Конечно же, я не первый, кто заметил квазирелигиозную привязанность России к своей великодержавной идентичности и двусмысленность продвигаемого ею великодержавного нарратива. Другие исследователи писали об этом неоднократно. В то же время те, кто отмечал эту привязанность, обычно не объясняли ее источников, а те, кто указывал на парадоксальное сочетание, казалось бы, несовместимых элементов в российском великодержавном нарративе, как правило, игнорировали его локальные дискурсивные корни и историю и оценивали этот нарратив по заданному европоцентричному стандарту. Ниже я рассматриваю наиболее актуальные из существующих описаний устремлений России к политическому величию и привожу доводы в пользу международной истории понятия великой державы.

В своем исследовании российских и советских политических идентичностей Тед Хопф демонстрирует, что идея великой державы была глубоко укоренена в каждой из них, несмотря на то что между собой могли конкурировать различные образы национального самоопределения25. Причем этот факт абсолютно не зависел от того, на какие политические идеологии эти идентичности опирались. Будь то социалистический интернационализм, демократический либерализм или некая форма русского эссенциализма – все они воспринимали Россию как великую державу, и никак иначе. Аналогичным образом Кристиан Торун демонстрирует, что эволюция российской внешней политики с 1992 по 2007 год была, по сути, последовательностью сменяющих друг друга пониманий величия: от «нормальной великой державы» к «евразийской великой державе», далее к «ответственной великой державе» и, наконец, к «независимой великой державе»26. Если речь идет об официальном российском дискурсе, то российские элиты, независимо от того, какой политической идеологией они руководствовались, никогда не могли даже помыслить возможность пребывания в статусе второго сорта. Однако, как и Хопф, Торун не проблематизирует этот вывод и оставляет читателям возможность задуматься, почему альтернативы обременительному статусу великой державы оставались для России немыслимыми даже в самые трудные моменты посткоммунистических преобразований.

И Торун, и Хопф подходят к вопросу индуктивно: они документируют различные представления о политическом величии в России, но не принимают во внимание их фундаментально социальную природу и истоки понятий. Но великодержавие может обрести смысл только в связи с более общими представлениями о политическом порядке и его иерархиях. Поэтому данное понятие всегда следует рассматривать в процессе диалогического конструирования – его различные значения возникают и сменяют друг друга в процессе разговора России с миром. Естественно, в мире существуют разные наборы представлений о политическом величии, как более, так и менее устоявшиеся. Таким образом, чтобы понять смысл российского дискурсивного инструментария, имеет смысл попытаться рассмотреть его в совокупности с предысторией понятия, накопленной международным сообществом, где институт великодержавной политики имеет долгую историю и продолжает оказывать влияние на международные иерархии до сегодняшнего дня.

Несколько интересных исследований, позволяющих вписать притязания России на величие в глобальный контекст, подчеркивают психологический аспект этого явления, тем самым объясняя, почему такое государство, как Россия, так навязчиво и болезненно фокусируется на вопросе своего международного статуса. Изучив пережившие поражение общества, Вольфганг Шивельбуш реконструирует набор механизмов психологической адаптации и архетипов, которые они обычно используют для преодоления негативных психологических последствий новых обстоятельств27. Эти механизмы помогают смягчить травму и восстановить чувство удовлетворения у проигравшей стороны, купируя тем самым вероятность депрессии и других негативных последствий. Некоторые из этих архетипов переосмысляют физическое поражение как духовную победу или принижают успех победителя как нечестный или недостойный. Таким образом, ситуация, в которой современная Россия говорит о своем духовном превосходстве и обвиняет Запад в нарушении правил игры, может быть истолкована как попытка справиться с психологическими последствиями поражения в холодной войне.

Именно так Айше Заракол и объясняет и повышенную чувствительность России к своему статусу великой державы, и парадоксальное сочетание величия и хрупкости в ее риторической позе28. По мнению исследовательницы, Россия, подобно Турции или Японии, представляет собой государство, которое было стигматизировано в процессе социализации в международное сообщество. Недавнее поражение в холодной войне усилило эту стигму, и у России было только два варианта: (1) принять ее вместе с сопутствующим статусом страны второго сорта или (2) вести себя так, будто стигмы нет, тем самым постоянно испытывая когнитивный диссонанс. Заракол утверждает, что Россия предпочла жить в отрицании, так как признание стигмы оказалось немыслимо. Именно поэтому Россия смотрит на Запад снизу вверх и одновременно относится к нему с недоверием и подозрительностью; косвенно признавая собственную цивилизационную неполноценность, она в то же время провозглашает свое духовное превосходство.

Это объяснение выглядит логичным, но верно и то, что не все великие державы переживают поражение одинаково. Некоторые государства, такие как Япония и Германия после поражения во Второй мировой войне, перенаправляют свои интеллектуальные и экономические ресурсы на достижение успехов в других конкурентных областях, становясь «геоэкономическими державами»29 или «великими державами, приходящими на выручку»30. Другие государства, например Швеция, довольно легко отказались от статуса великой державы и глобальных амбиций, решив сосредоточиться на внутреннем развитии и благополучии. В погоне за величием в 1630 году Швеция, несмотря на бедность и экономическую отсталость, решила вступить в бушующую на тот момент уже более 10 лет в Европе Тридцатилетнюю войну и смогла добиться признания. Однако вскоре имя Швеции было по большому счету стерто с карты Европы Россией. И хотя сегодня Швецию можно считать образцовой западной страной, лишенной какой-либо стигмы, ее место в качестве основательницы западного цивилизационного ядра остается спорным. С самого начала ей приходилось бороться с той же дихотомией «эталон цивилизации – аутсайдер», с которой столкнулись Россия, Турция и Япония, но Швеция сумела ее разрешить без особого психологического ущерба для своих граждан.

Таким образом, очевидно, что государства могут по-разному справляться с последствиями своих поражений. Кроме того, Россия в этом списке выглядит примечательным исключением. С одной стороны, на протяжении последних трех столетий она являлась гораздо более авторитетной державой, чем Турция или Япония, будучи частью системы «Европейского концерта» и став затем одним из двух полюсов холодной войны – трудно добиться большего на международной арене. С другой стороны, поражение, которое должно было усилить стигму поздней социализации, произошло не на поле боя и вряд ли воспринималось российскими элитами как фатальный проигрыш. По словам Заракол, Россия повернулась лицом к Западу «по своему собственному графику»31, тем самым проявив степень самостоятельности, недостижимую для других побежденных государств. Развивая эту мысль, кто-то может сказать, что, являясь более авторитетным аутсайдером, Россия просто отсрочила свое поражение и растянула его во времени, на что косвенно могут указывать нынешняя международная изоляция и усиливающийся санкционный режим, введенный после начала операции в Украине в 2022 году. И все же, возможно, вместо того чтобы опираться на объяснение, наделяющее европейскую модерность статусом всепроникающей и непобедимой силы (то есть единственной значимой переменной), имеет смысл взглянуть на саму Россию и попытаться определить конфигурацию идей и процессов, повлиявших на ее собственное политическое развитие и динамику ее столкновений с Западом.

Александр Эткинд идет дальше в объяснении неоднозначного статуса России как великой державы и обнаруживает его культурные основания32. Он начинает с того, что выделяет два сохраняющих актуальность нарратива об имперской России. Один из них – история великой державы, успешно конкурирующей с самыми могущественными странами мира. Другой – полная насилия и несчастий история отсталой нации. Чтобы осмыслить это противоречие, Эткинд использует знакомый аналитический инструментарий, связанный с идеологией империализма и практикой колонизации, и рассматривает Россию как империю, использовавшую колониальные практики на тех территориях, которые сейчас остаются в ее составе, то есть как империю, в каком-то смысле колонизировавшую саму себя33. Таким образом, Россия была (и остается)34 государством, которое колонизировало собственный народ, а народ в ответ на это сформировал антиимперские идеи. В этом смысле статус великой державы возник как следствие имперской политики, а чувство неудовлетворенности было вызвано колониальными практиками, превратившими российские регионы скорее в колонии, чем в пригороды имперской метрополии.

Вячеслав Морозов добавляет к аргументации Эткинда международно-системное измерение35. По его мнению, внутренняя колонизация – это процесс, который свойственен некоторым периферийным странам. Неравномерное развитие приводит к неспособности конкурировать на общих условиях, а ранее усвоенная господствующая идеология вызывает нервозное применение гегемонных категорий, таких как империя и колониализм, но уже ориентированное внутрь. Морозов называет получившийся политический конструкт «субалтерн-империализмом», имея в виду, что российские элиты не только колонизировали собственный народ, но и сами в ходе своей социализации в Европе становились объектом культурной колонизации. Таким образом, Россия – это империя-субалтерн, которая всегда остается не до конца принятой акторами, считающими себя центром цивилизации (что означает, что ее право на равное участие всегда оспаривается), но при этом претендует на современный эквивалент имперского статуса и прилагающуюся к нему сферу влияния (то есть настаивает на том, что является великой державой).

У меня есть два возражения против этой линии рассуждений. Во-первых, и Морозов, и Эткинд берут уже существующие категории, разработанные в другой социально-политической среде, и пытаются применить их для осмысления случая, девиантность которого проявляется только на фоне этих заимствованных категорий. Таким образом, их анализ остается европоцентричным. Во-вторых, в ответ на вопрос «Почему Россия оказалась в таком неоднозначном положении?» Эткинд, вероятно, дал бы материалистическое объяснение – таковы ее география и ресурсная база. Морозов, возможно, дополнил бы это объяснение аргументами о неравномерном развитии и культурной колонизации. Я же утверждаю, что внутренняя колонизация России и обусловленная ею неоднозначность российской великодержавной идентичности базируется также и на понятийных и идеологических основаниях.

Два нарратива, которые Эткинд проницательно подмечает, не просто сосуществуют, никак не пересекаясь друг с другом, – в российском политическом воображении они оказываются понятийно переплетены. Более того, различные выражения идеи о том, что истинное величие и полное подчинение являют собой две стороны одной медали, возникают еще за несколько сотен лет до эпохи колониализма. Это важная часть православной христианской философии, и начиная по крайней мере с XI века она продолжает в разных формах оставаться лейтмотивом русской политической мысли. Безусловно, нельзя считать, что православное мировоззрение Древней Руси полностью предопределило последующую реакцию на европейский империализм. Тем не менее я считаю более продуктивным рассматривать современную российскую великодержавную идентичность как результат эволюции понятий внутри российских политических культур, на которую повлияли столкновения России с другими империями, а также господствующие идеи эпохи. Без полного понимания доступных дискурсивных ресурсов с вытекающими из них возможностями и ограничениями трудно понять, почему Россия застряла в этом несколько неустойчивом состоянии самоколонизирующегося государства и почему она, похоже, остается в нем до сих пор.

Для исследователей России история понятий не является незнакомой научной дисциплиной. Корпус комплексных исследований российских политических понятий довольно широк. Так, Олег Хархордин изучает историю таких понятий, как государство, гражданское общество, коллектив и личность и некоторые другие36. В то же время такие не менее древние и сложные применительно к российскому контексту понятия, как власть и великодержавие, Хархордин пока проанализировать не успел. Реагируя на это упущение, Всеволод Самохвалов посетовал, что такое исследование давно назрело, поскольку даже на первый взгляд практики использования подобных понятий (а именно понятия держава) в России и на Западе явно различаются37. Однако, указывая на различия между эквивалентными понятиями в разных языках, он ограничил свое собственное исследование последними 50 годами, что довольно незначительно по меркам лингвистической эволюции и эволюции понятий. Следовательно, он исключает из анализа некоторые важнейшие переломные моменты, например дипломатический дискурс XVIII века, в котором понятие великой державы возникло и оформилось, а также начало XIX века, когда Россия была признана великой державой после победы над Наполеоном.

В отличие от Самохвалова Майкл Чернявский не избегал масштабных исследований, затрагивающих целые эпохи. Он заложил важные основания моего исследования, изучая становление идеи правителя в Киевской Руси38. Историк обнаружил, что само понятие государство было введено в дискурс как часть христианского этоса и никакого понятия светского государства в Киевской Руси до ее крещения – то есть вне целей христианства – не существовало. Следовательно, ранние русские князья почти буквально воплощали собой государство и его преемственность, поскольку не было других физических или символических сущностей, которые могли бы его воплотить39. Из-за этого князьям приписывалась личная, человеческая святость. Их личность и их функции нельзя было так четко отделить друг от друга, как это делали на Западе, – и личность, и правление русского князя в равной степени уподоблялись Христу40. Рука об руку с личной святостью шли и самые главные христианские добродетели: смирение и полное подчинение воле и власти Бога. Отсюда «идеал ангельского правителя… претворяется в конкретный образ царя-монаха, синтез славы и смирения; в своей славе [русский князь] желает быть смиренным и через смирение перед Богом одерживает по-царски славные победы»41. Это наглядный пример того, как величие и смирение были взаимосвязаны уже за несколько веков до эпохи колонизации.

Чернявский показал, как князецентричный миф о политической власти в Киевской Руси и некоторых сменивших ее политических образованиях включал в себя своеобразную христианскую этику, которая оценивала величие скорее в моральных, чем в реляционных терминах. Увы, исследователь не рассматривал отдельно понятия держава и великая держава. В своей книге он также указал на несколько переломных моментов восприятия правителя и народа в российской истории, однако ничего не написал о последствиях взаимодействия России с международным сообществом и его политическими институтами. Меня в равной степени интересует и то и другое: история понятия великой державы, начиная с самых ранних периодов употребления этого понятия, и политические и дискурсивные последствия вхождения России в так называемое европейское международное общество42.

Таким образом, основное внимание в данном исследовании уделяется трем моментам. Во-первых, я прослеживаю использование и эволюцию представлений о политическом величии в российском дискурсе: в частности, в той его части, которая связана с международным положением, и с того момента, когда государства – предшественники России начали осмысливать и утверждать свое особое положение по отношению к соседям. Во-вторых, я выявляю переломные моменты в российском понимании политического величия и реконструирую концептуальную эволюцию понятия великая держава как последовательность этих фундаментальных семантических переломов. В-третьих, я уделяю особое внимание последствиям смыслового переплетения российского понятия великая держава со смежными понятиями, появившимися и использовавшимися в более широком международном контексте. Однако, прежде чем начать, стоит подробнее обсудить семантику российского понятия великая держава и сравнить его с некоторыми западными аналогами, поместив его тем самым в глобальный контекст.

Современные политики и публицисты часто придерживаются разных мнений о том, что такое great power. Тем не менее в их риторике, по крайней мере на Западе, можно обнаружить несколько общих предпосылок. Для западных политиков и публицистов это понятие имеет смысл только в нескольких взаимосвязанных контекстах, первый из которых – ресурсы и реляционность. Great power – это статус в международной системе, который обычно приписывается нескольким государствам, которые хорошо обеспечены ресурсами, сопоставимы между собой и более могущественны, чем большинство других акторов. Поэтому, например, когда кто-то на Западе пытается оценить, применим ли к России такой статус, это часто сводится к измерению ресурсов и возможностей России и сравнению их с ресурсами и возможностями других государств.

Например, по мнению Джонатана Адельмана, к России такой статус вполне применим: в частности, потому, что она на момент написания его статьи тратила на безопасность 49 миллиардов долларов в год, имела 1790 единиц стратегического ядерного оружия и 140 миллионов человек населения (из них 13 миллионов – с высшим образованием), а также потому, что по некоторым из этих параметров она сопоставима с США и превосходит другие крупные державы, такие как Япония или Индия43. Аналогичным образом Стивен Фортескью оценивает экономический потенциал России в сравнении с другими могущественными государствами и приходит к выводу, что, хотя «Россия хочет вести себя как великая держава [great power]… существуют серьезные препятствия, неподвластные политической воле, которые ограничивают ее экономический потенциал»44.

Второй контекст, который всегда сопровождает обсуждение на Западе, – это нормы. Считается, что великие державы несут большую ответственность и должны поддерживать всеобщий мир и порядок. Или, по крайней мере, этот аргумент «всегда… выдвигается для обоснования их права вето в Совете Безопасности ООН»45. В западном понимании великие державы должны быть высокоморальными охранителями международной системы, а их величие как таковое должно «зависеть не от [их] военной мощи, а от [их] способности поддерживать баланс сил в мире»46. Поэтому, когда Россия ведет себя деструктивно, как это было в 2014 году после вмешательства в конфликт на Донбассе, ее часто упрекают в том, что она недостойна статуса великой державы. Так, после присоединения Крыма Барак Обама назвал Россию «региональной державой» и настаивал на том, что она напала на Украину «не по причинам собственной мощи, а из‑за собственной слабости»47. По мнению Обамы, Россия тем самым повела себя безответственно, чего легитимная великая держава не может себе позволить48.

Третий контекст – признание. Статус великой державы нельзя просто приписать самому себе. Государство может бесконечно кичиться тем, что является великой державой, но без системного признания такие разговоры – пустая риторика. Поэтому настоящая валидация этого статуса, как правило, осуществляется через признание другими великими державами, а также обычными государствами. Разумеется, статус великой державы в западном понимании не настолько формален, как признание суверенитета или ответственности государства за серьезные преступления. И несмотря на то, что в настоящее время наиболее уместным политико-правовым отражением статуса великой державы является место постоянного члена в Совете Безопасности ООН, этот статус остается полуофициальным в том смысле, что ни один постоянный член Совбеза не будет называть себя так в своих выступлениях и дебатах, даже когда он накладывает вето на какую-либо резолюцию – то есть когда он де-факто пользуется привилегией великой державы. С другой стороны, признание остается наиболее спорным аспектом статуса великой державы, поскольку возникает не на пустом месте. Государство не может не делать ничего и при этом получить подобного рода признание. Пожалуй, верно и то, что великодержавие – это способность определять, что такое великодержавие. Таким образом, даже с западной точки зрения великая держава должна быть в состоянии как определять, так и изменять регулирующие принципы международного порядка, поддерживать существующие правила, а иногда и вводить новые и добиваться их признания другими акторами.

Следовательно, великодержавная политика – это игра по типу «стимул – реакция». В этом контексте многие западные дискуссии о статусе России как великой державы сосредоточены на двух политических стадиях: на некоем поступке России, интерпретируемом как претензия на статус великой державы, и на реакции других акторов на этот шаг. Например, Самуэль Рамани интерпретирует российскую внешнюю политику в отношении Северной Кореи как направленную на достижение международного признания ее статуса великой державы, а также ее роли в качестве ведущего противовеса США. Этот и другие подобные шаги, отмечает Рамани, не были вполне успешны, но смогли привлечь поддержку Кубы и Ирана и могут потенциально укрепить международный статус России в будущем49. В том же ключе Ричард Рив настаивает на том, что Путин пытается «снова сделать Россию великой державой, [а Сирия – это] театр для испытания [российской] военной техники и доктрины»50. Вмешательство России в сирийский конфликт, заключает Рив, «посылает остальному миру сигнал о том, что Россия – эффективный, современный военный игрок»51, сигнал, который миру предстоит либо проигнорировать, либо отнестись к нему серьезно.

В академическом дискурсе понятие great power также не имеет какого-то единого определения. Тем не менее оно, как правило, связано с неким привилегированным статусом в международной системе. Точное значение и последствия обладания этим статусом варьируются в различных теориях международных отношений. Общим для всех является то, что великая держава проводит внешнюю политику, имеющую глобальные последствия, и при этом разделяет некоторое общее понимание международного порядка с другими могущественными акторами. Несмотря на то что почти каждая теория международных отношений способна что-либо сообщить о великих державах, больше всего внимания им традиционно уделяют неореалисты и представители английской школы теории международных отношений.

Для неореалистов великие державы – это самые важные международные акторы, а значит, когда речь идет о конфигурации международного порядка, только они и имеют значение52. Поэтому теория баланса сил, этот излюбленный инструмент неореалистов, имеет сильный великодержавный уклон, что становится особенно очевидным в Теории международной политики Кеннета Уолтца, где количество великих держав в международной системе определяет политический контекст для всех остальных ее членов53. Неореалисты обычно оправдывают этот перекос, утверждая, что более мелкие и менее могущественные государства просто не обладают достаточным потенциалом, чтобы изменить что-либо на системном уровне, и, следовательно, не заслуживают внимания ученых, когда речь идет о глобальном балансе сил.

Для английской школы великие державы – это члены эксклюзивного клуба могущественных государств, которые (1) обладают особыми правами и обязанностями и (2) совместно управляют международным порядком. То есть они выполняют институциональную функцию в рамках того, что Хедли Булл называл «международным обществом», определяемым как «совокупность независимых политических сообществ, объединенных общими правилами и институтами, а также связями и регулярными контактами»54. По мнению Булла, великие державы берут на себя ответственность за поддержание мирового порядка и, если это потребуется, могут и должны отклоняться от некоторых существующих правил, но только чтобы сохранить всеобщий мир и стабильность. Остальные государства в подобной системе признают за великими державами эту обязанность и ожидают, что они будут ее выполнять, когда в этом возникнет необходимость55. Хотя конкретные обстоятельства в международных системах/обществах могут как способствовать, так и препятствовать функционированию и легитимности великодержавного управления (great power management56), а также расширять и углублять его программу (например, помимо стандартного поддержания межгосударственного порядка включать в нее вопросы прав человека и миграции), в рамках английской школы оно остается одним из основных международных институтов57.

Помимо неореалистов и английской школы, великие державы фигурируют и в работах представителей других исследовательских подходов. Например, конструктивисты изучают, как великодержавность проявляется в национальных идентичностях. Исследуя официальные и популярные политические дискурсы некоторых государств, они иногда обнаруживают, что эти государства упорно пытаются представить себя великой державой в глазах внешнего мира и собственного населения58. Так происходит и в России59. Но поскольку эта идентичность в основном базируется на самооценке, в западном дискурсе такие страны скорее вызывают беспокойство, чем получают признание. Симптоматично, что большинство конструктивистских анализов политических идентичностей, включающих в себя великодержавный элемент, посвящено таким странам, как Китай, Россия, Турция и Япония, то есть тем, которые включились в международное великодержавное соперничество с некоторым опозданием.

И хотя то, как используется понятие great power в политике и СМИ, может отличаться от его использования в теории международных отношений, эти два понятийных поля переплетаются. Западный академический дискурс усваивает повседневные и политические случаи употребления этого понятия. Формулируя необходимые критерии величия (такие, как относительное превосходство, обеспеченность ресурсами, особое отношение к глобальным нормам и потребность в признании), он теоретически обосновывает рассмотрение подобных случаев внеакадемического применения понятия. Поскольку в российском дискурсе понятие великая держава не всегда работает таким же образом, это часто приводит к недопониманию. Так, когда Россия говорит о том, что она великая держава, ей, за небольшим исключением, обычно отказывают в признании, часто критикуют (и изредка поддерживают) в нормативных терминах или оценивают по ряду критериев (военных, экономических, демографических и т. д.), чтобы признать или, что случается чаще, не признать за ней этот статус. Я не согласен с таким подходом, поскольку он игнорирует локальный российский дискурс, его историю и специфику. Несмотря на неизбежную реляционность, любой национальный дискурс о великодержавии должен отвечать на конкретные внутренние запросы, а для этого он должен учитывать собственную историю развития. Поэтому в следующем разделе я провожу краткий анализ современного великодержавного дискурса в русскоязычной среде, чтобы выявить его основные закономерности и сравнить их с тем, как великие державы осмысляются в других странах.

Пожалуй, одной из самых интересных характеристик русскоязычного понятия «великая держава» является то, что по своей семантике это явный плеоназм, как уже упоминалось выше. То есть один элемент этого составного понятия уже передает совокупное значение обоих сразу, а второй, по сути, является излишним. В современном русском языке под «державой» всегда подразумевается по-настоящему независимое и сильное государство, то есть то, что в англоязычном контексте обычно называют «great power». В отличие, например, от современного украинского языка, где «державой» можно назвать любое государство независимо от уровня его могущества, в русском понятии прилагательное «великая» всегда можно опустить, как это часто и делают. Например, когда к слову «держава» подставляют другие определители, указывающие на важный международный статус (типа «ядерная», «ведущая» или «большая»), или используют это слово вообще без определителей, носитель языка всегда понимает, что на самом деле имеется в виду «великая держава», а не просто какая угодно страна.

В английском, например, можно легко сказать «nuclear state», чтобы обозначить страну, владеющую ядерным оружием, но по-русски это звучало бы странно («ядерная страна» или «ядерное государство»). В тех редких случаях, когда такие понятия все-таки появляются в печати, их исключительность, как правило, является очевидной, так как они либо относятся к государствам, которые никак нельзя назвать «великой державой» по семантическим причинам (например, Северная Корея)60, либо помещаются в кавычки, чтобы показать, что это единственно возможный адекватный перевод в данном контексте61, либо имеют отношение к украинскому лингвистическому узусу62. Однако в большинстве случаев государства, обладающие ядерным оружием, на русском языке все-таки называют «ядерными державами», упуская при этом излишний определитель «великая», но семантика оригинального понятия «великая держава» при этом очевидно сохраняется.

Ниже приводится краткий анализ использования понятия «великая держава» в официальных текстах, опубликованных на сайте президента России (www.kremlin.ru)63. Я анализирую по меньшей мере 113 употреблений этого понятия на официальном сайте за 2000–2019 годы, а также несколько других случаев, когда это выражение использовалось представителями российской политической элиты, и обнаруживаю несколько дискурсивных закономерностей. Чтобы облегчить сравнение с предыдущим разделом, я группирую эти закономерности вокруг трех смысловых кластеров: (1) ресурсы и реляционность, (2) глобальные нормы и (3) признание.

Первая тенденция проявляется в том, что Россия категорически отказывается обсуждать свой статус великой державы в сравнительных терминах. В своих выступлениях и интервью Путин привычно прибегает к статистике и сравнениям. Однако, когда речь заходит о статусе России как великой державы, они вдруг становятся не нужны. В редких случаях он может даже преуменьшить ресурсы страны, чтобы подчеркнуть, что политическое величие – это не относительная величина. Например, в интервью немецкой газете Welt am Sonntag в 2000 году журналист отметил, что Россия увеличила свой военный бюджет на 50% и снизила порог применения ядерного оружия и что Запад обеспокоен растущим стремлением России стать великой державой. Путин незамедлительно ответил, что «Россия не выторговывает для себя статус великой державы. Она ею является. Это определено ее огромным потенциалом, историей и культурой»64. Вскоре после этого он также отметил, что военные расходы России в 100 раз меньше, чем у США. Очевидно, Путин не видел противоречия между неспособностью России конкурировать в военном отношении и ее культурно и исторически предопределенным статусом великой державы.

В большинстве случаев Путин говорит о нынешнем статусе великой державы либо в исторических, либо в пророческих терминах – то есть проецирует его в прошлое или будущее. Например, в своей инаугурационной речи 2004 года он назвал российский народ «наследниками тысячелетней России. Родины выдающихся сынов и дочерей: тружеников, воинов, творцов. Они оставили нам с вами в наследство огромную, великую державу»65. В другой раз Путин нарисовал довольно мрачную картину, в которой Россия была окружена враждебными и экономически более развитыми державами с явными «геополитическими амбициями» и буквально боролась за свою жизнь. Чтобы оставаться в существующих границах, сказал Путин, Россия должна быть «сильной державой, [потому что] во все периоды ослабления страны… перед Россией всегда и неотвратимо вставала угроза распада»66. Следовательно, продолжил он, Россия должна «обладать существенным экономическим, интеллектуальным, моральным и военным преимуществом». Однако каждый раз, когда он ссылался на какой-либо общепринятый атрибут политического величия, такой как военное превосходство, сильная экономика и продвижение глобальных норм, он использовал по отношению к России выражение «должна и будет», проецируя эти черты в будущее67. Для иностранных наблюдателей такие претензии на величие, вероятно, казались только лишь амбициями.

Аналогичным образом российский министр иностранных дел Сергей Лавров, выступая на Генеральной Ассамблее ООН в 2016 году, обвинил западные великие державы в попытках «устанавливать критерии величия той или иной страны»68. Тот же аргумент он использовал в своей программной статье о внешней политике России, опубликованной в том же году. В ней Лавров процитировал русского религиозно-политического философа правого толка Ивана Ильина, который утверждал, что «великодержавие определяется не размером территории и не числом жителей, но способностью народа и его правительства брать на себя бремя великих международных задач и творчески справляться с этими задачами»69. И в этом случае российская позиция по вопросу о великодержавии сводится к тому, что ресурсы и реляционность имеют меньшее значение по сравнению с врожденной креативностью, что бы это ни значило.

Вторая устойчивая тенденция связана с глобализацией норм и нормативным антагонизмом России. Россия использует нормативный язык, апеллируя к верховенству международного права, всеобщему миру и безопасности, но делает она это в основном в контексте противостояния гегемонии70. Россия представляет себя в качестве «истинной Европы», которая противостоит упадочной «ложной Европе»71 или даже «пост-Европе» Запада72, и с такой же частотой позиционирует себя в качестве носителя истинных глобальных норм и ценностей, на которых была создана ООН. Россия критикует западные державы-гегемоны (в основном США) за то, что они извратили те принципы, которые Россия продолжает отстаивать73. Поэтому вместо того, чтобы совместно с другими великими державами действовать в целях поддержания некоего нормативного консенсуса, она часто ставит себя в оппозицию к остальным членам клуба, демонстрируя свою нормативную маргинальность.

В результате Россию часто критикуют за ее реваншизм, но она все равно продолжает апеллировать к нормам, ориентиром для которых остается некая конвенционально понимаемая международная система (которую Запад, по мнению России, предал и извратил), а не какая-то изоляционистская, революционная или эсхатологическая альтернатива. Другими словами, Россия не выступает за какое-либо существенное изменение существующих структур и институтов, она лишь отстаивает многополярность как принцип более справедливого системного устройства. Путин настаивает на том, что эти «институты достаточно универсальны и могут быть наполнены более современным содержанием, адекватным текущей ситуации, [для чего] требуется новое „издание“ взаимозависимости»74. Таким образом, Россия заявляет, что она является великой державой и последним оплотом международных традиций и морали в системе, которая больше не способна признать и оценить ее роль. При этом, используя подобную риторику, в глазах западных стран она скорее выглядит как токсичная ревизионистская держава, что естественно.

Наконец, третья и, возможно, самая важная тенденция связана с признанием. Путин демонстрирует хорошее понимание того, как играть в игру на признание. В подавляющем большинстве размещенных на сайте Кремля и направленных на международную аудиторию первоисточников Россию называют великой державой либо иностранные журналисты и политики75, либо некоторые отечественные акторы, лишь косвенно связанные с российской политической элитой76. Путин, напротив, почти никогда не называет Россию великой державой во внешнеполитическом контексте. Хотя он использует это выражение довольно часто, в большинстве случаев он применяет его к другим государствам (в основном к США77, а также к Китаю78, Франции79 и Индии80). В исключительных случаях он называет Россию великой державой во внешнеполитическом контексте, только когда проводит параллели с какой-либо восходящей державой (например, Индией)81. Однако в тех немногих случаях (17 раз в анализируемой выборке), когда он приписывает этот статус только России, он явно обращается к внутренней аудитории. Обычно это происходит, когда Путин посещает относительно малозаметные мероприятия, такие как молодежные конкурсы и форумы82, церемонии награждения ветеранов и других выдающихся людей83, заседания правительства84. Когда в своей инаугурационной речи (2004) он назвал Россию великой державой, он также обращался к внутренней аудитории и использовал это понятие в историческом контексте, настаивая на том, что величие должно быть «подкреплено новыми делами сегодняшних поколений»85. В другой раз, обращаясь к избирателям перед своим первым президентским сроком, Путин использовал это понятие, противопоставляя его российским реалиям и указывая на бедность и социальную несправедливость86. По его мнению, Россия всегда была великой державой, но в тот момент она была великой державой «в потенциале»87.

В ряде случаев, когда кто-то определял Россию как великую державу, Путин отметал это определение или не повторял его в своих ответах. В интервью Le Figaro он открыто протестовал против него, подчеркивая, что у России слишком много внутренних проблем, чтобы заниматься глобальными88. При этом он все же намекнул, что Россия остается великой державой на каком-то другом уровне, просто не на уровне великодержавного управления. В 2007 году на международном мероприятии Путин предположил, что для современной России, как и для Российской империи в начале 1900‑х годов, было бы гораздо лучше, если бы она «не корчила из себя великую державу»89. В 2014 и 2015 годах Путин настаивал на том, что Россия не хочет быть сверхдержавой, поскольку ей не нравится навязывать другим странам свои порядки и у нее достаточно пространства в собственных внутренних регионах. При этом Путин также дал понять, что критикует гегемонистские амбиции и что Россия не собирается отказываться от роли великой державы, то есть одной из нескольких равных (впрочем, этот посыл не был явным)90.

Иными словами, Россия также риторически апеллирует к институту великодержавного управления в его западном понимании и без труда признает, что другие могущественные государства входят в один клуб. Однако в международном контексте она не приписывает себе роль великой державы. При этом, выступая перед внутренней аудиторией, она упорно утверждает, что является великой державой, используя это понятие и связанный с ним образ в качестве мощного идеологического и мобилизационного инструмента.

В том, как развивалось понимание политического величия в России и в Европе, было много общего. Несмотря на временные задержки и определенную локальную специфику, можно сказать, что российский и европейский дискурсы развивались параллельно, то сближаясь, то отдаляясь друг от друга (см. главу 4). В моей реконструкции исторический репертуар дискурсивных проявлений политического величия и превосходства включает четыре отдельных, но генеалогически связанных модуса (mode)100, которые конкурировали и сменяли друг друга, по очереди претендуя на дискурсивную гегемонию: абсолютный, театральный, цивилизационный и социал-интернационалистический (содержание каждого из них я раскрою чуть ниже). Их конкуренция была как международной, так и внутригосударственной, то есть в пространстве одного национального дискурса в любой момент времени помимо гегемонного могли существовать (и часто существовали) другие модусы (в спящем либо маргинальном режиме)101. В то же время различные международные акторы (в данном случае – Россия и ее западные соседи) могли иметь различные гегемонные модусы политического величия или даже пребывать в дискурсивной неопределенности, когда гегемония оказывалась подорвана и вытеснялась конкурирующим (как внутри страны, так и в международном общении) модусом. Неважно, были ли эти два дискурса внутренне стабильными или оспаривались, но, если они существенно различались по доминирующим модусам, это создавало разногласие на международном уровне, и участвующие акторы вступали в фазу дискурсивной полемики, даже если они использовали вроде бы эквивалентные понятия и преследовали схожие цели.

В упрощенном виде, четыре вышеупомянутых модуса величия и их взаимное расположение можно представить в виде матрицы, вертикальная ось которой выражает отношение модусов к существующему миропорядку (консервативное либо революционное), а горизонтальная ось определяет главный механизм их собственной валидации (ауратический либо материалистический)102, как представлено на схеме 2.

Схема 2. Четыре генеалогически связанных модуса величия в политическом дискурсе России и предшествовавших ей политических образований

Несмотря на четко проведенные границы внутри этой классификации, каждый из модусов на самом деле – это открытая система и ни один из них не является герметичным. Следовательно, все они подвержены взаимопроникновениям. Так, дискурсивная эволюция становится возможной и, по сути, неизбежной на длительных временных промежутках – каждый модус несет в себе семя собственного разрушения. По той же причине, однако, соседствующие модусы всегда связаны между собой. Поскольку каждый дискурсивный конкурент вынужден осмысливать существующие практические последствия прежней гегемонной системы значений, новый модус никогда не будет достаточно революционен, чтобы полностью оторваться от принципов и понятий своего предшественника. Ниже я раскрываю значение всех четырех модусов и реконструирую последовательность их возникновения, доминирования и упадка в российском (и отчасти европейском) политическом дискурсе.

В России (а также, предположительно, в Европе к западу от России) наиболее древним способом осмысления политического величия было представление его в абсолютных терминах (см. главу 2). То есть политическая власть воспринималась как величественная (majestic) благодаря своей прямой связи с божественной властью. И хотя каждая конкретная репрезентация этого свойства зависела от сочетания земных ритуалов и созданных людьми символов, эти символы являлись лишь воплощением того, что, как считалось, существует независимо от человеческих чувств и восприятия. Постулируя прямую связь между божеством и государем как реальным воплощением божественной политической власти на земле, абсолютное величие одновременно является ауратическим и консервативным.

Оно ауратично, поскольку содержит элементы культа и предполагает неразрывную дистанцию между государем и народом (а также между разными государями). Оно основано на безусловном признании (внутреннем и внешнем) морального превосходства и политического величия суверена. Следовательно, абсолютное величие с неохотой поддается измерению, сравнению и системному признанию. Обычно оно черпает свою легитимность из истории и характера текущего режима, основанного на идее божественной интронизации. Абсолютное величие также носит ярко выраженный консервативный характер, поскольку оно эссенциализирует политические режимы и стремится защитить их от возможных трансформаций, которые могут поставить под сомнение их божественную родословную. Часто апелляция к такому типу величия выполняет функцию легитимирующей политической идеологии и может быть использована перед лицом внешних стратегических вызовов. Яркий пример ее применения – общение самого безжалостного русского царя (и успешного завоевателя) Ивана IV (1547–1584)103 со своими западными соседями: Юханом III Шведским, Стефаном Баторием из Речи Посполитой и Елизаветой I, королевой Англии (см. главу 2).

Когда Россия во второй половине XVII и в течение XVIII века активно пыталась присоединиться к уже формирующемуся европейскому обществу государств, она вместе с этим меняла доминирующий модус репрезентации политического величия на более соответствующий эпохе – театральный. В этом модусе политическое величие утрачивает свой эссенциалистский характер и универсалистскую основу. Оно реализуется в первую очередь через решительные действия и убедительные спектакли, дополненные восхвалениями и пышностью. Величие здесь уже не является каким-то внутренним и невидимым качеством. Оно становится свойством самого дискурса и текущего политического момента, а его валидация во многом зависит от результативности политических и/или военных действий и убедительности сопровождающих их зрелищ. В России подобный политический стиль был на пике в XVIII веке, когда панегирическая литература и проповеди чрезмерно восхваляли монархов как сакральных творцов и хранителей национальной славы и величия, подкрепленных военными победами (см. главу 3, особенно разделы 3.8–3.15). В Европе ранним примером претензии на театральное величие стало вступление Швеции в Тридцатилетнюю войну в 1630 году104.

Театральное величие остается ауратичным, но при этом становится революционным. Хотя оно по-прежнему опирается на внешние проявления и воспринимаемую дистанцию, оно отказывается от эссенциализма, который приписывал политическим режимам постоянные внеисторические черты и прямую связь с божественным. Таким образом, для изменения своего международного статуса важно было убедительно сыграть и пышно прославить свои поступки, и это часто срабатывало, даже если политический актор не мог похвастаться «правильным» политическим режимом и богатой историей. Российские монархи XVIII века широко использовали дискурс театрального величия как для оправдания своих радикальных внутренних реформ, так и для улучшения своего международного положения.

Тем временем в Европе политическое величие было переосмыслено еще раз. Абсолютный и театральный модусы политического величия были синтезированы в цивилизационный нарратив – универсалистский, но не эссенциалистский по своей сути (см. главу 4, особенно разделы 4.1–4.3). Хотя он постулировал существование единой семьи народов, развивающейся в одном общем направлении, позиция каждого отдельного политического режима на этой оси должна была быть установлена путем строгого цивилизационного анализа и сравнения. В то же время итоговый статус каждого режима не был фиксированным и мог потенциально меняться, если режим доказывал свою цивилизационную состоятельность высокими баллами в примерном списке, состоящем из таких трудноуловимых факторов, как культура, благосостояние, население, военное и технологическое развитие, политическая история и т. д. Подобное понимание всеобщего развития обусловило возникновение института великодержавного управления. Политическое величие стало восприниматься как плод политической истории отдельных государств. В то же время эти политико-исторические процессы по-прежнему рассматривались как части или этапы развития одного глобального целого, а великие державы взяли на себя роль главных движущих сил человеческого прогресса. Этот процесс подстегивала и трансформация международного права, когда на смену принципам естественного права пришло позитивное международное право, основанное на государственных практиках и легитимизировавшее колониальную политику (см. главу 4, раздел 4.1).

Цивилизационное величие утрачивает ауратичность, но обретает консервативный этос. Сравнительные исследования в политической сфере, ставшие возможными благодаря появлению статистики105, разрушили ауру власти, заменив ее пронизывающим взглядом «нежных цивилизаторов», заинтересованных в сохранении статус-кво106. При этом тот же модус величия способствовал формированию правовой иерархии государств, в которой положение России оценивалось в лучшем случае как неоднозначное. Тем не менее, получив место за столом переговоров, Россия охотно присоединилась к европейским великим державам в принятии и продвижении цивилизационного нарратива, который легитимизировал великодержавное управление и систему «Европейского концерта».

Однако, когда этот нарратив применяли к самой России, он часто играл не в ее пользу. Хотя российская политическая элита и несколько крупных промышленных и культурных центров страны были к тому времени основательно европеизированы (читай: цивилизованы), Россия в целом не походила на европейскую нацию из‑за ряда политических практик, унаследованных от традиций Великой степи107, бедности и страданий большей части населения108, а также гиперцентрализованного, неподотчетного и непредставительного автократического режима109. Картину еще больше омрачали многочисленные и зачастую непомерно ориенталистские путевые заметки о России, которые публиковались в Европе в XVIII–XIX веках110. Полностью впитав цивилизационный нарратив в своем политическом дискурсе, Россия тем не менее продолжала испытывать постоянные проблемы с признанием. С возникавшим в результате этого постоянным когнитивным диссонансом она решила бороться на международном уровне, прибегая к альтернативным модусам политического величия: например, к абсолютному величию, которое вышло на первый план во время Венского конгресса (1814–1815).

Однако внутри страны цивилизационный модус продолжал доминировать. В результате Россия создала дискурсивную конструкцию, которая одомашнивала величие. В этом процессе она в значительной степени опиралась на уже известную мобилизационную мощь и прошлое понятия «великая держава». Иными словами, то, что в европейской версии цивилизационного нарратива относилось к международной системе, было спроецировано на политическую историю и политический режим России. Правящие элиты дискурсивно представляли Россию как потенциально великую державу, что, в их представлении, было предопределено веками непрерывной политической практики. Однако, несмотря на то что Россия находилась на пути к величию, она еще не была по-настоящему великой – согласно существовавшему тогда консенсусу о природе политического величия, страна остро нуждалась в модернизации. Для этого Россия спроецировала цивилизационный нарратив внутрь. Другими словами, чтобы стать великой державой и легитимно заниматься колонизацией в других регионах мира, России сначала нужно было колонизировать саму себя. Так великодержавие превратилось из внешнеполитического вопроса в мощную внутреннюю идеологию и фактор укрепления режима, который переформулировал во внешнеполитических терминах то, что на самом деле было программой модернизации, ориентированной на внутреннюю аудиторию (см. главу 5, разделы 5.11–5.12).

В середине XIX века цивилизационный нарратив политического величия столкнулся с мощным дискурсивным соперником. Семьдесят лет спустя, после успешной социальной революции в России (1917), новый модус социал-интернационалистического величия временно заменил в российском политическом мейнстриме цивилизационный нарратив (хотя в Европе ему так и не удалось перестать быть маргинальным). Вдохновленный марксистским интернационализмом, он радикально переосмыслил существующие международные иерархии и категоризации в терминах политэкономии. Для марксистов стало важно не столько то, к какой нации принадлежит каждый человек или группа людей, сколько то, какое место они занимают в структуре экономических классов. Те, кто владеет средствами производства (например, фабриками и капиталом), позволяющими им извлекать прибавочную стоимость и увеличивать свои активы, принадлежат к классу капиталистов (буржуазии), независимо от их гражданства. Те, кто не владеет ничем, кроме своего труда, а значит, становится субъектом капиталистической эксплуатации, принадлежат к рабочему классу (пролетариату). Несмотря на то что марксисты воспринимают национальные границы как реальные и значимые, и пролетариат, и буржуазия являются прежде всего космополитическими экономическими классами – отсюда и интернационализм марксистской мысли.

Таким образом, в марксистском лексиконе понятие «великодержавное управление» не имеет самостоятельного смысла, поскольку международным порядком фактически управляют капиталистические классы западных государств, а представители власти являются лишь вспомогательными комитетами для урегулирования общих капиталистических вопросов111.

Как суверенные единицы, великие державы являются побочным продуктом накопления и перераспределения капитала, а вся имперская политика, по сути, является экономикой, то есть сугубо материалистична по своей природе. В конечном счете в рамках капиталистической социально-экономической формации все сводится к капиталу и ресурсам, хотя это основное стремление и маскируется идеологией национального или цивилизационного величия. Однако сами по себе великие державы не играют никакой роли в продвижении дела коммунизма, а значит, являются скорее регрессивными, чем прогрессивными акторами. Прогрессистский дух марксистского интернационализма, в котором он перекликается с цивилизационным дискурсом, делает его восприимчивым к другому типу величия. Это величие проистекает из исторического детерминизма марксистов, а именно их полной уверенности в конечной точке человеческого прогресса (коммунистическом бесклассовом обществе). Такое величие оперирует не на уровне международных отношений, а на уровне отношений между классами и в конечном счете Истории112.

Помимо подчеркнутого материализма, марксистский интернационализм носит ярко выраженный революционный характер. Являясь самым ярким примером критической теории, он встал на сторону слабых внутри международной системы и сосредоточился на их просвещении и мобилизации на дело всемирной рабочей революции. Так национальное величие, делегитимизированное как понятие, было заменено революционной миссией, возложенной на мировой пролетариат в целях создания бесклассового общества будущего во всем мире113. Однако, как уже говорилось выше, каждый модус несет в себе семя своего разрушения. Социал-интернационалистическое величие базировалось на амбивалентном марксистском отношении к нациям, которое довольно скоро (уже в 1930‑х годах) стало шлюзом для проникновения в марксистский нарратив элементов цивилизационного модуса и возникновения идей о великих державах и великодержавном управлении в самом ядре советской идеологии.

Иосиф Сталин (1924–1953) сделал решительный шаг к новой легитимации великодержавного управления, и каждому последующему советскому лидеру приходилось как-то справляться с унаследованным дискурсивным напряжением. Никита Хрущев (1958–1964) попытался возродить изначальные ленинские принципы марксистского интернационализма, но вскоре был снят с должности. Леонид Брежнев (1964–1982), напротив, ставил во главу угла роль Советского Союза как традиционной великой державы. И хотя формально международное социалистическое величие сохраняло свою дискурсивную гегемонию на протяжении всего срока пребывания Брежнева у власти, фактически оно было подорвано изнутри. Значительная часть советской политической элиты, особенно КГБ и армия (которым во многом наследуют нынешние российские силовики), де-факто вернулась к цивилизационному модусу, а именно к русскому великодержавному шовинизму как его непосредственному воплощению114. К тому времени, когда Михаил Горбачев (1985–1991) наконец начал умеренно открытую дискуссию об идеологии и экономической политике советского режима, объявив гласность и перестройку, условия для коллапса советского политического дискурса уже были созданы. Под влиянием частых отсылок Горбачева к универсальным ценностям, глобальным вызовам и угрозам, а также к единой семье народов марксистский интернационализм с его революционным духом и предрасположенностью к критическому анализу полностью дискредитировал себя в глазах общества.

После распада Советского Союза Россия подошла к очередной дискурсивной развилке. Симптоматично, что в этот исторический момент первое, что произнес новый президент России Борис Ельцин (1991–1999), выступая в конгрессе США в 1992 году, было то, что он «президент страны с тысячелетней историей [и] гражданин великой державы, сделавшей свой выбор в пользу свободы и демократии»115. В предоставленном последовательном переводе «великая держава» была ошибочно переведена на английский как «великая страна» (great country), а основное внимание получила последняя фраза, в которой фигурируют «свобода» и «демократия». Вероятно, таково было всеобщее убеждение: новая Россия была настолько экономически слабой и нестабильной, что не могла быть достойна статуса великой державы. Она не собрала все пункты из цивилизационного списка и переживала фундаментальную трансформацию.

Однако выбор слов Ельцина, особенно во вступительной фразе, которой предшествовали и за которой последовали три с половиной минуты бурных оваций, конечно же, не был случайным. Дискурсивный разрыв, который переживала Россия в предыдущие годы, заставил ее политическую элиту искать альтернативные, но при этом надежные якоря идентичности. Хотя свобода и демократия безусловно играли важную роль, наиболее фундаментальные и резонансные тропы должны были быть заимствованы из того дискурсивного наследия, который у России уже имелся, а он, напомню, принадлежал стране, которая (1) ни разу не избирала свое правительство в ходе свободных и честных выборов116, (2) едва ли могла позволить себе этнический национализм как подходящее решение всех проблем и (3) не имела традиции гражданского национализма.

Поэтому отсылка к великодержавию была довольно логичным выбором: она давала гражданам ощущение исторической преемственности, чувство гордости, которое в некоторой мере компенсировало убогие реалии 1990‑х годов, обладала мощным мобилизационным потенциалом, который был активирован также в 1930–1940‑х годах (то есть для какой-то части домашней аудитории это звучало знакомо). Что немаловажно – понятие «великая держава» обладало дискурсивными характеристиками, которые не требовали обязательной внешней валидации. Оно могло включать в себя относительную слабость и отсталость, как это уже не раз бывало, когда Россия апеллировала к абсолютному величию (см. главу 2, разделы 2.5 и 2.6). И наконец, к 1980‑м годам великая держава уже стала одной из важнейших идентичностей для советской бюрократической элиты, большинство представителей которой без проблем соединили ее с официальной гегемонией социал-интернационалистического величия (см. главу 6, особенно раздел 6.4), а затем и сами благополучно перешли в политическую элиту современной России, прихватив с собой и свои идентичности117.

Иными словами, не стоит удивляться тому, что Ельцин решил включить это понятие в первое же предложение своей речи в конгрессе – речи, которая представляла мировой аудитории новую Россию. Логично также, почему впоследствии Путин выкрутил тумблер этого дискурса на максимум. Однако таким образом Россия не только официально возродила цивилизационный модус величия в качестве своей новой дискурсивной гегемонии, но и обрекла себя на ряд вызовов, аналогичных тем, что она пыталась решить ранее, особенно в XIX и начале XX века. При этом она вновь усвоила дискурсивные рамки, которые были консервативны и материалистичны одновременно. Они усиливают голос тех крупных акторов, которые уважают международный политический статус-кво, но при этом включают в себя жесткую международную иерархию, выстроенную и поддерживаемую посредством строгой сравнительной оценки материальных, идеологических, культурных и политических факторов. В таких условиях Россия может рассчитывать лишь на частичное признание, которое никогда не удовлетворит ее неуемное стремление оставаться (1) подчеркнуто уникальной и (2) равной великим державам одновременно.

Как показали события последних трех десятилетий, Россия активно пользуется свободой действий, предоставляемой смешением понятий great power и великая держава, чтобы не только гарантированно получить внутреннюю поддержку, но и внятно заявить о своих международных привилегиях. Это объясняет и разницу между семантическими полями понятий, и неизменную привязанность России к своей великодержавной идентичности. Временами концептуальный разрыв между двумя понятиями представляется международной аудитории слишком широким, что вызывает критику и непонимание. Важно отметить, что иногда российская трактовка великодержавия плохо воспринимается и собственным населением. Отсюда социологические флуктуации предпочтений между разными версиями идеальной России в глазах российской общественности: «великой державой, которую уважают и побаиваются другие страны» и «страной с высоким уровнем жизни, пусть и не одной из самых сильных стран мира»118. Будет ли общественный выбор в пользу великой державы снижаться и дальше – вопрос открытый. Однако тот факт, что социологи из Левада-Центра119 формулируют свой вопрос как «или – или», говорит о том, что в ближайшее время цивилизационный модус политического величия никуда не денется. На схеме 3 представлена эволюция понятия «великая держава» в российском политическом мейнстриме.

Схема 3. Последовательность доминирующих модусов величия в политическом дискурсе России и предшествовавших ей политических образований

Серая шкала обозначает стабильность и стройность доминирующего дискурсивного модуса величия от очень стабильного и стройного (черный цвет) до оспариваемого (серый цвет) или искаженного (меняющийся цвет). Если модус обозначается как оспариваемый, это значит, что государство в общем принимает семантику и рамки этого модуса как легитимные, но, сталкиваясь с неполным признанием, все чаще опирается на альтернативные модусы величия, чтобы преодолеть комплекс неполноценности. Если модус обозначается как искаженный, это значит, что в официальном дискурсе модус сохраняет свою монополию, но либо его изначальная семантика искажается из‑за внесения в нее инородных смыслов, либо акторы не воспринимают семантику этого модуса всерьез.

Только в начале XV века слова великая и держава стали изредка встречаться вместе, и лишь в XVI веке они стали употребляться так систематически. Первоначально они соединялись в прилагательное великодержавный, которое можно перевести как «обладающий большой властью» и использовалось в основном для обозначения великих князей. Во втором десятилетии XV века оно несколько раз использовалось в житии одного из самых почитаемых в Русской православной церкви святых – Сергия Радонежского161. Чаще всего великодержавный князь переводится просто как великий князь, но прилагательное также использовалось для обозначения больших городов (великодержавных градов), то есть тех, где проживали великие князья. Это же прилагательное использовалось и в некоторых более поздних летописях162.

Насколько мне известно, самым ранним и близким к великой державе словосочетанием является держава велия, которое использует в начале XVI века Максим Грек, писатель греческого происхождения, учившийся в Италии и вдохновлявшийся Джироламо Савонаролой. Грек использовал это выражение для описания Франции, говоря, что это «держава великая, и славная, и богатая бесчисленными благами» (церк.-слав. дръжава велия163). Контекст дает понять, что для Грека держава уже была государством, а не властью, дарованной Богом, а велия указывала скорее на большие размеры страны, чем на ее качественное политическое превосходство, несмотря на то что на современный русский язык это слово переведено как великая. Это могло быть как простым совпадением, так и значимым переломным моментом. Как бы там ни было, труды Грека открыли новый период в эволюции русского великодержавного дискурса, когда политическое величие и превосходство Российского государства было явным образом осмыслено и выдвинуто на первый план. Этот дискурсивный перелом связан преимущественно с Иваном Грозным, унаследовавшим русский престол в 1533 году (коронован на царство в 1547 году), и с первой имперской экспансией на восток, проводившейся под его руководством.

Когда речь заходит о Великой России (или Великой Руси), требуется пояснение. Называя средневековую Русь и Московию раннего Нового времени великой, древнерусские авторы могли иметь в виду несколько вещей. Иногда прилагательное использовалось в географическом смысле, чтобы отличить Великую Русь от Малой Руси – Галицко-Волынского княжества (ныне Западная Украина)164. Однако во многих случаях было очевидно, что прилагательное великий выполняет иную смысловую функцию. Например, в источнике XVI века «Сказание о князьях владимирских» географическая интерпретация слова великий могла быть только анахронизмом, поскольку описанные в «Сказании» события происходили задолго до появления географического различия165. Более того, некоторые исследователи древнерусской литературы утверждают, что «Сказание» могло быть создано в политических целях как идеологический памфлет166. Некоторые его идеи широко использовались в дипломатических спорах в периоды правления Василия III (1505–1533) и Ивана IV (1533 [1547]167–1584). Например, фальшивая генеалогия русских царей, восходящая к римскому императору Августу, а также перенос царских регалий из Византии в средневековую Русь в ходе правления Владимира II Мономаха (1113–1125)168.

Если «Сказание» действительно выполняло идеологическую функцию, то величие, приписываемое Московии раннего Нового времени, на самом деле могло означать некое качественное отличие русской государственности, которое стали признавать и пропагандировать русские авторы XVI века. Вероятно, это отличие возникло на пересечении политики и религии. По словам автора «Сказания», действующий византийский император Константин IX Мономах отправил послов к своему внуку Владимиру II Мономаху с просьбой принять его регалии и заключить мир, «[и] тогда церковь Божия утвердится, и все православие в покое пребудет под властью [византийского] царства и твоего [Владимира] свободного самодержавства великой Руси, так что теперь будешь ты [Владимир] называться боговенчанным царем… рукою святейшего митрополита кир Неофита с епископами»169.

Скорее всего, вся история с передачей регалий – выдумка XVI века (на момент смерти Константина Владимиру было всего два года, и, поскольку он не был старшим сыном, его шансы унаследовать великокняжеский престол были крайне малы; кроме того, его, конечно, никогда не называли царем)170. Но это было неважно: приписывание Российскому государству некоего качественного величия становилось вполне реальным феноменом. Сначала он едва заметно проявился в «Сказании», а затем стал нормой, когда был опубликован другой литературный памятник – «Казанская история».

«Казанская история», созданная в 1564–1565 годах, повествует о трехсотлетних отношениях Руси с Золотой Ордой, которые завершились военным походом Ивана IV 1552 года, длительной осадой Казани, ее окончательным взятием и падением Казанского ханства – осколка Золотой Орды, основанного в середине XV века. Жанр летописи анонимный автор определил как новое сказание, и именно оно оказывается первым источником в «Библиотеке», где характеристика великий регулярно приписывается не только правителям и другим личностям, но и державе (государству или власти), ее синонимам (например, царству), России и Русской земле171.

Описывая передачу власти от Василия III к Ивану IV, автор «Казанской истории» пишет, что «отец его всю великую власть Русской державы даровал ему после своей смерти»172. Иван же, достигнув совершеннолетия (ему было всего три года, когда умер Василий), «принял… после смерти отца своего всю власть великого Русского царства Московского… и нарекся он царем всей великой России173». После победы над Ханством, замечает автор, «перестала Казань окончательно быть независимым царством и против своей воли подчинилась великому царству Московскому»174. Наконец, когда речь заходит о внутренней политике Ивана, то, согласно «Истории», «пытался он и старался всякую неправду, и бесчестье, и неправедный суд… вывести по всей своей земле и насеять в людях и взрастить правду и благочестие. И для того по всей великой своей державе… расселил разумных людей… и заставил всех людей присягнуть ему на верность, как некогда Моисей израильтян»175. В результате этого внутреннего переустройства и внешней экспансии «воссиял ныне стольный и прославленный город Москва, словно второй Киев… как третий новый великий Рим, воссиявший в последние годы, как великое солнце, в великой нашей Русской земле176».

Несмотря на то что в каждом отдельном случае прилагательное великий сложно интерпретировать однозначно, можно с уверенностью утверждать, что в «Казанской истории» оно довольно часто приписывалось Русской земле, державе и царству не как географический индикатор (что видно из грамматики, как в «великой нашей Русской земле») и не как хвалебный эпитет (так как он встречается чрезвычайно регулярно). Можно также предположить, что, поскольку оно часто употреблялось при упоминании Руси, царства или власти (в значении «правление»), оно не было (или не всегда было) характеристикой размера. Но если прилагательное великий, стоящее перед державой (в значении «власть» или «государство») или его синонимами (властью, царством и государством), можно рассматривать как качественную дифференциацию, то в чем возможный смысл этой дифференциации?

Один из вероятных ответов на этот вопрос можно найти уже в самой «Истории», в той части, где автор описывает коронацию Ивана на царство в 1547 году и международную реакцию на нее. 16 января 1547 года Иван IV был «помазан святым миром и венчан… по древнему царскому обычаю, как и римские, и греческие, и прочие православные цари поставлялись… и был он во всем подобен деду своему, великому князю Ивану. До него ведь никого из его прадедов не называли в России царем, и не смел никто из них венчаться на царство и зваться тем именем, остерегаясь зависти и нападения на них поганых и неверных царей»177. Это самопровозглашение вызвало международный резонанс, который, по словам автора летописи, был благоприятным. «Удивились, услышав об этом, все враги его: поганые цари и нечестивые короли, и похвалили его, и прославили, и прислали к нему своих послов с дарами, и назвали великим царем и самодержцем»178. Утверждалось, что османский султан даже прислал Ивану письмо, в котором говорилось, что отныне он признает Ивана великим царем и «все орды… к твоим [Ивана] границам подступать не смеют»179.

Традиционно этот дискурсивный перелом интерпретируется как отражение изменения статуса российского монарха в зарождающейся международной иерархии XVI века. Освободившись от ордынской зависимости и наблюдая падение Константинополя в предыдущем столетии (которое фактически превратило Россию в последний оплот православного христианства), российские правители, по всей видимости, стали стремиться к высшему политическому титулу в мире – императору (или его русскому эквиваленту – царю). По словам Чернявского, «миф [о правителе] сместился от святых князей Руси к имперским правителям Рима, Константинополя и Киева как образцам и предтечам московского царя»180.

Действительно, то, что в XVI веке характеристика Российского государства как великого стала обозначать претензию на некий высший международный ранг, который, как считалось, качественно отличался от более низких рангов некоторых других государств, выглядит вполне правдоподобно. Однако не менее верно и то, что механизм подтверждения этого ранга имел мало общего с непосредственной оценкой относительной политической зависимости, природных ресурсов, размера, военной мощи либо каким-то другим видом объективного сравнения разных политических образований. Вместо этого существовала вера в то, что величие основывается на определенных свойствах внутриполитического режима, а его международное признание зависит от провозглашения некоего эссенциального превосходства и последующего безоговорочного признания морального первенства и политического величия российского правителя. По крайней мере, так это было представлено во внутреннем дискурсе – например, когда автор «Казанской истории» описывал якобы имевшую место международную реакцию на коронацию Ивана IV.

Зачастую такая эссенциалистская трактовка политического величия заставляла наблюдателей за российской политикой – особенно наших современников – говорить о русском мессианстве, движимом неким эсхатологическим рвением181. Я, однако, утверждаю, что приписывание мессианских настроений правителям Московского княжества раннего Нового времени, вероятно, является анахронизмом и уводит нас от реального вопроса: современники Ивана IV писали о политическом величии именно в таком ключе не потому, что считали своей миссией завоевание мира, а потому, что понимали величие в целом и механизм его актуализации в абсолютных терминах. Более того, они были вынуждены задуматься на эту тему, испытывая ощутимые стратегические и идейные вызовы, исходящие от их западных соседей. В ответ они принялись конструировать величие российской государственности, опираясь на доступные им дискурсивные ресурсы, заимствованные из религиозных писаний. Последние, как я показал выше, представляли величие как продукт божественного возведения на престол в сочетании с надлежащими отношениями между правителем и подданными. Чтобы проиллюстрировать это, я обращаюсь к одному из самых известных дискурсивных памятников XVI века – дипломатической переписке Ивана IV.

В политической истории России было несколько периодов, когда идея политического величия страны продвигалась наиболее активно. Почти без исключения это были периоды политического и экономического упадка. Чтобы понять, почему так происходило, полезно рассмотреть функции политических идеологий, понимаемых не в качестве пропагандистских инструментов, помогающих создать ложное сознание, а как «[культурные] шаблоны… для организации социальных и психических процессов»195. Клиффорд Гирц утверждал, что идеология вступает в игру, когда другие образцы социального поведения и мобилизации (будь то традиции или институты) либо отсутствуют, либо претерпевают фундаментальные изменения. Иными словами, идеология обретает важность тогда, когда стабильность утрачена, а общество проходит через период испытаний196. Как показывает история, экономические, социальные или военные кризисы часто совпадают по времени с идеологическими подъемами. Эрих Фромм показал, как крах социального порядка в межвоенной Германии способствовал возникновению и росту популярности национал-социализма, который в условиях экономического и политического хаоса предложил формулу спокойствия, идеологической уверенности и бегства от непереносимой и дезориентирующей действительности197. Аналогичным образом, критикуя фундаментальный труд Теды Скочпол о социальных революциях198, Уильям Сьюэлл настаивал на том, что неминуемое банкротство, подстегиваемое институциональными и идеологическими противоречиями дореволюционной Франции, ввергло страну в кризис 1789 года, катализировавший гораздо более быстрое утверждение идеологии Просвещения199.

Пожалуй, первый период нестабильности и раздробленности начался в XI веке, после смерти Ярослава Мудрого (1016–1054), выдающегося законодателя древнерусской истории и, судя по удачным династическим бракам его многочисленных отпрысков, одного из самых интегрированных в политико-династический универсум средневековой Европы монархов. В годы его правления существовала «лествичная» система престолонаследия, согласно которой сыновья великого князя наследовали Русь как семья, а старший из них с резиденцией в Киеве должен был быть первым среди равных200. После его смерти последовали многочисленные конфликты201. Лествичная система изначально вызывала напряжение и вражду между представителями правящей семьи202, что и привело в итоге к довольно продолжительному периоду феодальной раздробленности. Пытаясь разрешить политический кризис, внук Ярослава Мудрого, сравнительно успешный великий князь XII века Владимир II Мономах стал первым, кто попытался создать и популяризировать объединяющий идеологический нарратив. По своей сути, его идеология должна была одновременно резонировать с общим набором смыслов, усвоенных массами, и продвигать довольно конкретный политический посыл.

«Поучение Владимира Мономаха» – важная часть «Повести временных лет», выдающегося произведения древнерусской литературы и основного источника для понимания истории восточных славян203. В «Поучении» Владимир выражает свою озабоченность частыми военными конфликтами среди потомков Ярослава и утверждает, что эти внутрисемейные войны значительно ослабляют Киевскую Русь и увеличивают вероятность набегов. Чтобы изменить ситуацию, Владимир II проницательно подхватил и усилил в политических целях культ Бориса и Глеба, двух младших сыновей крестителя Руси Владимира Великого, которые были убиты своим братом в ходе междоусобной борьбы204. Идея заключалась в том, что князья, ставшие впоследствии первыми древнерусскими святыми, вместо того чтобы поднять оружие против старшего брата, сознательно предпочли принять мученическую смерть. Это был ясный сигнал членам правящей династии о необходимости соблюдать порядок престолонаследия и повиноваться старшим родственникам.

Судьба Бориса и Глеба по множеству причин была довольно странным выбором для создания объединяющего идеологического нарратива. Они умерли молодыми, прежде чем успели добиться чего-то в политике, не были ни героями войны, ни мудрыми государственными деятелями. Согласно «Повести временных лет», у Бориса был единственный шанс проявить свои воинские таланты, когда умирающий отец послал его воевать с половцами, но, не найдя их, он вернулся домой с пустыми руками205. Даже по православным меркам Борис и Глеб не отвечали необходимым для канонизации критериям: они были мирянами и погибли не как мученики за Христа, но были убиты в ходе династического конфликта.

Судя по всему, основная политическая идея культа этих князей заключалась в том, что истинная сила и величие могут быть достигнуты только через покорность и смирение, что можно рассматривать как православную версию самопожертвования ради общего блага, но с явным коллективистским подтекстом. В целом «Поучение» хорошо соотносилось с православной этикой206. Как на политическом, так и на личном уровне величие могло трактоваться похожим образом. Например, известный текст 1076 года, представлявший собой сборник «мудрых мыслей», заимствованных из греческой философии и переведенных с соответствующими изменениями на церковнославянский язык, призывал своих читателей: «Возрадуйся смирением, ибо та высота, что от смирения, непобедима, и в этом – величие»207. Это и был политический посыл прикладной морали, который продвигался среди «новых людей»208 Киевской Руси209. Таким образом, впервые (но не в последний раз) в русской истории идея политического величия и превосходства была связана с православным христианским идеалом самоотречения и жертвенности. Естественно, новая идеология не смогла положить конец всем внутридинастическим распрям. Однако в древнерусском дискурсе она часто представлялась как основа общей политической идентичности и, что немаловажно, соединяла идею истинного политического величия с этикой православного христианства210.

Почему политический и религиозный дискурсы оказались так хорошо совместимы, лучше всего объясняет Чернявский, который исходит из особенностей процесса христианизации Руси. По его мнению, устойчивая связь между величием и смирением была следствием того символического места, которое великие князья занимали в интериоризированном ими дискурсе. Он утверждает, что до того, как оно стало составляющей христианской религии, государства в светском понимании на территории Киевской Руси не существовало211. Таким образом, поскольку христианская вера и государство для новообращенного общества были практически синонимами, любой князь, занимающийся государственными делами, автоматически становился служителем Христа – отсюда и необычайно высокое их число среди православных святых.

Образ святого князя направлял внимание общества на личность правителя, который, как считалось, был одним целым со своими должностью и властью, дарованными Богом212. Отсюда следует, что западную идею о наличии у князя двух сущностей – божественной и человеческой – нельзя было легко применить к Руси, где личность правителя обладала такой же святостью, как и его функции и должность. Вместо этого существовал дуализм иного рода, который Чернявский описывает как «мистическую диалектику, в которой, будучи славным царем, [каждый русский правитель должен был стремиться к] монашескому смирению, а это смирение, в свою очередь, умножало и обосновывало славу его правления»213. Многие из них в попытках реализовать этот принцип в своей политической практике принимали монашеский постриг на смертном одре.

Мотив, связывающий величие с жертвенностью, продолжает присутствовать в современном российском великодержавном дискурсе (хотя и в довольно извращенном виде). Сложно объяснить иначе то, что имел в виду Путин, когда говорил на Валдайском форуме о мученичестве в контексте таких традиционных для великих держав тем, как ядерное сдерживание и ответный удар, заявляя, что «агрессор… будет уничтожен… и мы как мученики попадем в рай, а они просто сдохнут, потому что даже раскаяться не успеют»214. По всей видимости, в его понимании мученичество и великодержавие действительно как-то связаны друг с другом через семантику финальной, очистительной жертвы.

Смешение собственно религиозного идеала смирения как свойства личности русских князей с его политико-идеологической функцией, которое происходило с зарождения культа Бориса и Глеба, породило тенденцию, оказавшую долгосрочное влияние на российский великодержавный дискурс. Благодаря ему стало возможным подчеркивать относительное превосходство Киевской Руси, а затем и Московского княжества в периоды политического и экономического упадка. Когда дела у России шли хорошо, ее превосходство над другими государствами явно не подчеркивалось в отечественном дискурсе. Напротив, акцент делался на равенстве, то есть на принадлежности к сообществу равноправных политических образований, объединенных христианской религией. Например, важнейшей темой заглавного произведения «Библиотеки», религиозно-международного манифеста митрополита Иллариона, написанного в 1037–1043 годах, является именно равенство всех народов215, что, кстати, противоречило широко распространенным средневековым теориям об избранном народе, всемирной империи и вселенской церкви216.

Однако равенство всегда отодвигалось на второй план, когда (древне)русская государственность оказывалась в тяжелом положении. В такие моменты мыслители часто подчеркивали неоспоримое превосходство над соседями, всегда чрезмерно превознося величие и мощь государства. Я проиллюстрирую эту тенденцию на примере дискурса, созданного во время двух серьезных политических кризисов. Первый произошел в XIII веке, когда Киевская Русь подверглась нашествию восточных соседей (которое вылилось в два с лишним века политической зависимости, которую с легкой руки Николая Карамзина часто называют монголо-татарским игом). Второй кризис – длительное междувластие начала XVII века, известное также как Смутное время (1598–1613).

Первый источник «Библиотеки», однозначно указывающий на превосходящее политическое положение Киевской Руси в сравнении с другими христианскими и языческими политическими сообществами, носит красноречивое название «Слово о погибели Русской земли». Предположительно, этот текст был написан между 1238 и 1246 годами, то есть как раз во время крупного нашествия хана Батыя. Повесть беспрецедентным образом прославляет огромные территории, православную веру, великих русских князей и воинов, а также богатейшие ресурсы страны. Справедливости ради стоит отметить, что эта приписываемая слава основывалась в основном на внушаемом другим политическим образованиям страхе, прошлых военных успехах и внешнем признании, выражавшемся в дарах и подношениях, которые русские князья якобы получали из‑за границы217.

Первоначально «Слово» должно было стать предисловием к утерянной светской биографии Александра Невского, чей образ был впоследствии поднят на щит сталинской культурной политикой как пример прогрессивного правителя, сделавшего Русь великой. Однако в похожем агиографическом источнике того времени тема проецирования страха за пределы Руси также присутствует218. Именно тогда же чудища и злодеи из русского фольклора стали напоминать и обобщенно представлять врагов. До этого они, как правило, олицетворяли собой языческое прошлое Киевской Руси219. Поскольку иноземные вторжения происходили одновременно и на восточных, и на западных границах того, что подспудно воспринималось как «Русская земля», очевидно, что все эти тексты могли служить как мобилизационным, так и связанным с идентичностью целям220.

Подобно семантической связи между мученичеством и величием, связь между величием и проекцией страха за границу по сей день остается важным элементом российского великодержавного дискурса. Симптоматично, что один из двух образов идеальной России, между которыми предлагается выбирать респондентам негосударственной исследовательской организации Левада-Центр221, формулируется как «великая держава, которую уважают и побаиваются другие страны»222. И если предыдущие примеры призваны лишь дать пищу для размышлений, то в данном случае можно смело утверждать, что следующий момент расцвета великодержавной риторики в российском политическом дискурсе пришелся на Смутное время (1598–1613). В это время Московское княжество раннего Нового времени пережило не только голод, унесший жизни сотен тысяч человек, но и оккупацию Речью Посполитой, гражданскую войну и нескольких самозванцев на троне.

Если в XVI веке мысль о том, что Московское княжество – это великая держава (как политическое образование или тип правления), присутствовала в основном в царской дипломатической переписке, одном широко распространенном литературном произведении и одном историографическом труде, то после смерти в 1598 году слабого здоровьем наследника Ивана Грозного Федора, по некоторым данным имевшего нарушения психики, подобная риторика проникла практически повсюду. В одном из вскоре созданных биографических источников автор приписывает величие практически всему, что имело отношение к государственности и власти: «великая Россия», «великое русское государство», «великая российская держава», «великое российское царство», «великая богохранимая держава», «величайший скипетр российского царства», «превысочайшее российское царство» и т. д.223

Учитывая, что последние годы властвования Ивана Грозного, а затем несамостоятельное правление Федора (1584–1598), сменившееся единоличным нахождением на престоле его опекуна и тестя Бориса Годунова (1598–1605), были периодом глубокого политического упадка, интересно сравнить официальную риторику, описывающую их деятельность как царей. Среди прочих источников она доступна сегодня в виде праздничных тостов, написанных специально для Ивана и Бориса. В тосте для Ивана царю и его семье довольно скромно желают крепкого здоровья, военных побед и Божьего покровительства. В целом тон этого тоста не слишком помпезный – несмотря на все завоевания, ни сам царь, ни его государство или власть не именуются великими (кроме стандартного титула великий князь)224. Напротив, во втором тосте Борис представляется как «великий государь и великий князь и самодержец», а также «государь и обладатель великой и превысочайшей, пресветлой и преславной царской степени величества», «христолюбивый… Богом избранный и Богом почтенный, Богом преукрашенный, Богом дарованный, Богом (на царство) венчанный, Богом помазанный»225. За столь объемным титулом во вступительной фразе следует прямое утверждение имперского статуса Московского княжества: «в своих преславных великих государствах превысочайшего Российского царства»226; а затем – оценка его международного положения: «И все бы великие государи воздавали честь и славу [Борису] по [его] царскому [то есть императорскому] чину и по достоинству»227.

Очевидно, что подобная риторика имела мало общего с политическими достижениями и реалиями того времени: Борису Годунову пришлось царствовать при весьма неблагоприятном стечении политических обстоятельств. И если не списывать такой тон на простую любовь Бориса к лести, можно предположить, что процитированная выше экзальтация могла обуславливаться именно глубиной текущего политического кризиса, как это уже случалось ранее с дискурсом, одобряемым и продвигаемым политической элитой. Тем временем в рамках еще одной мобилизационной идеологии идея политического величия России была вновь предложена народным массам.

Призывающий к вооруженному сопротивлению иноземным захватчикам памфлет «Новая повесть о преславном российском царстве» был написан как патриотическое обращение к народу в ответ на польско-литовскую интервенцию декабря 1610 – февраля 1611 года228. Известно, что он распространялся с соответствующей целью накануне Московского восстания в марте 1611 года. В нем повествуется о происходившей в это же время осаде Смоленска. Анонимный автор на протяжении всего текста практически без изменений использует в отношении Московского княжества такие выражения, как «великое государство» и «наше великое Российское царство». Однако самое интересное заключается в авторской контекстуальной интерпретации этого величия, поскольку им уже нельзя наделить отсутствующую фигуру царя. Примечательно, что слово «держава» вообще ни разу не употребляется в этом тексте. Являясь атрибутом, изначально принадлежавшим законному правителю, в его отсутствие оно не имело другого наличествующего субъекта, с которым его можно было бы легко соотнести. Таким образом, политическим акторам начала XVII века необходимо было либо пересмотреть политический статус Московского княжества, либо найти новую оболочку для абсолютного величия, способную в условиях продолжающегося кризиса престолонаследия сохранить особый способ политической идентификации.

В европейской истории кризисы престолонаследия, в том числе у ближайших западных соседей Московского княжества, происходили повсеместно. Одновременно с этим большинство стран Европы пережили крах религиозного универсализма, что, в свою очередь, стало предпосылкой последовавших важных сдвигов в политическом мышлении. Во-первых, как истинное сосредоточие власти стало восприниматься не физическое тело короля, а территория его владений. Во-вторых, ряд политических образований отказался от стремления к признанию себя в качестве (составной части) империи в пользу суверенного государства229. Однако в России, как можно судить по «Новой повести», проблема престолонаследия решалась по-другому. Величие, как его понимал и развивал Иван IV, то есть как качество политического режима, подпитываемого религиозным универсализмом, не перенеслось на образ Московского княжества как сильного и суверенного государства в международной иерархии. Вместо этого величие, которое продолжало интерпретироваться в сугубо религиозных терминах, временно переместилось с фигуры давно отсутствующего законного монарха на фигуру нового государя – патриарха Гермогена, арестованного интервентами в Москве.

В «Новой повести» Гермоген наотрез отказывается сотрудничать с польско-литовскими войсками в вопросе смены веры. В своей непреклонности патриарх изображается как истинный суверен, что отражено в этимологии слова «держава» (от «держать»). Он удерживает страну от распада, как «непоколебимый столп сам мужественно и непреклонно духом своим стоит»; и если бы не этот «государь, все здесь держал, то кто бы другой такой же встал и нашим врагам и губителям мужественно противостоял?!»230.

Таким образом, благодаря мобилизующей идеологии Смутного времени идея политического величия в Московском княжестве XVII века вместо секуляризации получила новый, еще более религиозный извод. Возможно, так произошло потому, что православная вера была по-прежнему самым распространенным культурным шаблоном и ее идеология удовлетворила запрос. Идеалы смирения и покорности, которые сплелись с русским представлением о должном политическом устройстве, а также приписываемое абсолютное величие сделали данную идеологию популярной. В результате, несмотря на кажущуюся пассивность, она обеспечила масштабную мобилизацию общества.

Конец династии Рюриковичей в 1598 году вызвал фундаментальную трансформацию господствовавшего тогда понимания верховной власти в Московском княжестве раннего Нового времени. Божественное величество, которым ранее наделялись царский пост и фигура царя как наместника Бога в управлении земными делами, в связи с продолжающимся кризисом престолонаследия должно было, пусть и временно, переместиться в другие дискурсивные оболочки. В течение последующих 15 лет величество московского режима – а значит, и его политическая легитимность в глазах подданных – регулярно утверждались или приписывались различным представителям московского общества раннего Нового времени: от протоолигархов (Семибоярщина) и церковной элиты (патриархи Гермоген и Филарет) до народа как такового (ополчение Минина и Пожарского). Ниже я реконструирую некоторые этапы и проблемы на пути этого процесса, а также опишу решающую роль, которую сыграла православная церковь в сохранении преемственности представлений раннего Нового времени о политическом величии в Московском княжестве.

В предыдущей главе я показал, как идея государства241, которое в прежнем представлении было частным уделом великого князя, была дискурсивно присвоена жителями «великого государства Московского»242. Так, в «Новой повести о преславном Российском царстве»243, значимом политическом памфлете, широко распространявшемся в Москве во время польско-литовской интервенции зимой 1610/11 года, Московия почти без исключений именуется «нашим Великим государством»244. Историк Михаил Кром, реконструировавший генеалогию русского патриотизма, считает это время и контекст важнейшими для зарождения русского национального самосознания245.

Учитывая масштабы социальной мобилизации в начале 1610‑х годов, сообщество подданных (оно же «народ») казалось естественным альтернативным локусом суверенитета. Возможно, московиты, сумевшие организоваться и успешно защититься от оккупации, но все еще не имевшие легитимного в глазах народа царя, могли бы использовать этот случай для переосмысления своего политического сообщества по этим новым принципам. Вступительный призыв «Новой повести» наводит на мысль, что идея патриотического общества могла зародиться именно здесь:

Однако в других источниках того времени народ как политическая категория часто описывается как пассивный объект обмана и манипуляций. Он не воплощает в себе идею Русской земли и не занимается ее защитой. Вместо этого его «пасут», «ослепляют», «обижают», «опекают», «убивают», «просвещают», «побуждают», «атакуют», «спасают» и т. д., и только изредка он «ополчается» или «изгоняет» кого-то247. Так, в источнике из Пскова, который был наиболее независимым и самостоятельным политическим субъектом того времени, народ представлен в основном как разобщенная, сварливая и «трусоватая» толпа, которую «будоражили», «соблазняли», «захватывали», «побивали камнями и сжигали», «грабили», «пытали» и называли «буйнопомешанной»248.

Таким образом, структура дискурса XVII века еще не подходила для полного переноса идеи государства с божественной власти суверена на территорию или народ249. Также было бы неверно считать, что идея политического порядка полностью утрачивает свою трансцендентную составляющую и начинает мыслиться как устанавливаемая изнутри сообщества. Как я показал в предыдущей главе, Россия не переосмыслила идею величия и не привязала ее к сугубо внешним проявлениям и международному признанию (как это произошло в случае Швеции)250. Слово «великое» в выражении «наше великое государство» продолжало интерпретироваться в сугубо религиозных терминах.

Неослабевающее значение православной церкви в легитимации политического строя России раннего Нового времени объясняет важность фигуры патриарха во всех вышеперечисленных источниках. Даже в «Новой повести», которую историки считают свидетельством зарождения патриотического общества и русского национального самосознания, патриарх играет ведущую роль. Это объясняется тем, что патриарх Гермоген, занимавший свой пост с 1606 по 1612 год, наиболее активно критиковал самозванцев, был одним из вдохновителей народного восстания и тем самым стал символом патриотического движения. В литературе того времени Гермогена часто называют «государем» и «отцом отцов». Показательно, что первый из этих титулов с добавлением слова «великий», бывший традиционным королевским титулом, впоследствии носили коронованные цари новой династии Романовых и их первые патриархи251. Последний титул в несколько измененном варианте («отец отечества») был дан Петру I вместе с титулом императора в 1721 году, то есть в тот же год, когда он учредил Святейший синод, фактически подчинивший Русскую православную церковь светской власти.

Передача Гермогену локуса суверенитета была неоднозначным, но важным политическим шагом, ставшим решающим для процесса, который я здесь прослеживаю: присвоения духовной власти государством. По сути, приписывание Гермогену божественного величия и земной политической власти было обратной операцией, которая обнаружила существующую близость между духовной и земной властью, и их пересечения стали в принципе возможны. В начале XVII века фигура патриарха заполняла лакуну политической власти в силу того, что ранее примыкала к ней. Позже, когда весь опыт Смутного времени осмыслялся в литературе, можно было заметить, что этот метонимический ряд был расширен и соединил в себе две династии: Рюриковичей и Романовых. Но, кроме того, новоучрежденный порядок предполагал присвоение царского титула и первым патриархам. Так, один из современников объяснял, что выбор главного переговорщика с польским королем пал на Филарета (отца первого из Романовых и следующего патриарха), потому что он происходил «из рода прежних славных царей, так как союзом с ними он был облечен частицей их власти»252. Этот способ легитимации – преемственность российской государственности через патриарший род – был повсеместно распространен в народном дискурсе того времени253. В результате после 1613 года российский политический дискурс был переформулирован таким образом, что идея величия, не претерпев радикальных изменений, была сохранена в своей абсолютной форме через иерархов Русской православной церкви.

Стоит отметить, что ситуация, когда патриарх почитался как патриотический герой и лидер зарождающейся государственности, вызывала неоднозначные оценки. Некоторые бояре, участвовавшие в выборах следующего царя, критиковали Гермогена именно за то, что он взял на себя неестественную для его священного сана функцию пропаганды и призыва к народной борьбе254. Таким образом, несмотря на успешную мобилизацию общества, православная церковь как лидер по сути политического процесса уже в XVII веке воспринималась с сомнением. Сегодня политическая роль православной церкви и ее патриарха также остается неоднозначной. Хотя патриарх встречается с Путиным и его администрацией довольно регулярно, а также несомненно входит в высший круг российской политической элиты (со всеми вытекающими отсюда коррупционными выгодами), в настоящее время Русская православная церковь скорее напоминает мощную корпорацию, стремящуюся к относительной независимости от правительства, чем организацию, претендующую на роль политического актора255.

Еще одним потенциальным локусом величества и политической легитимности в Смутное время было непостоянное представительное собрание – Земский собор, который некоторые историки сравнивают с современными представительными органами в Западной Европе256. Действительно, в начале XVII века этот институт настолько прочно утвердился в России, что первоначально выполнял роль главного легитимизирующего органа для всех быстро сменявших друг друга монархов в период Смуты. Затем, с 1610 по 1613 год, он обладал верховной властью (как законодательной, так и исполнительной) и управлял внутренними и внешними делами. Наконец, начиная с 1613 года, после того как Земский собор избрал нового монарха, он, предположительно, продолжал действовать почти непрерывно до 1622 года, являясь главным совещательным органом при новом царе257.

Несмотря на важную роль духовенства в деятельности Земского собора, само понятие «земский» (от слова «земля») изначально возникло в противовес Священному собору (то есть православному церковному собранию). Поэтому в России Земский собор часто воспринимается как исходная точка в процессе возникновения светского правительства и представительного управления258. Между тем идея политического представительства не смогла твердо укрепиться ни в Московском княжестве раннего Нового времени, ни позднее в Российской империи, несмотря даже на дальнейшее появление таких выборных органов, как земства и Дума. История России XVII и XVIII веков наглядно демонстрирует, что, несмотря на многочисленные попытки российской элиты ограничить неограниченную власть монарха, таким изменениям зачастую сопротивлялись не сами монархи, а население в целом.

Основная причина народного протеста против чисто представительного управления заключалась в том, что в дискурсе того времени полновластный, возведенный Богом на престол монарх воспринимался как гарант некой справедливости и, как это ни парадоксально, равенства, а идея зарождающейся олигархической республики – как эксплуататорская и несправедливая. Абсолютный монарх рассматривался как главный защитник масс от коррумпированной и эгоистичной элиты259. В источниках того периода, когда Земский собор избирал нового царя, народная неприязнь к тем кандидатам, которых нельзя было легко ассоциировать с идеей божественного воцарения, проявлялась достаточно ярко260. Например, казаки и поместные представители в «Повести о Земском соборе 1613 года» обвиняли бояр в том, что они руководствуются корыстными интересами, а не Божьей волей, и поддержали кандидатуру молодого нехаризматичного Михаила Романова. Свой выбор они обосновали тем, что Михаил был сыном патриарха и, следовательно, имел наиболее непосредственную связь с божественным величеством (которое сохранялось через патриарший род)261.

В XIX веке подобные умонастроения и связанные с ними политические практики были обычным делом. Самый показательный пример подобной позиции можно встретить в сочинении российского государственного деятеля Дмитрия Трощинского, который занимался обоснованием административной реформы Петра I. Среди прочего Трощинский утверждал, что, поскольку механизм политического представительства в России был нарушен из‑за ряда институциональных проблем и истории отношений между управляющими и управляемыми, неограниченная власть абсолютного монарха была необходимым противовесом против возможности эксплуататорского олигархического правления. В его понимании абсолютный монарх «долженствует быть… единственным представителем народа, который, по своему положению, кроме его, не может иметь никакого другого представителя»262.

В XX и XXI веках троп «царь хороший, бояре плохие» жив как никогда. Он часто упоминается в популярной культуре, а независимые социологи нередко обращаются к нему, объясняя причины неизменной популярности Путина. Глава независимого центра опросов Левада-Центр263 Лев Гудков сформулировал это следующим образом:

Конечно, панегирики и хвалебная литература, посвященная царям и великим князьям, существовали и раньше – это не было изобретением Петра. Однако в большинстве случаев такое прославление вписывалось в символические рамки, которые устанавливали четкие границы допустимых сравнений. Например, в двух упомянутых ранее источниках XIII и XIV веков прославляемым князьям приписывались благочестие и смирение294. Сравнение этих двух житий показывает, что использованные в них способы оценки очень похожи. Качества и поступки князей сравнивались с качествами и поступками некоторых библейских героев, например:

Однако агиографы никогда не доходили до того, чтобы прямо сравнить кого-либо из героев с Богом или Христом, поскольку это было бы воспринято как явное богохульство. Точнее, оба автора приближались к такой риторике, но выбирали уклониться от святотатства и останавливались в одном шаге от него296.

Сравнение монархов с различными библейскими персонажами было в ходу и во времена Петра297. Однако упомянутая выше консолидация духовной и административной власти в руках одного правителя, а также зарождение барочной традиции позволили прославителям пойти гораздо дальше. Одним из первых современников, сравнивших Петра с Христом, стал Феофан Прокопович, первый вице-президент Святейшего синода, известный своими панегирическими проповедями и политическими сочинениями. Он разработал относительно систематическое политическое учение, в котором обращался к европейским доктринам естественного права, а также рассуждал о политических изменениях, происходивших в России. В одной из своих проповедей, написанной в честь самого крупного военного успеха Петра – Полтавской битвы (1709), закончившейся полным поражением шведов и фактически изменившей ход Северной войны, Прокопович называет одного из врагов Петра Иудой именно на том основании, что Петр для него сопоставим с Христом. Измена Мазепы сравнивается, таким образом, с предательством Христа. Вот что писал Прокопович:

Позже Прокопович также пытался отстоять правомерность своего сравнения, ссылаясь на этимологию (Христос как «помазанник»). Однако, как утверждают Успенский и Живов, дело было, конечно, не только в этимологии – Прокопович указывал на непосредственное сходство царя с Христом, что видно из написания: с титлом и заглавной буквой «Х»299. Кроме того, Петра называли «Спасителем» и во многих других современных источниках. Например, Стефан Яворский, другой православный епископ и сподвижник Петра, сравнивал его со Спасителем, чье спасительное домостроительство (ойкономия) было предназначено именно для Русской земли:

Яворский относился к Петру в том числе и критически301. Будучи недовольным некоторыми религиозными реформами, ограничивающими власть церкви, он несколько раз просил об отставке. Однако, несмотря на свои антипротестантские взгляды, он так и не выступил открыто, и недовольство его выражалось в форме неясных схоластических намеков; Петр держал его при себе до самой смерти. Тем не менее принципиальный Яворский, не поддерживая полностью политику Петра, все же принял и продвигал новый панегирический язык, который позволял прославлять монарха наиболее священными именами.

Как это часто бывает, наиболее убедительные свидетельства идеологической трансформации можно найти в дискурсе тех, кто пострадал от нее или же сопротивлялся ей. В старообрядческой литературе, практически полностью вытесненной из официального дискурса, изменение статуса российского монарха было поразительно очевидным. Если реформаторы XVII века определяли местонахождение религиозной истины (то есть того, что обеспечивало связь с божественным величеством) в клерикальной иерархии и критиковали государство за претензии на духовную власть, то сторонники заклятого врага Никона и духовного лидера старообрядцев Аввакума Петрова считали, что религиозная истина хранится в первозданном благочестии народа302. Следовательно, для них, как и для Никона, постепенное присвоение государством духовного лидерства было неприемлемо – по сути, так же неприемлемо, как и сама церковная реформа. А поскольку древнее благочестие, которым так дорожили старообрядцы, было прочно основано на согласии и гармонии между духовенством и мирянами, составлявшими в Древней Руси единую церковь303, вся структура традиционной старообрядческой церкви (да и традиционного мира) оказалась нарушена. Отсюда «национально-демократический»304 и гетерогенный характер их инакомыслия, который был вызван не осознанием ценности личности и возможной независимости народа от церковной власти, а беспрецедентной катастрофой, случившейся с их миром, – катастрофой, сравнимой с апокалипсисом. Соответственно, старообрядческие общины воспринимали себя автономными и саморегулируемыми лишь постольку, поскольку они оставались единственными праведниками в мире, захваченном Антихристом.

Стратегии выживания, которые люди выбирали в ожидании Судного дня, различались в зависимости от радикализма лидеров общины и здравого смысла ее членов. Одни, активно преследуемые властями, выбирали добровольную мученическую смерть – коллективные самоубийства. Другие готовились к бесконечно долгому автономному существованию. По иронии судьбы именно такое движение, по словам Эткинда, «стало движущим и даже революционным фактором русской жизни»305. Последовательно избегая любых контактов и отношений с государством и официальной церковью, старообрядцы создавали и содержали автономные поселенческие общины, которые были чрезвычайно эффективны экономически и стали первыми капиталистическими субъектами в Российской империи.

Эсхатологически настроенные авторы-раскольники уделяли фигуре Антихриста огромное внимание. Начиная с Аввакума, который сравнил родословную Никона с родословной Антихриста и назвал патриарха «последним предотечей его»306, традиция упоминать Антихриста в религиозных и политических сочинениях сохранялась на протяжении нескольких столетий. Вскоре раскольники уже представляли самого Никона в качестве Антихриста307. Но затем, по мере перехода духовного лидерства от патриарха к монарху, на последнего переносились и все ярлыки, закрепленные ранее за патриархом.

Самого Петра Великого называли Антихристом удивительно часто308. Среди многочисленных случаев можно выделить три наиболее примечательных: дело 1700 года об «изувере-раскольнике» Григории Талицком, обвиненном в том, что он «составил письмо, в котором говорил [sic]… о пришествии в мир антихриста, под последним действительно разумея царя»309; памятник старообрядческой полемической литературы «Собрание от святаго писания об Антихристе» (конец XVII века), где Петр постоянно именуется «лжехристом», «Антихристом» и «противником Христовым»310; и популярный историософский роман «Антихрист. Петр и Алексей» (1903) Дмитрия Мережковского311.

Присвоение монарху подобного титула было реакцией на противоположную тенденцию – господствующая идеология называла монарха «Христом» и «Спасителем». Как объясняет один влиятельный раскольничий источник, приняв на себя роль патриарха и став главой русской церкви, Петр, «той лжехристос нача превозношатися паче всех глаголемых богов, сиречь помазанников»312. Успенский и Живов утверждают, что старообрядцы понимали это не иначе как исполнение пророчества об Антихристе, который «откроется, как превозносяйся паче всякаго глаголемаго Бога или чтилища, якоже ему сести в церкви Божией аки Богу показующи себе, яко бог есть»313.

Еще одной важной характеристикой царствования Петра стало то, что прославление монарха перекинулось и на светский дискурс. Проявлялось это в практически бесконечном разнообразии художественных форм: театральные постановки, триумфальные врата, приветственные речи, реляции и конклюзии о победах, гравюры и памятные медали и т. п.314 Чрезмерное прославление в литературе и искусстве первой четверти XVIII века было повсеместным315. Более того, одной из существенных черт литературы и искусства не только петровского времени316, но и всего XVIII века было их многоязычие. Писатели и художники ориентировались на самую широкую аудиторию и создавали произведения для многогранного прочтения и многоуровневой интерпретации. Примером такого многоязычия являются различные структурные аллюзии. То есть новообретенная святость политического дискурса проявлялась не только в конкретных обозначениях и сравнениях, но и в структурных сходствах между хвалебными письмами монарху и православными песнопениями317.

Еще одним важным свидетельством многоязычия, имеющим прямое отношение к рассматриваемому великодержавному дискурсу, стало слияние религиозного и военно-исторического символизма. Проанализировав символизм одного иконостаса, построенного в Таллине (тогда Ревеле) в 1718–1719 годах, Сморжевских-Смирнова пришла к выводу, что практически каждая икона и надпись были призваны передать двойной смысл: традиционная религиозная интерпретация всегда сопровождалась отсылкой к какому-либо современному историческому событию – как правило, к той или иной победе в Северной войне318. Аллюзии на военные достижения России присутствовали и во многих других видах искусства. Достаточно прогуляться по Петергофу, загородной резиденции Петра под Санкт-Петербургом, чтобы убедиться, что прославление российских побед происходило не только в религиозной и светской литературе, но и в архитектуре и скульптуре.

Как следствие, вокруг личности Петра возник ореол славы, близкий к сакральному319. Почти два века спустя философ Владимир Соловьев признавался, что ему трудно «назвать Петра великим человеком – не потому, что он не был достаточно велик, а потому, что он был недостаточно человек»320. Мы также знаем, что эта среда складывалась при непосредственном участии Петра – он поддерживал и спонсировал массовое издание панегирических пропагандистских материалов321.

Религиозные реформы Петра могут казаться похожими на современные им или более ранние преобразования церковно-государственных отношений в некоторых европейских государствах, но сходство это довольно поверхностное. Также и русская политическая мысль того времени могла казаться западной по форме, но оставалась локально специфической по содержанию. Иными словами, русские политические философы действительно смотрели на Европу и пытались общаться с классиками европейской политической и правовой мысли. Но заимствованные у них идеи и концепции подвергались локализации, в результате чего они меняли свою сущность и соотносились с российскими политическими реалиями. В этом разделе я рассматриваю адаптацию европейских политических доктрин естественного права в трудах главного петровского идеолога Феофана Прокоповича, который (как и многие другие приближенные Петра) родился и получил образование на юго-западе Русского царства, на территории современной Украины328.

Я уделяю более пристальное внимание наследию Прокоповича по трем причинам: во-первых, его труды представляют собой довольно систематизированное политическое учение, затрагивающее актуальный для этой книги вопрос: каковы происхождение, свойства и применение верховной политической власти, которую Прокопович называет величеством или маестатом. Во-вторых, будучи главным петровским идеологом, он комментировал и обосновывал происходящие на местах изменения, то есть был одним из самых практичных мыслителей своего времени. В-третьих, Прокопович явно пытался адаптировать теории Гуго Гроция, Томаса Гоббса и Самуэля фон Пуфендорфа к российскому контексту и примирить их с византийским влиянием, соотнесенным с русинской традицией, из которой он сам вышел. Помимо оригинальных текстов Прокоповича, я в значительной степени опираюсь на книгу Георгия Гурвича «„Правда воли монаршей“ Феофана Прокоповича и ее западноевропейские источники», опубликованную в 1915 году в Тарту (тогда Юрьеве)329.

Говоря о происхождении и природе верховной власти, воплощающей величие, Прокопович утверждает, что «власть верховная от самаго естества начало и вину приемлет, [то есть] от самаго Бога, создателя естества»330. И хотя он признает, что первая власть была установлена по соглашению людей, именно человеческая совесть (которая была семенем Бога) заставила людей искать сильного защитника естественного закона, вложенного Богом в человеческие сердца. Таким образом, Прокопович по-прежнему утверждает, что истинным источником верховной политической власти является сам Бог331. Не менее важен его взгляд на реляционность верховной власти и возможные сравнения ее с другими внешними источниками власти. Далее я привожу пространную аргументацию Прокоповича, поскольку она наилучшим образом представляет характерный для петровских времен модус величия:

Далее Прокопович также комментирует обязанности государя перед божественной властью:

Подводя итог, можно сказать, что для Прокоповича верховная власть (1) характеризуется предельной степенью величия, ее нельзя сравнить с другой властью и ее невозможно превзойти; (2) не связана человеческими законами; (3) не ответственна ни перед кем, кроме Бога; и (4) неприкосновенна334.

Один из любопытных моментов данной концепции заключается в том, что Прокопович пытается примирить идею общественного договора, заимствованную из европейской школы естественного права, с господствовавшей тогда в России идеей божественного воцарения. В целом автор принимает оба основания для права государя на верховную власть, но с необходимостью делает некоторые уточнения. И Гоббс, и Пуфендорф определяли первоначальный общественный договор как главный источник права верховной власти335. Причем сделать это они могли лишь развивая также идею индивидуального суверенитета, которая логично вела «к полному отрицанию теократических оснований власти»336. Гоббсовский договор был одновременно и договором соединения, который порождал народ, и договором подчинения, который создавал суверена. Гоббс мыслил этот процесс как единовременный, то есть объединение индивидов в народ проходит через акт их подчинения единому верховному органу337. Тем не менее и Гоббс и Пуфендорф представляли именно отдельных индивидов в качестве договорных контрагентов суверена, никак не коллективный народ, хотя народный суверенитет мог изредка возникать в ситуациях, когда суверен по какой-то причине исчезал.

Однако для Прокоповича Божье откровение оставалось не только самостоятельным источником познания, но и важной силой в установлении любого политического порядка. Пытаясь встроить в политический дискурс договорное основание верховной власти, Прокопович «исходит из представления о первоначальном народном суверенитете, а не суверенитете индивида. Договор, о котором идет речь в „Правде воли монаршей“, есть исключительно и только pactum subjectionis; народ выступает в нем как уже прежде конституированное единство, обладающее общей волей»338. В то же время каждый государь наделяется абсолютным правом как в силу общей воли народа, так и божественного воцарения. То есть для Прокоповича воцарение Бога и воля народа всегда были фактически одним и тем же. Гурвич сравнивает этот принцип с католической формулой omnis potestas a deo per populum (всякая власть исходит от Бога, но через народ). Однако в трудах Прокоповича эта формула приобретает несколько иной смысл. Если для католических схоластов природа власти в принципе божественна, а право на нее дается через народ, то для Прокоповича «право каждаго отдельнаго властителя [исходит] от Бога, однако… не непосредственно… а через посредство направляемой Им народной воли»339.

В этом принципе можно легко обнаружить логику, сходную с той, что провозглашалась во время Земского собора 1613 года. Тогда народ, понимаемый как существующая данность, выполнял функцию руки Бога. Поэтому воля народа всегда должна была быть единой. В своей политической теории Прокопович не оставлял места для разнотолков и дискуссий. Правитель всегда возводился на престол путем аккламации, что являлось простой актуализацией Божественного провидения. Следовательно, в отличие от Пуфендорфа, который трактовал второй договор как взаимный, Прокопович представлял свой договор как строго односторонний. Более того, в отличие от Гоббса, чей договор также был односторонним (в том смысле, что суверен был дестинатарием, а не стороной договора), но который в своей концепции простого послушания специально сохранял видимость прав личности, Прокопович не оставлял ни малейшего места для индивидуальной свободы. В «Слове о власти и чести царской» (1718) он сетует на то, что многие русские люди «о самой высочайшей державе не знают, яко от Бога устроена и мечем вооружена есть, и яко противися оной есть грех на самого Бога, не точию времянной, но и вечной смерти повинный»340. По его мнению, так и должно было быть, потому что «от послушания заповедей божиих и от покорения властем предержащим должнаго не подал нам Хористос свободы, но и паче оное утвердил [что мы должны им подчиняться]»341.

Хотя многие историки и утверждают, что религиозные основания власти, игравшие большую роль в Московском княжестве, уже стали частью прошлого в XVIII веке342, на самом деле все было не так однозначно. Действительно, официальная церковь была отдалена от государственной власти, но власть как таковая не утратила своей религиозной природы. Петр I симпатизировал утилитарной концепции государства и даже заказал издание одной из книг Пуфендорфа на русском языке. Но в то же время он обладал абсолютной властью и не ставил ее в юридическое подчинение интересам государства. Как самодержавный монарх, он мог вмешаться в любое дело и подчинить любого частного человека давлению своего бюрократического аппарата. Наконец, в большинстве своих политических заявлений Петр ссылался на теорию православного царя и православного государства343.

Это противоречие между разговорами о государственных интересах и общем благе, с одной стороны, и неограниченным и неподотчетным абсолютизмом, с другой, подмечали и комментировали некоторые внимательные наблюдатели. Так, Олег Хархордин утверждал, что попытка Петра ввести понятие «общего блага» явно противоречила его управленческому стилю. По его мнению, нельзя было отделять тело государства от личности правителя в условиях, когда этот правитель также полностью контролирует государственное тело и имеет на это «божественную санкцию». Хархордин интерпретирует идею общего блага как удобную фикцию, используемую для установления еще большего контроля над людьми, а не как социально обоснованную модель справедливого общества. Хархордин использовал пример Петра, потому что тот делал это противоречие более явным, в то время как на Западе, где идея общего блага, по его мнению, использовалась в аналогичных целях, эта манипуляция была менее заметна из‑за того, что идея общего блага в основном ассоциировалась с трудами республиканских мыслителей344.

Из работ Прокоповича становится очевидным, что в дискурсивном смысле российский политический режим оставался тесно связанным с его религиозными истоками, где провидение и Божья воля были и основой, и инструментом суверенитета. То, что выглядело как почти полная секуляризация, на самом деле было укреплением абсолютной власти в руках монарха-теократа. Поэтому в петровские времена, несмотря на негативное отношение монарха к Византии, «византинизация [российского политического режима] не только уживается с европеизацией, но в том, что касается сакрализации царской власти, даже усиливается… образуя единое целое»345.

Однако эта византинизация была не просто слепым воспроизведением византийской традиции, но ее рефлексивной реконструкцией, благодаря которой старые структуры рождали новые смыслы. Если в Византии связь между фигурой басилевса и божеством можно было охарактеризовать в крайнем случае как параллелизм, то в русской традиции образ царя почти полностью слился с образом христианского Бога. В середине XVIII века этот сдвиг был символически воплощен в измененном ритуале коронации346. Поглощение церкви государством, в результате которого монарх постепенно превращался в духовного (в дополнение к гражданскому) лидера нации, породило всепроникающую сакрализацию монарха, ставшую в итоге важной чертой российского политического дискурса. Эта черта пережила царствование Петра и сохраняла свое значение (хоть и не без противодействия) на протяжении всего периода существования империи.

На рубеже веков для российской элиты стало очевидно, что главным вызовом для модернизации России являются ее внутренние институциональные и экономические структуры. Но и они неизменно описывались как связанные в первую очередь с внешней политикой России и ее стремлением к статусу великой державы. Сергей Витте, министр путей сообщения (1892), финансов (1892–1903), председатель Комитета министров (1903–1905) и Совета министров (1905–1906) Российской империи, исписал немало страниц, рассуждая о внутреннем состоянии России и ее международном положении. В своих воспоминаниях, опубликованных в 1911 году, Витте утверждает, что поворот от свободной торговли к протекционизму, произошедший во время правления Александра III (1881–1894), произошел прежде всего потому, что «Император Александр III сознавал, что Россия может сделаться великой лишь тогда, когда она будет страною не только земледельческою, но и страною промышленною; что страна без сильно развитой обрабатывающей промышленности – не может быть великой»534. Витте также предположил, что главной причиной отсталости России был недостаток капитала, который она не могла накопить на протяжении всей своей экономической истории, поскольку «Россия, превратившись в течение двух столетий в самую могущественную державу в мире и сосредоточив все свои силы на этой великой задаче, не могла делать сбережений, а следовательно, не могла создать капиталов»535. Таким образом, в рассуждениях Витте международные обязательства России как великой державы парадоксальным образом оказывались главной причиной ее внутренней отсталости.

Как опытный экономист, Витте не питал иллюзий относительно экономического состояния России – она безнадежно отставала от ведущих европейских государств. Однако как политик он также считал, что Россия должна найти «успокоение и начала новой своей жизни в полном величии, соответствующем духу и силе великого русского народа»536. Почему же для Витте русский народ оставался великим, если государство было таким слабым и неполноценным? Очевидно, что Россия все еще была великой в потенциале, потому что она была более демократичной, чем любое другое западноевропейское государство, но демократичной в «мужицком» смысле – главным источником величия и силы было крестьянство.

При всем при этом так называемый «крестьянский вопрос» (то есть проблема реинтеграции освобожденных от крепостного права крестьян в российское общество в качестве самостоятельных и свободных экономических субъектов) оставался нерешенным. Недоверие к судебной системе, скептическое отношение к местной бюрократии, а также прочность традиционной крестьянской общины были главными препятствиями на пути этой реинтеграции. Поэтому Витте ожидал, что Николай II (1894–1917) внедрит законность и искоренит беззаконие, просветит и по-настоящему эмансипирует своих подданных, чтобы снова сделать Россию великой. Для графа было очевидно, что крестьянина нужно превратить в человека (Витте считал, что на тот момент крестьяне еще были «полуперсонами»)537. Освобождение крестьян от привязанности к общине было необходимым условием для воплощения в жизнь потенциального величия России.

Таким образом, в дискурсивном пространстве текстов Витте вопрос о модернизации России был неразрывно связан с просвещением крестьянства и обретением им политической субъектности. Это, и только это обеспечивало успешное реформирование внутренних институтов России. В то же время политика внутренней колонизации была сформулирована и обоснована во внешнеполитических терминах. Витте представлял Россию как великую державу, которая заслужила этот статус своим многовековым участием в мировой политике, усвоила идею европейской цивилизации, обнаружила собственную временную неполноценность и устремилась к ее исправлению. Возможность завершить этот рывок заключалась в еще не раскрытом экзотическом духе русского крестьянина.

Тесная связь между внутриполитическими и международными делами очень широко обсуждалась в российском официальном дискурсе начала XX века. Петр Столыпин, ставший премьер-министром в тот же год, когда Витте покинул свой пост, был согласен со своим предшественником в отношении крестьянского вопроса и улучшения землепользования, которые он считал «вопросами бытия Русской Державы»538. Кроме того, Столыпин постоянно утверждал, что намерен удержать Россию от участия в любых военных конфликтах – в первую очередь из‑за внутренней институциональной хрупкости и продолжающейся аграрной реформы539. Столыпин последовательно воздерживался от участия во внешней политике и, по слухам, однажды отказался от встречи с последним германским императором Вильгельмом II, полагая, что их встреча могла «принести больше вреда, чем пользы»540. Однако в этом свете еще более интересно посмотреть, как и почему Столыпин говорил о статусе великой державы, а делал он это регулярно и с увлечением.

Так, в одном из своих выступлений премьер-министр доказывал необходимость выделения огромных средств на восстановление российского военно-морского флота, разрушенного в ходе Русско-японской войны:

Так, флот, который в то время многими считался предпосылкой к процветанию, будучи основным средством торговли и колонизации, для Столыпина превратился в щит великого прошлого России и ее достоинства, которому война с Японией нанесла ущерб. Настоящее же России было таково, что для восстановления и сохранения ее места в кругу великих держав, которое представлялось ему столь же неясным, сколь и принадлежащим по праву, требовались чрезвычайные меры. Такой нарратив о статусе России как великой державы был обращен к внутренней аудитории и исходил от человека, которого волновало в первую очередь внутреннее развитие страны и который выступал против ее участия в международных конфликтах. Иными словами, столыпинские рассуждения о российском величии были мобилизационным нарративом, направленным на внутреннюю аудиторию, но сформулированным во внешнеполитических терминах.

Другим показательным примером слияния национального и международного является взгляд Столыпина на обязательства великих держав:

Из этой цитаты ясно, что у России есть обязательство участвовать в управлении мировым порядком не потому, что иначе мировой порядок окажется в кризисе, а потому, что если она воздержится от этой обязанности, то перестанет быть великой державой.

В одной из своих речей, произнесенных в Государственной думе в 1908 году, в качестве главной стратегии этого самосохранения Столыпин предложил продолжение колонизации внутренних регионов России. Отстаивая необходимость строительства Амурской железной дороги на Дальнем Востоке, Столыпин пустил в ход риторику, которую очень часто можно услышать и в современной России: либо Россия будет великой державой, либо ее не будет вовсе:

В столыпинской риторике нарратив о российском великодержавии и ее участии в решении глобальных проблем шел рука об руку с другим нарративом, связанным преимущественно с внутренней хрупкостью и отсталостью России. Эта отсталость была результатом многих факторов, включая поражение в Русско-японской войне. Но, что самое важное, она измерялась по усвоенной к тому моменту шкале всеобщего прогресса. Считалось, что, демонстрируя способность участвовать в политике великих держав, Россия модернизирует себя и приближается к желаемому идеалу высокоразвитой нации. Однако этот идеал был лишь отдаленной возможностью, которая требовала чрезвычайного режима управления догоняющим развитием. Для Столыпина такие чрезвычайные меры в основном включали внутреннюю колонизацию через переселение и аграрную реформу, а также очень осторожную внешнюю политику, направленную на избегание конфликтов.

Почти все другие дискурсивные позиции, получившие распространение в России начала XX века, сохраняли двойственность, заключавшуюся в том, что Россия представлялась одновременно и великой, и неполноценной. В них также обнаруживалось острое чувство срочности и травмы, от которой России необходимо было оправиться. Рецепты, которые они предлагали, отличались от эгоцентрических стратегий Витте и Столыпина, поскольку акцент в них делался на агрессивную внешнюю политику. Однако, несмотря на этот акцент, было понятно, что главная проблема, которую им предстоит решать, – это несоответствие между уровнем развития России и тем идеалом цивилизованной нации, который она усвоила в предыдущем веке. С их точки зрения, необходимый для устранения этого несоответствия ресурс находился внутри страны.

В 1910–1911 годах Владимир Рябушинский, брат либерально настроенного банкира и старообрядца Павла Рябушинского, издал двухтомник «Великая Россия». Разочаровавшись в репрессивных реформах Столыпина, Рябушинский встал в оппозицию к его правительству. Книга затрагивала военные и общественные вопросы, связанные с политическим и экономическим развитием России, и ее красной нитью, по утверждению редактора, являлась «любовь к родине, армии и культуре», а также «подъем военной мощи России»544. Среди авторов книги были националистически настроенные правые политики, ученые и военные, чьи позиции в чем-то различались, но все они были согласны в том, что России необходимо создать материальную и, главное, военную основу для своих притязаний на политическое величие.

Инициатором издания «Великой России» считался Петр Струве, российский ученый, один из заметных представителей русского марксизма, чьи взгляды впоследствии сместились в сторону правых либерально-консервативных позиций и который участвовал в Белом движении. Струве также был редактором «Русской мысли», одного из самых популярных российских журналов конца XIX – начала XX века. Ранее он уже опубликовал там эссе с аналогичным названием, написанное в ответ на речь Столыпина 1907 года, которую премьер-министр увенчал риторической формулой, ставшей впоследствии знаменитой. Критикуя подход радикалов к его аграрной реформе, он восклицал: «Им нужны великия потрясения, нам нужна великая Россия!»545

Струве, взволнованный этим восклицанием, решил подробнее остановиться на его значении. В его понимании внутреннее и внешнее измерения политического величия были тесно переплетены и никогда не могли быть реализованы друг без друга. Утверждая это, он выступал против того, что называл «банальным радикализмом» и «банальным консерватизмом». Первый, по мнению Струве, ставил на первое место внутреннее благополучие государства, а внешнюю политику в целом и внешнее величие в частности воспринимал всего лишь «как досадные осложнения, вносимые расовыми, национальными или даже иными историческими моментами»546. Представители второго, напротив, подчинили внешнюю политику внутренним потребностям и, стремясь сохранить и укрепить самодержавно-бюрократическую систему, втянули Россию в совершенно ненужную и бездарно проигранную войну с Японией.

Струве полагал, что оба лагеря заблуждаются. Сам же он описывал государственную власть при помощи антропоморфных категорий: «Психологически всякое сложившееся государство есть как бы некая личность, у которой есть свой верховный закон бытия»547. Этот закон заявляет, что любое здоровое и сильное государство хочет быть могущественным. А быть сильным для государства, по мнению Струве, обязательно означает стремиться к внешнему величию. Следовательно, любое слабое государство, если оно не защищено благодаря конфликту интересов сильных государств, потенциально и часто становится добычей сильных государств. Поэтому главным мерилом успеха любой внутренней политики для философа был ответ на следующий вопрос: «В какой мере эта политика содействует т. н. внешнему могуществу государства?»548 Получается, что максимизация внешней силы была единственным и абсолютным смыслом существования любого государства, но не могла опираться на очевидное самоповреждение. Россия должна была восстановить свою внутреннюю силу путем восстановления внешней, а поскольку главным мерилом внутренней силы была внешняя сила (в случае России это означало, что она была слаба по всем параметрам), Струве мог помыслить великую Россию только в подчеркнуто творческом ключе: для него эта идея представлялась «в лучшем смысле революционной». Столыпинская формула казалась ему «лозунгом новой русской государственности, опирающейся на „историческое прошлое“ и живые „культурные традиции“ России»549, то есть на некое будущее государство, которое будет стоять на фундаменте, сложенном из продуктов политической истории страны.

Стоит отметить, что под восстановлением внешнего величия России Струве не имел в виду экспансионистскую или агрессивную внешнюю политику. Он писал об этом в 1908 году, когда Россия едва оправилась от войны с Японией и революции 1905 года. Струве считал, что дальневосточная внешняя политика России была логическим следствием реакции Александра III, который был слишком озабочен сохранением режима. Философ предложил создать форму культурной гегемонии, которая должна была постепенно превратиться в экономическую. Он считал, что слишком большое внимание к Дальнему Востоку было ошибкой, поскольку этот регион не был ни культурно родственным (Россия не имела религиозных или языковых связей ни с Японией, ни с Китаем), ни экономически привлекательным (из‑за удаленности региона и вытекающей отсюда сложности обеспечения конкурентоспособности). Струве полагал, что России в ее нынешнем ослабленном положении стоит обратиться к бассейну Черного моря, где у нее были культурные связи, которые в будущем могли бы превратиться и в экономические.

Он верил, что самым прочным фундаментом настоящего величия и могущества является сильная экономика, которой у России в то время не было. Следовательно, чтобы вновь стать великой, она должна была использовать доступные ей средства, то есть культурное лидерство. Важно отметить, что это культурное лидерство оставалось для Струве потенциальным, его можно было воплотить в жизнь только при условии искоренения внутренних пороков России: антигосударственного духа народа и разрыва между властью и наиболее образованными классами. Первый подрывал трудовую дисциплину, которую Струве видел главной основой власти и культуры. Второй в целом приводил к оторванности элиты от народа. Для исправления этих пороков он предложил форму управления населением страны, напоминающую колонизаторские практики. Это должно было улучшить осложненное многонациональностью «глубоко ненормальное»550 положение дел в России, устранить общеизвестный разрыв между государством и народом и превратить население страны в образцовую гражданскую нацию.

Две политические меры, предложенные Струве, касались еврейского и польского меньшинств России, которых он именовал инородцами. По сути, конечной целью предлагаемой политики была кооптация евреев в процесс экономического восстановления России в качестве «незаменимых пионеров и посредников»551, а также умиротворение польской элиты с целью превращения ее в лояльных и довольных российских подданных. В заключение Струве высказывает мысль, что если «русский народ будет охвачен духом истинной государственности и будет отстаивать ее смело в борьбе со всеми ее противниками, где бы они ни укрывались, – только тогда, на основе живых традиций прошлого и драгоценных приобретений живущих и грядущих поколений, будет создана – Великая Россия»552.

Иными словами, основной проблемой для Струве было особое состояние российского общества, сложившееся под воздействием имперского опыта и вследствие эволюции внутриполитических институтов. Это состояние было обусловлено отсутствием национального самосознания у низших классов и оторванностью образованных слоев от государства. Как таковое оно препятствовало утверждению культурного лидерства России в бассейне Черного моря и построению сильной экономики. Оно не позволяло России обрести два главных качества – силу и мощь, служившие, по мнению Струве, естественными целями для каждой здоровой нации.

Сформулировав проблему, Струве затем делает важное замечание: сила и мощь имеют для него смысл только в том случае, если они проявляются вовне. Таким образом, Россия должна была решить проблему своей внутренней отсталости внешнеполитическими средствами – через участие в политике великих держав. Однако Россия начала XX века была слабой и хрупкой. Поэтому аргумент Струве о том, что политическое величие достигается только через внешние проявления, не касался существующего положения вещей. Вместо этого, как и множество других аргументов о величии России, начиная с периода, предшествовавшего Новому времени, и до наших дней, он функционировал как мобилизационная идеология, которая формулировала во внешнеполитических терминах то, что было целиком и полностью внутренней проблемой.

После того как социалистическая Россия проявилась из тумана революции (1917) и Гражданской войны (1918–1922), ей необходимо было переосмыслить свою роль и относительное положение в мировой политике. По идеологическим причинам она больше не могла представляться империалистической великой державой. Но чем же она была? И как видела свою роль в мировой системе после Первой мировой войны? Ленин писал о международном порядке и глобальных процессах довольно часто и с большим энтузиазмом. В 1921 году он символически разделил мир на старый и новый, утверждая, что «есть теперь в мире два мира: старый – капитализм, который запутался, который никогда не отступит, и растущий новый мир, который еще очень слаб, но который вырастет, ибо он непобедим»571. Годом ранее Ленин провел аналогичное бинарное и антагонистическое деление, но тогда оно было сформулировано в политико-экономических терминах: «Характерная черта империализма состоит в том, что весь мир… разделяется в настоящее время на большое число угнетенных народов и ничтожное число народов угнетающих, располагающих колоссальными богатствами и могучей военной силой»572. Ранний Сталин выступал с похожей позицией. В своей статье 1919 года он утверждал, что «на два лагеря раскололся мир решительно и бесповоротно: лагерь империализма и лагерь социализма»573. Оба представляли себе роль Советского Союза как революционной силы, которая противостоит мировому империализму, и поначалу ни один из них не пытался вернуть статус, которым Россия обладала до 1917 года. Оба в равной степени интерпретировали глобальные процессы через призму экономики и считали исторический материализм своей главной аналитической основой. Таким образом, в рамках дискурсивной матрицы, представленной во вступительной главе, социал-интернационалистическое величие можно охарактеризовать как материалистический и революционный дискурсивный модус.

Советская элита не могла назвать свою молодую страну великой державой не только из‑за плачевного состояния ее экономики, но и, что более важно, потому, что парадигма, в которой этот статус обретал смысл, была заменена в советском политическом воображении идеей международной социалистической миссии и связанного с этим величия. Это величие, как уже упоминалось выше, сохраняло эволюционные и прогрессистские коннотации, допускавшие явное международное неравенство. Новой парадигме, как и ее цивилизационному аналогу, была свойственна иерархичность. Однако диалектическая подоплека процесса социальных изменений, а также резкий отказ от философского идеализма и новое нормативное содержание сделали марксистский интернационализм доктриной, ориентированной прежде всего на антагонизм, а не на всеобщий консенсус, на революцию, а не на реформы, на качественную смену парадигм, а не на догоняющее развитие574. В этой доктрине просто не было места концерту великих держав, управляющих своим балансом сил и, как следствие, остальным миром.

Итак, в новом дискурсивном пространстве великим державам отводилась реакционная роль. Для ее описания российские революционные партии придумали специальное понятие – великодержавный шовинизм575, – обозначающее империалистическую политику, которую большевики жестко критиковали в своих речах и текстах. В 1923 году Николай Бухарин, главный редактор (1918–1929) самой важной советской газеты «Правда», а позднее член Политбюро (1924–1929), назвал великие державы «крепостями капиталистической эксплуатации»576. Он сравнивает их со «спрутами, которые раскинули свои щупальца по всему миру [и] выкачивают соки из всех уголков земного шара»577. Бухарин признает, что левые смогли прийти к власти в России только потому, что «в империалистской войне рухнула российская великодержавность»578.

В издании Советской исторической энциклопедии 1963 года «великодержавный шовинизм» определяется как «идеология и политика господствующих классов „великих“ наций в эксплуататорском обществе; стремление под флагом превосходства своей нации над другими поработить их, лишить самостоятельности и управлять ими»579. Это явление напрямую связывается с зарождением европейского национализма в XVIII и XIX веках и экстраполирует его на экспансионистскую политику Германии и Японии во время Второй мировой войны, а также на захватническую внешнюю политику, которую проводят «правящие круги США и ряда капиталистических стран Западной Европы [во время холодной войны]»580. Однако к 1963 году дискурсивное напряжение между социал-интернационалистическим величием и дискурсом об управлении международным порядком уже достигло своего пика. Соответственно, в это издание энциклопедии вошла и статья о великих державах, где СССР как постоянный член Совета Безопасности ООН и претендент на историческое наследие Российской империи среди великих держав XX века без всяких оговорок представлен первым581, то есть указан не в алфавитном порядке. Другими словами, ко второй половине XX века в советском официальном дискурсе международный статус великой державы уже был отделен от политики, которую великие державы традиционно проводили. Далее в данном разделе я обращаю внимание на марксистские интернационалистические предпосылки, лежавшие в основе неприятия большевиками великодержавного шовинизма (и империализма как его естественного продолжения).

Великодержавный шовинизм был прямым следствием колониального мышления и часто изображался как серьезная опасность для интернационального революционного движения, но, кроме этого, и как ощутимая внутренняя угроза. Поскольку марксистские мыслители ставили под вопрос естественность и непоколебимость национальных границ, великодержавный шовинизм часто заменялся в их риторике на «великорусский шовинизм» или «русский великодержавный шовинизм», которые указывали на угнетение и дискриминацию, осуществляемые русской нацией/этносом по отношению к другим национальностям, проживающим на территории Российской империи и Советского Союза. В одной из своих статей, опубликованной за три года до революции, Ленин подчеркивает, что «экономическое процветание и быстрое развитие Великороссии582 требует освобождения страны от насилия великороссов над другими народами»583. Он также пишет, что «для революции пролетариата необходимо длительное воспитание рабочих в духе полнейшего национального равенства и братства»584. И все же между двумя типами приверженности – своей нации или своему классу – Ленин явно отдает предпочтение последнему. «Нельзя в XX веке, в Европе (хотя бы и дальневосточной Европе), – пишет он вскоре после начала Первой мировой войны, – защищать отечество иначе, как борясь всеми революционными средствами против монархии, помещиков и капиталистов своего отечества, т. е. худших врагов нашей родины»585. Эта позиция была частью последовательной критики Лениным Второго интернационала, который отошел от марксистского интернационализма и в военное время обратился к национальной обороне. Завершая свой «красный» ответ на «желтые» тезисы586, Ленин настаивает на том, что «интерес (не по-холопски понятой) национальной гордости великороссов совпадает с социалистическим интересом великорусских (и всех иных) пролетариев»587.

В поисках решения проблемы эффекта домино, когда более крупные этносы дискриминируют группы меньшего размера, которые дискриминируют свои местные меньшинства, Бухарин идет еще дальше и утверждает, что

Бухарин, как и подобает верному большевику, приписывает эту идею Ленину. Однако сам Ленин не до конца определился в этом вопросе. С одной стороны, он утверждает, что российский «интернационализм… должен состоять не только в соблюдении формального равенства наций, но и в таком неравенстве, которое возмещало бы со стороны нации угнетающей, нации большой, то неравенство, которое складывается в жизни фактически»589. С другой – признает, что «великой будет социалистическая роль великорусского пролетариата, как главного двигателя коммунистической революции», и отрицает идею малых самоуправляющихся наций, выступая за «централизацию и против мещанского идеала федеративных отношений»590. В целом политика внутренней колонизации, насильственно насаждавшаяся царской администрацией Российской империи, подвергалась резкой критике со стороны российских марксистов. Жестокую практику сталкивания между собой этнических меньшинств, уже имевших историю конфликтов, подтверждали и иностранные визитеры, ставшие свидетелями последних лет царского режима591.

Тезис Бухарина о России как бывшей великой державе, которая должна преклонить колено и противостоять своему колониальному наследию, укладывается в логику марксистского интернационалистического дискурса (отсюда и бурные аплодисменты, которых он удостоился на XII съезде партии). Однако в более крупном масштабе страны (и даже для многих участников XII съезда)592 этот аргумент был явным дискурсивным отклонением, похожим на тезис Чаадаева о культурно-исторической скудости России, прозвучавший за 100 лет до этого (см. главу 5). Неудивительно, что бухаринская трактовка национального вопроса довольно скоро была заменена простой и иерархической дихотомией «великороссы» – «не великороссы», нормализованной при Сталине593.

Однако на уровне международной политики молодая Советская Россия, окруженная (и частично захваченная) капиталистическими государствами, довольно скоро была вынуждена принять участие в устоявшейся модели ведения международных дел, которая опиралась на существующие на тот момент международные институты. Внутри страны жизненно важным источником легитимности оставалась многовековая привычка приписывать России величие, что всегда находило отклик в массах. Эти тенденции очень быстро сдвинули советскую внутреннюю и внешнюю политику вправо.

Уже через пять лет после революции редакторы «Социалистического вестника», авторитетного меньшевистского журнала, издававшегося в Берлине, выступили с обвинениями большевиков в националистической дипломатии594. Редакторы утверждали, что в ходе Лозаннской конференции (1922–1923) большевики просчитались как минимум дважды. Во-первых, они пытались конкурировать с традиционными империалистическими великими державами, но, поскольку основная повестка той конференции не была связана с Россией и ее непосредственными интересами, антагонистическая позиция России могла быть (и была) ими проигнорирована. Во-вторых, большевики поддерживали милитаристские националистические движения (например, кемалистов), не вникая в динамику классовой борьбы на местах, и тем самым подрывали доверие мирового рабочего класса595.

По мнению меньшевиков, большевики проводили империалистическую внешнюю политику в отношении ближайших соседей России. Под видом преследования «национальных» интересов Москва подчинила себе Азербайджан и Армению, оккупировала Грузию, Хиву, Бухару и провела насильственную «советизацию» Дальнего Востока. Глава советской делегации в Лозанне Георгий Чичерин пригрозил британским представителям, что красная конница ступит на Памир, объяснив это в том числе и «исконными традициями русской дипломатии»596. Таким образом, то, что могло быть попыткой тактического союза с определенными фракциями мирового капитала, выглядело подозрительно похожим на продолжение российского империализма, естественного и уместного для царской России, но совершенно неподобающего для молодой Страны Советов. Разумеется, со стороны великих держав это вызвало насмешки, а со стороны международного рабочего движения – возрастающее недоверие.

Имперские и колонизаторские нарративы, на первый взгляд чуждые марксистскому интернационализму, поразительно быстро вернулись в советский политический дискурс. Они оправдывались провозглашаемой необходимостью совершить индустриальный прорыв и противостоять растущей внутренней и внешней напряженности. Одним из самых ранних примеров такого мышления является сталинская теория обострения классовой борьбы, которую биограф Бухарина Стивен Коэн назвал «пожалуй, единственным вкладом [Сталина] в большевистскую мысль» и которую сам Бухарин высмеивал как «идиотскую безграмотность»597. Данная теория предполагала, что по мере приближения социализма сопротивление внутренних врагов будет усиливаться, а значит, Советскому Союзу нужен (1) индустриальный прорыв и (2) сильное, централизованное государство, способное подавить растущее сопротивление. Когда Сталину удалось уничтожить как левую (Троцкий), так и правую (Бухарин) оппозицию и полностью консолидировать власть в своих руках, теория обострения классовой борьбы приобрела вид повсеместной охоты на «врагов народа», закончившейся массовым террором598.

Конспирологическая в своей сути и чреватая жестокой неразборчивостью идеологическая линия Сталина фактически исходила из чисто прагматических и материалистических предпосылок. Однако они демонстрировали колониальное мышление Сталина и его эксплуататорские амбиции, которые в глазах многих преданных коммунистов, должно быть, перекликались с самыми ужасными грехами капиталистических великих держав. Более того, подобно российским чиновникам и интеллектуалам начала века, Сталин направил свой колониальный взор вглубь России, однако на сей раз ни о каких цивилизаторских или просветительских амбициях не шло и речи. Главной целью стало простое присвоение ресурсов для реализации государственных проектов и нужд.

Считается, что уже в 1928 году Сталин делился подобными мыслями со своими товарищами по партии. По свидетельству Бухарина, на съезде партии он сетовал, что капитализм развивался за счет либо высасывания соков из своих колоний, либо получения кредитов, либо эксплуатации рабочих. Поскольку у Советского Союза не было колоний и никто не спешил давать ему кредиты, единственным реальным способом получить ресурсы для промышленного рывка было вымогательство (сбор дани) у советского крестьянства599. Так начиналась коллективизация. Высшее советское руководство уже к концу 1920‑х годов начало рассуждать в русле, напоминавшем эксплуататорскую политику их предшественников: главный источник богатства для государства в состоянии кризиса – это его периферия.

К концу Второй мировой войны от интернационалистической доктрины всеобщего равенства и братства всех этносов и наций почти не осталось следа. В мае 1945 года на торжественном приеме в Кремле Сталин произносит тост за здоровье «русского народа потому, что он является наиболее выдающейся нацией из всех наций, входящих в состав Советского Союза»600. Он подчеркивает, что русский народ «заслужил в этой войне общее признание как руководящей силы Советского Союза», наделенной «ясным умом, стойким характером и терпением»601. Таким образом, Сталин легитимизировал и продвигал дискурсивную позицию, в которой этнокультурные характеристики были важнее социально-политических, а ведущая роль одной этнической группы – значимее роли рабочего класса и партии602.

Конечно, господствующий дискурс Советской России не перешел всецело на националистические рельсы. Однако в нем при непосредственном участии Сталина вновь появились элементы и позиции, которые изначально были отправлены большевиками в «спящий» режим. В них русская нация занимала высшее положение в советской семье народов в частности и в семье человечества в целом. Подобное мировоззрение обусловило после Второй мировой войны небывалый подъем русского национализма и советского патриотизма. Между тем, несмотря на практически неограниченную власть, Сталин не мог менять риторику как ему вздумается. Любое дискурсивное взаимодействие между государством и обществом в решающей степени зависит от (определенного) резонанса. Этот резонанс возможен только тогда, когда послания государства понятны массам и совпадают с их представлениями о мире. Как неоднократно утверждал Антонио Грамши, сознательное руководство не может игнорировать традиционное народное миропонимание, иными словами, «здравый смысл», сформированный на основе повседневного опыта603.

Как же Сталину удалось не только переосмыслить Советский Союз в этнокультурных категориях, но и с легкостью выделить русских в качестве величайшей советской нации, хотя изначально советских крестьян и рабочих мобилизовывала именно классовая и экономическая оптика? Исчерпывающий ответ на этот вопрос, включающий в себя удивительно разнообразные и часто противоречивые идеологические, бюрократические и специфические местные факторы, можно найти в исторических работах, посвященных этому периоду. Если коротко, это произошло благодаря победе во внутрипартийной борьбе тех лидеров (а именно Сталина, Дзержинского и Орджоникидзе), которые придерживались великодержавно-шовинистических взглядов на советский национальный вопрос, и последующей реализации предлагаемой ими политики. Она, в свою очередь, не могла бы достичь желаемого эффекта в виде народной легитимности и массовой мобилизации, если бы не находила отклик в «спонтанных чувствах масс», не будучи изначально понятной целевой аудитории. Ее понятность достигалась тем, что, во-первых, она конструировалась с помощью массового искусства, а во-вторых, апеллировала к уже сложившемуся дискурсивному хранилищу образов общества, связанных как с древней, так и с современной историей России. В воображении масс Советский Союз был парадоксальным образом переосмыслен как легитимный преемник Российской империи, ее политической истории и статуса великой державы. В следующем разделе я анализирую сталинскую культурную политику, которая создала условия, позволившие «первому в мире государству рабочих и крестьян» превратиться в более или менее конвенциональную великую державу, участвующую в историко-цивилизационной игре. Наиболее продуктивной и популярной площадкой для этого переосмысления стал сталинский исторический кинематограф.

Согласно знаменитому утверждению Вальтера Беньямина, массовое искусство обладает политическим (и революционным) потенциалом. До эпохи механического воспроизводства искусство никогда не могло получить немедленный и массовый политический резонанс, так как всегда было слишком далеко от народа. Его окружала «аура», предполагавшая дистанцию, «какой бы близкой она ни была»604. В механически воспроизводимом искусстве, в свою очередь, «критическая и гедонистическая установка совпадают»605, что открывает возможности для формирования коллективных политических субъектов и воздействия на них. Большевики прекрасно это понимали и охотно использовали политическую силу массового искусства, особенно «важнейшего из искусств» – кино606. Именно в нем они видели мощный инструмент коммунистического просвещения и агитации. Ранние советские кинематографисты, такие как Дзига Вертов, Елизавета Свилова и Сергей Эйзенштейн, были принципиально важными культуртрегерами советского режима. В своих ранних работах они часто воссоздавали генеалогию революции или поддерживали дело коммунизма, подчеркивая его прогрессивный и эгалитарный характер, а также коллективистский дух. Их фильмы не только несли важный идеологический посыл, но и служили легитимизирующим средством для формирующегося режима.

Принцип легитимации, к которому прибегало раннее советское кино, в большинстве случаев полностью соответствовал главным постулатам социал-интернационалистического величия. В центре внимания ранних советских фильмов были преимущественно классы, будь то экипаж мятежного броненосца («Броненосец „Потемкин“» Эйзенштейна (1925)) или первые кооперативы и отношения между городом и деревней («Кино-глаз» Вертова (1924)). Раннее советское кино в целях осмысления места и роли России в международном обществе и всемирной истории создавало и продвигало образ Советской России как великого государства в социал-интернационалистической системе координат. Оно также определяло условия, на которых Советский Союз желал быть признанным во всем мире, и определяло главных политических акторов нового государства, пролетариат и крестьянство, волю которых представлял авангард революции – Коммунистическая партия.

Поначалу Сталин следовал этой линии и не только подчеркивал «огромную, неоценимую силу» кино и его «исключительные возможности духовного воздействия на массы», но также указывал, что кино нужно партии и рабочему классу, чтобы «воспитывать трудящихся в духе социализма… [и] подымать их культуру и политическую боеспособность»607. Уже тогда в его версии классового подхода значительное внимание уделялось историческому процессу. Выступая перед работниками советского кинематографа, он подчеркнул, что ждет новых фильмов, «прославляющих… величие исторических дел борьбы за власть рабочих и крестьян Советского Союза»608. Исторический материализм, как один из основополагающих элементов марксистской интернационалистической доктрины, склонял сталинскую культурную политику к активному осмыслению этапов всемирно-исторического прогресса.

Евгений Добренко в своем превосходном исследовании, посвященном сталинскому кино, утверждает, что исторический аспект сталинского искусства служил легитимизации и без того застойного режима. Он показывает, как «подгонка „исторических образов“ под их „исторические прототипы“ становилась важнейшим пунктом повестки дня сталинского культурного производства»609. Возникает целый новый жанр исторического кино, представляющий различных популярных исторических личностей как пророков прогресса. Среди них – князь и святой XIII века Александр Невский, царь и завоеватель XVI века Иван Грозный, император и реформатор XVIII века Петр Великий. Все они хорошо знакомы читателю и уже не раз появлялись на страницах этой книги, что свидетельствует об их тесной связи с российским великодержавным дискурсом. По указанию Сталина эти исторические личности были переосмыслены как акторы поэтапного формирования современной советской нации, а сама история, рассматриваемая через призму исторического детерминизма, превратилась в «машину верных пророчеств»610. В то же время, используя ее в качестве легитимирующего средства, сталинские кинематографисты сделали ряд важнейших дискурсивных ходов, которые допускали возрождение националистической и великодержавной риторики, ставшей нормой к моменту торжественного приема Сталина в Кремле в 1945 году. Далее я выделяю четыре дискурсивных сдвига в используемых механизмах легитимации, которые кажутся наиболее значимыми.

Первый сдвиг заключается в переносе агентности с классов на нации/этносы. Этот сдвиг был особенно заметен в фильмах о крестьянских восстаниях, таких как «Степан Разин» (1939) и «Пугачев» (1937). Первый рассказывает о казачьем атамане Степане Разине, возглавившем крупное крестьянское восстание 1670–1671 годов, которое в итоге было подавлено царем. Героем второй является похожий персонаж – Емельян Пугачев, еще один казачий предводитель подавленного крестьянского восстания, произошедшего столетие спустя (1773–1775). Показывая реальные исторические события, оба фильма явно игнорируют историю классов и политико-экономических отношений, заменяя ее историей «народа», который становится главной действующей силой в борьбе за свою «правду», называемую царем «холопьей правдой», которая якобы не важна611. Под народом в данном случае подразумевается как русский народ – он же, по описанию героя Степана Разина во время пыток на дыбе612, «клад, [который] не в земле, а на земле», – так и другие угнетенные этнические группы: татары, чуваши, башкиры и т. д. Главные локусы реабилитированной национальной общности – «родина» или «отечество» – уводили сталинскую культуру все дальше от революционных истоков, набирая в дискурсивной среде все большую легитимирующую силу613. Примечательно, что народный герой в сталинском кино – это не только тот, кто восстает против монархии. Подчас эта роль отводится самому царю, например в фильмах «Петр Первый» Владимира Петрова (1937–1938) и «Иван Грозный» Сергея Эйзенштейна (1944). В таких случаях режиссер обычно показывает близкую связь правителя и народа как главного источника власти и противопоставляет этот воображаемый дуумвират иностранным захватчикам и, иногда, коррумпированной элите614. Однако, как и в фильмах о вождях-бунтарях, сталинские агиографы прогрессивных русских царей придерживались явно националистического, а не классового подхода и заставляли своих героев бороться за отечество, а не за экономические свободы.

Фильм «Петр Великий» служит отличной иллюстрацией второго дискурсивного сдвига, успешно осуществленного в сталинском историческом кино и другой культурной продукции: перенос объекта легитимации с революции на государство. Несмотря на то что часть советских режиссеров на протяжении всей сталинской эпохи продолжала снимать фильмы о революции (например, «Ленин в октябре» Михаила Ромма (1937)), доминирующий фокус смещается на другие источники политической легитимности, такие как история российской государственности. Вот лишь один пример: во время Полтавской битвы (1709) персонаж Петра I, поднимая боевой дух своих войск, призывает солдат сражаться «за государство… за род свой, за отечество», особо подчеркивая, что сражаться они должны не за него лично615. Композиционно националистический призыв Петра явно противопоставлен призыву Карла XII к своей армии сражаться «во имя Бога и своего короля!», произнесенному минутой позже. В финале фильма режиссер визуально конструирует единство Петра и народа, перемежая кадры с простыми людьми с теми, где Петр произносит страстную речь о величии России. По его словам, «моими [Петра] и вашими [народа] трудами увенчали мы наше отечество славой и корабли русские плывут уже ко всем гаваням Европы»616. Легитимация государства была общей чертой практически всех сталинских культурных экспериментов с историей. Будь то Петр Великий, венчающий Россию славой, или грузинский полководец Георгий Саакадзе, сражающийся за «любимую Грузию» в байопике Михаила Чиаурели (1942), или ставший классикой «Иван Грозный» Эйзенштейна 1944 года, действующий «во имя великого русского царства», – все они ставят государство превыше всего и выступают как ипостаси Сталина, который между классом и государством, представляющим собой союз народа и его великого вождя, однозначно выбирает последнее. Тем самым он фактически отказывается от марксистских интернационалистских постулатов, национализирует историю России и ставит государство в центр господствующего советского дискурса.

Воссозданная парадигма, ставящая государство во главу угла, также включает в себя иерархию, что отражает третий дискурсивный сдвиг: замену декларируемого равенства иерархией наций617. В контексте продолжающейся Второй мировой войны и в целях интенсификации патриотического энтузиазма связанная с российской историей сталинская культурная продукция была не просто патриотической, а ярко выраженно великодержавной. Например, сценарист «Петра Великого» и трижды лауреат Сталинской премии Алексей Толстой, написавший огромное количество исторических работ, был последователен в своем стремлении представить Россию как европейскую великую державу и сохранить преемственность между царским и советским режимами. Для толстовского Петра сила момента в финале фильма заключается именно в том, что русские корабли плывут к европейским портам. В том же фильме царь приходит в ярость, когда европейский ученый говорит, что «историческая миссия славянской расы» – в движении на Восток, чтобы прокладывать путь к Китаю и Индии для европейских купцов, и поэтому «великому государству русскому» не нужна академия наук618. Отсылка к славянской расе, вероятно, является анахроничным советским ответом на расизм немецкого национал-социализма, но в то же время в рамках европейского империалистического дискурса XVIII века она выглядит вполне органично и связывает два контекста надуманной цивилизационной иерархией. Тот же Толстой в своем письме Сталину от 1943 года предположил, что

Толстой приводит этот аргумент в своей повести «Иван Грозный» и добавляет, что «идеи величия русского государства, непомерность задач, устремленность к добру… – все это – особенное, русское»620. Тем самым Толстой подчеркивает иерархию между великими и невеликими государствами, включая Россию и Советский Союз в число первых. Добренко тоже замечает, что от сталинского кино веяло притязаниями на великодержавность, особенно когда история была посвящена российским военачальникам – например, Александру Суворову, русскому полководцу XVIII века, не проигравшему ни одного сражения. В фильме «Суворов» 1941 года он изображен как «сражающийся „за Отечество“… в Швейцарских Альпах»621.

Наконец, в сталинском искусстве величие русской нации часто переплетается с трагедией. Точнее, исторический путь России изображается как «благородная трагедия»622, где каждое политическое достижение сопровождается большими, но необходимыми жертвами, что наиболее наглядно показано в фильме Эйзенштейна «Иван Грозный». Сталин хотел, чтобы Эйзенштейн изобразил Ивана жестоким, отмечая при этом, что «нужно показать, почему необходимо быть жестоким» и что Иван на самом деле был недостаточно жесток, потому что «он не дорезал (sic!) пять крупных феодальных семейств»623. По мнению Сталина, такие жертвы неизбежны и идут рука об руку с прогрессом. Эта точка зрения Сталина повторяет и в какой-то мере усиливает постоянный рефрен российского политического дискурса, в котором трагедия и величие диалектически переплетаются и в разных формах возникают в разные моменты истории: от первой русской политической идеологии (культ Бориса и Глеба, см. главу 2) до культа Великой Отечественной войны (1941–1945), сформированного в 1970‑х годах624. Трагедия величия привносит в сталинскую культурную продукцию – часто благодаря вмешательству самого вождя625 – уместную щепотку драматизма, в то же время позволяя создавать противоречивые образы российских лидеров (например, «Иван Грозный» Эйзенштейна), которые побуждают к размышлениям о непосильном бремени абсолютной власти и ее пороках626.

Итак, оригинальная идея марксизма о том, что нации все же «реальны» (пусть и воображаемы)627, несмотря на преимущественно экономический характер анализа, оказала довольно сильное влияние на идеологическую позицию Ленина. Он не стал отмахиваться от этой проблемы, а ответил на нее в несколько деконструктивистском ключе: приветствовал национальную фрагментацию и продвигал право на отделение как основополагающий принцип национального самоопределения. Он стремился ликвидировать все формы национального угнетения «при полном проведении демократии во всех областях, вплоть до определения границ государства сообразно „симпатиям“ населения, вплоть до полной свободы отделения»628. Однако для Ленина нации и народности были формой, лишенной содержательного наполнения, и национальная фрагментация, которую он пропагандировал, была не самоцелью, а инструментом для снятия всех национальных противоречий и устранения недоверия по национальному признаку. Местный национализм рассматривался как средство борьбы с империализмом; он должен был лишить великие державы власти, а в долгосрочной перспективе и упразднить государство как таковое.

Иначе обстояло дело со Сталиным, который не только вернул народам и народностям их самостоятельность – он нормализовал иерархию в их рядах и выделил великорусскую нацию в качестве ведущей силы исторического прогресса. Подобный сдвиг оправдывался тем, что Советский Союз продолжает тысячелетнюю политическую историю России, используя тропы, которые веками сопровождали эволюцию великодержавного дискурса, – статус европейской великой державы и тесное переплетение величия и трагедии. Первый троп пригодился, когда СССР хотел наладить отношения с западными державами после того, как бывший союзник Адольф Гитлер вторгся на его территорию в июне 1941 года; второй в какой-то степени оправдывал чудовищные человеческие жертвы Большого террора и Великой Отечественной войны. Они не только создали основу для внутренне противоречивого феномена – «советского империализма»629, но и вызвали серьезное дискурсивное напряжение в марксистском интернационализме, который оказался совершенно не приспособлен к восприятию новых тропов. Сталинский кинематографический дискурс фактически вернулся к домарксистской социологии, где история классов и социально-экономических формаций была заменена историей народов. Национальная история России, которую Сталин восстановил руками своих придворных кинематографистов, была историей великой державы. Другим механизмом, который Сталин широко использовал как в образовательной, так и в культурной политике, было чрезмерное прославление вождя (то есть самого себя) – знакомый троп из российской коллекции дискурсивных образов, который перекликался с театральным модусом политического величия, риторически использовавшейся в XVIII и XIX веках.

Никита Хрущев, победивший во внутрипартийной борьбе за власть после смерти Сталина, начал свой демарш против него с нападок именно на те политические и идеологические «аберрации», которые были чужды исконному марксистскому интернационализму. В своем знаменитом (секретном) докладе на XX съезде партии он среди прочего осудил культ личности Сталина, его национальную политику, игнорирование коллективистского духа Коммунистической партии, а также его грубые ошибки в качестве главнокомандующего во время Великой Отечественной войны630. Тем самым он (вместе с несколькими верными ленинцами) пытался, с одной стороны, реабилитировать марксизм-ленинизм, а с другой – восстановить и утвердить коллективистское руководство Коммунистической партией как авангардом революции и отмежеваться от попытки вписать историю СССР в тысячелетнюю историю России. Провозглашая возврат к ленинским принципам, Хрущев подчеркивал, что «социалистическую революцию совершил рабочий класс в союзе с трудовым крестьянством, совершил народ, руководимый большевистской партией»631. Таким образом, внутри страны Хрущев взял на себя роль спасителя социализма. Однако на международном уровне его доклад подорвал репутацию коммунистических партий среди левых по всему миру, поскольку они фактически утратили способность однозначно определять направление общественного развития. Поскольку полицентризм в коммунистических партиях стал нормой, они постепенно погрязли в обостряющихся внутренних идеологических спорах и борьбе за власть. Доклад же Хрущева создал предпосылки распространения идеологического двуличия и оппортунизма, которые расцвели в брежневскую эпоху632.

Особый интерес для этого раздела представляет трансформация, произошедшая во внешнеполитическом дискурсе. Программа управления международным порядком, которую продвигал Никита Хрущев, широко известна как «мирное сосуществование», или, по определению Советской исторической энциклопедии 1963 года, «принцип межгосударственных отношений в условиях разделения мира на две общественные системы – социалистическую и капиталистическую»633. На правах одного из наиболее достоверных источников информации в СССР энциклопедия также подчеркивала, что «в условиях разделения мира на две противоположные системы, мирное сосуществование – единственно разумный принцип отношений между государствами, воплощающий интересы всего человечества»634. Иными словами, Хрущев в своей концепции международных отношений возвращается к марксистскому пониманию мирового порядка как диалектического противостояния двух противоборствующих сил, тем самым вторя ранним большевикам635. Однако он лишает эту диалектику реального антагонизма, поскольку две противоположные и несовместимые системы общественной организации должны мирно сосуществовать, как будто в основе экономических отношений между составляющими их классами не лежат эксплуатация и зависимость.

В своей программной статье, опубликованной в журнале Foreign Affairs, Хрущев остается верен марксистским идеям. Он утверждает, что

Это убеждение он основывает на своей вере в необратимую силу исторического прогресса и непреложные законы общественного развития. Но вместе с тем Хрущев не соглашается с мнимым противоречием, которое озвучил вице-президент Никсон, – противоречием между готовностью советского народа жить в мире с капиталистическими странами и лозунгами, призывающими к скорейшей победе мирового коммунизма, которые публично и повсеместно пропагандируются в Советском Союзе. По мнению Хрущева, «люди, ставящие вопрос так, вольно или невольно допускают путаницу, смешивая проблемы идеологической борьбы с вопросом отношений между государствами»637.

С точки зрения марксистско-ленинского интернационализма пацифизм Хрущева не имеет смысла, потому что национальные государства, какими бы реальными они ни были, являются всего лишь оболочками для межклассовых отношений, а значит, в долгосрочной перспективе и при содействии рабочего движения должны исчезнуть. Впрочем, возможно, что на фоне появления относительно крупного социалистического лагеря стран, практикующего плановую экономику, Хрущев в самом деле описывал новый мировой порядок, в котором класс капиталистов-собственников подвергся деглобализации, по крайней мере по сравнению с ситуацией 30 годами ранее. В этом контексте и в рамках советской картины мира пролетариат эксплуатировался не повсеместно, а буржуазия, с точки зрения ее эффективного влияния и присутствия, стала гораздо менее космополитична. Таким образом, вместо глобальной солидарности трудящихся и мировой революции социалистические государства могли надеяться на некую контролируемую изоляцию от прежде глобального капитала в сочетании с международной пропагандой социалистического образа жизни, которая могла бы склонить баланс сил в их пользу мирным путем.

Противоположная сторона тоже внимательно читала Ленина и Маркса, и аргументы Хрущева в духе «давайте дружить, в то время как социалистическая идеология поедает вас изнутри» не казались ей убедительными. Один из самых внимательных американских аналитиков советского строя Джордж Кеннан довольно точно обозначил четыре главные предпосылки марксистской идеологии: (1) система производства и распределения материальных благ является определяющей характеристикой любого общества; (2) капиталистическая система является эксплуататорской по своей природе; (3) капитализм неустойчив, а значит, рано или поздно экономическую власть захватит рабочий класс; и (4) империализм как последняя стадия капитализма приносит войны и революции638. Отсюда следует, что внешний мир враждебен, а окончательная и еще не завершенная консолидация советского режима подразумевает, что «их [СССР] долг – когда-нибудь свергнуть стоящие у власти политические силы за пределами их страны»639. Именно такие аргументы Кеннан приводит в ответ на статью Хрущева, опубликованную в 1959 году в журнале Foreign Affairs.

Главное обвинение Кеннана в адрес Хрущева было сформулировано довольно патерналистски: он обвинял советского лидера в искажении оригинальных интернационалистических предпосылок марксистов и в создании образа Советского Союза, который на самом деле не соответствовал ортодоксальной марксистской политической практике и целям. Он не доверял Хрущеву и сомневался в его искренности, поскольку эта вновь провозглашенная «приверженность либеральным и толерантным принципам международной жизни» искажала взгляды, которых придерживались Ленин и Сталин, и противоречила «природе социальной и политической системы, господствующей в Советском Союзе»640. Учитывая описанные ранее фундаментальные идеологические преобразования советского режима в сталинскую эпоху, а также последующую критику Хрущевым сталинизма, которая привела его к власти, проницательная негибкость Кеннана, вероятно, имела под собой мало оснований. Тем не менее он предпочитал придерживаться идеологической последовательности и не очень доверял контекстуальной адаптации взглядов противника. В глазах Кеннана идея «мирного сосуществования» выглядела прежде всего противоречащей основополагающим принципам марксистского интернационализма.

Основное разногласие между Кеннаном и Хрущевым, вероятно, было вызвано различными представлениями о функционировании международного порядка, а также их разными риторическими целями. Хрущев, с одной стороны, пытался реабилитировать марксистский интернационализм, очистить его от сталинских империалистических амбиций и великодержавного мышления и продемонстрировать, что отношения между государствами являются продолжением лежащего в их основе идеологического соперничества, которое, по сути, не вписывается в официальные каналы межгосударственного взаимодействия. Так он вернул советский внешнеполитический дискурс к его большевистским истокам. (Показательно, что, несмотря на довольно уверенное международное положение своей страны, Хрущев в своем эссе не называет Советский Союз великой державой и не приписывает ему как государству какого-то еще политического величия.) С другой стороны, он отделял межгосударственные отношения от идеологического соперничества и предлагал исключить из них ожесточенную борьбу за власть, поскольку, в его понимании, «свободу не привозят, как бурбонов, из‑за границы в фургонах»641, а образцовая идеологическая практика всегда важнее размеров страны или ее относительного могущества.

Кеннан, в свою очередь, осознавал последствия возрождения ленинской доктрины (причем в его собственной интерпретации она была куда более угрожающей, нежели в нерешительной хрущевской версии) и опасался их. Американец интерпретировал эту доктрину в рамках своего собственного дискурсивного пространства, где «баланс сил» и «управление мировым порядком» оставались чрезвычайно осязаемыми понятиями. Проявляя явную озабоченность поведением СССР, он писал, что

Таким образом, в отличие от Хрущева (но аналогично Сталину), Кеннан продолжал смотреть на мир через государственно-империалистическую призму управления мировым порядком, напоминающую ту, что была принята на Венском конгрессе и позднее обрела институциональное измерение в позитивном международном праве. В рамках этого дискурса интернационалистический по своей сути советский идеологический проект, возрожденный Хрущевым, безусловно, представляет собой серьезный вызов, подобный наполеоновскому и фашистскому нарушению статус-кво, поскольку ставит под сомнение фундаментальные принципы международного порядка643. По мнению Кеннана, наибольшую озабоченность у западных держав должно вызывать быстрое и «квазипостоянное продвижение фактических границ политической и военной власти Москвы к самому центру Европы»644.

Идея управления мировым порядком была дискурсивно чужда международной повестке Хрущева. Его (скандально) знаменитая провокация во время XV сессии Генеральной Ассамблеи ООН в 1960 году вполне соответствует его вероятному намерению возродить ленинский (и критический) принцип подрывной политической деятельности в обстоятельствах, когда системно отстающий актор не может улучшить свое положение, играя по правилам. Вместо этого он может прибегнуть к стратегии, направленной против системы в целом и высмеивающей ее, в надежде изменить правила игры и вовлечь в свою орбиту других маргинальных акторов. В то же время аудитории может быть предложено рассмотреть совершенно иной принцип стратификации, например экономический класс или социальную систему. Эта стратегия неоднократно всплывала в истории взаимодействий России с миром, причем не только в социалистическом изводе. В последние годы Россия в своей дипломатии и внешнеполитических заявлениях тоже прибегает к трансформационным подрывным акциям. В одной из наших статей, посвященных современной России, я и Ксимена Куровска обозначили эту дискурсивную стратегию как «трикстерство» и проанализировали ряд ситуаций, когда Россия к ней прибегала645. Однако в отличие от кампании Хрущева, у которого были представления о новом международном порядке, путинское трикстерство выглядит гораздо менее дальновидным.

В Нью-Йорке Хрущев погрозил пальцем испанской делегации (посланной генералиссимусом Франко), упрекая их в том, что они отказались аплодировать его речи. Когда он огорчился из‑за отсутствия соглашения о разоружении, он заявил, что ракеты сыплются с советских заводов «как сосиски», а в ответ на выступления Лоренцо Сумулонга (Филиппины) и О. Уилкокса (США) стучал ботинком по столу646. Эти вспышки, очевидно, перемежались «улыбками и подмигиваниями» между ним и советским министром иностранных дел Андреем Громыко647. Один (предположительно) русскоязычный читатель The New York Times сразу же распознал тактику, которую применяла советская делегация осенью 1960 года, поскольку она напоминала ту, которой партия большевиков пользовалась в IV Государственной думе (1912–1917). По его словам, большевики «постоянно мешали регулярной работе этого органа, называли ее „комедией“ и произносили подстрекательские речи, предназначенные не для товарищей, а для городского пролетариата за стенами Думы»648. Высмеивая существующие международные институты и статус-кво, по-прежнему благоприятствующий сложившимся западным великим державам, Хрущев, вероятно, пытался подняться над схваткой, чтобы нарушением правил дипломатии и политическим авантюризмом (например, размещение советских ракет на Кубе) донести свой метаполитический посыл. Его явственный возврат к идее социал-интернационалистического величия в советской внешней политике был встречен с крайним недоверием как внутри страны (как безрассудное балансирование на грани войны)649, так и за рубежом (как возврат к советским глобалистским амбициям)650.

Еще один дискурсивный процесс, вызванный секретной речью Хрущева на XX съезде партии, заключался в дальнейшем снижении доверия к партии. Под сомнение начала ставиться не только способность партии решить вопросы управления общественным развитием, но и опыт партийных кадров и верность их ценностным ориентирам. Как утверждал в своем комментарии к секретному докладу Карл Аймермахер, это «непосредственно отражалось на силе убедительности коммунистических аргументов, вело к цинизму (открытому оппортунизму) отдельных членов партии и функционеров, а впоследствии едва ли не к массовому отходу от коммунистических идеалов в пользу личных интересов»651. Когда в брежневскую эпоху идеологический маятник качнулся в сторону нормализации отношений Советского Союза с внешним миром и утверждения его глобальной роли как привычной великой державы (а не революционного конкурента), внутренняя идеологическая двуличность и оппортунизм высших партийных чиновников стали новой нормой. В следующем разделе я покажу, как происходила эта трансформация и какие последствия она имела для советской идеологии и эволюции российского великодержавного дискурса.

Пожалуй, в тот момент, когда Кеннан высказал свои опасения по поводу того, что Советский Союз – это не «только идеологический феномен, но и великая держава, в физическом и военном отношении», Россия (как СССР) была наиболее близка к дискурсивному признанию полноценной и равной великой державой в западной международной системе. По иронии судьбы в этот момент ее руководство пыталось отойти от парадигмы управления мировым порядком и вернуться к марксистской интернационалистической классовой борьбе. В попытках разрешить дискурсивное напряжение, посеянное в марксистском интернационализме сталинским историко-империалистическим поворотом, Хрущев, вероятно, уделял мало внимания тому, каким государством был Советский Союз с системной точки зрения, лишь бы он оставался флагманом коммунистической идеологии и продолжал привлекать, производить или приобретать внутренних и международных идеологических союзников. Однако, как уже говорилось выше, именно мобилизационный потенциал коммунистической идеологии в ее советской интерпретации пострадал в результате преступлений Сталина и хрущевской десталинизации652. С другой стороны, в 1960 году официальное международное признание СССР в качестве ведущей стороны в холодной войне и великой (а то и сверх)державы уже не вызывало сомнений. В то же время советское общество, подверженное чуть ранее влиянию сталинской культурной политики, продвигавшей национализм и величие, оставалось восприимчивым к культурно самобытным и статусным репрезентациям, а его приверженность делу коммунизма ослабевала (отсюда и рождение диссидентского движения в 1960‑х годах)653. Именно в контексте таких дискурсивных противоречий Леонид Брежнев возглавил Советский Союз в 1964 году.

Нарастающие изменения в советской дискурсивной среде и в относительном положении СССР на мировой арене вызвали постепенную реабилитацию цивилизационного модуса великодержавного дискурса и положили начало упадку марксистского интернационализма как основной идеологии, легитимировавшей советскую политику в глазах как внутренней, так и международной аудитории. Оба процесса стимулировала неизменно противоречивая дискурсивная позиция Брежнева, в которой отсылки к классическим ленинским принципам сочетались с откровенно антиинтернационалистической внешнеполитической риторикой. Анализируя длительное пребывание Брежнева у власти, исследователи советской внешней политики часто подчеркивают противоречие между революционным мессианством и великодержавностью, между экспансией и управлением654. Историк Владислав Зубок отмечает, что Брежнев «продолжал использовать атрибуты „пролетарского интернационализма“, которые Сталин отбросил в 1940‑х годах, а Хрущев вернул на видное место в 1950‑х». «Советский лидер верил, – пишет Зубок, – [что] он может быть одновременно и „истинным ленинцем“, и легитимным мировым государственным деятелем»655. Верил в это Брежнев на самом деле или нет, мы, конечно, никогда не узнаем, однако на дискурсивном уровне этот дуализм действительно проявлялся.

Во внешнеполитическом дискурсе это часто выливалось в любопытную и тонкую смесь социал-интернационалистического величия и управления мировым порядком. Говоря точнее, в речах Брежнева довольно сложно найти явное восхваление отечественного великодержавия или обесценивание первоначальных ленинских принципов и классового подхода к международным отношениям. Однако также сложно усматривать в его заявлениях революционную подрывную деятельность, направленную на смену существующего политического статус-кво и пересмотр правил игры. Яркой иллюстрацией брежневского дискурсивного дуализма является его взгляд на состояние международных отношений, озвученный на XXVI съезде партии в 1981 году:

Вероятно, Брежнев хотел сказать, что контакты между людьми в глобальном масштабе стали гораздо более тесными и инклюзивными (по крайней мере, в советском блоке), поскольку в них стали вовлекаться простые люди – рабочие и другие социальные группы, ранее из этого процесса исключенные. Отсюда вытекает огромный эгалитарный потенциал социализма. И все же Брежнев по-прежнему отдает приоритет нациям как основным акторам международных отношений, а ведущую роль отводит их авангардам, представленным партийными кадрами в установленных национальных границах. Конечно, этот принцип не противоречит Марксу и Энгельсу, но он также позволяет Брежневу обличать антикоммунистические протесты в странах-сателлитах Советского Союза (например, в Венгрии и Чехословакии) как инспирированное из‑за рубежа нарушение национального суверенитета и одновременно с этим как националистическую контрреволюцию. Такой идеологический дуализм естественным образом порождал различные дискурсивные затруднения и ловушки, подобные тем, с которыми сталкивается российская элита сегодня. В контексте социалистическо-националистического тандема любой автохтонный вызов представляется как иностранное вмешательство и контрреволюция, а тот, кто выступает против попыток Советского Союза «навести порядок» (например, в ходе «Пражской весны»), получает ярлык «контрреволюционера», поддерживаемого «извне»657.

Аналогичным образом, при обсуждении ситуации на Ближнем Востоке Брежнев делает два риторических хода, которые раскрывают его двойственную позицию. Во-первых, в 1979 году он (нерешительно) поддерживает исламскую революцию в Иране и, несмотря на явную религиозно-фундаменталистскую подоплеку, объявляет ее антиимпериалистической и отвечающей глобальным целям социализма. Во-вторых, он обвиняет США и западный мир в стремлении извлечь выгоду из отношений со странами Персидского залива и их нефтяных богатств. Для разрешения напряженности он предлагает заключить международное соглашение, которое может «создать в этом районе атмосферу стабильности и спокойствия». Он обещает «гарантировать суверенные права государств региона и безопасность морских и иных коммуникаций, связывающих его с остальным миром»658. Другими словами, он предлагает поддерживать порядок в несоциалистической части мира без применения насилия путем заключения соглашения между самыми могущественными (в основном несоциалистическими) государствами, что очень напоминает типичное поведение великой державы.

В целом вопросы международного мира, безусловно, были очень важны для Брежнева, что нашло отражение как в его личных дневниках, так и во внешнеполитических заявлениях659. Как ветеран Второй мировой войны, он предпочитал такое управление миром, которое можно осуществлять с позиции силы, отсюда его горячая поддержка крупнейшей в холодной войне программы вооружений660. Кроме того, он стремился установить дружбу и экономическое сотрудничество Советского Союза с западными великими державами, надеясь преодолеть все (или некоторые) существующие противоречия. Это намерение было одновременно и похвальным, и безосновательным, поскольку между двумя блоками существовало множество идеологических, политических и экономических разногласий661. Однако можно было попытаться сделать это с другой позиции – позиции относительно устойчивой, пусть и идеологически отличающейся великой державы, которая испытывает трудности с мобилизационным потенциалом своей главной идеологемы, но при этом обладает дискурсивными резервами благодаря долгой и достойной политической истории. И Брежнев попытался пойти таким путем. Однако возникшая в результате дискурсивная конструкция стала бомбой замедленного действия для марксистского интернационализма.

Брежнев отдавал явный приоритет внешней политике и международным отношениям, и в этом контексте основные дискурсивные проблемы поджидали его дома, где генсек решил совместить негибкий консервативный подход к политической идеологии на официальном уровне с эссенциалистскими и националистическими нарративами о величии на уровне политики памяти и культурной политики. Если говорить о политике памяти, то Брежнев обратился к победе в Великой Отечественной войне, которую Сталин ранее начал активно продвигать как новый миф основания советской нации662, и превратил этот миф в настоящий культ Победы (проявления которого мы ясно видим и в сегодняшней официальной патриотической культуре России)663. Ежегодные торжества стали неизменно сопровождаться грандиозным парадом на Красной площади и дорожали с каждым годом, а безмерное прославление ветеранов и жертв войны стало одним из оснований народной легитимности режима664.

В сфере культуры Брежнев и некоторые другие члены Политбюро поддерживали возрождение различных форм эссенциализма, например деревенской прозы, воспевавшей простые истины и нравственную чистоту деревенских жителей665. Писатели-«деревенщики» размышляли о главных моральных качествах русского народа и почти всегда упоминали ангельское терпение, беспрекословное принятие внешних обстоятельств, бескорыстие и неиссякаемый оптимизм. Новых литературных героев то и дело подвергали испытаниям новые коллективистские практики советского режима, к которым они зачастую относились с наивным простодушием, оставаясь при этом верными своему внутреннему нравственному компасу666.

Эти авторы целенаправленно держались в стороне от идеологической критики и лишь слегка намекали на некоторые недостатки советского режима, с которыми сталкивался типичный деревенский житель. Однако в конкуренции со структуралистско-интернационалистическими посылками марксизма-ленинизма, которые зачастую оставались непонятными для обывателей, новоявленный эссенциализм русской деревни казался советской публике 1960–1970‑х годов намного более привлекательным и честным. В условиях всепроникающего двуличия и идеологического разложения, на пике политики разрядки, то есть на пике международного признания СССР, массы фактически заново открыли для себя русский эссенциализм. В такой оптике мощь и сила, которую удалось обрести стране, отныне поддерживалась благодаря тому, что существует «тот самый праведник, без которого, по пословице, не стоит село. Ни город. Ни вся земля наша», как выразился Александр Солженицын, который внес значительный вклад в это новое литературное движение667. По словам Ицхака Брудного, попытка Брежнева «кооптировать деревенскую прозу и других русских интеллектуалов националистического толка была прямым ответом на упадок мобилизационной силы официальной марксистско-ленинской идеологии и попыткой укрепить легитимность режима и его мобилизационный потенциал»668.

В годы холодной войны пик могущества СССР совпал с глубоким кризисом марксистского интернационализма и смежной с ним идеи социал-интернационалистического величия. Как показал Зубок, брежневский подход «живи сам и дай жить другому» привел к тому, что «двуличие, конформизм и коррупция правили бал, а двоемыслие и цинизм стали социальными нормами»669. При этом Брежнев даже не пытался начать дискуссию о том, как можно реформировать марксистский интернационализм, а просто то и дело повторял, что политика разрядки – это, по сути, прямой результат нового относительного баланса сил между социалистическим и капиталистическим блоками, а значит, в этих условиях великодержавная политика является нормальной. В результате идеи, связанные с различными ипостасями русского национализма и великодержавности, распространились в советских интеллектуальных и политических кругах, постепенно превращаясь в главную дискурсивную основу международной политики России. Значительная часть партийных функционеров и особенно военных и сотрудников КГБ фактически отказались от революционного марксизма. Вместо этого они поддержали великодержавный шовинизм и стали рассматривать коммунизм «как переходный этап к триумфу России как мировой державы, [т. е. моменту, когда] коммунистическая оболочка будет сброшена [и откроется] „великая Россия“»670.

Однако государство тщательно охраняло идеологическую монополию на марксистский интернационализм. Вольные индивидуальные интерпретации идеологических максим стали еще менее приемлемы, чем в предыдущие десятилетия. Если Хрущев еще мог время от времени отклоняться от текста своих речей, переходя на лексику рабочего класса, то Брежнев не отходил от текста никогда671. В то же время Брежнев и некоторые его соратники по партии часто портили нервы своим спичрайтерам, когда требовали, чтобы те вносили в тексты речей бесконечные правки для (1) полного риторического соответствия идеологическим постулатам научного коммунизма и (2) сохранения безупречно выверенного и узнаваемого стиля.

Спичрайтер Брежнева Александр Бовин в своих мемуарах отмечал, что «стиль – это человек»672. С точки зрения идеологического содержания все, что Брежнев говорил публично, предопределялось его положением и ролью. Таким образом, именно форма и стиль его выступлений должны были раскрывать его как советского лидера. Его фирменный усыпляющий стиль изложения (особенно в конце срока пребывания у власти) усложнял спичрайтерам работу. Однако даже семантически его риторическое творчество представляло собой «странную смесь здравого смысла и искренней веры в юбилейное „колыхание земли“, наивности („никаких фальсификаций“) и идеологической зашоренности, неотделимой от сплошной фальсификации»673.

В своей работе о дискурсивном режиме позднего социализма Алексей Юрчак назвал это «советской гегемонией формы», которая предполагала переход от семантической к прагматической модели дискурса (как это сформулировала Элизабет Мерц)674. На практике это означало, что для поддержания и защиты своей публичной политической идентичности стало важнее верно исполнять дискурсивные ритуалы, чем буквально понимать идеологические постулаты и следовать им. Таким образом, по выражению одного внимательного наблюдателя, марксистский интернационализм как политическая идеология «умер тихой и незаметной смертью где-то в период правления Брежнева»675.

Идеологический кризис, усугубленный советским вторжением в Афганистан в 1979 году и прочной реинтеграцией Советского Союза в мировую экономику, открыл пространство для новых ожесточенных дискуссий, которые некоторое время разгорались за пределами официальной публичной риторики, а затем проникли в массы во время перестройки, вызвав настоящий дискурсивный взрыв. Вопреки распространенному мнению, эти споры разворачивались не только по оси «коммунизм или либеральная демократия», но и, что важно, по оси, определявшей глобальное положение России. Два конца этой оси существовали в рудиментарной форме, возникнув уже во времена Сталина: роль России как ведущей силы мировой социалистической революции противопоставлялась ее роли как одной из европейских наций и великой державы с тысячелетней политической историей. И именно великодержавность живо набирала дискурсивную мощь на протяжении 1980‑х годов.

Михаил Горбачев, долгожданное молодое и дружелюбное лицо советского режима, в 1990 году стал одним из трех советских/российских граждан, когда-либо получавших Нобелевскую премию мира. Два других лауреата, Андрей Сахаров (1975) и Дмитрий Муратов (2021), получили свои награды за патриотическое диссидентство и несогласие с советским и путинским режимами, которые тем не менее продолжали оставаться диктаторскими и жестокими. В свою очередь, Горбачев получил награду за то, что лично способствовал радикальным изменениям в отношениях между Востоком и Западом и прекратил холодную войну, избежав превращения региона в жуткую кровавую баню. Уже один этот факт достоин глубочайшего уважения и похвалы. Однако, как и любая другая важная общественная фигура, Горбачев заслуживает и пристального внимания. Для моего анализа интерес представляют его взгляды на политическое величие Советского Союза.

Горбачев продвигал особенно неоднозначный модус величия. Так, он неоднократно опровергал распространенную на Западе точку зрения, что он начал перестройку по причине разочарования в социалистических идеалах и целях. «Это неверный вывод», – писал он в мемуарах676. Как мы знаем из воспоминаний его советников и соратников, он стремился сохранить, а то и укрепить роль Советского Союза как лидера коммунистического мира, и это желание оказывало глубокое влияние на принимаемые решения677. В своих выступлениях в Политбюро Горбачев призывал к антиимпериалистической борьбе и поддержке национально-освободительных движений, совсем как Ленин во многих своих работах678.

В то же время генсек и его команда разделяли идею о том, что мир нужно рассматривать как единое функциональное целое, основанное на универсальных человеческих ценностях. В представлении Горбачева мировое сообщество продолжало подниматься по лестнице прогресса, которая могла иметь пару развилок, то есть прогресс мог привести разные общества к разным конечным точкам. Однако, чтобы лестница в принципе продолжала стоять, требовалось много совместных усилий и умеренный всеобщий консенсус. В этом духе Горбачев предложил деидеологизировать отношения между государствами, что, однако, не должно было затрагивать внутренние режимы этих государств. Вторя Хрущеву, он говорил о честной конкуренции идеологий и общественных систем, где преимущества этих идеологий могли бы демонстрироваться «не только словом и пропагандой, а реальными делами»679.

В такой дискурсивной обстановке Горбачеву, учитывая его симпатии к общечеловеческим гуманистическим ценностям, было довольно сложно не впасть в обычный либеральный идеализм. Наиболее наглядно это соскальзывание проявилось в его речи в ООН в 1988 году, где он ратовал за революционное переосмысление мирового порядка, оставаясь, на первый взгляд, верным революционным корням советского режима. Однако революция, которую предлагал советский лидер, на самом деле напоминала реставрацию старой гуманистической парадигмы. Мир в представлении Горбачева был движим прогрессом и сформирован «общечеловеческими интересами». Это, в свою очередь, означало, что «мировая политика определялась приоритетом общечеловеческих ценностей»680. В общем, это было запоздалое повторение либерально-идеалистических принципов, на которых основывались Лига Наций и ООН и которые также занимали видное место в «третьей корзине» Хельсинкских соглашений. Излишне говорить, что внутри страны Советский Союз совершенно не спешил гарантировать и защищать эти принципы.

Наконец, Горбачев продолжил и линию Брежнева, который представлял Советский Союз как поддерживающую статус-кво нормальную великую державу, управляющую мировым порядком вместе с партнерами по клубу. Сочетание всех трех режимов создавало любопытную дискурсивную ловушку, которая затрудняла принятие решений во многих сферах. Политическое решение, которое, вероятно, стало самым разрушительным для советского режима, – это ввод войск и последующее длительное их присутствие в Афганистане (1979–1989). Вопреки изначальной решительности Горбачева вывести войска сразу после вступления в должность в 1985 году, ему не удалось этого сделать вплоть до 1989 года. Эта кампания (1) серьезно подорвала веру в пользу военных решений в глазах советского руководства, (2) дискредитировала советскую армию, (3) поставила под вопрос международную легитимность СССР и (4) открыла новые каналы для внутриполитической активности через гражданские и ветеранские организации, которые расцвели во времена гласности и в итоге разрушили идеологическую гегемонию КПСС681. В следующем разделе этой главы на примере дискуссии советских руководителей по Афганистану я показываю, как дискурсивная гегемония социал-интернационалистического величия доживала свои дни, уступая место новому дискурсивному консенсусу, основанному на возвращении к цивилизационному величию, – универсалистскому и империалистическому одновременно682. В таком виде этот модус был особенно проблематичен для СССР, учитывая внешнюю оценку его относительного положения в цивилизационном спектре и происходившие тогда политические потрясения внутри страны.

Историки сходятся во мнении, что Горбачев принял решение о выводе советских войск из Афганистана либо до, либо сразу после вступления в должность Генерального секретаря ЦК КПСС в марте 1985 года. Его решение было поддержано голосованием в Политбюро в октябре того же года683. Тем не менее Советскому Союзу потребовалось четыре года, чтобы вывести войска полностью. Почему это заняло так много времени? Помимо материальных и организационных ограничений, каковы были дискурсивные предпосылки для действий, которые тормозили вывод войск? По моему мнению, одна из важных причин заключалась в тревоге, связанной с проецируемым вовне образом и статусом Советского Союза как великой державы, которая одновременно и затягивала советское участие в Афганистане, и истощала ресурсы и легитимность режима. Позднесоветская зацикленность на международном статусе страны, не подкрепленная ее мобилизационными возможностями (как материальными, так и дискурсивными), свела на нет советский режим и его идеологию. Так навязчивая привязанность России к величию положила конец ее очередному политическому проекту.

Главным препятствием на пути скорейшего вывода войск из Афганистана была угроза международному престижу Советского Союза, особенно среди стран третьего мира. Горбачев неоднократно говорил своим коллегам, что «мы не должны создавать впечатления бегства, „третий мир“ внимательно за нами смотрит»684. Как свидетельствуют его выступления в Политбюро, быстрый вывод войск и последующее обвинение предыдущего руководства в плохо спланированном вторжении всегда представлялись ему возможными ходами в политической игре, но Горбачев решительно отказался от них, потому что и Индия, и Африка, по всей вероятности, «будут обеспокоены»685. Примечательно, что это был исключительно вопрос статуса, доверия и престижа, поскольку экспансионистские амбиции уже были вычеркнуты из международной повестки Советского Союза686. Иными словами, СССР продолжал терять жизни и ресурсы в надежде сохранить репутацию надежного старшего партнера и социалистической великой державы.

В отношениях с другими великими державами Советский Союз не особенно акцентировал внимание на идеологии, фактически утратив социалистический компонент своего величия. К 1989 году риторика советских представителей в Совете Безопасности ООН по афганскому вопросу обладала всеми основными свойствами державы, управляющей мировым порядком, готовой выступать гарантом настоящих и будущих международных соглашений и ожидающей того же от других великих держав (прежде всего от США)687.

В то же время советский нарратив об управлении мировым порядком порой переплетался с либеральным идеализмом, который продвигали отдельные советские высокопоставленные чиновники, в частности министр иностранных дел Эдуард Шеварднадзе. Не желая полностью отказываться от идеи великой державы, он все же критиковал разделение мира на сферы влияния, а также на «великие» и «малые» государства, указывая, что великие державы могут оставаться великими только «в значении великой ответственности перед остальным миром». Что касается сфер влияния, то министр подчеркнул, что «теперь у всех нас должна быть одна сфера влияния – наша планета»688.

Сплетение всех трех модусов величия в официальной советской риторике породило дискурсивную среду, которая опиралась на противоречивые системы ценностей. Во-первых, это был «социализм с человеческим лицом», который пришел на два десятилетия позже, чем ожидалось689, но все еще открывал некоторые возможности для низового политического участия и общественного диалога, а также брал на себя великую ответственность за благополучие всей планеты. Во-вторых – мировое социалистическое лидерство с некоторыми интересами в странах так называемого третьего мира и данными им обещаниями, но преимущественно на идеологическом фронте. Эти страны поздний Советский Союз воспринимал как своих младших союзников и иждивенцев. Наконец, третьим компонентом выступал довольно идеологически нейтральный способ управления мировым порядком, опирающийся на идею жесткой международной иерархии, где «сильные» и «цивилизованные» государства брали на себя право его контролировать. Важно отметить, что ни один из трех модусов последовательно не применялся на практике. Не породили они и каких-либо альтернатив великодержавному статусу России, несмотря на различные интерпретации. Ни один из них не сохранил ни идеи антагонистического характера мировой политики, ни малейшей надежды на мировую революцию, бывшие основополагающими тропами социал-интернационалистического величия. Так, охватив все направления и открыв при этом пространство для внутренней полемики, единственными дискурсивными источниками которой были различные модусы политического величия России, Советский Союз покинул этот мир, оставив после себя потенциально взрывоопасное (но пока еще «спящее») дискурсивное наследие.

Итак, как уже упоминалось ранее, после завершения холодной войны, когда Россия перестала быть сверхдержавой, в первом же предложении своей исторической речи в конгрессе США Борис Ельцин заявил, что он «гражданин великой державы, сделавшей свой выбор в пользу свободы и демократии», а также апеллировал к тысячелетней истории России695. Симптоматично, что словосочетание «великая держава» было неточно переведено на английский как «great country», то есть «великая страна», – возможно, потому, что по западным стандартам международный статус России в 1992 году все еще был под вопросом. Однако нет сомнений в том, что, в отличие от Ленина, Ельцин претендовал на причастность к непрерывной многовековой истории России как мирового лидера – ощущение, которое действительно оказало глубокое влияние на российский политический дискурс как в 1990‑х годах, так и в XXI веке.

Кроме того, Ельцин утверждал, что биполярный мир, который «сотрясали штормы и конфронтации», едва не приведшие к трагическому концу, ушел в прошлое696. Причем это произошло благодаря тому, что российский народ нашел в себе силы избавиться от тоталитарной системы и предпочел разум безумию. По выражению Ельцина, «Россия окончательно сделала выбор в пользу цивилизации, здравого смысла, общечеловеческого опыта»697. Таким образом, демократизировав свой политический режим, она символически вернулась в семью человечества, основанную на универсальных принципах свободы, достоинства и равенства – принципах, аксиоматически приписываемых разуму и здравому смыслу.

Однако «окончательный выбор» России не был таким очевидным, каким Ельцин представил его в Вашингтоне. Несмотря на многочисленные овации, которых он удостоился во время выступления, эта речь вызвала неоднозначную реакцию в России. Она транслировалась в прямом эфире по радио698, и выдержки из нее были опубликованы в газете «Известия»699, но, насколько мне известно, ее не транслировали и не повторяли впоследствии на федеральных телеканалах700. А некоторым его сторонникам и, возможно, какой-то части российской аудитории она вообще показалась слишком раболепной, даже несмотря на то, что Ельцин апеллировал к статусу великой державы.

Вторым показателем сохраняющейся великодержавной идентичности является отношение Ельцина в 1990 году к так называемому «параду суверенитетов» автономных республик и автономных областей внутри РСФСР. Его позицию по отношению к этому политическому процессу часто передают неточной цитатой: «Возьмите столько суверенитета, сколько сможете проглотить»701. На самом деле оно звучало как «Возьмите ту долю власти, которую сами можете проглотить»702. Сформулировав предложение именно таким образом, Ельцин, безусловно, выказал симпатию идее управления и самоопределения «снизу вверх», импонирующую как марксистам ленинского толка, так и либеральным демократам, но при этом он также продемонстрировал собственное патерналистское отношение к республикам и областям в составе РСФСР, дав понять, что бремя верховной власти по-прежнему будет нести Кремль.

Так Россия вновь присоединилась к объединенному миру, присвоив себе статус великой державы, который, как показала вышеупомянутая ошибка в переводе, не сразу был признан ее собеседниками. Иными словами, спустя 70 с лишним лет Россия вновь воспринималась как претендент на участие в международном концерте, основанном на нормативных универсалиях, а обязанности и права этого претендента признавались лишь частично, то есть в воображаемой международной системе она оказалась в точно таком же положении, какое занимала до 1917 года. Это была первая дискурсивная ловушка, в которую попала посткоммунистическая Россия, пытаясь осмыслить и использовать свой новый международный статус. Тем самым она вместе с производимым ею великодержавным дискурсом увязла в двусмысленностях, напоминающих те, с которыми ей приходилось бороться в XIX веке.

Несмотря на то что идентичность ранней постсоветской России часто интерпретировалась как ориентированная на Запад и лишенная великодержавных амбиций703, на самом деле это было не так. Даже самый либеральный и прозападный российский министр иностранных дел Андрей Козырев, которого одинаково презирали и ельцинские «державники»704, и путинская дипломатическая элита705 (за то, что он как-то предложил американским коллегам определить национальные интересы России), по сути, поддерживал и регулярно продвигал великодержавную риторику. Как и подобает истинному западнику, он понимал величие России не как конкурентное преимущество, а как «бремя» или «судьбу»706.

В этом смысле я не согласен с Цыганковым, который не включает великодержавие в идеологический инструментарий либеральных западников707. Я утверждаю, что даже самые либеральные российские политики (то есть, выражаясь позитивистским языком, наименее вероятные случаи (least-likely cases)) никогда не отказывались от идеи России как великой державы. Как и большинство западников полтора века назад, они лишь трансформировали содержание этой идеи, но сохранили ее грандиозный размах, идеологическую форму и мобилизационную функцию. В своей книге 1995 года Козырев прямо обращается к проблеме политического величия. В разделе, озаглавленном «В чем величие державы?», он признает, что смысл и содержание величия в современном мире изменились. Экономическое процветание, передовая наука и культура, а также высокий уровень жизни стали гораздо более важными и желанными целями для великих держав и служили основными индикаторами, подтверждающими их статус. Военная мощь, напротив, стала играть относительно слабую роль. В то же время, понимая, что по всем приведенным критериям Россия, скорее всего, получит низкие баллы, Козырев утверждал, что ей «суждено быть великой державой»708. Главным основанием подобного мнения был исторический опыт России: она всегда выходила победительницей из любого кризиса, а значит, преодолеет и этот. Козырев использовал здесь тот же (сомнительный) аргумент, что и Лавров, который 20 лет спустя будет оправдывать нынешние претензии России на величие, ссылаясь на ее историю успешного преодоления кризисов709. Ключевое различие между ними заключается в том, что Козырев хотел, чтобы Россия отказалась от своих имперских интересов и приняла интересы «России как великой демократической державы»710. Однако от самого величия не были готовы отказаться оба.

Чтобы показать, что Россия была не только послушной ученицей Запада, Козырев настаивал на том, что период внешней политики в начале 1990‑х годов, который воспринимался как «романтический», был на самом деле тактической уловкой ради достижения стратегических интересов России как регионального гегемона и реализации амбиций демократической великой державы711. В этом смысле любопытно, что Козырев озаглавил свою книгу словом «Преображение», которое имеет явный религиозный подтекст и обозначает событие, когда Иисус Христос предстал перед своими учениками в сверхчеловеческом, сияющем образе. Применительно к постсоветской России эта метафора выглядит самой подходящей для описания ее политического величия, которое всегда ускользало от проверки и сравнения, но в то же время всегда было рядом, готовое в любой момент проявиться и вселить веру в тех, кто ее теряет, – прежде всего в граждан Российской Федерации.

Когда я говорю, что в 1990‑х годах, как и сегодня, российские политики часто обращаются в своей риторике к тем моделям величия, которые были широко распространены и популярны до Октябрьской революции, я не имею в виду, что какой-то из вариантов этого дискурса воскрес в своем неизменном виде. Уверенность, с которой Ельцин и его окружение говорили о великодержавном статусе России, вероятно, проистекает из опыта холодной войны (когда особый статус Советского Союза почти не подвергался сомнению), а не из воскресших воспоминаний столетней давности. Однако в представлении Ельцина этот опыт как бы сливался с новой общей структурой мира, которая действительно напоминала ситуацию до 1917 года и соответствующие тому времени иерархии. Так и Путин, говоря о российском великодержавии, часто использует красочный и ностальгический дискурсивный коктейль, то оплакивая распад Советского Союза712, то используя тропы из хранилища образов Российской империи или ее политических предшественников713. Таким образом, современный российский великодержавный дискурс представляет собой конгломерат различных дискурсивных модусов, одни из которых более влиятельны, чем другие.

Следовательно, какой бы дискурсивный модус (модусы) ни выбирали элиты современной России для трансляции идеи российского величия, он неизменно вступает в диссонанс с российской политической средой. Главная причина заключается в том, что дискурсивная механика этих модусов остается практически идентичной всем или некоторым предыдущим инкарнациям российского великодержавного дискурса. Представления России о величии просто (и привычно) не синхронизируются с международным контекстом и вызывают подозрения. Путин, как и другие российские лидеры до него, часто решительно отказывается обсуждать статус России как великой державы в относительных терминах. Несмотря на его привычку жонглировать цифрами, все сравнения заходят в тупик, когда речь идет о величии России. Конечно, российские элиты никогда не забывают упомянуть о том, что они управляют государством с ядерным оружием. Однако за пределами узкого круга специалистов по стратегическим вопросам подсчет боеголовок ведется редко. В большинстве случаев ядерное оружие просто преподносится как атрибут великой державы. В то же время российские чиновники часто гордятся славным прошлым России и прогнозируют ей не менее славное будущее, подчеркивая, что если Россия хочет выжить в своих нынешних границах, то неоспоримый статус великой державы – единственно возможное для нее будущее.

Когда речь идет о настоящем, Россия часто заявляет, что ее величие основано на креативности (что бы это ни значило) и способности справляться с кризисами (а не поддерживать порядок). Как таковое, российское величие (1) легитимируется прошлым, которое давно и безвозвратно ушло; (2) проецируется в будущее, наступление которого призрачно и требует мобилизации в грандиозных, «великодержавных» масштабах; и (3) остается преимущественно нереализованным в настоящем, поскольку креативность и антикризисное управление – это чрезвычайные меры, а не повседневная политическая рутина. Российские элиты часто демонстрируют свое раздражение, когда некоторые (как правило, западные) наблюдатели пытаются подвергнуть возможности России тщательной оценке и вынести свое суждение о том, подходит ли Россия для членства в клубе великих держав.

Кроме того, для великой державы современная Россия демонстрирует любопытное отношение к глобальным нормам. Если согласиться с мнением английской школы о том, что главной функциональной особенностью великих держав является управление международным порядком, то создание и поддержание консенсуса по международным нормам должно быть одной из ключевых задач каждого крупного международного актора. Действительно, разработка норм была традиционной задачей великих держав в XIX и XX веках. Россия, однако, часто демонстрирует свое двойственное отношение к глобальным нормам. С одной стороны, она апеллирует к достаточно традиционалистскому набору нормативных универсалий, включая верховенство международного права, первостепенную важность безопасности и мира во всем мире и принцип невмешательства. Показательно, что Россия стремится создавать впечатление консервативной, а не революционной державы и предпочитает оправдывать даже свои самые разрушительные международные шаги, такие как присоединение Крыма и операцию в Украине, апеллируя к юридическим прецедентам и конвенциям. С другой стороны, в процессе взаимодействия с внешним миром Россия постоянно утверждает, что существующий нормативный порядок переживает кризис и что для его спасения необходимы чрезвычайные меры714. Исходя из собственного восприятия кризиса, она часто включает режим чрезвычайного положения и нарушает правила, а затем оправдывает это насущной и неотложной необходимостью. В ответ Запад обвиняет Россию в ревизионизме, вводит санкции и отказывается признавать ее статус великой державы.

На самом деле подобный дискурс проявился уже сразу после распада Советского Союза. После окончания холодной войны Россия, по расхожему выражению, стала великой державой, «поднимающейся с колен». Однако, чтобы подняться по-настоящему (и впоследствии удержаться на ногах), ей всегда приходилось прибегать к чрезвычайным мерам. В 1993 году во имя свободы и демократии Ельцин приказал обстрелять демократически избранный парламент. Принятая вскоре после этого суперпрезидентская Конституция была призвана помочь России быстрее пройти демократический транзит. В 2000 году страна получила своего суперпрезидента, главным достижением которого, по мнению широких слоев населения, стало «возвращение России статуса великой державы» (показательно, что другим его достижением называлось «удержание России от распада»)715. Однако с точки зрения международного нормативного консенсуса именно такой силовой менталитет, по всей видимости, и мешает ее полному и безоговорочному признанию. Усвоенный прогрессивный вектор развития страны в сочетании с ощутимым отставанием и готовностью использовать свои якобы трансформационные ресурсы, что нормализовано внутри России, но воспринимается сторонними наблюдателями как чрезвычайные и несовременные меры, заставляют страну бесконечно гнаться за собственной проекцией.

Возвращаясь к вступительной главе и сформулированным в ней вопросам, теперь мы можем подойти к ответу на них с гораздо большей определенностью и контекстуальной глубиной. Сначала я дам на них краткие и прямые ответы. У коротких ответов есть своя цена, поскольку в реальности происходило так много всего, что они не могут быть одновременно (1) лаконичными и политически прикладными и (2) передавать все многочисленные этапы эволюции понятий, которую я реконструировал в этой книге. Чтобы добиться большей глубины и контекстуальности, я дополняю краткие ответы более подробными комментариями, в которых связываю свои главные выводы с основной частью исследования. В этих комментариях я размышляю о значении моих выводов для более широкой дискуссии о политическом величии, а также соотношу их с нарративами о великой державе, распространенными в современной России.

Почему идея быть великой державой так важна для России? И сегодня, и на протяжении большой части истории статус великой державы в российском дискурсе привязан не только и не столько к вопросам внешней политики и международного статуса, а скорее к выживанию политического режима в динамично меняющемся и иногда интерпретируемом как враждебное внешнеполитическом окружении. Такая связь идеи о великой державе с внутренней политикой является результатом эволюции этого понятия, а также его взаимодействия с трансформирующимися политическими дискурсами европейского международного общества. В результате этих процессов Россия одновременно впитала в свой политический дискурс идеи о всемирной истории и прогрессе со всеми вытекающими из них иерархиями и стилем поведения и спроецировала эти идеи на себя, переосмыслив собственное величие как, с одной стороны, плод своей политической истории, а с другой – единственное действенное средство преодоления своей мнимой/воображаемой отсталости.

Почему Россия придерживается этой идентичности даже тогда, когда это явно вредит ее международному положению и экономическому здоровью? Россия часто отстаивает статус великой державы в ущерб собственному процветанию и благополучию, потому что в российском символическом пространстве великодержавие, помимо прочего, играет роль мобилизационной идеологии. Эта идеология ориентирована в будущее и направлена именно на преодоление экономической слабости и спасения своего международного статуса. С точки зрения российской системы координат совершенно логично, что великодержавная идентичность артикулируется и выдвигается на первый план именно в те моменты, когда международное положение России под угрозой, а экономическое здоровье далеко от идеального. В российской истории подобное случалось не раз. В политическом плане это, естественно, ведет к антагонизму, который способствует мобилизации, но также и к значительному перенапряжению возможностей государства. Все это в совокупности создает непропорциональную нагрузку на российское население, а не на политические элиты, которые, благодаря чудовищному экономическому неравенству, всегда имеют подушку безопасности.

Что на самом деле имеет в виду Россия, говоря о том, что она является великой державой, если учесть, что ее последующие действия часто не соответствуют представлениям других игроков о надлежащем «великодержавном» поведении? Смысл, который российские чиновники вкладывают в понятие великая держава, имеет локальный характер и богатую историю и сочетает в себе апелляцию к эклектичному наследию исторических побед и достижений России с мобилизующим и самозабвенным стремлением к коллективному действию и самопожертвованию. Важно, что, несмотря на локальную специфику, семантика понятия развивалась во взаимодействии России с другими акторами (иными словами, самозабвенный порыв, как правило, оправдывается желанием соответствовать некоему общему стандарту). В этом смысле великая держава и great power одновременно и одинаковы, и различны. Они одинаковы, потому что, когда Россия говорит о том, что она – великая держава, на английский это обычно переводят как great power, что несет в себе груз коннотаций, связанных с внешней политикой, уверенным международным положением и явным относительным превосходством. Они отличаются, потому что набор коннотаций, которые несет в себе great power, – внешняя политика, относительное превосходство, управление международным порядком – не вполне эквивалентен семантическому наследию великой державы, указывающему на статус, якобы заработанный в ходе столетий российской государственности и одновременно являющийся целью ее текущего развития в формате нормализованного чрезвычайного положения.

Почему нарратив России о ее политическом величии часто включает элементы неудовлетворенности, слабости и даже упадка, которые крайне несвойственны представлению о великих державах в глобальном смысле? Они проявляются в нем, поскольку великодержавные притязания и ожидания России не соответствуют ее объективным возможностям716. Под объективными возможностями я подразумеваю не только богатство и другие виды материальной силы, но и, что немаловажно, общую способность донести свой посыл, добиться желаемого уровня уважения и признания или, по крайней мере, того уровня, который необходим, чтобы сохранять самообладание и не тревожиться день за днем о своей гибели. В ходе непростого взаимодействия с Западом Россия, похоже, впитала в себя западные дискурсивные рамки, но не нашла способа беспроблемно приспособиться к ним. В рамках прогрессистской парадигмы Россию (но не только ее) рассматривали как опоздавшего игрока с неустойчивым статусом. Ее элиты не смогли смириться с этой ролью, отказывались покинуть клуб великих держав, но и не смогли значительно улучшить свое относительное положение по отношению к другим великим державам. В результате Россия почти все время колебалась между двумя полюсами: (1) настойчивыми декларациями собственного величия (возрожденными в различных вариациях из хранилища культурных образов) и (2) острым осознанием собственной отсталости из‑за различных промахов и неудач. Это осознание должно было сглаживаться за счет программы экстренной модернизации, на которую, как считалось, Россия была способна, мотивируемая идеологией великой державы. Это создавало тревожное напряжение в самовосприятии, а также в ее взаимодействии с внешним миром, что превратилось в очередную дискурсивную ловушку для страны и ее политических нарративов.

Далее я предлагаю более детальную реконструкцию эволюции понятия великой державы, раскрывая тем самым более масштабную историю. Она объединяет локальную российскую специфику с глобальными дискурсивными процессами. Как я попытался показать, сдвиги в российской трактовке политического величия происходили не только под влиянием межъязыковых столкновений со значимыми Другими, но и отражали эволюцию понятия, происходившую в региональном и глобальном масштабах. Таким образом, она репрезентировала более масштабные дискурсивные события, а именно эволюцию представлений международных акторов о политическом величии в целом. Таким образом, речь пойдет не только о России, но и о международном обществе и динамике взаимодействия внутри него.

Изначально идея политической власти в России, как и в Европе, была глубоко укоренена в религиозном дискурсе. Понятие, обозначающее в современном русском языке «великую власть», – держава – было прежде всего атрибутом Бога. Бог, в свою очередь, возводил на престол великого князя, временно наделяя его великой властью. Затем примерно в XV–XVI веках слово «держава» стало помимо «великой власти» обозначать «государственное образование», и величие Русского государства и его могущество стали еще больше подчеркиваться добавлением к «державе» слова «великая». Получилась «великая держава», то есть плеоназм, поскольку семантика слова «великая» уже присутствовала в слове «держава» изначально. Я предполагаю, что, возможно, представление Московского царства о себе как о «великой державе в квадрате» возникло как реакционный ответ на меняющиеся политические режимы его западных соседей, отходивших от религиозного универсализма.

Как следует из литературных источников и дипломатической переписки того времени, ярлыки «великая держава» или «великое царство», использовавшиеся для описания Русского государства, не только отражали его претензии на императорский статус, но и призваны были подчеркнуть, что власть русских князей по-прежнему воспринималась как божественно установленная, безусловная и безраздельная. Хотя в глазах российской политической элиты некоторые европейские правители, избираемые знатью (например, Стефан Баторий) или разделявшие верховную власть с правящим классом (например, Юхан III Шведский), возможно, и сохранили свою власть, но они точно утратили свое величие. Иными словами, первые разногласия по поводу того, что представляет собой истинное политическое величие, возникли в результате изменения нормативного консенсуса, определяющего деятельность внутриполитических режимов. Столкнувшись с тем, что для некоторых европейских государств станет впоследствии новой нормой, Россия продолжала прочно держаться за идею о том, что верховная исполнительная власть должна быть безраздельной, а ее отношения с подданными характеризуются скорее принципом владения, а не управления.

Примечательно, что такой политический режим, чьи практики могли быть либо переняты из Византии и затем адаптированы717, либо развиться под влиянием традиции Степи718, считался превосходящим свои европейские аналоги, а значит, и более великим. Именно поэтому русские монархи XV–XVI веков не искали явного признания у других европейских правителей, а когда им его предлагали, они могли его даже отвергнуть719. Это происходило, в частности, потому, что величие Русского государства воспринималось как непреложный факт, а не как вопрос международного консенсуса и признания.

Важно еще раз подчеркнуть, что держава была атрибутом Бога, то есть она могла ассоциироваться с царским чином, но никак не с самим царем. Царь, наделенный державой, воспринимался как отец семейства, дочери и сыновья которого находились в его полном владении. Однако, несмотря на то что он обладал potestas – исполнительным аспектом власти, позволяющим управлять силой, – его auctoritas, или власть через авторитет, все еще в значительной степени зависела от православной церкви и русского патриарха. Только через них царский чин обретал величество или истинное величие. Такое устройство было очень близко к византийской идее симфонии, когда царь и патриарх делили между собой верховную власть. Один непосредственно отправлял величественную власть, а другой был ее источником и символом. Пока такое положение вещей сохранялось, российский политический режим воспринимался как великий или величественный, независимо от сторонних подтверждений.

Ко времени правления Петра I (конец XVII – начало XVIII века) нарратив о величии России не только не утратил своего значения, но и усилил его. При этом он полностью трансформировался в массив панегирической поэзии и проповедей, прославляющих личность монарха и сравнивающих его с живым божеством. По меркам XVI века такое сравнение было немыслимо. А в XVII и XVIII веках многие западные путешественники уже замечали, что русские почти сакрализировали своего царя. Казалось, что монарх обрел некую личную харизму и мистическую силу720.

Политическое величие оставалось важным свойством российского режима, но изменило свое значение, потому что изменился и режим. Подчинив церковь государственной власти, Петр стал главой церкви. Благодаря этому он аккумулировал в своей персоне весь спектр власти: auctoritas и potestas, мистическую харизму, приобретаемую благодаря непосредственной связи правителя с трансцендентным величеством (в качестве главы церкви) и неограниченную власть править (в качестве главы государственного аппарата). Как следствие, трансцендентное величие (или величество), приписываемое государству, превратилось в персонифицированное возвеличивание, которое выражалось в чрезмерном прославлении монарха.

В петровской России величие державы воспринималось как результат ее спасения Петром-Христом. (Соответственно, те, кто выступал против официальной линии, называли его Антихристом.) В официальной публичной риторике представлялось, что только благодаря его жертвенной политике, будь то военные победы или реформы, зародилась и достигла зрелости истинная российская великая держава. Считалось, что величие России либо родилось вместе с Петром, либо возродилось в результате фундаментальной метаморфозы. То есть в этом величии больше не было ничего первозданного и теперь оно проявлялось в официальной панегирической литературе и официальной и неофициальной сакрализации монарха.

Эти две трактовки величия имели принципиально разную природу. В первом случае политическое величие воспринималось как абсолютная характеристика, как некая объективная истина, не требующая (и не выдерживающая) никакой проверки или верификации. Такое величие было глубоко укоренено в религии как содержательно (оно было подобно величию Бога), так и процессуально (не было смысла пытаться его проверить или измерить – это была истина, абсолютная, безотносительная и трансцендентная – следовательно, оно было вопросом веры). Во втором случае величие понималось театрально. Оно мыслилось как абсолютная власть, которая утверждалась в ходе спектакля. Оно было неотъемлемым свойством самого дискурса, обосновывая и воспроизводя себя в публичном пространстве посредством собственной артикуляции. Важно отметить, что театр военных действий тоже был значимой сценой для проявления этого величия. Монарх, полагающийся на театральное величие и удачно скрытый туманом войны, мог часто манипулировать общественным дискурсом в свою пользу.

Важно отметить, что обе модели величия были присущи не только России и не только тому периоду. Первозданная сущность христианской веры служила основой европейской политики на протяжении многих веков. Также и внешние проявления всегда играли важную роль в репрезентации государственной власти. Более того, государства Европы периода раннего Нового времени в качестве первоосновы своих политических режимов все чаще полагались на театральные проявления и внешний фасад для утверждения и формирования своей политической идентичности и все дальше отходили от идеи о божественном возведении на престол. В этом смысле набор практик, которые воспроизводила Россия, конечно, имел определенную контекстуальную специфику (об этом подробно говорится в главе 3), но в целом был направлен скорее на принятие общей нормативной базы и поиск признания со стороны европейского международного общества. Однако, когда в период правления Екатерины Великой (1762–1796) это признание было получено, новый набор норм, сформировавшийся в европейском контексте, быстро его подкосил. В основе новой общеевропейской политической нормативности лежали представления о всемирной истории и универсальном прогрессе, предполагавшие, что все государства должны подвергаться сравнительной оценке количественных ресурсов (материальных и не только), определяющих их цивилизационный уровень.

Очевидно, что ресурсы, поддающиеся измерению, и относительное превосходство не всегда были первоосновой политического величия. В Европе они стали играть важную роль только во второй половине XVIII века, когда понятие «великая держава» официально закрепилось как признаваемый всеми статус в европейской международной политической коммуникации721. Это совпало с появлением статистики – науки, которая позволила оценить положение каждого государства в международной иерархии как с большей точностью, так и относительно других государств (более подробно об этом в главе 4). Практика измерения демографических, экономических и географических ресурсов сопровождалась формированием прогрессистского понимания всемирной истории. Закрепившись дискурсивно, подобная картина мира привела к появлению и укреплению либеральной интернационалистической правовой парадигмы, которая постулировала социальную укорененность и постоянную эволюцию национальных правовых систем. В то же время эти правовые системы трактовались как различные «аспекты или стадии универсального развития человеческого общества»722. Такое понимание универсального развития уходит корнями еще в XVIII век, но доминирующим и юридически кодифицированным оно стало только во второй половине XIX века. Новая дискурсивная гегемония означала, что человечество в целом следует по пути всеобщего прогресса, но делает это неравномерно. То есть разные страны проходят разные этапы в разное время, и наиболее развитые из них (они же великие державы) имеют законное право «помогать» отстающим политическим образованиям в их догоняющем развитии и не несут ответственности за неравное к ним отношение.

Россия была интегрирована в эту систему во второй половине XVIII века, но продолжала сталкиваться с проблемами, когда становилась объектом статистического анализа и сравнительной оценки. Несмотря на то что к 1756 году она собрала самую большую армию в Европе, которая доказала свою эффективность в Семилетней войне, при ближайшем рассмотрении Россия неизменно показывала довольно низкие результаты в экономическом, демографическом и цивилизационном аспектах. Например, о недостаточной цивилизованности постоянно сообщали западноевропейские путешественники, посещавшие страну в XVIII и XIX веках. Как показал Ларри Вульф, эти рассказы способствовали конструированию дискурса о Восточной Европе как о маргинальной и нецивилизованной части растущего европейского общества723.

Неприглядное изображение здешней жизни неизменно вызывало в российских правящих кругах раздражение. В знак протеста их представители иногда публиковали развернутые опровержения724, которые, однако, часто сводились к риторическим возмущениям и деконструкции и не содержали никаких альтернативных оценок и сравнений. Они также выдвигали тезис о том, что одной из важнейших основ величия России является народное единство, которое в трудные времена всегда перерастает в масштабную мобилизацию. Разумеется, это единство, которое было и остается одной из актуальных тем российского политического дискурса, невозможно измерить в любой момент времени. Однако оно представляет собой источник величия, якобы всегда присутствующий в потенциале. Очень похожий набор тропов о полном единстве и мобилизационной силе русского народа используется и руководством современной России, что всегда сопровождается маргинализацией или полным исключением несогласных. Подобный подход предполагает, что нация едина в своем сознании и способна к коллективным действиям, а любой, кто пытается плыть против течения, немедленно признается чужеродным элементом и предателем. По мнению Путина, российскому народу следует самоочиститься и он сделает это, ведь «всегда сможет отличить истинных патриотов от подонков и предателей и просто выплюнет их, как случайно залетевшую в рот мошку»725.

Возвращаясь к императорской России, следует отметить, что в дипломатической переписке того времени прослеживаются различные подходы к вопросу о том, в чем заключается величие страны (подробнее об этом в главе 3). Так, например, для британцев важнейшими источниками славы их страны были национальное богатство, колониальные завоевания и военные успехи, тогда как отечественные власти утверждали, что измерение и обнародование этих показателей не имеет смысла и что величие Российской империи – это факт, не зависящий от мелочных подсчетов. Таким образом, это величие наделяло российского монарха высшей мерой достоинства, которое, как показала динамика некоторых международных переговоров, не только не давало России рычагов влияния на переговорный процесс, но и часто становилось препятствием для заключения международных соглашений.

Наиболее ярко эти противоречия проявились во время Венского конгресса. Театральный и во многом идеалистический стиль Александра I – сначала при вступлении в Париж, а затем и во время самого конгресса – был холодно воспринят европейскими дипломатами и монархами (подробнее об этом в главе 4). Какое бы сильное впечатление ни произвел на аудиторию сам император, цивилизационная принадлежность сводилась уже не только к впечатлениям. Речь шла о прогрессе. Иностранные собеседники неверно поняли Александра и отнеслись к его экстравагантности с настороженностью. Чтобы вписаться в контекст более удачно, императору пришлось изменить риторику, поставив свой политический импрессионизм на прочный универсальный фундамент. Однако этот фундамент был сложен из того, что обнаружилось в отечественном хранилище идей. На это основание помещалась новая институциональная конструкция – Священный союз, на концептуальном уровне сложенный из представлений об общности мировой истории и взаимоуважении и равенстве отдельных наций. Это был нарратив о семье человечества, объединенной самыми прогрессивными идеями об управлении международным порядком, в то же время проникнутый мыслью о христианской вере в сочетании с «частными» отношениями между монархами и их народами. Новое предложение Александра было принято с не меньшим скептицизмом, но уже с меньшей осторожностью.

С течением времени некоторые российские чиновники стали признавать, что экономические, финансовые и промышленные ресурсы (или «внутренние силы», как они их называли) являются «единственным реальным источником политического могущества государства»726 (подробнее об этом в главе 5). Они также понимали, что для проведения эффективной внешней политики Россия не обладает перечисленными ресурсами в достаточном объеме, а значит, должна использовать то, что ей доступно (культурные и религиозные связи), но только в качестве дополнительной меры, сохраняя при этом ориентацию на «мировой» стандарт. Российские государственные деятели продемонстрировали, что они впитали господствующее представление о цивилизационных источниках политического величия. Они поняли, что политический импрессионизм, который страна успешно использовала в XVIII веке, больше не работает. Впечатляющие результаты на поле боя, грандиозные мессианские проекты и величие имперской славы не смогли заменить собой тщательную оценку различных показателей успешности государства, которые и позволяли судить о великодержавности. Население России было бедным, институты – неэффективными. Интеллектуальное сообщество страны разделилось на западников, признававших, что империя отстала и нуждается в модернизации по европейскому образцу, и славянофилов, также не удовлетворенных существующим положением вещей, но стремившихся найти средство преображения страны путем переосмысления ее сущностного предназначения. Примечательно, что, будучи недовольными происходящим в России, оба движения воспринимали европейские идеи противоположным образом: как главный разлагающий или сильнейший укрепляющий фактор.

Положение вещей, конечно, не было катастрофическим. России удалось добиться международного признания, хотя и не совсем на равных с ведущими европейскими государствами. К числу областей, где полного признания недоставало, относились (1) цивилизационный уровень страны и (2) тип ее внутриполитического режима. В результате Российскую империю воспринимали как актора, с которым нужно считаться, но она не могла претендовать на роль полноценной защитницы цивилизации, которую приписывали себе другие великие державы. В ответ многие политики вместо того, чтобы предложить России поучиться у Запада, заявляли о необходимости экстренной модернизации. При этом они призывали опираться на имеющиеся мобилизационные ресурсы, в частности на самодержавный режим и пресловутый национальный дух.

Ситуация осложнялась тем, что усвоенное представление о цивилизационной неполноценности и рефлексия основ социально-политического положения России (самодержавие, православие и т. д.), понимание которых необходимо было для преодоления разрыва, по-разному оценивались российскими и зарубежными элитами. Первые признавали легитимность нормативных универсалий, лежащих в основе мировой истории и прогресса, и осознавали необходимость преодолеть отставание. Однако, чтобы сделать это, они пытались использовать приемы, которые уже не считались уместными, и поэтому попытка России догнать Запад с точки зрения цивилизованных великих держав была обречена на провал727.

Так возникло несколько парадоксов, сопровождавших модернизационные проекты России на протяжении всего XIX века. Империя надолго попала в петлю, где она стремится стать «правильной» великой державой, используя «неправильные» средства, при этом пытаясь обосновать их использование, представляя эти средства истинными основаниями своего политического величия. Нарратив о великой державе превратился в мощную внутреннюю идеологию, которая должна была решить проблему усвоенной отсталости и цивилизационной неполноценности. В своей сути внутренняя проблема нашла внешнее выражение и стала внешнеполитическим вопросом, в ответ на который Россия должна была одновременно противостоять Европе и стать ею. Великодержавная идеология была воспринята и российской элитой, и более широкой аудиторией как удобная рационализация странного положения колонизатора, который колонизирует сам себя.

Империя превратила свой великодержавный нарратив в мобилизующую идеологию и инструмент внутренней колонизации накануне двух важнейших событий своей истории: Первой мировой войны (1914–1918) и Октябрьской революции (1917). Пройдя через эти кризисы, Россия стала социалистической страной и переосмыслила как свое внутриполитическое устройство, так и отношения с другими государствами. Можно сказать, что императорская Россия исчезла, чтобы уступить место политическому образованию совершенно иного рода, которое не имело ничего общего с прежним хозяином этой территории. Именно так и утверждали многие большевики. Марксистский интернационалистический нарратив деконструировал национальные границы и переосмыслил мир в экономических и классовых категориях. В рамках этой концепции империалистические великие державы рассматривались как реакционные акторы, которые должны быть повержены в результате всемирной пролетарской революции, способной привести к созданию глобального бесклассового коммунистического общества (подробнее об этом в главе 6). Соответственно, любой, кто разделял империалистические настроения и симпатизировал великим державам, получил ярлык «великодержавного шовиниста» и был вычеркнут из политики.

Оказавшись в капиталистическом окружении и полной политической изоляции, через несколько лет после революции Советская Россия была вынуждена пойти на идеологические компромиссы и заключить неподобающие коммунистам союзы с отдельными представителями мирового капитала. Уже в 1920‑х годах большевистская дипломатия сместилась вправо, а при Иосифе Сталине обрела революционно-имперские черты. Сталин перевернул с ног на голову деконструктивистский подход Ленина к национальному вопросу. Неограниченное право малых наций на отделение и обязательные уступки со стороны больших наций по отношению к своим этническим меньшинствам Сталин заменил на простую и дискриминационную дихотомию «великороссы» – «не великороссы». Великороссы (то есть этнические русские) считались ведущей и самой выдающейся нацией в Советском Союзе. Эту риторику он дополнил квазиколониальным фактическим отъемом ресурсов у советского крестьянства. За этим последовало появление идеологии и практики массового террора и преследования «врагов народа» – понятие, по всей видимости, генеалогически связанное с путинскими «национал-предателями» – то есть той частью нации, которую нужно вычистить для восстановления первозданного единства.

Параллельно Сталин восстанавливал историческое наследие России как тысячелетнего государства и великой державы и активно превозносил многих упомянутых в этой книге политических деятелей как создателей и носителей величия страны – Петра Великого, Александра Невского и Ивана Грозного. При участии вождя эти исторические персоны были переосмыслены как прогрессивные правители, которые помогли России пройти через самые важные этапы исторического развития (как правило, ценой огромных человеческих жертв). Характерно, что в культурной политике последних лет своего правления Сталин окончательно вернулся к домарксистской социологии, где история классов и общественно-экономических формаций была заменена национальной историей. На это повлияли и всеобщая национальная консолидация во время Второй мировой войны, и противостояние Советского Союза с западными державами после ее окончания.

Преемникам Сталина приходилось постоянно иметь дело с последствиями насаждения революционно-имперского идеологического гибрида, формируя собственный внешнеполитический курс. Хрущев попытался реабилитировать марксистско-интернационалистические истоки советского проекта, но вскоре был смещен с поста, так как его возвращение к подрывной революционной риторике и действиям (несмотря на доктрину «мирного сосуществования») было истолковано товарищами по партии как безрассудное разжигание розни, а Западом как глобалистские устремления. Брежнев продвигал модернизированный имперский компонент сталинского идеологического гибрида (или «великодержавие лайт»). Однако, сочетая его с чисто формальной и ритуализированной идеологической гегемонией марксистских интернационалистических максим внутри страны, генеральный секретарь способствовал распространению оппортунизма и идеологического двуличия среди номенклатуры, что выхолостило ранее устойчивый идеологический консенсус и вновь сделало великодержавный шовинизм основным якорем идентичности (особенно среди военных и сотрудников КГБ). Горбачев положил начало открытой дискуссии о возможности реформ в рамках социалистической идеологии и практики, в своей риторике тоже вернувшись к универсалистским и гуманистическим принципам, где мировой порядок изображался единым, а проблемы – общими. Таким образом, он отказался от предпосылок революционной критики и фундаментального антагонизма общественно-экономических сил, встроив тем самым Советский Союз в глобальную дискурсивную гегемонию универсального цивилизационного развития и возродив (возможно, невольно) страхи и комплексы, укоренившиеся в цивилизационной модели величия.

После реконструкции общей истории эволюции понятия великая держава напрашивается вопрос: какие дискурсивные модусы величия оказывают влияние на функционирование великодержавного дискурса в путинской России? Простой ответ, коротко изложенный в разделе 7.1.3, заключается в том, что все модусы играют свою роль, генерируя дискурсивный коктейль величия, который может часто менять свою логику и рационализацию в зависимости от конкретных целей политической элиты и силы получаемого общественного резонанса (частично искажаемого и подогреваемого пропагандой). Более детальный ответ требует дальнейшего выявления структурной специфики.

Марксистский интернационализм, являясь самой недавней и не до конца забытой дискурсивной гегемонией для путинской России, по-прежнему оказывает значительное влияние на российский великодержавный дискурс, особенно если речь идет об усилении антагонизма по отношению к европоцентричному мировому порядку, который удавалось поддерживать Стране Советов (по крайней мере, дискурсивно) все 74 года своего существования. Это происходит даже несмотря на то, что идеологическое содержание марксистского интернационализма было скомпрометировано еще на заре Советского Союза. Несмотря на то что элиты путинской России глубоко интегрировались в западную капиталистическую систему и широко пользовались возможностью брать лучшее из двух миров (так, они (1) извлекали ренту у себя дома, используя плохо работающие институты в корыстных целях, и (2) перемещали приобретенные активы (а также свои семьи) в страны, где их права защищал закон), они все равно продвигали антагонистическую риторику, критикуя глобальные ценности и институты.

Однако между Советским Союзом и путинской Россией все же существует важное различие. Как заметил Марк Липовецкий, Советский Союз не очень-то вписывался в определение «закрытого» общества Карла Поппера – неподвижного и негибкого728. Напротив, в основе советского общества была «новая вера в разум, свободу и братство всех людей», которая, по мнению философа, есть «единственно возможная вера открытого общества»729. Другие внимательные наблюдатели также определяли советский культурный проект как совершенно новый тип современности, «основанный не только на репрессиях, но и на массовом энтузиазме, вызванном, в частности, новыми возможностями для развития личности, предоставленными советским режимом»730. По сравнению с этим идеологизированным мобилизационным движением путинская Россия и ее ключевые дискурсы являются лишь квазипатриотическими и квазиреволюционными.

Несмотря на идеологическую двойственность, ставшую нормой в брежневскую эпоху, за формальным и часто неискренним публичным воспроизведением советского дискурса все же стояла целостная система взглядов. В путинской России идеология всегда была слабой, крайне эклектичной и противоречивой. Единственным ее стабильным элементом оставалось величие России, понимаемое неоднозначно: оно основывалось не на западном конвенциональном понимании политического величия, исходящем из института великодержавного управления мировым порядком, а на прошлых достижениях страны и разнообразном наборе идентичностей, одной из которых является советское наследие.

Важный фактор текущей ситуации, который можно трактовать и как институциональный, и как дискурсивный, заключается в том, что значительная часть советской элиты просто сохранила свои позиции в руководящих органах Российской Федерации731. Это обеспечило передачу знаний, практик и мировоззрения. От более не легитимного марксистского нарратива, скомпрометированного в глазах внутренней аудитории задолго до распада Советского Союза, теперь можно было открыто отказаться. Но этот отказ был сделан не в пользу либеральной демократии как главной идеологической соперницы марксистского нарратива, а в пользу тех дискурсивных форм и идентичностей, которые расцветали в тени социал-интернационалистического величия (в частности, русского великодержавного шовинизма, распространившегося в органах безопасности позднесоветского периода, в которые Путин был глубоко интегрирован).

После начала операции в Украине в феврале 2022 года нарратив, продвигаемый путинской элитой, действительно может показаться революционным и глубоко антагонистичным. Однако в отличие от марксистского интернационализма в нем нет ориентированного в будущее проекта обновления. По сути, новая парадигма является генеалогическим вариантом старого дискурса догоняющего величия: представления о цивилизационной миссии (особенно ее империалистические и колонизаторские элементы) совмещаются с комплексом неполноценности, вызванным острым чувством собственного отставания от соседей. Этот когнитивный диссонанс заставляет российские политические элиты дискурсивно продвигать меры чрезвычайной модернизации, опирающиеся на грубую силу и авторитарную консолидацию. Но сами эти меры давно устарели и не признаются легитимными в глазах главных собеседников России на Западе.

В дополнение к советскому наследию путинская Россия часто использует более древние модусы величия. Стараясь избегать сравнений с другими великими державами, что было обычным способом символического установления международных иерархий начиная с XVIII века, Путин и его окружение часто делали акцент на скрытых внутренних силах России, предопределенных ее тысячелетней политической историей (что было как бы естественно, но все же несколько странно для государства, которому официально всего несколько десятилетий и чье население только в XX веке пережило четыре революции). Время от времени они театрально демонстрировали способность страны отразить любую внешнюю атаку новейшим оружием и технологиями (например, ракетами «Сармат» и «Циркон»)732. Однако реальные боевые действия и вскрытые проблемы российской армии продемонстрировали обманчивость грозного образа «второй армии мира», который был ранее создан в публичном пространстве.

Пожалуй, самое долговременное и разрушительное наследие прежних модусов величия – это относительная популярность идеи о великодушном и любящем народ государе, основная функция которого заключается в том, чтобы наказывать коррумпированные, некомпетентные и корыстные элиты, заботящиеся лишь о собственном благе. Тип мышления «царь хороший, бояре плохие» остается одним из основополагающих элементов легитимности Путина. Возможно, из‑за отсутствия эффективного представительства народное одобрение действий президента в путинской России неизменно и существенно выше, чем одобрение правительства и парламента. Более того, за исключением некоторых коротких периодов, в том числе после февраля 2022 года, доля тех, кто не одобряет действия российского правительства и депутатов, стабильно превышала долю тех, кто их одобряет733. Такое положение вещей напоминает время от времени всплывающую в Российской Федерации и ее государствах-предшественниках идею о государевом представительстве, согласно которой верховный правитель совестлив и призван защищать права и достоинство людей путем личного вмешательства (подробнее об этом в разделе 3.2.3). И поскольку он слишком занят, чтобы побороть каждую мелкую несправедливость, все нарушения можно списать на коррумпированные элиты. Так полное пренебрежение своими обязанностями или коррупционный интерес самого правителя, равно как и его личная ответственность, остаются за пределами видимости. Интересно, что в самом начале своего пребывания на президентском посту Путин называл себя «наемным менеджером огромной корпорации Россия, назначенным народом»734, но эта риторика довольно быстро сошла на нет и была заменена на более дискурсивно укоренившуюся модель государева представительства. Именно этот образ сейчас активно продвигается и тщательно охраняется государственной пропагандой.

И все же, если выбирать один дискурсивный модус, оказавший наибольшее влияние на путинский великодержавный дискурс (подробно проанализированный в главе 1), то им является цивилизационный. Цивилизационный дискурс XIX века обосновывал прогрессивное, но в то же время дискриминационное и иерархически организованное трехсоставное деление мира по культурным, историческим, экономическим и другим признакам. Если точнее, европоцентричное прогрессивное мировоззрение предполагало наличие цивилизованных, варварских и диких политических образований. Помимо всего прочего, эта версия цивилизованности также имела империалистическое измерение и претендовала на право управлять и властвовать над дикими и варварскими обществами. Российские правители XVIII и XIX веков хорошо понимали это и часто приписывали себе это право по отношению к другим неоднозначно позиционированным государствам, таким как Османская империя, занимаясь их активной экзотизацией для поддержания «европейского» имиджа России735. «Цивилизаторскую миссию» России по отношению к османам охотно принимали и поощряли некоторые европейские русофилы (например, Вольтер)736. Политическая мысль путинской России оперирует очень похожими категориями. Ее мир делится на три яруса, в зависимости от уровня развития и приобретенных ресурсов. Многочисленные прогнозы и доклады российских аналитических центров говорят о «трех лигах» государств737, а их презентации построены вокруг трех уровней политики: глобального, регионального и субрегионального738. При этом они всегда встраивают эти уровни в глобальную картину.

Если применять цивилизационный модус к полупериферийной РФ, то в нем легко зарождается ресентимент и комплекс неполноценности, как это было и в позднеимперской России. Точное положение и перспективы страны в такой картине мира оставались и остаются неясными. И хотя некоторые российские исследователи относят Россию к «треугольнику» великих держав вместе с Китаем и США739, другие признают, что она «рискует навсегда отстать в развитии», если не предпримет срочных мер по предотвращению этого740. Подобное мышление, а также присущие ему признаки неуверенности проникли и в риторику российских официальных лиц. Путин, например, часто переходит в оборону, когда кто-то намекает на то, что Россия – страна второго эшелона. Так, однажды он одернул немецкого журналиста, который сослался на то, что Обама оценил Россию как региональную державу. Путин предложил журналисту взглянуть на карту и решить, к какому региону на самом деле принадлежит Россия. Видимо, правильный ответ заключался в том, что Россия – глобальная держава, у нее есть интересы практически во всех мировых регионах и общие границы с Европейским союзом, США, Китаем, Японией, Канадой (через Северный Ледовитый океан) и почти всем Глобальным Югом (благодаря географическим и историческим связям с Центральной Азией и Ближним Востоком)741.

Такой взгляд не только имеет очевидное структурное сходство с тем, как функционировал аналогичный прогрессистский дискурс в XIX веке, но и наследует те же проблемы, связанные с признанием и мнимой неполноценностью России. В частности, путинская Россия унаследовала характерный для позднеимперской России острый и устойчивый когнитивный диссонанс, вызванный постоянным несоответствием между ее самовосприятием и амбициями в рамках усвоенного цивилизационного стандарта и международной иерархии, с одной стороны, и ее способностью заставить других воспринимать эти амбиции всерьез – с другой. Такой проблемный дискурсивный модус был и остается нестабильным и взрывоопасным – в том смысле, что продолжительный когнитивный диссонанс влечет за собой возможность внезапных и безрассудных шагов, которые могут получить общественную легитимацию через апелляцию к одному из привычных компенсационных механизмов, укоренившихся в дискурсе. Как показали отчаянные попытки позднеимперской России решить свои внутренние проблемы внешнеполитическими средствами (подробно рассмотренные в главе 5) и внешняя политика последнего десятилетия, длительное несоответствие между чьим-то самовосприятием и его способностью убедить других в реальности этого образа редко заканчивается мирно.

Можно ли выработать более оптимальную политическую стратегию? Я полагаю, что в долгосрочной перспективе идеологическое противостояние может десятилетиями поддерживаться за счет внутренних ресурсов. Но ставка на конфронтацию не обеспечивает устойчивую, жизнеспособную форму развития, и, скорее всего, такая стратегия приведет Россию к новым драматическим сдвигам и кризисам. Несмотря на то что великодержавная идентичность может быть глубоко укоренена на разных уровнях и разговоры о ней вызывают широкий отклик у внутренней аудитории, если реально смотреть на вещи, бесконечная погоня России за величием и превосходством политически неразумна. Зацикленность на фантомах прошлого, а также повышенная чувствительность к внешнему одобрению и чужому мнению представляют собой большое препятствие для международной социализации страны. Постоянная эксплуатация веры в то, что единственным выходом из кризиса, связанного с признанием, является манифестация великодержавности, подразумевающая огромные издержки или даже гибель людей, кажется ошибочной, негибкой и политически недальновидной. Безусловно, важно адекватно оценивать и использовать свои конкурентные преимущества (для России такими конкурентными преимуществами действительно могут быть военная мощь и природные ресурсы), но использовать их в качестве инструментов явного принуждения, чтобы компенсировать подавленные обиды и неудовлетворенность, кажется нецелесообразным и контрпродуктивным.

После того как в феврале 2022 года Россия начала операцию в Украине, ее официальный внутренний дискурс развернулся в сторону самых устойчивых вариантов политического величия. В контексте российско-украинского конфликта и международной изоляции России ужесточение внутренней цензуры сопровождается также внутренней оборонительной консолидацией, которая питается различными дискурсивными модусами величия, а те, в свою очередь, как мы теперь знаем, процветают во времена кризисов. Так было уже много раз, так происходит и сегодня. Но одно можно сказать наверняка: если когда-нибудь и будет найдена мирная и долговечная стратегия стабильной внешней и внутренней политики России, она не может и не должна опираться на какую-то одну или несколько описанных здесь форм политического величия. Все эти стратегии всегда приводили и неизбежно опять приведут к перенапряжению сил и закончатся очередным переломом или навязчивым комплексом неполноценности. В этом замкнутом круге кризис питает и усиливает дискурс величия, а дискурс величия порождает кризис. Возможно, для того чтобы этот цикл наконец закончился, стоит начать с фундаментальной деконструкции российского величия как идеи.