Внеклассное чтение

© Д. Д. Чуковский, 2022

© ООО «СИМБАТ», 2022

© Shutterstock, Inc., 2022

Текст в переводе М. Ф. Ликиардопуло

Мистер Хирам Б. Отис, американский посол, покупал Кентервильский замок. Все уверяли его, что он делает большую глупость, так как не было никакого сомнения, что в замке водятся духи.

Даже сам лорд Кентервиль, человек честный до щепетильности, счёл своим долгом предупредить об этом мистера Отиса, когда они стали сговариваться об условиях продажи.

– Мы предпочитали не жить в этом замке, – сказал лорд Кентервиль, – с тех пор, как моя двоюродная бабка, вдовствующая герцогиня Болтон, была напугана до нервного припадка двумя руками скелета, опустившимися к ней на плечи, когда она переодевалась к обеду. Она так и не излечилась впоследствии. И я считаю себя обязанным уведомить вас, мистер Отис, что привидение это являлось многим ныне здравствующим членам моего семейства. Его видел и наш приходской пастор, преподобный Огастес Дампир, кандидат Королевского колледжа в Кембридже. После злополучного приключения с герцогиней никто из младшей прислуги не захотел оставаться у нас, а леди Кентервиль часто не удавалось уснуть по ночам из-за таинственных шорохов, доносившихся из коридора и библиотеки.

– Милорд, – ответил посол, – я куплю у вас и мебель, и привидение. Я родом из передовой страны; там у нас имеется всё, что можно купить за деньги, а при нашей шустрой молодёжи, которая ставит ваш Старый Свет вверх ногами и увозит от вас ваших лучших актрис и примадонн, я уверен, что, если бы в Европе действительно существовало хоть одно привидение, оно давным-давно было бы у нас в одном из наших публичных музеев, или его возили бы по городам на гастроли в качестве диковинки.

– Боюсь, что это привидение существует, – сказал, улыбаясь, лорд Кентервиль, – хотя оно, быть может, и отклонило заманчивые предложения ваших предприимчивых импресарио. Оно хорошо всем известно вот уже триста лет, – точнее сказать, с 1574 года, и оно всегда появляется незадолго до смерти кого-нибудь из нашей семьи.

– Ну, ведь и домашний врач тоже появляется незадолго до смерти, лорд Кентервиль. Но, сэр, таких вещей, как привидения, не существует, и смею думать, что законы природы не могут быть изменяемы даже для английской аристократии.

– Да, вы очень просто смотрите на вещи в Америке, – отозвался лорд Кентервиль, не совсем понявший последнее замечание мистера Отиса, – и если вы ничего не имеете против привидения, то всё улажено. Но только не забудьте, – я вас предупреждал.

Через несколько недель была подписана купчая, и к концу сезона посол и его семья переехали в Кен-тервильский замок. Миссис Отис, ещё будучи мисс Лукрецией Р. Тэппен, с 53-й Западной улицы, была известной нью-йоркской красавицей, теперь же это просто была красивая дама средних лет, с чудесными глазами и великолепным профилем. Многие американки, покидая свою родину, принимают хронически болезненный вид, думая, что это признак высшей европейской утончённости, но миссис Отис не совершила этой ошибки. У неё было великолепное телосложение, и она обладала просто сказочным избытком жизненных сил. Даже во многих отношениях она была прямо англичанкой и являлась прекрасным подтверждением того, что у нас теперь почти всё с Америкой общее, кроме, конечно, языка. Старший сын её, которого родители, под влиянием минутной вспышки патриотизма, окрестили Вашингтоном, о чём он никогда не переставал сожалеть, – был довольно красивый юный блондин, проявивший все данные будущего американского дипломата, так как в течение трёх сезонов подряд дирижировал немецкой кадрилью в ньюпортском казино и даже в Лондоне прослыл прекрасным танцором. Его единственными слабостями были гардении и гербовник. Во всём остальном это был человек чрезвычайно здравомыслящий. Мисс Виргиния Е. Отис была девочка пятнадцати лет, стройная и грациозная, как лань, с большими, ясными, голубыми глазами. Она была прекрасной наездницей и как-то раз заставила старого лорда Билтона проскакать с нею дважды вокруг Гайд-парка и на полтора корпуса обогнала его на своём пони у самой статуи Ахиллеса; этим она привела в такой восторг молодого герцога Чеширского, что он тут же сделал ей предложение и в тот же вечер, весь в слезах, был отправлен своими опекунами обратно в Итонскую школу. После Виргинии шли близнецы, которых обыкновенно дразнили «Звёздами и Полосами», так как их часто пороли. Они были прелестные мальчики и, за исключением почтенного посла, единственные республиканцы во всём доме.

Так как Кентервильский замок отстоит на семь миль от Аскота, ближайшей железнодорожной станции, то мистер Отис заблаговременно телеграфировал, чтобы им выслали навстречу экипаж, и все отправились в путь в отличном расположении духа.

Был прекрасный июльский вечер, и воздух был пропитан тёплым ароматом соснового леса. Изредка слышалось нежное воркование лесной горлицы, наслаждающейся собственным голосом, или показывалась в гуще шелестящих папоротников пёстрая грудь фазана. Крошечные белки посматривали на них с буков, а кролики стремительно улепётывали через низкую поросль и по мшистым кочкам, задрав кверху белые хвостики. Когда они въехали в аллею, ведущую к Кентервильскому замку, небо вдруг покрылось тучами, какая-то странная тишина как бы сковала весь воздух, молча пролетела огромная стая галок, и они ещё не успели подъехать к дому, как стал накрапывать дождь большими редкими каплями.

На ступенях крыльца их поджидала старушка, в аккуратном чёрном шёлковом платье, белом чепчике и переднике. Это была миссис Эмни, экономка, которую миссис Отис, по убедительной просьбе леди Кентервиль, оставила у себя на службе в прежней должности. Она перед каждым членом семьи по очереди низко присела и торжественно, по-старомодному, промолвила:

– Добро пожаловать в Кентервиль-ский замок!

Они вошли вслед за нею в дом и, пройдя великолепный холл в стиле Тюдоров, очутились в библиотеке, длинной и низкой комнате. Её стены были обшиты чёрным дубом, а в противоположном конце находилось большое окно из разноцветных стёкол. Здесь для них был сервирован чай. Сняв пальто, они уселись за стол и стали разглядывать комнату, а миссис Эмни прислуживала им.

Вдруг миссис Отис заметила тёмное красное пятно на полу, у самого камина, и, не зная его происхождения, указала на него миссис Эмни:

– Кажется, здесь что-то пролито.

– Да, сударыня, – ответила старая экономка шёпотом, – на этом месте была пролита человеческая кровь.

– Какой ужас! – воскликнула миссис Отис. – Кровавые пятна в гостиной, на мой взгляд, совершенно неуместны. Это надо немедленно смыть.

Старуха улыбнулась и ответила тем же таинственным шепотом:

– Это кровь леди Элеоноры Кентервиль, которая была убита на этом самом месте в 1575 году своим собственным мужем, лордом Симоном де Кентервилем. Сэр Симон пережил её на девять лет и потом неожиданно исчез при весьма загадочных обстоятельствах. Его тело так и не было найдено, но грешный дух его до сих пор ещё бродит по замку. Пятно это приводило в восхищение туристов, и уничтожить его невозможно.

– Это всё глупости! – воскликнул Вашингтон Отис. – «Всемирный Выводитель Пятен Пинкертона и Образцовый Очиститель» уничтожит его в одно мгновение.

И не успела помешать ему испуганная экономка, как он опустился на колени и стал быстро тереть пол маленькой палочкой какого-то вещества, похожего на чёрный фиксатуар. Через несколько минут от кровавого пятна не осталось ни следа.

– Я знал, что «Пинкертон» тут поможет! – воскликнул он, торжествуя, и оглянулся на жену и детей, которые с одобрением смотрели на него; но он не договорил, так как яркая вспышка молнии озарила полутёмную комнату и оглушительный удар грома поднял всех на ноги, а миссис Эмни упала в обморок.

– Какой чудовищный климат, – заметил спокойно американский посол, закуривая длинную манильскую сигару. – Очевидно, в этой древней стране населения настолько много, что на всех не хватает приличной погоды. Я всегда держался того мнения, что эмиграция – единственное спасение для Англии.

– Дорогой Хирам, – сказала миссис Отис, – что нам делать с женщиной, которая падает в обморок?

– Вычти из её жалованья, как за битьё посуды, – ответил посол, – после этого она не станет больше падать.

И действительно, через несколько минут миссис Эмни пришла в себя. Но, несомненно, она была очень взволнована и торжественно предупредила миссис Отис, что её дому неминуемо угрожает беда.

– Сэр, – сказала она, – я видела собственными глазами такие вещи, от которых у всякого доброго христианина волосы встали бы дыбом, и много ночей не смыкала я глаз от ужасов, творящихся здесь.

Но мистер Отис и его жена настойчиво убеждали почтенную женщину, что они не боятся привидений, и, призвав благословение Божие на своих новых хозяев и намекнув на прибавку жалованья, старая экономка удалилась нетвёрдыми шагами в свою комнату.

Буря дико бушевала всю ночь, но ничего особенного не случилось. Однако на следующее утро, когда семья сошла к завтраку, она снова нашла ужасное кровавое пятно на полу.

– Не думаю, чтобы тут виноват был мой «Образцовый Очиститель», – сказал Вашингтон, – так как я его испробовал на очень многих вещах. Должно быть, это дело привидения.

И он снова стёр пятно, и снова к следующему утру оно появилось. И на третье утро оно было там, несмотря на то, что накануне вечером мистер Отис сам запер библиотеку и унёс с собою ключ наверх. Вся семья сильно заинтересовалась этим; мистер Отис стал подумывать, не был ли он слишком догматичен, когда отрицал существование привидений; миссис Отис высказала решение вступить в члены Общества исследований спиритических явлений, а Вашингтон приготовил длинное письмо к господам Майерсу и Подмору на тему о «Прочности кровавых пятен, связанных с преступлением». Но в ту же ночь были рассеяны навсегда всякие сомнения относительно существования призраков.

День был жаркий и солнечный, и, когда наступила вечерняя прохлада, вся семья поехала кататься. Они вернулись домой только к девяти часам и сели за лёгкий ужин. Разговор вовсе не касался духов, поэтому не было даже тех элементарных уело-вий повышенной восприимчивости, которая так часто предшествует всяким спиритическим явлениям. Темы, которые обсуждались, как мне потом удалось узнать от мистера Отиса, были обычные темы просвещённых американцев высшего класса, например: бесконечное превосходство мисс Фанни Давенпорт как актрисы над Сарой Бернар; трудность получения даже в лучших английских домах зелёной кукурузы, гречневых пирожков и маисовой каши; значение Бостона для развития мировой души; преимущества билетной системы для провоза багажа по железной дороге; приятная мягкость нью-йоркского акцента в сравнении с тягучестью лондонского произношения. Никто не упомянул ни о чём сверхъестественном, и о сэре Симоне де Кентервиле вовсе не было речи. В одиннадцать часов семья удалилась на покой, и полчаса спустя во всём доме были погашены огни. Через короткое время мистер Отис проснулся от страшного шума в коридоре, куда выходила его комната. Ему послышался как будто звон металла, приближающийся с каждой минутой.

Он тотчас же встал, зажёг спичку и посмотрел на часы. Было ровно час. Мистер Отис был совершенно спокоен и пощупал свой пульс, который бился ровно, как всегда. Страшный шум продолжался, и одновременно мистер Отис ясно стал различать звук шагов. Он надел туфли, достал из несессера маленький узкий флакон и открыл дверь. Прямо перед собой, при слабом свете луны, он увидел какого-то старика ужасной внешности. Глаза его были подобны красным горящим угольям; длинные седые волосы ниспадали на его плечи спутанными прядями; его платье, старинного покроя, было всё в лохмотьях и грязно, а с кистей его рук и со щиколоток ног свисали тяжёлые ручные кандалы и ржавые цепи.

– Сэр, – сказал мистер Отис, – я решительно должен настоять на том, чтобы вы смазали себе цепи; для этой цели я принёс вам маленький флакон «Смазки Восходящего Солнца» фирмы Таммани. Уверяют, что она даёт желаемые результаты после первого же смазывания, и на обёртке вы можете найти несколько блестящих отзывов, с подписями наиболее видных пасторов моей родины. Я оставлю вам бутылочку здесь около подсвечников и буду рад снабжать вас этим средством по мере надобности.

С этими словами посол Соединённых Штатов поставил пузырёк на мраморный столик и, закрыв дверь, удалился.

Минуту кентервильское привидение стояло совершенно неподвижно, охваченное вполне естественным гневом; затем, озлобленно хватив бутылкой со всего размаху о паркет, оно понеслось по коридору, издавая глухие стоны и испуская зловещее зелёное сияние. Но едва оно достигло верхней площадки большой дубовой лестницы, как раскрылась какая-то дверь, показались две маленькие фигурки в белом, и огромная подушка просвистела у него над головой. Очевидно, нельзя было терять время, и, быстро пустивши в ход четвёртое измерение, как средство к побегу, оно нырнуло в деревянную обшивку стены, и в доме всё стихло.

Добравшись до маленькой потайной каморки в левом крыле замка, дух, чтобы передохнуть, прислонился к лунному лучу и начал разбираться в своём положении. Никогда за всю его славную, незапятнанную трёхсотлетнюю карьеру никто его так жестоко не оскорблял. Он вспомнил о вдовствующей герцогине, которую напугал до припадка, когда она стояла перед зеркалом вся в кружевах и бриллиантах; о четырёх горничных, с которыми случилась истерика, когда он просто улыбнулся им из-за портьеры какой-то нежилой спальни; о приходском пасторе, у которого он потушил свечу, когда тот вечером выходил из библиотеки, и который с тех пор находился на излечении у сэра Уильяма Галла, страдая нервным расстройством; о старой мадам де Тремуйляк, которая, проснувшись однажды рано утром и увидав скелет, сидящий в кресле у камина и читающий её дневник, слегла на целых шесть недель от воспаления мозга, примирилась с церковью и раз и навсегда порвала всякие сношения с известным скептиком monsieur де Вольтером. Он вспомнил ужасную ночь, когда нашли жестокого лорда Кентервиля у себя в спальне, и тот задыхался, так как в горле у него застряла карта с бубновым валетом. Старик сознался перед смертью, что, играя у Крокфорда с Чарлзом-Джеймсом Фоксом, обыграл его на 50 000 фунтов стерлингов с помощью этой же карты, и вот теперь эту карту ему сунуло в глотку кентервильское привидение. Он вспомнил все свои великие подвиги, начиная с дворецкого, который застрелился в буфетной, увидев зелёную руку, стучащую к нему в окно, и кончая прекрасной леди Стетфилд, которая принуждена была носить вокруг шеи чёрную бархатку, дабы скрыть следы пяти пальцев, оставшихся на её белоснежной коже. Она потом утопилась в сазанном пруду, в конце Королевской аллеи. С восторженным самодовольством настоящего художника стал он перебирать в памяти свои наиболее знаменитые выступления и горько улыбался, вспоминая своё последнее появление в качестве Красного Рубена, или Задушенного Младенца, свой дебют в роли Сухощавого Джибона, или Кровопийцы с Бекслейской Топи, и фурор, который произвёл как-то ясным июньским вечером, играя в кегли своими костями на площадке для лаун-тенниса.

И после всего этого являются какие-то несчастные современные американцы, предлагают ему «Смазку Восходящего Солнца» и швыряют в него подушками. Это было просто невыносимо. Кроме того, до сих пор в истории не бывало примера, чтобы так обращались с привидениями. И он решил отомстить и до рассвета оставался в глубоком раздумье.

На следующее утро, когда семья Отисов встретилась за завтраком, стали подробно и много говорить о привидении. Посол Соединённых Штатов был немного обижен тем, что подарок его не был принят.

– Я не желаю наносить этому духу оскорбление, – сказал он, – и должен заметить, что, принимая во внимание долголетнее его пребывание в этом доме, не совсем вежливо швырять в него подушками. (Это вполне справедливое замечание было встречено, к сожалению, взрывами смеха со стороны близнецов.) Но с другой стороны, – продолжал посол, – если дух действительно отказывается пользоваться «Смазкой Восходящего Солнца», мы принуждены будем отобрать у него цепи. Совершенно невозможно спать, когда около спальни такой шум.

Однако остаток недели прошёл тихо, и ничто не обеспокоило их; единственное, что возбуждало внимание, – это постоянное возобновление кровавого пятна на полу библиотеки. Это было действительно странно, так как дверь всегда запирал на ночь сам мистер Отис, а окна закрывались ставнями с крепкими задвижками. Вызывала много толков и хамелеоноподобная окраска этого пятна. Иногда оно по утрам было густого (почти индийского) красного цвета, иногда киноварного, потом пурпурного, а однажды, когда семья сошла вниз к общесемейной молитве, – согласно упрощённому ритуалу свободной американской реформированной епископальной церкви, – пятно было яркого изумрудно-зелёного цвета. Эти калейдоскопические перемены, естественно, очень забавляли всех членов семейства, и каждый вечер составлялись пари в ожидании следующего утра. Единственное лицо, которое не разделяло общего легкомысленного настроения, была маленькая Виргиния; она, по какой-то необъяснимой причине, всегда бывала крайне опечалена при виде кровавого пятна и чуть-чуть не расплакалась в то утро, когда оно было ярко-зелёное.

Второе появление духа состоялось в воскресенье ночью. Вскоре после того, как семья легла спать, все были внезапно испуганы невероятным треском в холле. Бросившись вниз, увидели большие рыцарские доспехи, сорвавшиеся с пьедестала и упавшие на пол, а на кресле с высокой спинкой сидело кентервильское привидение и тёрло коленки с выражением острой боли. Близнецы, захватившие с собой резиновые рогатки, с меткостью, которая достигается только долгим и упорным упражнением на особе учителя чистописания, тотчас же выпустили в него два заряда, а посол Соединённых Штатов направил на него револьвер и, согласно калифорнийскому этикету, попросил его поднять руки вверх! Дух вскочил с диким криком бешенства и пронёсся как туман через них, потушив при этом у Вашингтона свечу и оставив всех в абсолютной темноте. Добравшись до верхней площадки лестницы, он пришёл в себя и решил разразиться своим знаменитым дьявольским хохотом. Не раз этот хохот оказывал ему услуги. Говорят, что от него в одну ночь поседел парик у лорда Райкера, и, бесспорно, этот хохот был причиной того, что три французские гувернантки леди Кентервиль отказались от места, не дослужив и месяца. И он захохотал своим самым ужасным хохотом, так что зазвенел старый сводчатый потолок; но едва замолкло страшное эхо, как раскрылась дверь и вышла миссис Отис в бледно-голубом капоте.

– Мне кажется, вы не совсем здоровы, – сказала она, – и поэтому я вам принесла бутылку микстуры доктора Добеля. Если вы страдаете несварением желудка, то это средство вам очень поможет.

Дух бросил на неё яростный взгляд и начал тотчас делать приготовления, чтобы обернуться в чёрную собаку, – талант, который ему заслужил справедливую славу и которому домашний врач всегда приписывал неизлечимое слабоумие дяди лорда Кентервиля, мистера Томаса Хортона. Но звуки приближающихся шагов заставили его отказаться от этого намерения, и он удовольствовался тем, что стал слабо фосфоресцировать и исчез с глубоким кладбищенским вздохом как раз в ту минуту, когда его почти настигли близнецы.

Добравшись до своей комнаты, он окончательно расстроился и сделался жертвой самого сильного волнения. Вульгарность близнецов и грубый материализм миссис Отис были крайне ему неприятны, но что его больше всего огорчило – это то, что так и не удалось облечься в эти доспехи. Он надеялся, что даже современные американцы будут смущены зрелищем «Привидения в доспехах» если не по какой-либо разумной причине, то, по меньшей мере, из уважения к их национальному поэту Лонгфелло, над томами изящной и привлекательной поэзии которого он провёл не один долгий час, когда Кентервили переезжали в город. Кроме того, это было его собственное облачение. Он носил его с большим успехом на турнире в Кенильворте и удостоился выслушать по поводу его много лестного от самой королевы-девственницы. Но когда он теперь надел доспехи, он окончательно свалился под тяжестью огромного нагрудника и стального шлема и в изнеможении упал на каменный пол, сильно ушибив оба колена и разодрав кожу на пальцах правой руки.

В течение нескольких дней он серьёзно хворал и почти не выходил из своей комнаты, кроме как ночью, для поддержания в надлежащем виде кровавого пятна. Но благодаря тщательному уходу за собой он поправился и решился в третий раз попытаться испугать посла Соединённых Штатов и его семью. Для этого он выбрал пятницу 17 августа и провёл почти весь день, перебирая свой гардероб, остановив наконец свой выбор на большой широкополой шляпе с красным пером, саване с рюшками у ворота и на рукавах, и на заржавленном кинжале. К вечеру разразился сильный ливень, и ветер так бушевал, что все окна и двери в старом доме вздрагивали и дребезжали. Впрочем, такую именно погоду он очень любил. План был намечен такой: первым делом он проберётся тихонько в комнату Вашингтона Отиса, станет у него в ногах и наговорит ему всякого вздору, а потом пронзит себе горло кинжалом под звуки тихой музыки. Особую неприязнь он чувствовал к Вашингтону, так как прекрасно знал, что это именно он имел привычку стирать знаменитое Кентервильское пятно с помощью «Образцового Пинкертоновского Очистителя». Доведя легкомысленного и дерзкого юношу до состояния несказанного ужаса, он должен был пройти в спальню посла Соединённых Штатов и его супруги и там положить покрытую холодным потом руку на голову миссис Отис, нашёптывая при этом её дрожащему мужу на ухо ужасные тайны склепа. Что касается маленькой Виргинии, то он и сам ещё не решил, что именно он предпримет. Она никогда его не оскорбляла, а была так мила и нежна. Нескольких глухих стонов из шкапа будет более чем достаточно, а если это не разбудит её, он может подёргать дрожащими пальцами её одеяло. Близнецам же он решил преподать урок. Первое, что надо сделать, это, конечно, сесть им на грудь, чтобы вызвать отвратительные ощущения кошмара. Потом, ввиду того что кровати близнецов стоят близко друг к другу, он встанет между ними в образе зелёного заледенелого трупа, пока они не застынут от ужаса, и тогда он сбросит свой саван и, обнажив свои кости, будет шагать по комнате, вращая одним глазом, в роли Немого Даниила, или Скелета Самоубийцы, которая не раз производила большой эффект и которую он по силе считал равной своему исполнению Сумасшедшего Мартина, или Сокрытой Тайны.

В половине одиннадцатого он слышал, как вся семья отправилась спать. Долго ему мешали дикие взрывы хохота близнецов, которые с легкомысленной беспечностью школьников, очевидно, резвились перед тем, как улечься на покой; в четверть двенадцатого всё стихло, и, как только пробило полночь, он пустился в путь. Совы бились о стёкла окон, ворон каркал со старого тисового дерева, и ветер блуждал, словно неприкаянная душа, вокруг старого дома. Но семья Отисов спокойно спала и не подозревала о предстоящем несчастье, и громче дождя и бури раздавался храп посла Соединённых Штатов. Дух осторожно выступил из обшивки со злобной улыбкой вокруг жестокого, сморщенного рта; луна спрятала своё лицо за тучей, когда он пробирался мимо круглого окна, на котором золотом и лазурью были выведены его герб и герб убитой им жены. Всё дальше скользил он, словно зловещая тень; казалось, и сама тьма встречала его с отвращением.

Однажды ему показалось, что кто-то окликнул его, и он остановился, но это был только лай собаки, доносившийся с Красной фермы. И он продолжал свой путь, бормоча страшные ругательства XVI века и не переставая размахивать в ночном воздухе заржавленным кинжалом. Наконец он добрался до угла коридора, ведущего в комнату злосчастного Вашингтона. На мгновение он остановился; ветер развевал его длинные седые локоны и свёртывал с неизречённым ужасом в чудовищные фантастические складки саван мертвеца. Потом часы пробили четверть, и он почувствовал, что время наступило. Он самодовольно замурлыкал и повернул за угол; но едва только он это сделал, как с воплем ужаса шарахнулся назад и закрыл побледневшее лицо длинными костлявыми руками. Прямо перед ним стоял ужасный призрак, неподвижный, словно изваяние, и чудовищный, как бред сумасшедшего. Голова у него была лысая, гладкая; лицо круглое, жирное, белое; и как будто отвратительный смех свёл черты его в вечную улыбку. Из глаз у него струились лучи красного света, рот был широким огненным колодцем, а безобразная одежда, похожая на его собственную, окутывала своими молчаливыми снегами титаническую фигуру. На груди у призрака висела доска с надписью, начертанной страшными буквами старинным шрифтом: верно, повесть о диких злодеяниях, ужасный перечень преступлений; в правой руке он высоко держал палицу из блестящей стали.

Никогда до этого времени не видав привидений, Кентервильский дух, естественно, ужаснулся и, снова бросив беглый взгляд на страшный призрак, побежал назад к себе в комнату, запутавшись несколько раз в складках савана и уронив заржавленный кинжал в сапоги посла, где на следующее утро он был найден дворецким. Добравшись до своей комнаты и очутившись наконец в безопасности, он бросился на узкую походную кровать и спрятал лицо под одеялом. Спустя некоторое время, однако, проснулась в нём старая кен-тервильская отвага, и он решил пойти и заговорить с другим привидением, как только придёт рассвет. И едва заря окрасила холмы серебром, он вернулся туда, где впервые увидал жуткий призрак, чувствуя, что, в конце концов, два привидения лучше одного и что с помощью своего нового друга он будет в силах справиться с близнецами.

Но когда дошёл до этого места, его взорам представилась страшная картина. Что-то, очевидно, приключилось с призраком, так как свет окончательно потух в его пустых глазных впадинах, блестящая палица выпала из рук и весь он прислонился к стене в крайне неудобной и неестественной позе. Дух Кен-тервиля подбежал к нему, поднял его, как вдруг – о, ужас! – голова соскочила и покатилась по полу, туловище окончательно согнулось, и он увидал, что обнимает белую канифасовую занавеску, а у ног его лежат метла, кухонный топор и выдолбленная тыква. Не понимая причины этого странного превращения, он дрожащими руками поднял плакат и при сером свете утра прочёл следующие страшные слова:

Ему сразу всё стало ясно. Его обманули, перехитрили, оставили с носом! Глаза его засверкали старым кентервильским огнём; он заскрежетал беззубыми дёснами и, подняв высоко над головой сморщенные руки, поклялся, согласно образной фразеологии старинной школы, что, когда Шантеклер дважды протрубит в свой рог, совершатся кровавые преступления и убийство тихими шагами пройдёт по этому дому.

Едва он произнёс эту ужасную клятву, как с красной черепичной крыши далёкого домика раздалось пение петуха. Дух захохотал долгим, глухим и печальным хохотом и стал ждать. Час за часом ждал он, но по какой-то необъяснимой причине петух вторично уже не запел. Наконец около половины восьмого приход горничных заставил его отказаться от страшного бдения, и он вернулся в свою комнату, не переставая думать о своей тщетной надежде и неисполненном желании. Там, у себя, он стал перебирать несколько древних книг, которые очень любил, и вычитал, что каждый раз, когда бывала произнесена его клятва, всегда вторично пропевал петух.

– Да будет проклята эта гадкая птица, – пробормотал он, – дождусь ли дня, когда верным копьём проткну ей глотку и заставлю её петь мне до смерти.

Потом он лёг в удобный свинцовый гроб и оставался там до самого вечера.

На следующий день дух чувствовал себя очень слабым и утомлённым. Ужасное нервное возбуждение последних четырёх недель начинало сказываться. Его нервы были совершенно разбиты, и он вздрагивал при малейшем шорохе. В течение целых пяти дней он не выходил из своей комнаты и наконец решил бросить заботы о кровавом пятне на полу библиотеки. Если оно не нужно было семье Отисов, то ясно, что они были недостойны его. Это, очевидно, были люди, живущие в низшей материальной плоскости и совершенно не умеющие ценить символическое значение спиритических феноменов. Вопрос о сверхземных явлениях и о развитии астральных тел, конечно, был иного рода и, в сущности, не находился под его контролем. Но священной его обязанностью было являться раз в неделю в коридоре, издавать бессвязный вздох с большого круглого окна в первую и третью среду каждого месяца, и он не видел возможности отказаться от этих своих обязаностей. И хотя его жизнь была очень безнравственной, но, с другой стороны, он был крайне добросовестен во всех вопросах, связанных с потусторонним миром. Поэтому в ближайшие три субботы он, по обыкновению, прогуливался по коридору между полночью и тремя часами утра, принимая всевозможные меры, чтобы его не слышали и не видели. Он снимал сапоги, ступал как можно легче по изъеденным червями доскам пола, надевал широкий чёрный бархатный плащ и не забывал тщательно смазывать свои цепи «Смазкой Восходящего Солнца». Я должен признаться, что ему стоило многих усилий заставить себя прибегнуть к этой последней предохранительной мере. И всё-таки однажды вечером, когда семья сидела за обедом, он пробрался в комнату к мистеру Отису и выкрал оттуда бутылку. Сперва он чувствовал себя немного униженным, но потом вынужден был благоразумно сознаться, что изобретение это имело свои достоинства и до некоторой степени могло принести ему пользу. Но, несмотря на все предосторожности, его не оставляли в покое. Постоянно кто-то протягивал верёвки поперёк коридора, о которые он спотыкался в темноте; а однажды, когда он оделся для роли Чёрного Исаака, или Охотника из Хоглейских Лесов, он тяжко ушибся, поскользнувшись на масляном катке, который был устроен близнецами, начиная со входа в гобеленовую залу до верхней площадки дубовой лестницы. Эта последняя обида так разозлила его, что он решился сделать последнюю попытку для восстановления своего достоинства и общественного положения и явиться дерзким юным школьникам в следующую ночь в своей знаменитой роли Отважного Руперта, или Герцога без головы.

Он не появлялся в этой роли более семидесяти лет, с тех самых пор, когда так напугал хорошенькую леди Барбару Модиш, что она отказала своему жениху, деду нынешнего лорда Кентервиля, и убежала в Гретна-Грин с красавцем Джеком Каслтоном; она тогда заявила, что ни за что в мире не согласится выйти замуж за человека, семья которого дозволяет такому ужасному призраку разгуливать в сумерках по террасе. Бедный Джек был вскоре убит на дуэли лордом Кентервильским на Вандсвортском лугу, а леди Барбара умерла от разбитого сердца в Тенбридж-Уэльсе меньше чем через год, так что в общем выступление духа имело большой успех. Но это был чрезвычайно трудный «грим», – если я могу воспользоваться таким театральным термином, говоря об одной из величайших тайн мира сверхъестественного, или, выражаясь научнее, мира «околоестественного», – и он потерял целых три часа на приготовления. Наконец всё было готово, и он остался очень доволен своим видом. Большие кожаные ботфорты, которые составляли часть костюма, были немного велики, и ему не удалось отыскать один из двух пистолетов, но в общем он был совершенно доволен и ровно в четверть второго призрак выскользнул из обшивки и прокрался вниз по коридору. Добравшись до комнаты, которую занимали близнецы (кстати сказать, эта комната называлась Голубой спальней из-за цвета обоев и штор), он заметил, что дверь была немного открыта. Желая как можно эффектнее войти, он широко распахнул еёП и прямо на него свалился тяжёлый кувшин с водой, промочив его насквозь и едва не задев левое плечо. В ту же минуту раздались взрывы хохота из-под балдахина широкой постели.

Нервное потрясение было так велико, что он убежал в свою комнату как можно скорее и на следующий день слёг от сильной простуды. Хорошо ещё, что он не захватил с собою своей головы, иначе последствия могли бы быть очень серьёзными.

Он теперь бросил всякую надежду напугать когда-нибудь эту невоспитанную американскую семью и большею частью довольствовался тем, что бродил по коридору в войлочных туфлях, с толстым красным шарфом вокруг шеи, из боязни сквозняков, и с маленьким арбалетом в руках на случай нападения близнецов. Окончательный удар был нанесён ему 19 сентября. Он спустился в большую переднюю, чувствуя, что там, по крайней мере, будет в совершенной безопасности, и стал развлекать себя язвительными насмешками над большими увеличенными фотографиями посла Соединённых Штатов и его супруги, сменившими фамильные портреты Кен-тервилей. Одет он был просто, но аккуратно, в длинный саван, кое-где запятнанный могильной плесенью, нижняя челюсть подвязана куском жёлтого полотна, а в руке он держал фонарик и заступ могильщика. Собственно говоря, он был одет для роли Ионы Непогребённого, или Пожирателя Трупов с Чертсейского Гумна, одно из его лучших воплощений. Оно так памятно всем Кентервилям, ибо именно оно послужило поводом для их ссор с соседом лордом Реффордом. Было уже около четверти третьего, и, насколько ему удалось заметить, никто не шевелился. Но когда он медленно пробирался к библиотеке, чтобы проверить, остались ли какие-нибудь следы от кровавого пятна, внезапно набросились на него из-за тёмного угла две фигуры, дико размахивавшие руками над головой, и крикнули ему на ухо: «Б-у-у!»

Охваченный вполне естественным при таких условиях паническим страхом, он бросился к лестнице, но там его ждал Вашингтон с большим садовым насосом; окружённый таким образом со всех сторон врагами и почти принуждённый сдаться, он юркнул в большую железную печь, которая, к счастью, не топилась, и пробрался по трубам в свою комнату в ужасном виде – грязный, растерзанный, в полном отчаянии.

После этого его ночные похождения были прекращены. Близнецы поджидали его в засаде несколько раз и каждый вечер посыпали пол коридоров ореховой скорлупой, к величайшему неудовольствию родителей и прислуги, но всё было напрасно. Стало совершенно очевидно, что дух счёл себя настолько обиженным, что не хотел больше появляться. Поэтому мистер Отис снова принялся за свой труд по истории демократической партии, над которым работал уже много лет; миссис Отис организовала состязание по печению пирогов, поразившее всё графство; мальчики увлеклись лакроссом, покером, юкером и другими национальными американскими играми; Виргиния же каталась по аллеям на своём пони, в сопровождении молодого герцога Чеширского, проводившего последнюю неделю своих каникул в Кентервильском замке. Все окончательно решили, что привидение куда-нибудь переселилось, и мистер Отис известил об этом письмом лорда Кентервиля, который в ответ выразил большую радость по этому поводу и поздравил почтенную супругу посла.

Но Отисы ошиблись, так как привидение всё ещё оставалось в доме, и хотя теперь оно стало почти инвалидом, всё же не думало оставлять всех в покое, тем более когда узнало, что среди гостей был молодой герцог Чеширский, двоюродный дед которого, лорд Фрэнсис Стилтон, однажды поспорил на сто гиней с полковником Карбери, что сыграет в кости с Кентервильским духом; на следующее утро его нашли на полу игорной комнаты в беспомощном состоянии, разбитого параличом, и, хотя он дожил до преклонного возраста, никогда больше не мог сказать ни слова, кроме «шесть и шесть». Эта история в своё время получила большое распространение, но из уважения, конечно, к чувствам обеих благородных семей были приняты все меры к тому, чтобы замять её; подробное описание всех обстоятельств, связанных с этой историей, можно найти в третьем томе книги лорда Таттля «Воспоминания о принце-регенте и его друзьях». Поэтому вполне естественно было желание духа доказать, что он не потерял своего влияния над Стилтонами, с которыми к тому же у него было отдалённое родство; его собственная кузина была замужем en secondes noces[1]за сэром де Бёлкли, от которого, как всем известно, ведут свой род герцоги Чеширские. Ввиду этого он начал приготовления, чтобы предстать перед юным поклонником Виргинии в своём знаменитом воплощении Монаха-Вампира, или Бескровного Бенедиктинца, нечто столь страшное, что, когда его однажды, в роковой вечер под Новый год, в 1764 г., увидела старая леди Стартап, она разразилась пронзительными криками и через три дня скончалась от апоплексического удара, лишив Кентервилей, своих ближайших родственников, наследства и оставив всё состояние своему лондонскому аптекарю.

Но в последнюю минуту страх перед близнецами помешал духу покинуть свою комнату, и маленький герцог спокойно провёл ночь под большим балдахином с плюмажами в королевской опочивальне и видел во сне Виргинию.

Несколько дней спустя Виргиния и её златокудрый кавалер поехали кататься верхом на Броклейские луга, где она, перескакивая через плетень, так разорвала амазонку, что по возвращении домой решила подняться в свою комнату по чёрной лестнице, чтобы никто не видел. Когда она пробегала мимо гобеленовой залы, дверь которой была чуть-чуть приоткрыта, ей померещилось, что она кого-то увидала в комнате, и, думая, что это камеристка её матери, иногда приходившая сюда с шитьём, она решила попросить её заштопать платье. К её неописуемому удивлению, оказалось, однако, что это был сам Кентервильский дух! Он сидел у окна и смотрел, как по воздуху носилось тусклое золото желтеющих деревьев и красные листья мчались в бешеной пляске по длинной аллее. Он опёрся головою на руки, и весь облик его говорил о крайнем отчаянии. Таким одиноким, истрёпанным казался он, что маленькая Виргиния, первая мысль которой была – убежать и запереться у себя в комнате, преисполнилась жалостью и решила попробовать утешить его. Так легки и неслышны были её шаги, так глубока была его грусть, что он не заметил её присутствия, пока она не заговорила с ним.

– Мне вас очень жаль, – сказала она, – но братья мои завтра возвращаются в Итон, и тогда, если вы будете вести себя прилично, никто вас больше обижать не станет.

– Глупо просить меня, чтобы я вёл себя прилично, – ответил он, оглядывая в удивлении маленькую хорошенькую девочку, которая решилась с ним заговорить, – просто нелепо. Я должен греметь своими цепями, стонать в замочные скважины, разгуливать по ночам – о чём же вы говорите? В этом единственный смысл моего существования.

– Это вовсе не смысл существования, и вы знаете, что вы были очень злой человек. Миссис Эмни рассказывала нам в первый же день нашего приезда, что вы убили свою жену.

– Ну что ж, я и не отрицаю этого, – ответил дух сварливо, – но это чисто семейное дело, и оно никого не касается.

– Очень нехорошо убивать кого бы то ни было, – сказала Виргиния, которая иногда проявляла милую пуританскую строгость, унаследованную от какого-нибудь старого предка из английских переселенцев.

– О, я ненавижу дешёвую строгость отвлечённой морали! Жена моя была очень некрасива, никогда не могла прилично накрахмалить мои брыжи и ничего не понимала в стряпне. Вот вам пример: однажды я убил в Хоглейском лесу оленя, великолепного годовалого самца, и как, вы думаете, она приказала подать его к столу? Впрочем, это неважно теперь, так как теперь всё это кончилось, только, по-моему, было очень мило со стороны её братьев, что они заморили меня голодной смертью, хоть я и был убийца своей жены.

– Заморили голодом? О господин дух, то есть я хотела сказать, сэр Симон, вы голодны? У меня в сумке есть бутерброд. Хотите?

– Нет, благодарю вас. Я теперь никогда ничего не ем; но всё же вы очень любезны, и вообще вы гораздо милее всех остальных в вашей отвратительной, невоспитанной, пошлой, бесчестной семье.

– Молчите! – крикнула Виргиния, топнув ногой. – Вы сами невоспитанный, и отвратительный, и пошлый, а что касается бесчестности, то вы сами знаете, что взяли у меня из ящика краски для того, чтобы поддерживать это глупое кровавое пятно в библиотеке. Вначале вы взяли все красные краски, включая и киноварь, так что я больше не смогла рисовать солнечные закаты, потом изумрудную зелень и жёлтый хром, и наконец у меня ничего не осталось, кроме индиго и белил, и я вынуждена была ограничиваться одними сценами при лунном освещении, что всегда выходило очень тоскливо и не так-то легко нарисовать. Я ни разу не выдала вас, хотя мне было очень неприятно, и вообще вся эта история крайне нелепа; кто когда-либо слыхал о крови изумрудно-зелёного цвета?

– Но скажите, – сказал дух довольно покорно, – что же мне было делать? Очень трудно в наши дни доставать настоящую кровь, и, так как ваш брат пустил в ход свой «Образцовый Очиститель», я не видел причины, почему бы мне не воспользоваться вашими красками. Что касается цвета, то это вопрос вкуса; у Кентервилей, например, кровь голубая, самая голубая во всей Англии; но я знаю, что вы, американцы, такого рода вещей не любите.

– Вы совершенный невежда, и лучшее, что вы можете сделать, это эмигрировать в Америку и пополнить немного своё образование. Отец мой рад будет выхлопотать вам бесплатный проезд, и, хотя существует высокая пошлина на всякого рода духи, вас будут мало беспокоить в таможне, так как все чиновники – демократы. А раз вы попадёте в Нью-Йорк, то вам обеспечен колоссальный успех. Я знаю многих людей, которые дали бы сто тысяч долларов, чтобы иметь деда, и несравненно дороже, чтобы иметь семейное привидение.

– Вряд ли мне понравится ваша Америка.

– Наверное, потому, что там нет никаких развалин и ничего архаического? – сказала Виргиния иронически.

– Никаких развалин – а ваш флот? Ничего архаического – а ваши обычаи?

– Прощайте; я пойду и попрошу папу, чтобы он выхлопотал близнецам ещё на одну неделю каникулы.

– Не уходите, пожалуйста, мисс Виргиния! – воскликнул он. – Я так одинок и так несчастлив и, право, не знаю, что делать. Мне хочется уснуть, а я не могу.

– Ну, это уж совсем нелепо!.. Вам только надо лечь в постель и потушить свечу. Иногда бывает очень трудно не уснуть, особенно в церкви, но никогда не бывает трудно уснуть. Даже грудные младенцы умеют это делать, а они ведь не так уж умны.

– Я не спал триста лет, – сказал он печально, и красивые голубые глаза Виргинии широко раскрылись в удивлении, – триста лет я не спал, и я так утомлён.

Виргиния сделалась совершенно серьёзной, и её губки задрожали, как розовые лепестки. Она подошла к нему, опустилась около него на колени и заглянула в старое и сморщенное лицо.

– Бедный, бедный дух, – прошептала она, – разве у тебя нет места, где бы лечь и уснуть?

– Далеко, далеко за сосновым бором, – ответил он тихим мечтательным голосом, – есть маленький сад. Там густа и высока трава, там большие белые звёзды болиголова, и всю ночь там поёт соловей. Всю ночь там поёт соловей, а сверху глядит холодная хрустальная луна, и тисовое дерево простирает свои исполинские руки над спящими.

Глаза Виргинии потускнели от слёз, и она закрыла лицо руками.

– Вы говорите о Саде Смерти? – прошептала она.

– Да, Смерти. Смерть должна быть прекрасна. Лежать в мягкой тёмной земле, чтоб над головой качались травы, и слушать молчание! Не знать ни вчера, ни завтра. Забыть время, простить жизнь, познать покой. Вы мне можете помочь. Вы можете открыть мне врата в обитель Смерти, ибо с вами – всегда Любовь, а Любовь сильнее Смерти.

Виргиния вздрогнула, холодная дрожь пронизала её, и на несколько мгновений воцарилось молчание. Ей казалось, будто она в каком-то ужасном сне.

Потом снова заговорил дух, и голос его был похож на вздохи ветра.

– Вы когда-нибудь читали старинное предсказание, что начертано на окне библиотеки?

– О, часто! – воскликнула девочка, поднимая голову. – Я его хорошо знаю. Оно написано странными чёрными буквами, и так трудно прочесть его. Там всего шесть строк:

Но я не понимала, что значат эти слова.

– Они означают, – сказал он печально, – что вы должны оплакать мои прегрешения, так как у меня у самого нет слёз, и помолиться за мою душу, так как у меня у самого нет веры, и тогда, если вы всегда были доброй, любящей и хорошей, Ангел Смерти смилуется надо мной. Вы увидите ужасных чудовищ во тьме, и злые голоса станут шептать вам на ухо, но они не причинят вам вреда, так как против чистоты ребёнка злые силы ада бессильны.

Виргиния ничего не ответила, и дух в диком отчаянии стал ломать руки, глядя вниз на её златокудрую головку. Вдруг, бледная, со страшно-светящимися глазами, она встала.

– Я не боюсь, – сказала она решительно, – и попрошу Ангела помиловать вас.

С еле слышными криками радости встал он с места, взял её руку и, склонившись к ней, поцеловал её по старинному обычаю. Пальцы его были холодны как лёд, а губы жгли как огонь, но Виргиния ни на минуту не поколебалась, пока он вёл её через полутёмную комнату. На поблёкших зелёных гобеленах были вытканы маленькие охотники. Они затрубили в свои украшенные кистями рога и крошечными ручками манили её назад.

– Назад, маленькая Виргиния! – кричали они. – Назад!

Но дух схватил её крепче за руку, и она закрыла глаза. Отвратительные звери с хвостами ящериц и выпученными глазами смотрели на неё с резной рамы камина и шептали:

– Берегись, маленькая Виргиния, берегись! Быть может, мы никогда больше не увидим тебя!

Но дух скользил вперед всё быстрее, и она ничего не слышала. Когда они дошли до конца комнаты, он остановился и прошептал какие-то слова, которые она не могла понять. Она раскрыла глаза и увидела, как стена медленно растаяла, словно мгла, и за ней открылась огромная чёрная пещера. Холодный ветер окутал их, и она почувствовала, как кто-то потянул её за платье.

– Скорее, скорее, – крикнул дух, – а то будет слишком поздно!

И не прошло мгновения, как деревянные обшивки стены закрылись за ними, и гобеленовая зала стала пуста.

Минут десять спустя зазвонил гонг, призывая к чаю, и, так как Виргиния не явилась, миссис Отис послала наверх за нею одного из лакеев. Он вернулся и заявил, что нигде не нашёл мисс Виргинии. Так как у неё была привычка выходить каждый вечер за цветами для обеденного стола, миссис Отис не беспокоилась вначале, но, когда пробило шесть и всё ещё Виргинии не было, она серьёзно заволновалась и послала мальчиков поискать её в парке, а сама вместе с мистером Отисом обошла все комнаты в доме. В половине седьмого мальчики вернулись и заявили, что нигде нет никаких следов Виргинии. Они были крайне встревожены и не знали, что предпринять, когда вдруг мистер Отис вспомнил, что несколько дней тому назад позволил цыганскому табору расположиться у него в парке. Поэтому он тотчас же отправился в сопровождении старшего сына и двух работников в Блэкфельский лог, где, как он знал, находились цыгане. Маленький герцог Чеширский, почти обезумевший от беспокойства, настойчиво просил, чтобы и его взяли с собой, но мистер Отис не взял его, так как боялся возможности свалки. Когда они прибыли на место, где был табор, оказалось, что цыган уже нет, и, судя по тому, что ещё теплился костёр и на траве валялись какие-то тарелки, отъезд их был крайне спешный. Отправив Вашингтона и работников обыскать местность, мистер Отис побежал домой и разослал телеграммы по всем полицейским участкам, прося разыскать маленькую девочку, похищенную бродягами или цыганами. Потом он приказал подать себе лошадь и, убедив жену и трёх мальчиков сесть за стол обедать, поехал по направлению к Аскоту в сопровождении грума. Но не успели они проехать и двух миль, как услышали за собой лошадиный топот, и, оглянувшись, мистер Отис увидал маленького герцога, прискакавшего на своём коне, без шляпы и с раскрасневшимся лицом.

– Простите меня, мистер Отис, – сказал мальчик, задыхаясь, – но я не могу есть, покуда Виргиния не найдена. Пожалуйста, не сердитесь на меня; но, если бы вы в прошлом году дали согласие на нашу помолвку, этой истории не случилось бы. Вы не отправите меня назад, не правда ли? Я не хочу вернуться домой, и я не могу вернуться.

Посол не мог удержаться от улыбки при взгляде на красивого молодого сорванца, его очень тронула преданность мальчика Виргинии; нагнувшись с седла, он ласково потрепал его по плечу и сказал:

– Ну, что же делать, Сесил? Если вы не хотите возвращаться домой, значит, надо мне взять вас с собой, но надо будет купить вам в Аскоте шляпу.

– Чёрт с ней, со шляпой. Мне нужна Виргиния! – сказал маленький герцог, смеясь, и все поскакали по направлению к железнодорожной станции.

Там мистер Отис расспросил начальника станции, не видел ли кто-нибудь на платформе девочки, отвечающей по описанию приметам Виргинии, но никто ничего не знал. Всё же начальник станции дал телеграммы по линии и уверил мистера Отиса, что к розыскам девочки будут приняты все меры; купив маленькому герцогу шляпу у торговца, уже закрывавшего свою лавку, посол поехал дальше в село Бексли, отстоявшее на расстоянии четырёх миль от станции, которое славилось как место сборищ для цыган, так как рядом был широкий луг. Здесь они разбудили сельского полисмена, но ничего от него не узнали и, объехав весь луг, повернули домой и добрались до замка около одиннадцати часов, усталые, разбитые, почти в отчаянии. У ворот их дожидались Вашингтон и близнецы с фонарями: в аллее было уже очень темно. Оказалось, что цыган догнали на Броклейских лугах, но девочки с ними не было; что же касается их внезапного отъезда, то цыгане объяснили его тем, что они ошиблись относительно дня, когда открывается Чер-тонская ярмарка, и поспешили, чтобы не опоздать к открытию. Они и сами встревожились, узнав об исчезновении Виргинии, так как были очень признательны мистеру Отису за то, что он им позволил разбить свой табор в парке, и четверо из них остались помогать в этих розысках. Обыскали сазанный пруд и обошли каждый уголок замка, но безуспешно. Было очевидно, что на эту ночь, по крайней мере, Виргиния пропала; в состоянии полного отчаяния направились к дому мистер Отис и мальчики, а грум следовал за ними с двумя лошадьми и пони. В передней их встретило несколько измученных слуг, а в библиотеке на диване лежала миссис Отис, почти обезумевшая от страха и тревоги; ко лбу её прикладывала компрессы из одеколона старуха экономка. Мистер Отис тотчас же уговорил жену съесть что-нибудь и велел всем подать ужин. Это был грустный ужин, так как все молчали, и даже близнецы угомонились и сидели смирно, ибо они очень любили сестру.

Когда кончили есть, мистер Отис, невзирая на мольбы маленького герцога, отправил всех спать, говоря, что ночью всё равно ничего нельзя сделать, а утром он даст телеграммы в Лондон, в сыскную полицию, чтобы немедленно прислали несколько сыщиков. Как раз, когда они выходили из столовой, церковные часы начали отбивать полночь, и вместе с последним ударом колокола раздался какой-то грохот и резкий крик; оглушительный раскат грома потряс весь дом; звуки неземной музыки полились в воздухе; на верхней площадке лестницы сорвалась с шумом потайная дверь в деревянной обшивке, и, бледная как полотно, держа в руках маленький ларец, показалась Виргиния.

В одно мгновение все подбежали к ней, миссис Отис нежно прижала её к себе, маленький герцог почти душил её пылкими поцелуями, а близнецы стали кружиться вокруг группы в дикой воинственной пляске.

– Господи, дитя моё, где ты была? – сказал мистер Отис довольно сердито, думая, что она сыграла с ними какую-нибудь глупую шутку. – Сесил и я объехали всю Англию, разыскивая тебя, а мать твоя напугалась до полусмерти. Никогда больше ты не должна дурачить нас таким образом.

– Только духа можешь дурачить, только духа! – кричали близнецы, прыгая как сумасшедшие.

– Милая моя, родная, слава Богу, что ты нашлась; ты больше не должна никогда покидать меня, – твердила миссис Отис, целуя дрожащую девочку и разглаживая спутанные пряди её золотистых волос.

– Папа, – сказала Виргиния спокойно, – я была всё это время с духом. Он умер, и вы должны прийти и взглянуть на него. Он был очень дурным при жизни, но он искренно раскаялся во всех своих проступках и подарил мне на память вот этот ларец с чудесными драгоценностями.

Вся семья глядела на неё в немом изумлении, но она была совершенно серьёзна и спокойна и, повернувшись, повела их через отверстие в обшивке стены вниз по узкому потайному коридорчику; Вашингтон следовал в хвосте с зажжённой свечой, захваченной со стола. Наконец они дошли до большой дубовой двери, обитой ржавыми гвоздями. Когда Виргиния прикоснулась к ней, она распахнулась на больших петлях, и они очутились в маленькой низенькой комнатке со сводчатым потолком и единственным решётчатым окошечком. В стену было вделано огромное железное кольцо, и к нему цепью был прикован исполинский скелет, вытянувшийся во всю длину на каменном полу, и, казалось, он пытался ухватить длинными, без кожи и мяса, пальцами старинное блюдо и ковш, поставленные так, что их нельзя было достать. Ковш, очевидно, когда-то был наполнен водой, так как внутри он был покрыт зелёной плесенью. На блюде же ничего не было, кроме маленькой горсточки пыли. Виргиния опустилась на колени рядом со скелетом и, сложив свои маленькие ручки, начала тихо молиться; остальные в удивлении смотрели на ужасную трагическую картину, тайна которой теперь раскрылась им.

– Смотрите! – вдруг воскликнул один из близнецов, выглянувший в окно, чтобы проверить, в каком крыле замка находилась комната. – Смотрите! Старое высохшее миндальное дерево расцвело. Я вижу ясно цветы при лунном свете.

– Бог простил его! – сказала серьёзно Виргиния, поднимаясь на ноги, и лицо её как будто озарилось ясным, лучезарным сиянием.

– Какой вы ангел! – воскликнул молодой герцог, обнял её и поцеловал.

Четыре дня спустя после этих страшных событий, около одиннадцати часов ночи из Кентервильского замка двинулся траурный поезд. Катафалк везли восемь вороных лошадей, и у каждой на голове развевался пышный страусовый султан; свинцовый гроб был завешан роскошным пурпуровым покровом, на котором был золотом вышит герб Кентервилей. Рядом с катафалком и траурными каретами шли с зажжёнными факелами слуги, и вся процессия производила весьма торжественное впечатление. Лорд Кентервиль, приехавший на похороны специально из Уэльса, в качестве ближайшего родственника ехал в первой карете вместе с маленькой Виргинией. Дальше ехал посол Соединённых Штатов с супругой, за ними Вашингтон и три мальчика, а в последней карете сидела миссис Эмни. Было единогласно решено, что, раз привидение пугало её аккуратно в течение пятидесяти лет, она имела полное право проводить его до места последнего упокоения. В углу церковной ограды, под тисовым деревом, была вырыта огромная могила, а заупокойную службу очень торжественно прочитал преподобный Огастес Дампир. Когда обряд предания земле кончился, слуги, согласно древнему обычаю, сохранившемуся в роде Кентервилей, потушили свои факелы; когда же гроб опускали в могилу, Виргиния подошла к нему и возложила на крышку большой крест из белых и розовых миндальных цветов. Когда она это сделала, из-за тучи показалась луна и залила своим молчаливым серебром всю церковную ограду, а в далёкой роще зазвучала песнь соловья. Виргиния вспомнила описанный духом Сад Смерти, и глаза её помутнели от слёз, и по дороге домой она не проронила ни слова.

На следующее утро, перед тем как лорду Кентервилю вернуться в Лондон, мистер Отис имел с ним беседу по поводу драгоценностей, подаренных Виргинии привидением. Драгоценности эти были великолепны, особенно одно рубиновое ожерелье в венецианской оправе, изумительный образец работы XVI века; ценность их была так велика, что мистер Отис никак не мог решиться позволить своей дочери принять их.

– Милорд, – сказал он, – я знаю, что в вашей стране права наследства простираются как на фамильные драгоценности, так и на поместья, и мне совершенно ясно, что эти вещи принадлежат или должны принадлежать вашему роду. Поэтому я считаю своим долгом просить вас взять их с собою в Лондон и смотреть на них просто как на часть вашей собственности, которая возвращена вам при немного странных обстоятельствах. Что касается моей дочери, то она ещё ребёнок и пока, к счастью, могу сказать, мало проявляет интерес к подобным принадлежностям ненужной роскоши. Кроме того, меня поставила в известность миссис Отис (могу похвастаться, недюжинный авторитет в вопросах искусства: она в молодости имела счастье провести несколько зим в Бостоне), что эти безделушки имеют большую денежную ценность и при продаже за них можно выручить большую сумму. При этих условиях, лорд Кентервиль, я уверен, вы поймёте, что мне никак невозможно допустить, чтобы они остались во владении кого-нибудь из членов моей семьи; да вообще подобные бесполезные игрушки и штучки, как бы ни были они необходимы и соответственны достоинству великобританской аристократии, были бы совершенно лишние для моей дочери, воспитанной на строгих и, я бы сказал, бессмертных принципах республиканской простоты. Я должен, однако, упомянуть, что Виргинии очень хотелось бы, чтобы вы ей позволили оставить себе шкатулку как память о вашем несчастном, но введённом в заблуждение предке. Так как это чрезвычайно древняя и поэтому крайне потрёпанная и нуждающаяся в ремонте вещь, то, может быть, вы найдёте возможность исполнить её просьбу. Что касается меня, то, должен сознаться, меня крайне удивляет, как может моя дочь проявлять сочувствие к средневековью, в каком бы то ни было виде, и могу это объяснить только тем, что Виргиния родилась в одном из ваших лондонских пригородов, вскоре после возвращения миссис Отис из поездки в Афины.

Лорд Кентервиль очень сосредоточенно выслушал речь почтенного посланника, лишь изредка покручивая седой ус, чтобы скрыть невольную улыбку, и, когда мистер Отис кончил, крепко пожал ему руку и сказал:

– Дорогой сэр, ваша очаровательная дочь оказала моему злосчастному предку, сэру Симону, очень большую услугу, и я и моя семья чрезвычайно обязаны ей за её похвальную смелость и мужество. Драгоценности, безусловно, принадлежат ей, и, клянусь вам, я убеждён, что, если бы я был так бессердечен и отнял их у неё, этот старый грешник вылез бы из могилы меньше чем через две недели и отравил бы мне всю мою жизнь. Что касается того, что они составляют часть майората, то вещь, о которой не упомянуто в юридическом документе, не составляет фамильной собственности, а о существовании этих драгоценностей нигде не упомянуто ни словом. Уверяю вас, что у меня на них не больше прав, чем у вашего лакея, и я уверен, когда мисс Виргиния вырастет, ей будет приятно носить такие красивые безделушки. Кроме того, вы забыли, мистер Отис, что вы у меня купили мебель вместе с привидением, и всё, что принадлежало привидению, перешло тогда же в вашу собственность; и какую бы деятельность сэр Симон ни проявлял ночью в коридоре, юридически он был мёртв, и вы законно купили всё его имущество.

Мистер Отис был очень расстроен отказом лорда Кентервиля и просил его хорошенько обдумать своё решение, но добродушный пэр был очень твёрд, и наконец ему удалось уговорить посла разрешить своей дочери оставить себе подарок привидения; когда же весной 18.. года молодая герцогиня Чеширская была представлена королеве на высочайшем приёме, её драгоценности были предметом всеобщего внимания. Там Виргиния получила герцогскую корону, награду, которую получают все добронравные американские девочки, и вышла замуж за своего юного поклонника, как только он достиг совершеннолетия. Они оба были так очаровательны и так любили друг друга, что все были довольны их браком, кроме старой маркизы Дамблтон, которая пыталась заманить герцога для одной из своих семерых дочерей и для этой цели устроила три очень дорогих обеда; как это ни странно, недоволен был также и мистер Отис. Хотя он лично очень любил молодого герцога, но принципиально был врагом всяких титулов, и, по его собственным словам, «опасался, что под развращающим влиянием жаждущей только наслаждения аристократии могут быть забыты основные принципы республиканской простоты». Но его возражения были скоро преодолены, и, мне кажется, когда он подходил к алтарю церкви Святого Георгия, что на Ганновер-сквер, ведя под руку свою дочь, не было человека более гордого во всей Англии.

Герцог и герцогиня, как только кончился медовый месяц, поехали в Кентервильский замок и на следующий день после приезда отправились пешком на пустынное кладбище у соснового бора. Сперва долго не могли выбрать надпись для могильной плиты сэра Симона, но наконец решили вырезать на ней просто инициалы его имени и те строки, что были на окне в библиотеке. Герцогиня принесла с собой букет чудесных роз, которыми она посыпала могилу, и, постояв немного над нею, они вошли в развалившийся алтарь старинной церкви. Герцогиня села на опрокинутую колонну, а муж расположился у её ног, куря папиросу и смотря ей в прекрасные глаза. Вдруг он отбросил папиросу, взял герцогиню за руку и сказал:

– Виргиния, у тебя не должно быть никаких тайн от мужа.

– Дорогой Сесил, у меня нет никаких тайн от тебя.

– Нет, есть, – ответил он, улыбаясь, – ты мне никогда не рассказывала, что произошло, когда ты заперлась с привидением.

– Я никогда никому этого не рассказывала, Сесил, – сказала Виргиния серьёзно.

– Я знаю, но мне рассказать ты могла бы.

– Пожалуйста, не спрашивай меня, Сесил, я не могу рассказать тебе это. Бедный сэр Симон! Я ему многим обязана. Нет, не смейся, Сесил. Я действительно обязана. Он открыл мне, что такое Жизнь, и что такое Смерть, и почему Любовь сильнее Жизни и Смерти.

Герцог встал и нежно поцеловал свою жену.

– Ты можешь хранить свою тайну, пока твоё сердце принадлежит мне, – шепнул он.

– Оно всегда было твоё, Сесил.

– Но ты расскажешь когда-нибудь нашим детям? Не правда ли?

Виргиния покраснела.

Текст в переводе К. И. Чуковского

На высокой колонне, над городом, стояла статуя Счастливого Принца. Принц был покрыт сверху донизу листочками чистого золота. Вместо глаз у него были сапфиры, и крупный рубин сиял на рукоятке его шпаги.

Все восхищались Принцем.

– Он прекрасен, как флюгер-петух! – изрёк Городской Советник, жаждавший прослыть за тонкого ценителя искусств. – Но, конечно, флюгер куда полезнее! – прибавил он тотчас же, опасаясь, что его обвинят в непрактичности; а уж в этом он не был повинен.

– Постарайся быть похожим на Счастливого Принца! – убеждала разумная мать своего мальчугана, который всё плакал, чтобы ему дали луну. – Счастливый Принц никогда не капризничает!

– Я рад, что на свете нашёлся хоть один счастливец! – пробормотал гонимый судьбой горемыка, взирая на эту прекрасную статую.

– Ах, он совсем как ангел! – восхищались Приютские Дети, толпою выходя из собора в ярко-пунцовых пелеринках и белоснежных передниках.

– Откуда вы это знаете? – возразил Учитель Математики. – Ведь ангелов вы никогда не видали.

– О, мы их видим во сне! – отозвались Приютские Дети, и Учитель Математики нахмурился и сурово взглянул на них: ему не нравилось, что дети видят сны.

Как-то ночью пролетала тем городом Ласточка. Её подруги вот уже седьмая неделя как улетели в Египет, а она отстала от них, потому что была влюблена в гибкий красивый Тростник. Ещё ранней весной она увидала его, гоняясь за жёлтым большим мотыльком, да так и застыла, внезапно прельщённая его стройным станом.

– Хочешь, я полюблю тебя? – спросила Ласточка с первого слова, так как любила во всём прямоту; и Тростник поклонился ей в ответ.

Тогда Ласточка стала кружиться над ним, изредка касаясь воды и оставляя за собой на воде серебристую рябь. Так она выражала любовь. И так продолжалось всё лето.

– Что за нелепая связь! – щебетали остальные ласточки. – Ведь у Тростника ни гроша за душой и целая куча родственников.

Действительно, вся эта речка густо заросла тростниками. Потом наступила осень, и ласточки улетели.

Когда они улетели, Ласточка почувствовала себя сиротою, и эта привязанность к Тростнику показалась ей очень тягостной.

– Боже, ведь он как немой, ни слова от него не добьёшься, – говорила с упрёком Ласточка, – и я боюсь, что он очень кокетлив: заигрывает с каждым ветерком.

И правда, чуть только ветер, Тростник так и гнётся, так и кланяется.

«Пускай он домосед, но ведь я-то люблю путешествовать, и моему мужу не мешало бы тоже любить путешествия».

– Ну что же, полетишь ты со мною? – наконец спросила она, но Тростник только головой покачал: он был так привязан к дому!

– Ах, ты играл моею любовью! – крикнула Ласточка. – Прощай же, я лечу к пирамидам!

И она улетела.

Целый день летела она и к ночи прибыла в город.

– Где бы мне здесь остановиться? – задумалась Ласточка. – Надеюсь, город уже приготовился достойно встретить меня?

Тут она увидела статую на высокой колонне.

– Вот и отлично. Я здесь и устроюсь: прекрасное место и много свежего воздуха.

И она приютилась у ног Счастливого Принца.

– У меня золотая спальня! – раз-неженно сказала она, озираясь. И она уже расположилась ко сну и спрятала головку под крыло, как вдруг на неё упала тяжёлая капля.

– Как странно! – удивилась она. – На небе ни облачка. Звёзды такие чистые, ясные, – откуда же взяться дождю? Климат на севере Европы просто ужасен. Мой Тростник любил дождь, но ведь он такой эгоист.

Тут упала другая капля.

– Какая же польза от статуи, если она даже от дождя не способна укрыть. Поищу-ка себе пристанища где-нибудь у трубы на крыше. – И Ласточка решила улететь.

Но не успела она расправить крылья, как упала третья капля.

Ласточка посмотрела вверх, и что же увидела она?

Глаза Счастливого Принца были наполнены слезами. Слёзы катились по его золочёным щекам. И так прекрасно было его лицо в лунном сиянии, что Ласточка преисполнилась жалостью.

– Кто ты такой? – спросила она.

– Я Счастливый Принц.

– Но зачем же ты плачешь?

Ты меня промочил насквозь.

– Когда я был жив и у меня было живое человеческое сердце, я не знал, что такое слёзы, – ответила статуя. – Я жил во дворце Sans Souci[2], куда скорби вход воспрещён. Днём я забавлялся в саду с друзьями, а вечером я танцевал в Большом Зале. Сад был окружён высокой стеной, и я ни разу не догадался спросить, что же происходит за ней. Вокруг меня всё было так прекрасно! «Счастливый Принц», – величали меня приближённые, и вправду я был счастлив, если только в наслаждениях счастье. Так я жил, так и умер. И вот теперь, когда я уже неживой, меня поставили здесь, наверху, так высоко, что мне видны все скорби и вся нищета моей столицы. И хотя сердце теперь у меня оловянное, я не могу удержаться от слёз.

«А, так ты не весь золотой!» – подумала Ласточка, но, конечно, не вслух, потому что была достаточно вежлива.

– Там, далеко, в узкой улочке, я вижу убогий дом, – продолжала статуя тихим мелодическим голосом. – Одно окошко открыто, и мне видна женщина, сидящая у стола. Лицо у неё измождённое, руки огрубевшие и красные, они сплошь исколоты иглой, потому что она швея. Она вышивает страстоцветы на шёлковом платье прекраснейшей из фрейлин королевы для ближайшего придворного бала. А в постельке, поближе к углу, её больное дитя. Её мальчик лежит в лихорадке и просит, чтобы ему дали апельсинов. Но у матери нет ничего, только речная вода. И вот этот мальчик плачет. Ласточка, Ласточка, маленькая Ласточка! Не снесёшь ли ты ей рубин из моей шпаги? Ноги мои прикованы к пьедесталу, и я не в силах сдвинуться с места.

– Меня ждут не дождутся в Египте, – ответила Ласточка. – Мои подруги кружатся над Нилом и беседуют с пышными лотосами. Скоро они полетят на ночлег в усыпальницу Великого Царя. Там почивает он сам, в своём роскошном гробу. Он закутан в жёлтые ткани и набальзамирован благовонными травами. Шея у него обвита бледно-зелёной нефритовой цепью, а руки его как осенние листья.

– Ласточка, Ласточка, маленькая Ласточка. Останься здесь на одну только ночь и будь моею посланницей. Мальчику так хочется пить, а мать его так печальна.

– Не очень-то мне по сердцу мальчики. Прошлым летом, когда я жила над рекою, дети мельника, злые мальчишки, всегда швыряли в меня каменьями. Конечно, где им попасть! Мы, ласточки, слишком увёртливы. К тому же мои предки славились особой ловкостью, но всё-таки это было очень непочтительно.

Однако Счастливый Принц был так опечален, что Ласточка пожалела его.

– Здесь очень холодно, – сказала она, – но ничего, эту ночь я останусь с тобой и выполню твоё поручение.

– Благодарю тебя, маленькая Ласточка, – молвил Счастливый Принц.

И вот Ласточка выклевала большой рубин из шпаги Счастливого Принца и полетела с этим рубином над городскими крышами. Она пролетела над колокольней собора, где стоят беломраморные изваяния ангелов. Она пролетела над королевским дворцом и слышала звуки музыки. На балкон вышла красивая девушка, и с нею её возлюбленный.

– Какое чудо эти звёзды, – сказал ей возлюбленный, – и как чудесна власть любви!

– Надеюсь, моё платье поспеет к придворному балу, – ответила она. – Я велела на нём вышить страстоцветы, но швеи такие лентяйки.

Ласточка пролетела над рекою и увидела огни на корабельных мачтах. Она пролетела над Гетто и увидела старых евреев, заключавших между собою сделки и взвешивавших монеты на медных весах. И наконец она прилетела к убогому дому и заглянула туда. Мальчик метался в жару, а мать его крепко заснула, – она так была утомлена. Ласточка пробралась в каморку и положила рубин на стол, рядом с напёрстком швеи. Потом она стала беззвучно кружиться над мальчиком, навевая на его лицо прохладу.

– Как мне стало хорошо! – сказал ребёнок. – Значит, я скоро поправлюсь. – И он впал в приятную дремоту.

А Ласточка возвратилась к Счастливому Принцу и рассказала ему обо всём.

– И странно, – заключила она свой рассказ, – хотя на дворе стужа, мне теперь нисколько не холодно.

– Это потому, что ты сделала доброе дело! – объяснил ей Счастливый Принц.

И Ласточка задумалась над этим, но тотчас же заснула. Стоило ей задуматься, и она засыпала.

На рассвете она полетела на речку купаться.

– Странное, необъяснимое явление! – сказал Профессор Орнитологии, проходивший в ту пору по мосту. – Ласточка – среди зимы!

И он напечатал об этом пространное письмо в местной газете. Все цитировали это письмо; оно было полно таких слов, которых никто не понимал.

«Сегодня же ночью – в Египет!» – подумала Ласточка, и сразу ей стало весело.

Она посетила все памятники и долго сидела на шпиле соборной колокольни. Куда бы она ни явилась, воробьи принимались чирикать: «Что за чужак! Что за чужак!» – и звали её знатной иностранкой, что было для неё чрезвычайно лестно.

Когда же взошла луна, Ласточка вернулась к Счастливому Принцу.

– Нет ли у тебя поручений в Египет? – громко спросила она. – Я сию минуту улетаю.

– Ласточка, Ласточка, маленькая Ласточка! – взмолился Счастливый Принц. – Останься на одну только ночь.

– Меня ожидают в Египте, – ответила Ласточка. – Завтра подруги мои полетят на вторые пороги Нила. Там, в камышах, лежат гиппопотамы, и на великом гранитном престоле восседает там бог Мемнон. Всю ночь он глядит на звёзды, а когда засияет денница, он приветствует её радостным криком. В полдень жёлтые львы сходят к реке на водопой. Глаза их подобны зелёным бериллам, а рёв их громче, чем рёв водопада.

– Ласточка, Ласточка, маленькая Ласточка! – сказал ей Счастливый Принц. – Там, далеко, за городом я вижу в мансарде юношу. Он склонился над столом, над бумагами. Перед ним в стакане увядшие фиалки. Его губы алы, как гранаты, его каштановые волосы вьются, а глаза его большие и мечтательные. Он торопится закончить свою пьесу для Директора Театра, но он слишком озяб, огонь догорел у него в очаге, и от голода он вот-вот лишится чувств.

– Хорошо, я останусь с тобой до утра! – сказала Ласточка Принцу. У неё было предоброе сердце. – Где же у тебя другой рубин?

– Нет у меня больше рубинов, увы! – молвил Счастливый Принц. – Мои глаза – это всё, что осталось. Они сделаны из редкостных сапфиров и тысячу лет назад были привезены из Индии. Выклюй один из них и отнеси тому человеку. Он продаст его ювелиру и купит себе еды и дров и закончит свою пьесу.

– Милый Принц, я не могу сделать это! – И Ласточка стала плакать.

– Ласточка, Ласточка, маленькая Ласточка! Исполни волю мою!

И выклевала Ласточка у Счастливого Принца глаз и полетела к жилищу поэта. Ей было нетрудно проникнуть туда, ибо крыша была дырявая. Сквозь эту крышу и пробралась Ласточка в комнату. Юноша сидел, закрыв лицо руками, и не слыхал трепетания крыльев. Только потом он заметил сапфир в пучке увядших фиалок.

– Однако меня начинают ценить! – радостно воскликнул он. – Это от какого-нибудь знатного поклонника. Теперь-то я могу закончить свою пьесу. – И счастье было на лице у него.

А утром Ласточка отправилась в гавань. Она села на мачту большого корабля и стала оттуда смотреть, как матросы вытаскивают на верёвках из трюма какие-то ящики.

– Дружнее! Дружнее! – кричали они, когда ящик поднимался наверх.

– Я улетаю в Египет! – сообщила им Ласточка, но на неё никто не обратил внимания.

Только вечером, когда взошла луна, Ласточка возвратилась к Принцу.

– Я пришла попрощаться с тобой! – издали закричала она.

– Ласточка, Ласточка, маленькая Ласточка! – взмолился Счастливый Принц. – Не останешься ли ты ДО утра?

– Теперь зима, – ответила Ласточка, – и скоро здесь пойдёт холодный снег. А в Египте солнце согревает зелёные листья пальм и крокодилы вытянулись в тине и лениво глядят по сторонам. Мои подруги вьют уже гнёзда в Баальбековом храме, а белые и розовые голуби смотрят на них и воркуют. Милый Принц, я не могу остаться, но я никогда не забуду тебя, и, когда наступит весна, я принесу тебе из Египта два драгоценных камня вместо тех, которые ты отдал. Краснее, чем красная роза, будет рубин у тебя, и сапфир голубее морской волны.

– Внизу, на площади, – сказал Счастливый Принц, – стоит маленькая девочка, которая торгует спичками. Она уронила их в канаву, они испортились, и отец её прибьёт, если она возвратится без денег. Она плачет. У неё ни башмаков, ни чулок, и голова у неё непокрыта. Выклюй другой мой глаз, отдай его девочке, и отец не побьёт её.

– Я могу остаться с тобою ещё одну ночь, – ответила Ласточка, – но выклевать твой глаз не могу. Ведь тогда ты будешь совсем слепой.

– Ласточка, Ласточка, маленькая Ласточка, – молвил Счастливый Принц, – исполни волю мою!

И она выклевала у Принца второй глаз, и подлетела к девочке, и уронила ей в руку чудесный сапфир.

– Какое красивое стёклышко! – воскликнула маленькая девочка и, смеясь, побежала домой.

Ласточка возвратилась к Принцу.

– Теперь, когда ты слепой, я останусь с тобой навеки.

– Нет, моя милая Ласточка, – ответил несчастный Принц, – ты должна отправиться в Египет.

– Я останусь с тобой навеки, – сказала Ласточка и уснула у его ног.

С утра целый день просидела она у него на плече и рассказывала ему о том, что видела в далёких краях: о розовых ибисах, которые длинной фалангой стоят на отмелях Нила и клювами вылавливают золотых рыбок; о Сфинксе, старом как мир, живущем в пустыне и знающем всё; о купцах, которые медленно шествуют рядом со своими верблюдами и перебирают янтарные чётки; о Царе Лунных гор, который чёрен, как чёрное дерево, и поклоняется большому осколку хрусталя; о великом Зелёном Змее, спящем в пальмовом дереве, где двадцать жрецов кормят его медовыми пряниками; о пигмеях, что плавают по озеру на плоских широких листьях и вечно сражаются с бабочками.

– Милая Ласточка, – отозвался Счастливый Принц, – всё, о чем ты говоришь, удивительно. Но самое удивительное в мире – это людские страдания. Где ты найдёшь им разгадку? Облети же мой город, милая Ласточка, и расскажи мне обо всём, что увидишь.

И Ласточка пролетела над всем огромным городом, и она видела, как в пышных палатах ликуют богатые, а бедные сидят у их порогов.

В тёмных закоулках побывала она и видела бледные лица истощённых детей, печально глядящих на чёрную улицу. Под мостом два маленьких мальчика лежали обнявшись, стараясь согреть друг друга.

– Нам хочется есть! – повторяли они.

– Здесь не полагается валяться! – закричал Полицейский. И снова они вышли под дождь.

Ласточка возвратилась к Принцу и поведала всё, что видела.

– Я весь позолоченный, – сказал Счастливый Принц. – Сними с меня золото, листок за листком, и раздай его бедным. Люди думают, что в золоте счастье.

Листок за листком Ласточка снимала со статуи золото, покуда Счастливый Принц не сделался тусклым и серым. Листок за листком раздавала она его чистое золото бедным, и детские щёки розовели, и дети начинали смеяться и затевали на улицах игры.

– А у нас есть хлеб! – кричали они.

Потом выпал снег, а за снегом пришёл и мороз. Улицы засеребрились и стали сверкать; сосульки, как хрустальные кинжалы, повисли на крышах домов; все закутались в шубы, и мальчики в красных шапочках катались по льду на коньках.

Ласточка бедная зябла и мёрзла, но не хотела покинуть Принца, так как очень любила его. Она украдкой подбирала у булочной крошки и хлопала крыльями, чтобы согреться. Но наконец она поняла, что настало время умирать. Только и хватило у неё силы – в последний раз взобраться Принцу на плечо.

– Прощай, милый Принц! – прошептала она. – Ты позволишь мне поцеловать твою руку?

– Я рад, что ты наконец улетаешь в Египет, – ответил Счастливый Принц. – Ты слишком долго здесь оставалась; но ты должна поцеловать меня в губы, потому что я люблю тебя.

– Не в Египет я улетаю, – ответила Ласточка. – Я улетаю в Обитель

Смерти. Смерть и Сон не родные ли братья?

И она поцеловала Счастливого Принца в уста и упала мёртвая к его ногам.

И в ту же минуту странный треск раздался у статуи внутри, словно что-то разорвалось. Это раскололось оловянное сердце. Воистину был жестокий мороз.

Рано утром внизу на бульваре гулял Мэр Города, а с ним Городские Советники. Проходя мимо колонны Принца, Мэр посмотрел на статую.

– Боже! Какой стал оборвыш этот Счастливый Принц! – воскликнул Мэр.

– Именно, именно оборвыш! – подхватили Городские Советники, которые всегда во всём соглашались с Мэром.

И они приблизились к статуе, чтобы осмотреть её.

– Рубина уже нет в его шпаге, глаза его выпали, и позолота с него сошла, – продолжал Мэр. – Он хуже любого нищего!

– Именно хуже нищего! – подтвердили Городские Советники.

– А у ног его валяется какая-то мёртвая птица. Нам следовало бы издать постановление: птицам здесь умирать воспрещается.

И Секретарь городского совета тотчас же занёс это предложение в книгу.

И свергли статую Счастливого Принца.

– В нём уже нет красоты, а стало быть, нет и пользы! – говорил в Университете Профессор Эстетики.

И расплавили статую в горне, и созвал Мэр городской совет, и решили, что делать с металлом.

– Сделаем новую статую! – предложил Мэр. – И эта новая статуя пусть изображает меня!

– Меня! – сказал каждый советник, и все они стали ссориться. Недавно мне довелось слышать о них: они и сейчас ещё ссорятся.

– Удивительно! – сказал Главный Литейщик. – Это разбитое оловянное сердце не хочет расплавляться в печи. Мы должны выбросить его прочь.

И швырнули его в кучу сора, где лежала мёртвая Ласточка.

И повелел Господь ангелу своему:

– Принеси мне самое ценное, что ты найдёшь в этом городе.

И принёс ему ангел оловянное сердце и мёртвую птицу.

– Правильно ты выбрал, – сказал Господь. – Ибо в моих райских садах эта малая пташка будет петь во веки веков, а в моём сияющем чертоге Счастливый Принц будет воздавать мне хвалу.

Текст в переводе С. Г. Займовского

Случилось двум бедным Дровосекам пробираться домой по дремучему сосновому лесу. Была зимняя студёная ночь. Снег глубоким слоем лежал на земле и на сучьях деревьев. Мороз проходил по тропинке и справа и слева обламывал веточки, и когда Дровосеки приблизились к горному потоку, то увидели, что он неподвижно висит в воздухе, ибо Ледяной Царь сковал его своим поцелуем.

Стужа была такая, что даже звери и птицы не знали, что делать.

– Брр… – ворчал Волк, ковыляя с поджатым хвостом по валежнику, – какая ужасная погода! И чего правительство смотрит!

– Вить! вить! вить! – прощебетали зелёные Коноплянки. – Старуха-Земля умерла, и её облекли в белый саван!

– Не умерла, а выходит замуж, и это её подвенечный наряд, – перешёптывались между собою Горлинки.

Их розовые лапки сильно щипал мороз, но они считали своим долгом смотреть на дело с романтической точки зрения.

– Какой вздор! – рычал Волк. – Говорят вам, во всём виновато правительство, и если вы мне не верите, то я вас тотчас же съем.

У Волка был чисто практический взгляд на вещи, и всякий довод был всегда наготове.

– Что касается меня, – промолвил Дятел, как видно, прирождённый философ, – то мне нет надобности в атомных теориях. Что есть, то и есть, а сейчас лютейшая стужа.

И действительно, стужа была страшная. Белочки, жившие в дупле высокой сосны, тёрлись друг о дружку мордочками, чтобы согреться, а Кролики свернулись калачиком в своих норках и не смели высунуть нос. Одним только большим ушастым Совам холод был, как видно, по душе. Перья у них совсем заиндевели, но это их нисколько не смущало, они вращали своими жёлтыми глазищами и перекликались по лесу:

– Туу-ит! туу-гу! туу-ит! туу-гу! Какая восхитительная погода!

Дровосеки продолжали свой путь, ожесточённо дуя себе на пальцы и притопывая огромными, подкованными сапогами по крепкому снежному насту. Раз им случилось провалиться в сугроб, и они вылезли оттуда белые, как бывают мельники, когда работают жернова; в другой раз они поскользнулись на гладкой поверхности льда, там, где замёрзло болото, растеряли свои вязанки, и им пришлось собирать их опять; как-то им показалось, что они заблудились, и ужас напал на них; они знали, что Снег беспощаден к тому, кто задремлет в его объятиях. Но они поручили себя доброму святому Мартыну, покровителю путешествующих, вернулись на старый след и осторожно зашагали опять; наконец они вышли на опушку и далеко внизу, в долине, завидели огоньки деревни, в которой находились их хижины.

Обрадовавшись избавлению от опасности, они громко рассмеялись, и земля показалась им серебряным цветком, а луна – цветком золотым.

Но когда они вдоволь насмеялись, им сделалось грустно – они вспомнили о своей бедности, и один из них сказал другому:

– Как могли мы смеяться, как мы забыли о том, что жизнь – для богачей, а не для таких, как мы с тобою? Лучше нам было замёрзнуть в лесу или погибнуть в зубах у какого-нибудь дикого зверя!

– Это правда, – ответил его спутник. – Одним дано многое, а другим почти ничего. Кривда делила мир, и поровну поделено только горе.

Но покуда они оплакивали свою нищету, случилось нечто чудесное. С неба упала очень яркая и красивая звезда. Она покатилась по краю небес, миновала другие звёзды, и Дровосекам почудилось, что она упала недалеко, у маленькой овчарни за ивами, в расстоянии брошенного камня.

– Ага, вот и кувшин золота для того, кому удастся найти! – воскликнули они и пустились бежать – так им хотелось золота.

Один из них был проворнее другого, обогнал его, добежал до ивовой рощи, выбежал из неё, и – глядь! – на белом снегу и вправду лежит что-то золотое. Он поспешил к находке и, склонившись над нею, ощупал её руками. Перед ним оказался плащ из золотой парчи, красиво затканный звёздами и свёрнутый несколько раз. Дровосек закричал спутнику, что нашёл сокровище, упавшее с неба, и когда тот приблизился, они уселись в снегу и стали разматывать плащ, чтобы поделить между собою золотые монеты. Но – увы! – в плаще не оказалось ни золота, ни серебра, да и никаких сокровищ там не было, а просто крохотный спящий ребёнок.

И сказал один из них другому:

– Какой горестный исход для наших упований! Не везёт нам с тобою. Какая нам корысть в этом ребёнке? Оставим его здесь и пойдём своей дорогою. Ведь мы люди бедные, у нас у самих есть дети, и мы не вправе отдавать их хлеб другому.

Но спутник ответил ему:

– Нет, нельзя оставлять ребёнка на верную погибель в снегу. Хоть я так же беден, как и ты, и у меня немало ртов, а корму на донышке, но я возьму ребёнка с собою, и жена будет за ним ходить.

И он нежно взял ребёнка, завернул его в плащ, чтобы укрыть от лютого холода, и пошёл вниз, в деревню, а товарищ дивился его безрассудству и доброте его сердца.

И когда они пришли в деревню, товарищ сказал ему:

– У тебя ребёнок, отдай мне, в таком случае, плащ. По совести мы должны поделиться.

Но тот ответил ему:

– Нет, плащ не твой и не мой, – он принадлежит ребёнку.

И, простившись с товарищем, он подошёл к своей избе и постучался.

Когда жена отворила двери и увидела своего мужа невредимым, она обвила его шею руками и, поцеловав его, сняла с его спины вязанку хвороста, смела снег с его обуви и пригласила войти в избу.

Но он сказал ей:

– Я кое-что нашёл в лесу и принёс тебе, чтоб ты взяла на своё попечение, – а сам не сходил с порога.

– Что это? – вскричала она. – Покажи мне, ибо в доме у нас пусто, не хватает многого!

И он откинул плащ, показав ей спящего ребёнка.

– Ах, милый мой, – пробормотала она, – или нет у нас своих детей, что ты вздумал притащить к нашему очагу подкидыша? И кто знает, не накличет ли он на нас беды? Да и как нам его прокормить?

И она разгневалась на мужа.

– Ведь это Звёздный Мальчик, – ответил муж; и он рассказал жене, каким удивительным образом нашёл ребёнка.

Но жена нимало не успокоилась. Она язвила мужу, выкрикивала гневные слова и кричала:

– Нашим собственным детям не хватает хлеба, – как же мы будем кормить чужого ребёнка? А кто же о нас позаботится, кто пропитает нас?

– Господь и о воробьях заботится. Господь питает и воробьёв.

– А разве воробьи не мрут с голоду зимою? – возражала она. – И разве теперь не зима?

И муж ничего не ответил, но всё ещё не двигался с порога.

В раскрытую дверь ворвался холодный ветер из лесу.

Жена дрожала от стужи и говорила мужу:

– Что же ты не закрываешь дверей? Ведь в дом задувает холодный ветер, и я зябну.

– Разве в дом, где царит жестокое сердце, не всегда задувает ветер? – спросил он.

И женщина ничего не ответила ему, но придвинулась ближе к огню.

Спустя малое время она обернулась и посмотрела на мужа, и глаза её были полны слёз. Он быстро вошёл в избу, положил ребёнка ей на руки, а она поцеловала ребёнка и положила в колыбельку, где лежал её младший сын. А утром Дровосек снял нарядный плащ из золотой парчи и запер его в большой сундук. А жена сняла с шеи ребёнка янтарную цепочку и также спрятала её в сундук.

Таким-то образом Звёздный Мальчик стал расти с детьми Дровосека, сидел с ними за одним столом и делил их игры. С каждым годом он становился всё прелестнее, так что все деревенские жители дивились его красоте; они все были смуглы и черноволосы, а он был бел и нежен, как слоновая кость, и кудри его были подобны завиткам златоцвета. Губы его похожи были на лепестки красного цветка, а глаза были, как фиалки у прозрачной реки, тело же его было белое, как нарциссы на поле, забытом косцами.

Но красота пошла ему на пагубу, ибо он вырос гордым, жестоким и себялюбивым ребёнком. Детей Дровосека, да и других деревенских детей, он презирал. Он говорил, что они низкого происхождения, а он – благородного, так как произошёл от звёзды. Он помыкал ими и называл их своими слугами. Не было у него жалости к бедным, к слепым, калекам и прочим обиженным судьбою; он бросал в них каменьями и прогонял на большую дорогу, и они шли за милостыней в другие места; и никто, кроме разве самых отверженных, не являлся вторично в эту деревню за милостыней. Как будто он влюблён был в красоту, он издевался над немощными и некрасивыми людьми и дразнил их; он любил только себя и летом, в тихую погоду, лежал над колодцем в саду у священника, глядел на прекрасное отражение своего лица и смеялся от удовольствия.

Дровосек и его жена часто журили ребёнка и говорили ему:

– Мы не так с тобою поступили, как ты поступаешь с теми, кто беспомощен и обижен судьбою. Отчего ты так безжалостен со всеми, кто нуждается в сострадании?

Старый священник не раз призывал его к себе и пытался внушить ему любовь к живым созданиям. Он говорил ему:

– Муха – твоя сестра, нельзя причинять ей вред. Диким птицам, порхающим по лесу, нужна свобода. Не ставь им силков ради забавы.

Бог создал и червя, и крота и каждому определил своё место. Зачем ты сеешь страдания в Божьем мир? Даже скотина в полях, и та прославляет Его.

Но Звёздный Мальчик не обращал внимания на их слова. Он хмурился и скалил зубы, бежал к своим товарищам и командовал ими. А товарищи слушались его, ибо он был прекрасен, ловок в беге, умел плясать, и свистеть, и петь. Куда ни поведёт их Звёздный Мальчик, они повинуются ему, и что ни прикажет им Звёздный Мальчик, так они и поступят. И когда он протыкал кроту острой палкою тусклые глаза, они только смеялись. И когда он швырял камнями в прокажённого, они тоже только смялись. Он во всём был их коноводом, и, как он, они стали жестоки.

Случилось по деревне проходить бедной нищенке. Платье на ней было всё в лохмотьях, ноги в крови, она долго шла по каменистой дороге и сильно измучилась. Утомлённая ходьбою, она присела отдохнуть под каштановым деревом.

Но когда Звёздный Мальчик увидел её, он сказал товарищам:

– Смотрите, какая гадкая нищенка, и она смеет сидеть под таким красивым зелёным деревом. Давайте прогоним её отсюда! Ведь она так безобразна и жалка!

И вот он приблизился к ней, стал швырять в неё камнями, издевался над нею, а она глядела на него, и в глазах её был испуг. И она не отводила взора от него. И когда Дровосек, коловший дрова на гумне поблизости, увидел, что делает Звёздный Мальчик, он подбежал, пожурил его и сказал:

– Какой ты жестокий, нет в тебе жалости. Что дурного сделала тебе эта бедная женщина, что ты так обращаешься с нею?

Звёздный Мальчик покраснел от гнева, затопал ногами и промолвил:

– Как ты смеешь задавать мне такие вопросы? Я не сын тебе, чтоб исполнять твои приказания.

– Справедливо ты говоришь, – ответил Дровосек, – но ведь оказал же я тебе милость, когда нашёл тебя в лесу.

И, услышав эти слова, женщина испустила громкий крик и лишилась чувств. Дровосек отнес её в свой дом, и жена его стала за нею ухаживать. Когда же она очнулась от обморока, они поставили перед нею еду и питьё и просили её подкрепиться.

Но она не хотела ни есть, ни пить, а только сказала Дровосеку:

– Не сказал ли ты сейчас, что этот ребёнок был найден в лесу? И не случилось ли это ровно десять лет тому назад?

И отвечал Дровосек:

– Да, я нашёл его в лесу, и случилось это ровно десять лет тому назад.

– А какие знаки нашёл ты на нём? – воскликнула она. – Не было ли у него на шее янтарной цепи? Не было ли на нём плаща из золотой парчи, расшитой звёздами?

– Верно, – ответил Дровосек, – всё было так, как ты говоришь.

И он вынул из сундука плащ и янтарную цепь и показал этой женщине.

Увидя эти вещи, старуха заплакала от радости и сказала:

– Это мой маленький сын, которого я потеряла в лесу. Прошу тебя, пошли за ним скорее, ибо в поисках за ним я исходила весь мир.

И Дровосек вышел с женою за дверь, и они позвали Звёздного Мальчика и сказали ему:

– Ступай в дом! Ты найдёшь свою мать, которая тебя ожидает.

Полный изумления и радости, мальчик вбежал в комнату. Но, когда он увидел ту, которая его ожидала, он оскорбительно захохотал и промолвил:

– Да где же тут моя мать? Я никого не вижу, кроме этой гадкой нищенки.

И женщина ответила ему:

– Я твоя мать!

– Да ты с ума сошла! – сердито крикнул Звёздный Мальчик. – Я вовсе не твой сын! Ты нищенка, гадкая, ты вся в лохмотьях. Убирайся отсюда и не показывай мне больше мерзостного твоего лица!

– Да нет же, ты и вправду мой сыночек, которого я родила в лесу!

Она пала на колени и протянула к нему руки.

– Разбойники украли тебя и бросили тебя помирать, – бормотала она, – но я узнала тебя, как только увидела тебя, и твои знаки узнала – плащ из золотой парчи и янтарную цепь. Молю тебя, пойдём со мною, ибо я исходила весь свет, разыскивая тебя. Пойдём со мною, мой сын, потому что мне нужна твоя любовь.

Но Звёздный Мальчик не двигался с места. Он захлопнул перед нею двери своего сердца, и не слышно было ни звука, кроме голоса женщины, плакавшей от горя.

Наконец он заговорил с нею, и голос его был твёрд и неласков.

– Если ты в самом деле моя мать, – промолвил он, – то лучше тебе было остаться на дороге, а не ходить сюда и срамить меня перед всеми; я думал, что я сын звезды, а не сын нищенки, как ты говоришь. Ступай же отсюда, я не хочу тебя видеть!

– О, сын мой, – кричала она, – неужели ты не поцелуешь меня на прощание? Я столько перестрадала, разыскивая тебя!

– Нет, – ответил Звёздный Мальчик, – ты слишком безобразна, на тебя страшно смотреть; и я скорее соглашусь поцеловать ехидну или жабу, чем тебя!

Женщина поднялась и с горьким плачем побрела к лесу. И когда Звёздный Мальчик увидел, что она ушла, он весело побежал к своим товарищам продолжать игры.

Но дети, заметив его приближение, стали над ним насмехаться и молвили:

– Фу! Ты стал таким гадким, как жаба, и омерзительным, как ехидна! Убирайся отсюда прочь, мы не позволим тебе с нами играть!

И они выгнали его из сада прочь.

Звёздный Мальчик нахмурился и сказал про себя:

– Что они такое толкуют? Пойду-ка я к колодцу и загляну в него, и уж он-то скажет мне правду о моей красоте.

И он отправился к колодцу и заглянул туда, и – о, чудо! – лицо его стало похожим на лицо жабы, а тело оказалось всё в чешуйках, как у ехидны. Он бросился на траву, заплакал и говорил себе:

– Да, это наказание за грехи мои, ибо я отрёкся от моей матери, прогнал её и в своей гордыне был с нею жесток. Пойду же я искать её по всему свету и не успокоюсь, пока не найду!

И вот подошла к нему маленькая дочка Дровосека. Она положила свою ручку к нему на плечо и сказала:

– Что за беда, если ты потерял красоту? Останься с нами, я не буду над тобой насмехаться!

Но он ей сказал:

– Нет, я жестоко обошёлся со своею матерью, и вот в наказание мне послана эта беда. Я должен уйти отсюда и странствовать по всему свету, покуда я не найду её и она не простит меня.

И он убежал в лес и стал звать свою мать, убеждая её вернуться; но не получал никакого ответа. Весь день напролёт он кликал её и, когда зашло солнце, улёгся на кучу листьев, и птицы и звери бежали прочь от него: они помнили его жестокость. И он остался один, и с ним была только жаба, которая стерегла его, и ехидна, медленно проползавшая мимо.

Утром он проснулся, собрал наскоро горьких ягод с дерева, поел их и с горьким плачем побрёл по дремучему лесу. Кого он ни встречал на пути, он расспрашивал: не видали ли его матери.

Он спросил у Крота:

– Ты ходишь всегда под землёю, – скажи мне, – не там ли моя мать?

И Крот отвечал ему:

– Ты выколол мне глаза, – как же я могу это знать?

Он спросил у зелёной Коноплянки:

– Ты летаешь выше самых высоких деревьев, тебе виден весь мир. Скажи мне, не видала ли ты моей матери?

И Коноплянка ответила:

– Ты окорнал мои крылья ради забавы, – как мне теперь летать?

Обратился он и к маленькой Белке, которая жила на сосне в одиночестве:

– Где моя мать?

И Белка ответила:

– Мою мать ты убил; что ж, ты хочешь убить и свою?

Звёздный Мальчик заплакал и поник головой; тщетно просил он помощи у всех живых созданий и бродил по лесу, отыскивая нищенку. На третий день он пришёл к другому краю леса и вышел на равнину.

Когда он проходил деревнями, дети издевались над ним, бросали в него каменьями, а крестьяне не позволяли ему спать даже в амбарах, чтобы от него не пошло гнили на зерно – так он был безобразен. А их батраки гнали его прочь, и не нашлось ни одной души, которая бы пожалела его. Точно так же он ничего не узнал о нищенке, о своей матери. Целых три года он бродил по свету. Ему часто казалось, что он видит её впереди на дороге. Он окликал её и бежал за нею, покуда ноги его не начинали истекать кровью от острых камней. Но он не мог её нагнать, а люди, жившие по пути, уверяли, что не видали ни её, ни похожей на неё женщины, и смеялись над его горем.

Целых три года он странствовал по свету, и во всём свете не нашлось для него ни любви, ни милосердия, ни жалости – свет был такой точно, каким он сам себе создал его во дни своей великой гордыни.

Однажды вечером он пришёл к воротам укреплённого города, стоявшего у реки, и хотя он очень устал и еле передвигал ноги, он пытался войти в этот город. Но солдаты, стоявшие на страже, поставили свои алебарды поперёк входа и грубо сказали ему:

– Тебе зачем в город?

– Я ищу мою мать, – ответил он. – Прошу вас, позвольте мне пройти – может быть, она в этом городе.

Но они насмехались над ним, а один из них тряхнул чёрною бородою, ударил об землю щитом и воскликнул:

– Воистину не обрадуется твоя мать, когда увидит тебя, ибо ты безобразнее жабы в болоте или гадины, пресмыкающейся в трясине! Ступай-ка отсюда прочь. Ступай, твоя мать не живёт в этом городе.

А другой, державший в руке жёлтое знамя, сказал ему:

– Кто твоя мать, и почему ты здесь её ищешь?

И он ответил:

– Моя мать такая же нищенка, как и я. Я дурно обошёлся с нею и молю вас, пропустите меня, дабы она могла меня простить, если она в этом городе.

Но они не хотели его пропустить и угрожали ему своими пиками.

И когда он с плачем отвернулся, один из воинов, доспехи которого были расписаны золотыми цветами, а на шлеме покоился крылатый лев, подошёл к солдатам и спросил, кто добивается пропуска в город.

И они сказали ему:

– Это нищий и сын нищенки. Мы

уже прогнали его.

– Нет, – со смехом вскричал этот воин, – лучше продадим безобразного мальчишку в рабство, а за вырученные деньги купим чашу сладкого вина!

Тут выступил старый человек со злым лицом, случайно проходивший мимо, и промолвил:

– Я куплю его за эту цену.

Заплатив деньги, он взял Звёздного Мальчика за руку и повёл его в город.

Миновав множество улиц, они пришли к калитке, проделанной в стене, осенённой ветвями гранатового дерева. Старик прикоснулся к калитке кольцом из резной яшмы, и она отворилась. По пяти бронзовым ступеням они сошли в сад, наполненный чёрными маками и зелёными кувшинами из обожжённой глины. Старик вынул из своего тюрбана шёлковый узорчатый шарф, завязал им глаза Звёздного Мальчика и погнал его перед собою. Когда шарф был снят, Звёздный Мальчик очутился в темнице, освещённой роговым фонарём.

Старик положил перед ним на лотке заплесневелый хлеб и промолвил: «Ешь!» – пододвинул ему чашку солоноватой воды и промолвил: «Пей!» И когда он поел и попил, старик вышел, запер за собою дверь и навесил на неё железную цепь.

Наутро старик, который был искуснейшим волшебником из Ливии и научился своему искусству от одного человека, обитавшего в Нильских гробницах, пришёл к Звёздному Мальчику и сурово сказал:

– В лесу, неподалёку от ворот этого города гяуров, находятся три золотых монеты: одна из них белого золота, другая жёлтого золота, а третья червонного золота. Завтра ты должен мне принести монету из белого золота, и если не принесёшь её, я дам тебе сотню палок. Убирайся поживее, а к закату я буду ждать тебя у садовой калитки. Смотри же, принеси мне белое золото, иначе плохо тебе будет, – ибо ты мой раб, и я купил тебя за чашу сладкого вина!

И он завязал Звёздному Мальчику глаза узорчатым шёлковым шарфом, провёл его через дом и по саду, где были маки, и по пяти бронзовым ступеням. Открыв своим перстнем калитку, он выпустил его на улицу.

Звёздный Мальчик вышел из городских ворот и пустился в лес, о котором говорил ему волшебник.

Издали этот лес казался очень заманчивым. Казалось, в нём множество певчих птиц и ароматных цветов, и Звёздный Мальчик весело углубился в чащу. Но красота лесная не пошла ему впрок. Куда бы он ни направлялся, из земли вырастали жёсткие терновники с колючими шипами и окружали его со всех сторон. Злая крапива жгла его, чертополох колол его своими колючками, причиняя ему сильную боль. Точно так же он нигде не мог найти монету из белого золота, о которой говорил ему волшебник, хотя искал её с утра до полудня и с полудня до заката. К заходу солнца он обратил лицо своё к дому, горько плача, ибо знал, какая участь его ожидает.

Но, когда он дошёл до опушки леса, он услышал из чащи жалобный крик. Забыв своё собственное горе, он побежал на крик и увидел Зайчика, попавшего в капкан, расставленный охотником.

Звёздный Мальчик сжалился над Зайчиком. Он освободил его и сказал:

– Я ничтожный раб, но тебе хочу дать свободу.

И Заяц ответил ему такими словами:

– Да, ты дал мне свободу, но чем я тебе отплачу?

И сказал ему Звёздный Мальчик:

– Я ищу монету из белого золота, но нигде не могу её найти. А если я не принесу её хозяину, он меня будет бить.

– Пойдём со мною, – промолвил Заяц. – Я поведу тебя к монете, ибо знаю, где она спрятана и для чего она спрятана.

И вот Звёздный Мальчик пошёл с Зайцем, и, глядь! – в трещине огромного дуба он увидел монету из белого золота, ту самую, которую искал. С благодарным чувством он схватил её и сказал Зайцу:

– Услугу, которую я оказал тебе, ты отплатил с избытком и мою милость к тебе ты вернул мне сторицею!

– Нет, – ответил Заяц, – я просто поступил с тобою так, как ты обошёлся со мною.

И он проворно убежал, а Звёздный Мальчик направился к городу.

У городских ворот сидел человек, который был прокажённым. Лицо его было завешено куском грубого холста, и в отверстиях маски глаза его светились, как раскалённые уголья. Завидя Звёздного Мальчика, он ударил в деревянную чашку, затрещал своим колокольчиком, окликнул его и промолвил:

– Дай мне монету, или я умру с голоду. Меня выгнали из города, и ни одна душа надо мною не сжалилась.

– Увы! – воскликнул Звёздный Мальчик. – У меня в суме всего одна монета, и если я не принесу её хозяину, он меня будет бить, – ибо я его раб.

Но прокажённый просил его, умолял, пока, наконец, Звёздный Мальчик не сжалился и не отдал ему монету из белого золота.

Когда он приблизился к дому Волшебника, тот ему отпер, повёл его в дом и сказал:

– Принёс ли ты монету из белого золота?

И Звёздный Мальчик ответил:

– У меня её нет!

Волшебник бросился на него, стал сильно его бить, поставил перед ним пустой лоток и сказал ему: «Ешь», – поставил пустую чашу и сказал ему: «Пей!» – и снова бросил его в темницу.

А утром Волшебник вошёл и сказал ему:

– Если ты сегодня не принесёшь мне монеты из жёлтого золота, ты останешься моим рабом навеки, и я дам тебе триста палок.

И Звёздный Мальчик пошёл в лес. Целый день он искал монету из жёлтого золота, но нигде не мог найти её. На закате он сел и начал плакать, и вдруг к нему подбежал маленький заяц, которого он освободил от капкана.

И сказал ему Заяц:

– О чём ты плачешь и чего ты ищешь в лесу?

И ответил Звёздный Мальчик:

– Я ищу монету из жёлтого золота, которая спрятана здесь; если я не найду её, хозяин побьёт меня и оставит у себя в неволе.

– Следуй за мною! – сказал Заяц.

И они побежали по лесу, пока не наткнулись на какую-то лужу. На дне этой лужи блестела монета из жёлтого золота.

– Как мне благодарить тебя? – говорил Звёздный Мальчик. – Смотри, вот уже второй раз ты спасаешь меня!

– Но ведь ты первый сжалился надо мною! – ответил Заяц и поспешно убежал прочь.

Звёздный Мальчик взял монету из жёлтого золота, положил её в свою суму и поспешил в город. Но прокажённый, завидя его, побежал к нему навстречу, пал на колени и завопил:

– Дай мне одну монету, или я умру с голоду!

И сказал ему Звёздный Мальчик:

– У меня в суме только одна монета из жёлтого золота; и если я не принесу её хозяину, он побьёт меня и оставит в неволе.

Но прокажённый жалобно умолял его, так что Звёздный Мальчик сжалился над ним и отдал ему монету из жёлтого золота.

И когда он пришёл к дому Волшебника, Волшебник отворил ему дверь, ввёл его в дом и промолвил:

– Что, есть у тебя монета из жёлтого золота?

Звёздный Мальчик ответил ему:

– У меня её нет!

Волшебник бросился на него, стал его бить, заковал его в цепи и опять бросил в темницу.

Поутру Волшебник пришёл к нему и объявил:

– Если ты сегодня принесёшь мне монету из червонного золота, я отпущу тебя на волю. Если же ты не принесёшь её, то знай, я убью тебя!

И вот Звёздный Мальчик поплёлся в лес. Целый день он искал монету из червонного золота, но нигде не мог её найти. Вечером он сел и заплакал; и прибежал к нему маленький Заяц.

И сказал ему Заяц:

– Монета червонного золота, которую ты ищешь, находится в пещере у тебя за спиною. Перестань же плакать и радуйся!

– Как мне благодарить тебя? – воскликнул Звёздный Мальчик. – Вот уж в третий раз ты являешься ко мне на помощь.

– Но ты первый сжалился надо мною! – промолвил Заяц и проворно убежал прочь.

А Звёздный Мальчик отправился в пещеру и в самом отдалённом уголке нашёл монету червонного золота. Он положил её в суму и поспешил в город. Прокажённый, завидя его, стал посреди дороги и завопил:

– Отдай мне монету червонного золота, иначе я умру!

И Звёздный Мальчик вновь сжалился над ним и отдал ему монету червонного золота со словами:

– Твоя нужда горше моей!

Но на сердце у него было тяжело, ибо он знал, какая участь его ожидает.

Но что за чудо! Когда он подошёл к городским воротам, стражи нагнулись и поклонились ему, говоря:

– Как прекрасен наш владыка!

А за ним следовали толпы граждан, которые восклицали:

– Воистину нет никого прекраснее в целом свете!

Звёздный Мальчик заплакал и проговорил про себя:

– Они издеваются надо мною, потешаются над моим несчастьем.

Стечение народа было так велико, что он заблудился и наконец попал на большую площадь, где стоял королевский дворец.

Ворота дворца распахнулись, и жрецы и высшие сановники города побежали к нему навстречу. Они поклонились ему и сказали:

– Ты наш владыка, которого мы ждём, ты сын нашего Короля.

И Звёздный Мальчик ответил им:

– Я не сын Короля, а сын бедной нищенки. Как вы можете говорить, что я прекрасен, когда я знаю, что я омерзителен!

И тот, чьи доспехи были усеяны золотыми цветами, а на шлеме покоился крылатый лев, поднял свой щит и воскликнул:

– Как же говорит мой владыка, что он не прекрасен!

И Звёздный Мальчик погляделся в щит, и – о, чудо! – лицо его стало таким же, каким оно было раньше. Красота его вернулась к нему, а в своих глазах он увидел что-то такое, чего там не было раньше.

И жрец, и высшие сановники преклонили перед ним колени и сказали ему:

– Нам исстари было предсказано, что в этот день к нам придёт тот, кому назначено править нами. Посему да возьмёт наш владыка эту корону и этот скипетр и да царствует над нами милосердно и правосудно!

Но он сказал им:

– Я недостоин этого, ибо отрёкся от той, которая меня родила; и не успокоюсь, доколе не найду её и не узнаю, что она простила меня. Посему отпустите меня; я должен странствовать по свету и не смею оставаться здесь, хотя вы и предлагаете мне корону и скипетр.

Говоря это, он повернулся к улице, вёдшей к городским воротам, и – о, чудо! – в толпе, окружавшей солдат, он увидел нищенку, свою мать, а рядом с нею стоял прокажённый, тот, который сидел у дороги.

Крик радости сорвался с его уст. Он подбежал к ним и, преклонив колени, стал целовать раны на ногах своей матери и орошать их слезами. Он поверг свою голову во прах земли и, всхлипывая, словно сердце его разрывалось, говорил своей матери:

– Мать, я отверг тебя в час гордыни, – не отвергай меня в час смирения! Мать, я дал тебе ненависть, – дай мне любовь! Мать, я тебя оттолкнул – прими ныне дитя своё!

Но нищенка не отвечала ни слова.

И он протянул свои руки и, обхватив босые ноги прокажённого, промолвил ему:

– Трижды я оказал тебе милосердие, – попроси мою мать, чтобы она сказала мне слово!

Но прокажённый безмолвствовал.

И вновь он зарыдал и сказал:

– Мать, страдания мои выше сил моих! Скажи мне слово прощения и отпусти меня в лес!

И нищенка положила руку к нему на голову и сказала ему:

– Встань!

И прокажённый положил руку к нему на голову и сказал ему:

– Встань!

И встал он на ноги, и взглянул на них, и – о, чудо! – перед ним стояли Король и Королева.

И сказала ему Королева:

– Вот отец твой, которого ты не оставил в час нужды.

И промолвил Король:

– Вот мать твоя, ноги которой ты оросил слезами!

И они пали к нему на шею, и стали его целовать, и привели его во дворец, и одели в богатые одежды, и возложили венец на главу его, и дали жезл в руку его. И он стал править городом, который был у реки. Он всем оказывал милость и правосудие, а злого Волшебника прогнал; Дровосеку и его жене он послал много богатых даров и детям их оказал высокие почести. Он никому не позволял жестоко обращаться ни с птицею, ни со зверем, всех учил любви, милосердию и доброте. Бедным он давал хлеба, нагим он давал одежду, и в стране его царили изобилие и мир.

Но недолго он правил; страдания его были так велики, огонь его испытания был так жгуч, что через три года он умер. И тот, кто царствовал после него, дурно правил тою страной.

Когда они въехали в аллею, ведущую к Кентервильскому замку, небо вдруг покрылось тучами, какая-то странная тишина как бы сковала весь воздух, молча пролетела огромная стая галок…

…Он опустился на колени и стал быстро тереть пол маленькой палочкой какого-то вещества, похожего на чёрный фиксатуар. Через несколько минут от кровавого пятна не осталось ни следа.

– Сэр, – сказал мистер Отис, – я решительно должен настоять на том, чтобы вы смазали себе цепи; для этой цели я принёс вам маленький флакон «Смазки Восходящего Солнца» фирмы Таммани.

Добравшись до маленькой потайной каморки в левом крыле замка, дух, чтобы передохнуть, прислонился к лунному лучу и начал разбираться в своём положении.

Бросившись вниз, увидели большие рыцарские доспехи, сорвавшиеся с пьедестала и упавшие на пол, а на кресле с высокой спинкой сидело кентервильское привидение…

– Мне кажется, вы не совсем здоровы, – сказала она, – и поэтому я вам принесла бутылку микстуры доктора Добеля.

Прямо перед ним стоял ужасный призрак, неподвижный, словно изваяние, и чудовищный, как бред сумасшедшего…

… Прямо на него свалился тяжёлый кувшин с водой, промочив его насквозь и едва не задев левое плечо. В ту же минуту раздались взрывы хохота из-под балдахина широкой постели.

…Он юркнул в большую железную печь, которая, к счастью, не топилась, и пробрался по трубам в свою комнату в ужасном виде – грязный, растерзанный, в полном отчаянии.

Он сидел у окна и смотрел, как по воздуху носилось тусклое золото желтеющих деревьев и красные листья мчались в бешеной пляске по длинной аллее.

Там мистер Отис расспросил начальника станции, не видел ли кто-нибудь на платформе девочки, отвечающей по описанию приметам Виргинии, но никто ничего не знал.

… На верхней площадке лестницы сорвалась с шумом потайная дверь в деревянной обшивке, и, бледная как полотно, держа в руках маленький ларец, показалась Виргиния.

Виргиния опустилась на колени рядом со скелетом и, сложив свои маленькие ручки, начала тихо молиться…

Рядом с катафалком и траурными каретами шли с зажжёнными факелами слуги, и вся процессия производила весьма торжественное впечатление.

На следующее утро, перед тем как лорду Кентервилю вернуться в Лондон, мистер Отис имел с ним беседу по поводу драгоценностей, подаренных Виргинии привидением.

…Когда же весной 18.. года молодая герцогиня Чеширская была представлена королеве на высочайшем приёме, её драгоценности были предметом всеобщего внимания.

Второй брак (фр.)

беззаботности (фр.)