сколько лет?

Я: – Шестьдесят один год.

Отар: – Мальчишка! – Не строго уже… Улыбается.

Что касается такой любви и такой славы. За скобки вынесем ПИАР, желтую прессу и бизнес вокруг его имени. Это не столь интересно, как кажется. Но все-таки встает вопрос относительно существующей, совершенно парадоксальной ситуации. В то время когда большая поэзия истаивает, большая часть населения вообще не читает книг и великая русская литература, прошу прощения, напоминает выжженное невежеством и абсолютным пренебрежением к культуре поле, появляется грандиозная фигура поэта, слово которого, буквально затаив дыхание, как откровение, слушают миллионы людей.

Что же это такое?

В ответ сказать можно многое. Но хочется – только одно. Его интонация экзистенциальна. А в наше странное время человеку, который ищет себя, место свое в мире и смысл, приткнуться особенно некуда.

Я благодарен матери и отцу не только за то, что они дали мне жизнь, но также и за то, что им не удалось воспитать свое дитя рабом

ЛЕНИНГРАД

Я прохожу сквозь вечный город,дома твердят: река, держись…

Анна Ахматова

Иосиф Бродский. 1960-е гг.

В 1963 году началась травля И. Бродского, закончившаяся судом над поэтом

Статьи в газете «Вечерний Ленинград»

от 29.11.1963

от 14.03.1964

Семья Вольперт. Слева направо: Мария, Рая, Фанни Яковлевна, Борис, Роза, Моисей Борисович и Дора. Двинск, 1911

Моисей и Фанни Вольперт. Начало XX века

Отец И. Бродского – журналист и фотограф Александр Иванович – во время войны (нач. 1940-х, Ленинград) и в мирное время (1970-е годы)

Мать – Мария Моисеевна Вольперт

Родители И. Бродского на балконе своего дома. Начало 1980-х

НЬЮ-ЙОРК

Естественным путем Нью-Йорк в стихи все же не вписывается.

Это не может произойти, да и не должно, вероятно

Иосиф Бродский

С женой Марией Соццани и дочкой Анной-Марией

«Нью-йоркский кабинет» Иосифа Бродского

(Располагается в музее Анны Ахматовой в Санкт-Петербурге)

То, что творится здесь, находится как бы в другом измерении. И освоить это психологически, то есть превратить это в твой собственный внутренний ритм, я думаю, просто невозможно

Дом Мурузи (вид со стороны Литейного проспекта и улицы Пестеля).

В нем семья Бродских поселилась в 1955 г. и получила комнату.

Сейчас в этом доме организован музей Иосифа Бродского «Полторы комнаты»

В гостиной дома на улице Чайковского. 1947–1948 гг.

Слева направо: Роза Кельмович, Иосиф Бродский, Борис Вольперт, Фанни Яковлевна, Мария Вольперт, Рая Руткис, Яков Кельмович

Михаил Гавронский (актер театра и кино, режиссер) и Дора Вольперт (театральная актриса)

Роза, Захар и Яков Кельмович

Рая и Виктор Руткис

Борис Вольперт и Тамара Зингер

Михаил, Лиля и Андрюша Руткис

Нина Гордина и Яков Кельмович

Соломон Гордин с Мишей Кельмовичем

Александр Вольперт

Михаил Кельмович

СТОКГОЛЬМ

Чем богаче эстетический опыт индивидуума, чем тверже его вкус, тем четче его нравственный выбор, тем он свободнее.

Из «Нобелевской лекции»

10 декабря 1987 года Иосиф Бродский получил Нобелевскую премию

Концертный зал в здании XVIII века.

Здесь ежегодно 10 декабря вручаются премии Нобелевским лауреатам в области химии и физики, медицины и литературы

С Томасом Венцловой на церемонии вручения Нобелевской премии

ВЕНЕЦИЯ

Венецийских церквей, как сервизов чайных, слышен звон в коробке из-под случайных жизней…

В Венеции

Остров Сан-Микеле

Могила Иосифа Бродского на кладбище Сан-Микеле

Стынет кофе. Плещет лагуна, сотней мелких бликов тусклый зрачок казня за стремленье запомнить пейзаж, способный обойтись без меня

Я принадлежу к русской культуре, я сознаю себя ее частью, слагаемым, и никакая перемена места на конечный результат повлиять не сможет