Крутя педали велосипеда, Наин размышляла, что должна быть какая-то связь между шепотом и ростком, который появился у нее между пальцев. И если она права, то непонятный звук, который она слышит, больше походит на чей-то тихий голос. Наин прислушалась посильнее. Она не имела ни малейшего понятия, кому этот голос принадлежит. Звук был слышен отчетливее ранним утром, когда все спали, и становился слабее с каждой секундой, что она приближалась к центру города. Шепот почти пропал, когда она проезжала под эстакадой. Значит, звук был связан с чем-то в городе, раз то слышался четче, то вовсе исчезал. Наин остановила свой велосипед на пешеходном переходе и посмотрела на росток между пальцами. Внешне он ничуть не изменился. Она отвела взгляд и через мгновение заметила парня, стоявшего под деревом гинкго[1].

Из толпы подростков, шедших в ее школу, парень выделялся, потому что был одет в другую школьную форму. Он посмотрел прямо на Наин и помахал ей рукой. Вместо того чтобы ответить на приветствие, Наин потерла глаза тыльной стороной ладони. Лицо парня было ей знакомо, ведь они однажды уже встречались. Случилось это в районе сорок третьего шоссе. Тогда Наин показалось, что в темной ночи трава сверкает, словно кто-то положил на землю и зажег множество маленьких голубых фонариков. Когда она остановила велосипед и всмотрелась повнимательнее, вокруг уже царила полная темнота, поэтому она и не была уверена в том, что именно видела. Парень был каким-то нереальным, словно привидение, но не пугающим, а вселяющим приятное предчувствие, что рядом есть какая-то тайна.

Наин ненадолго закрыла глаза, а когда открыла, парня уже не увидела. Оставалось надеяться, что на самом деле он не был привидением, а просто успел уйти и что в тот раз у поля Наин просто почудилось, будто там есть еще кто-то, кроме нее. Но подавить вздох у нее все же не вышло:

– Ну и дела…

Странности начались несколько месяцев назад, и с тех пор ощущение чего-то непонятного, причудливого лишь росло, словно пятно плесени в углу, пока не достигло пика. Когда сигнал светофора переключился на зеленый, Наин вместе со всеми поспешила перейти улицу, вспоминая, что вчера услышала от тети.

Тетя сказала, что, даже если кажется, будто слышишь что-то, что не слышат другие, не стоит волноваться, просто пришло нужное время. Так что же это за мальчик, который появляется и исчезает, как иллюзия, и почему Наин снова увидела его сегодня утром? И на самом ли деле у нее появились ростки между пальцами, или ей это тоже чудится?

– Неужели я схожу с ума? – пробормотала она.

У главных ворот школы шум стоял громче, чем обычно. Некоторые учителя что-то испуганно восклицали. После того как Наин оставила велосипед на стоянке и обернулась, она поняла, что учителя преграждают путь старику. Пожилой мужчина изо всех сил пытался прорваться вперед и указывал на кого-то в толпе. Учителя кричали ученикам, которые с любопытством глазели на происходящее у главных ворот и весело болтали, чтобы они быстрее шли в здание школы. Дети, то ли послушавшись, то ли заскучав, начали медленно расходиться. Когда Наин ступила на территорию школы через главные ворота, кто-то вынырнул из остатков толпы и схватил ее за плечо. Наин почувствовала аромат засушенных роз и сразу же поняла, что остановила ее Мирэ и никто другой.

– Невежливо так пялиться на человека, – сказала подруга и коснулась подбородка Наин, отворачивая ее от сцены у ворот.

– Впервые вижу, чтобы учителя так отчаянно пытались кого-то остановить.

– Тебе не понравится то, что я сейчас скажу, – пробормотала Мирэ. В ее голосе звучало беспокойство.

Мирэ всегда знала обо всем, что происходит в городе, и всегда могла сообщить только на сто процентов точные новости. Потому что сама узнавала их от полиции города Сонён, – точнее, от мамы, которая там работала.

О событии, послужившем причиной сегодняшнего происшествия, уже знал весь город, как бы кто-то ни старался замять дело.

– Полиция ведь считает, что это был просто побег из семьи, – пожала плечами Наин.

По Мирэ было видно: она не собирается притворяться, будто не знает, что кто-то намеренно пытается уберечь происшествие от огласки. Два года назад пропал ученик их школы и до сих пор не вернулся, и вообще не было слышно ни о каких подвижках в этом деле. Полиция считала, что парень просто сбежал из дома. Отец пропавшего искал ребят, с которыми его сын виделся в последний раз перед исчезновением. Трое мальчиков дали показания, что не дружили с ним и ни разу толком даже не общались; после один все-таки признался, что был близок с пропавшим. Однако сменить статус дела с побега на исчезновение это не помогло. Казалось странным, что в школе этих двоих не видели вместе. Только и всего – странным. Но не настолько уж и значительным.

Наин разглядывала тех самых трех учеников, пересекавших спортивное поле. Они направлялись к запасному выходу из школы и выглядели подозрительно. Мирэ поднесла к губам средний и указательный пальцы и сделала глубокий вдох, изображая, будто курит.

– Видела их раньше, когда выносила мусор.

Пока Наин поднималась по главной лестнице, ее терзали мысли о тех школьниках и о том, что они скрывают. Над мальчиком издевались? Ведь они не были друзьями. Но если бы его доставали, тогда, наоборот, цеплялись бы к нему на глазах у других – задиры любят внимание. А если бы те трое действовали скрытно, то все равно вели бы себя так, что кто угодно бы почувствовал нехорошие намерения с их стороны. Друзей обычно вытесняют из окружения жертвы, чтобы оставить ее без поддержки и защиты. В таком случае от пропавшего хотя бы слышали о том, как ему тяжело и одиноко в школе. Как Мирэ и говорила, уж слишком много чего вызывало сомнения.

Но если речь заходила о странностях, то и Наин было что сказать. Она замерла и вдруг выпалила:

– Мне все время чудится, что из моего тела что-то растет. И я вижу странного парня.

Она думала, что сможет избавиться от наваждения, если ей скажут прийти в себя. Однако ответ она получила не от Мирэ, а от Хёнчжэ:

– Ты заболела?

Он встал рядом с ними. Кудрявый круглоглазый парень все зимние каникулы твердил, что болен, и носа не казал из дома, а в первый учебный день вдруг предстал перед подругами, заметно вытянувшись в росте. Мирэ потом говорила, что была поражена этому настолько, что ее подбородок еще долго болел. Хёнчжэ, который раньше был на полголовы ниже Наин и на голову ниже Мирэ, теперь же на полголовы возвышался над Мирэ, так что причина челюсти отвалиться действительно была.

Мирэ подтрунивала над Хёнчжэ, спрашивая, чем он таким занимался на каникулах и что скрывает, а Хёнчжэ отвечал с видом, словно столкнулся с настоящей несправедливостью, что из-за боли только и мог, что лежать. Тогда Мирэ вспылила: он же не трава, чтобы расти лишь от воды! Так как можно было вымахать настолько, просто лежа? Она была помешана на всем миленьком, поэтому из-за таких резких перемен в кругленьком и маленьком Хёнчжэ ей казалось, что он теперь чужой и ее предали.

Даже несмотря на это, Мирэ не могла бы упасть в обморок из-за предательства – только потому, что сама подросла после многих лет споров с другом о том, кто из них выше. Но как только Хёнчжэ заговорил сейчас, Мирэ проигнорировала его и пошла вверх по лестнице. Хёнчжэ спросил Мирэ со спины:

– Мы посмотрим фильм на выходных?

Мирэ сказала «да», даже не обернувшись. Наин тоже заметила, как странно ведет себя подруга, и уже даже догадывалась о причинах, а вот Хёнчжэ, выросший под присмотром старших сестер, никак не мог понять, почему Мирэ замолкала или быстро уходила каждый раз, когда он появлялся. Какое-то время Хёнчжэ смотрел вслед уходящей подруге, а затем ушел сам.

Они начали дружить четыре года назада, в июне, когда тринадцатилетняя Мирэ перешла из другой школы в пятый класс, где учились Наин и Хёнчжэ. Классный руководитель написал на доске имя «Шин Мирэ» и рассмешил класс словами: «У нашего класса есть настоящее, но не останется ли оно в прошлом?» Даже тогда Мирэ никак не отреагировала, сохраняя свойственное ей холодное выражение лица, а вот Хёнчжэ, который сидел в том же ряду, что и Наин, попытался спрятать запылавшие щеки. И поскольку место рядом с Хёнчжэ было свободно, Мирэ пришлось стать его соседкой. Одноклассники, хихикая, попеременно смотрели то на «будущее», то на «настоящее»[2]. Мирэ поставила сумку рядом с партой и посмотрела на Хёнчжэ, который до этого момента держал голову опущенной, а затем внезапно приподняла его вьющуюся челку и спросила: «Ты плачешь?» Нос Хёнчжэ покраснел, из глаз действительно текли слезы. Наблюдавшая за ними Наин пояснила, что Хёнчжэ обычно много плачет. Тогда Мирэ убрала руку.

Мирэ переехала в новый жилой комплекс. Хёнчжэ жил в квартире, расположенной на другой стороне города, а Наин – в доме, до которого можно было добраться по сорок третьему шоссе, выехав из Сонёна. Так каждый из троих словно отвечал за восточную, западную и южную части школы. Они учились в одном классе, но подружиться с кем-то всегда не так просто, если вы не живете в одном доме или не ходите на подготовительные в одну академию. Поэтому если бы они сами не решили стать друзьями, то просто оставили бы свои имена в выпускном альбоме и забыли друг о друге. В тот день, когда Мирэ перешла в их школу, все трое обменялись лишь несколькими словами насчет плачущего Хёнчжэ, а затем заняли свои места в четвертом ряду и до конца учебного дня больше не разговаривали. Однако на пятом уроке пошел дождь и продолжился до конца дня, и оказалось, что из всего класса только они не взяли с собой зонты.

Трое ребят, которых некому было забрать, сидели бок о бок перед школьным зданием и ждали, пока дождь прекратится. Мирэ, смотревшая на ливень, спросила Хёнчжэ, почему он плакал. Хёнчжэ, поколебавшись, ответил, что ему не нравится, когда его дразнят из-за имени, и Мирэ сказала сообщить ей в будущем, если кто-либо будет смеяться над ним. Она пригласила ребят к себе в гости, рассказав, что любовник ее мамы – шеф-повар ресторана и он пообещал продемонстрировать свои кулинарные навыки, когда ее друзья придут в гости. Наин и Хёнчжэ оживились, и все трое сразу же определились с датой встречи. Потом Наин сказала, что живет со своей тетей и даже не знает, как выглядят ее родители, а Хёнчжэ – что иногда спит со старшей сестрой, потому что ему страшно.

Когда лифт, везший их обратно в лобби, остановился, Мирэ улыбнулась и сказала, что ее открытие на фоне их теперь даже и не выглядит открытием. В феврале, когда им было по четырнадцать лет, Хёнчжэ ходил с гипсом на ноге, и они вместе сидели у него дома и ели мандарины; а когда Наин участвовала в соревнованиях по тхэквондо, Мирэ высмеивала ее соперников, из-за чего ее выгнали со спортивной площадки; а когда Мирэ возвращалась после встречи с отцом и вдруг звонила в слезах, троица тайком на рассвете собиралась в цветнике тети Наин и выпивала. Однажды они пообещали не хранить секреты друг от друга, но если они все же появятся, то ни за что не скрывать их; и вот сейчас у двоих из них была тайна. Они хотели оставить этот момент в тени хотя бы ненадолго, потому что рано или поздно все равно правда об этой странной связи между ними будет раскрыта. Никто из них пока не стремился говорить о своих чувствах, но они знали, что обязательно сделают это в будущем. Это было неофициальным правилом для них троих.

Быстро шагая, учитель вошел в класс и попросил дежурного откликнуться. Сидящий рядом одноклассник постучал Наин по плечу.

– Что?

– Тебя вызывают.

Тогда Наин подняла руку.

– Пожалуйста, сегодня обязательно отнеси парты и стулья в кладовку. Я просил с прошлой недели, но до сих пор все на месте.

Позднее, когда начались самостоятельные занятия, из тихого коридора до Наин донесся шум ветра, игравшего с рамой открытого окна. Наин взяла книгу и медленно подошла к окну. Легкий ветерок щекотал ее лицо. На спортивной площадке никого не было видно, но шум отчего-то было все еще слышно: то он раздавался будто совсем близко, то как будто прилетал издалека на ветру. Наин осторожно положила книгу на стол.

– Кто там?

Звук тут же затих, словно был застигнут врасплох.

Окутанная сырым запахом подвала, Наин расставляла принесенные парты между теми, которые уже стояли. Среди оставленных по разным причинам учебных мест Наин, не зная имени исчезнувшего старшеклассника, сразу узнала его парту – она была вся обклеена записками и, казалось, стояла в недоступной зоне, к которой никто не осмелился бы даже подступиться. Было ощущение, что если сделать неправильный, неосторожный шаг, то расколется минное поле печали, долго скрывавшейся под полом. Наин подошла к парте. Прикрепленные к ней записки шептали слова надежды на то, что хозяин этого места вернется. Прижимая пальцем отклеившиеся уголки бумажек, Наин долго рассматривала их, прежде чем покинуть подвал. Везде было одно и то же имя, оно выделялось так, будто выпрыгивало с листов бумаги. В отличие от остальных слов, оно, казалось, было живым.

Пак Вону – так звали пропавшего ученика.

Когда она уже закончила уборку и сидела вместе с Сокгу, с которым ходила в одно и то же додзё[3] для занятий тхэквондо, и ела ттокпокки, позвонила тетя и сообщила, что сегодня придет позже. Наин плохо слышала ее голос, возможно, потому, что та находилась в шумном месте.

– Говорят, что скоро должен пойти дождь. Не замерзни.

– Не волнуйся.

– Ну конечно.

Около года назад Наин узнала про Ассоциацию. В какой-то момент тетя начала закрывать цветочный магазин три раза в месяц или хотя бы каждые две недели и уходить на какие-то встречи. Говорили, что Ассоциация лесного хозяйства представляет собой содружество нескольких уважаемых людей, которые разводят цветники и выдвигают идеи, как зарабатывать на жизнь. Но, даже выслушав объяснение от тети, Наин не поняла, что такое Ассоциация, и задалась вопросом, существует ли такая вообще. В любом случае, если тетя Чжимо отправлялась куда-то, кроме магазина «Бромелия», в девяти случаях из десяти это была именно встреча Ассоциации. Хоть собрания проходили и нечасто, было нелегко представить, как Чжимо общается с незнакомыми ей людьми. Однажды Наин поделилась своими опасениями с Мирэ и Хёнчжэ. Мирэ сказала, что чувствовала то же самое, когда у ее матери появился любовник, и что, хоть это чувство и вызывает грусть, у Наин нет выбора, кроме как смириться. Потому что это способ уважать Чжимо.

– Что с тобой? Что-то произошло? – спросил Сокгу, опустив в рот целую клецку и несколько раз причмокнув, чтобы проверить, горячая ли она. Наверное, было странно видеть, как Наин, которая обычно ела крабов с закрытыми глазами, ест сейчас с той же скоростью, что и Сокгу, державший палочки для еды и пощелкивающий ими, как будто считал песчинки. Что она могла ответить Сокгу? Она чувствовала неловкость из-за своего беспокойства о Чжимо, а Сокгу был не тем человеком, которому можно было все рассказать.

– Ты сказал, что ходил в нашу школу, верно?

Сокгу был на два года старше пропавшего студента и его друзей. Она не знала, были ли они знакомы, но слышала, что они вместе ходили в школу. Сокгу кивнул и положил в рот еще пару клецок.

– Значит, ты в курсе, что ученик нашей школы пропал?

Наин задала этот вопрос без какой-либо особой цели и уж тем более без надежды услышать ответ. Но когда Сокгу выплюнул клецки, которые не пробыли у него во рту дольше мгновения, на тарелку перед собой, незначительный вопрос явно превратился в серьезный. Правда, ответа на него она так и не получила.

По дороге в «Бромелию» Наин то и дело вызывала в памяти выражение лица Сокгу. Он что-то знал, но пока не был в курсе, насколько много знала сама Наин. По крайней мере, это означало, что был ученик, который пропал, когда Сокгу ходил в школу. А может быть, Сокгу знал даже что-то больше. Но даже так это не имело особого значения.

Наин припарковала велосипед у ворот и вошла в пустой тетин магазин. Даже без света найти тропинку-лабиринт в помещении, где цветочные горшки плотно стояли друг к другу, ей было так же легко, как идти по тротуару средь бела дня. Это пространство площадью шестьдесят шесть квадратных метров было первым миром, который завоевала Наин, первым местом, в котором она оказалась после рождения.

В этом магазине продавалось сто пятьдесят шесть видов редких растений со всех уголков планеты. Половина из них имели на листьях странные узоры, напоминающие панцирь насекомого, а другая половина были «воздушными» растениями, не требующими почвы. Поэтому нередко люди, заходившие в цветник с ожиданием увидеть широкие листья и ароматные цветы, торопились уйти, испугавшись растений странной формы или свисающих с потолка. Единственным человеком, который находил продаваемые здесь растения красивыми, была тетя Чжимо. Девяносто восемь процентов посетителей оказывались лишь зеваками, которые пришли поглазеть на причудливые растения, и только два процента – реальными покупателями, которые регулярно приобретали новые растения. Постоянные клиенты владели магазинчиками с необычным интерьером и любили покупать редкие растения, чтобы выгодно перепродать или рассказывать о них затейливые истории. Лишь очень небольшое количество людей готовы купить такие растения по более высокой цене. Мало было и тех, кто разыскивал что-то столь же редкое, как здешние товары, и чьи вкусы совпадали бы со вкусами Чжимо. Наин не знала, откуда все это поступало в магазин, но ее впечатляла способность тети выращивать редкие растения даже за пределами их родины. Чжимо настолько хорошо справлялась с ними, что можно было лишь гадать, не родилась ли она с таким необычным талантом. Необычным настолько, что могла оживить даже мертвые растения или сделать так, чтобы живые никогда не умирали.

Когда однажды Наин во время ссоры с друзьями разбила в школе цветочный горшок, Чжимо подарила директору бромелию, в честь которой назывался цветочный магазин, чтобы возместить потери. Директор неохотно принял подарок. А потом, подумав, сказал, что листья сансевиерии[4] в цветочном горшке, который разбила Наин, уже засохли и отмерли, а сам горшок тоже имел трещины и зубцы в разных местах, так что ему давно следовало выбросить цветок на улицу или что он даже собирался это сделать, но забыл. Это была просто случайность, и вины Наин в ней не было, поэтому платить за горшок или приносить растения на замену было не нужно. Но Чжимо решила расставить все на свои места. Хотя тетя и видела, что директор колеблется, она не обратила на это внимания, поставила цветочный горшок в место, защищенное от прямых солнечных лучей, и шепнула растению:

– Ты никогда не умрешь, не волнуйся.

Цветы, выращенные Чжимо, не умирали, где бы в магазине или квартире они ни стояли. Доказательством была та самая бромелия, подаренная директору, – она не засохла и не завяла даже через восемь лет.

Точно так же растения с поврежденными листьями или стеблями возвращались к своим владельцам такими же зелеными и целыми, какими были и раньше, если Чжимо бралась позаботиться о них в течение нескольких дней. Клиенты считали, что у Чжимо есть секрет или особый дар и что она скрывает его, потому что это коммерческая тайна, но на самом деле ничего такого не было. Чжимо, которую знала Наин, просто заботливо протирала листья, разглаживала их и разговаривала с ними каждый день. Возможно, общение с растениями вполне могло сойти за секрет. Но ведь с ними разговаривают все, кто любит растения, так что какая тут тайна?

Пока Наин регулировала кондиционер и осушитель воздуха, за окнами пошел обещанный дождь. Робкие редкие капли внезапно превратились в сильный ливень. Наин посмотрела на стеклянный потолок магазина, помутневший от дождя. Поскольку дом ее находился недалеко, она могла бы сразу пойти туда. Но было приятно чувствовать прохладу и слышать звук ливня, похожий на падающий с небес душ. Ощущение было такое, будто дождь смывает все ненужные мысли. Убедившись, что дверь в цветник заперта, Наин взяла с комода одеяло и села в кресло. А потом просто уснула.

Именно Мирэ сказала, что счастье может быть похоже на мимолетный вкус, испытываемый в середине жизни. Точно так же, как вы ощущаете сладкое, горькое, вяжущее, острое, кислое и соленое, счастье может быть просто тем, что вы чувствуете в зависимости от вашего выбора, подобно тому, что вы ели. По словам Мирэ, рождение, вероятно, связано с целью слиться с миром. Когда ей было тринадцать, она говорила, что если бы не было смысла жить, то не имело бы значения, выскочи она на дорогу и погибни под колесами автомобиля. Каждый раз, когда Мирэ произносила что-то подобное, Хёнчжэ плакал и просил ее не говорить таких вещей, а Наин молча держала подругу за руку, чтобы та не выбежала на дорогу. Про себя Наин думала, что слова Мирэ звучат запутанно и на самом деле волноваться о таком не стоит. Однако подруга была серьезна, и Наин боялась, что с ней может что-то случиться.

Поэтому однажды Наин решила поделиться с Мирэ одной из тайн мира, которую знала. Подруга скрестила руки на груди и безмолвно слушала Наин.

Говорят, что взрослеть – значит раскрывать тайны мира. Если вы будете постигать эти тайны одну за другой, будто снимая с луковицы слой за слоем, то одни секреты переварятся, впитаются и станут для организма питательными веществами, а другие вызовут воспаления во всех уголках вашего тела. Было бы хорошо избежать плохого, но мир как система устроен так, что придется познать каждый его уровень со всех сторон, чтобы перейти на следующий. Если еще слишком рано, вы не сможете переварить полученные знания, заболеете или задохнетесь и умрете. Если слишком поздно, вы не сможете поглотить секрет и просто вытолкнете его, оставив тело пустым, ничего не знающим. Так сказала тетя Чжимо. Наин не могла решить, был ли этот монолог подходящим ответом на ее вопрос, куда делась женщина, которая ее родила, но кивнула в знак понимания. Похоже, тогда было неподходящее время. Она согласилась с тетей, потому что была еще мала и боялась, что задохнется от тайны. После того как Наин поняла, что секреты, которые ей предстоит раскрыть, и истина, таящаяся в них, огромны, она больше никогда не поднимала этот вопрос.

Тогда Наин сказала Мирэ, что, когда придет время, она естественным образом раскроет правду. А пока они втроем будут раскрывать другие тайны мира одну за другой, чтобы однажды узнать то, что всегда их интересовало.

Позднее Наин испытала чувство облегчения, когда поделилась мыслями с Мирэ и Хёнчжэ и те не заявили, что задумка не имеет смысла или что они не хотят ждать. Мирэ, которая всегда считала, что у нее нет причины для жизни, и которая поэтому не цеплялась за нее, с тех пор стала терпеливо и постепенно раскрывать тайны мира. На случай, если кто-то из них найдет огромный секрет в одиночку, они договорились потом обязательно все рассказывать. Друзья пообещали, что будут верить друг другу, даже если правда покажется невероятной. Как, например, если бы кто-то из них сказал, что умеет колдовать, отправился в цифровой мир и вернулся или что он инопланетянин…

Наин разбудил шум, смешавшийся с каплями дождя, ударяющимися о крышу. В этот раз она не ощутила ни страха, ни растерянности, ничего из того, что испытала, услышав звук в первый раз. Теперь она лишь чувствовала желание найти источник звука. Наин быстро подняла голову, чтобы не дать существам, издающим этот шум, скрыться от нее. Будь то монстры или феи, она хотела увидеть их.

Однако Наин увидела только землю, светящуюся голубым светом. Почва и горшки в саду мерцали, как будто усыпанные синими драгоценными камнями. Наин встала и медленно пересекла сад. За непрозрачным стеклом магазина она видела, что снаружи тоже светилась такая же голубая земля. Дождь уже почти прекратился, почва снаружи мерцала голубым, и среди этого стоял парень. Наин поняла, что ни в коем случае не должна упустить возможность, и бросилась к нему, схватив за руку. Ей казалось, что парень знает причину происходящего. Просто интуитивно.

Наин тяжело дышала.

– Кто ты?

– Это не я сделал, – сказал парень, как будто уже знал, что именно интересует Наин.

– Нет, ты. – Она была убеждена, что парень и светящаяся голубая земля как-то связаны.

– Меня зовут Хэ Сынтэк. Сынтэк. Я пришел, чтобы назвать свое имя.

– И что с того, что я знаю твое имя?..

– Так тебе будет легче меня звать. Ты думаешь, что я галлюцинация, да?

– …

– Ты действительно ничего не понимаешь. Странный звук, который ты слышишь, – это разговор растений. Ты слышишь его, потому что ты тоже растение. Просто сильно эволюционировавшее.

Чокнутый.

Чжимо всегда вела себя так, словно была готова уйти в любой момент. Казалось, что ее ноги не касались земли, а сердце блуждало без цели. Тетя говорила, что до того, как открыть свой цветочный магазин, она много странствовала. Места, о которых Наин от нее слышала, включали окрестности тоннеля Самсинбон на юго-востоке горы Чирисан, дорогу 1131, проходящую к востоку от горы Халласан, и долину Мисирён на севере горы Сораксан. Чжимо так часто переезжала, что иногда забывала, где останавливалась. Она говорила, что пробыла в тех местах по нескольку месяцев, но самое долгое ее пребывание длилось не более трех лет. Когда Наин спросила, почему она так часто переезжала, Чжимо ответила, что ей просто так хотелось. Поэтому то, что в городе Сонён тетя прожила семнадцать лет, было почти чудом. Когда Наин спросила, почему она на этот раз не стала менять место, Чжимо ответила: «Ради тебя».

– Твоя тетя действительно очень особенная, не так ли? – часто говорил Хончжу, один из постоянных клиентов цветочного магазина. Хончжу владел довольно большим кафе неподалеку от «Бромелии». У кафе был большой двор и открытая для посещений крыша, и по выходным туда приезжало много клиентов. Хончжу говорил, что, несмотря на владение таким огромным пространством, у него не было таланта к выращиванию растений, поэтому в кафе не было ни одного горшка с цветами. Еще он говорил, что, хотя цветы и выглядели бы красиво, он боялся, что не сможет за ними ухаживать и они погибнут. Тогда ему пришлось бы покупать новые растения, что его совсем не устраивало. «В конце концов, это живые существа, и использовать их как украшение немного неправильно», – качал головой Хончжу. В ответ на это Чжимо подарила ему растение под названием «сейделиана» с длинными листьями, похожими на перья лука, и красивым розовым цветком. Хончжу волновался, что не сможет долго за ним ухаживать, но растение, подаренное Чжимо, не погибло. С тех пор Хончжу начал приносить собственноручно приготовленное печенье и свежесваренный кофе в цветочный магазин. Возможно, он был единственным человеком, знавшим Чжимо так же хорошо, как и Наин.

Но не только Хончжу находил Чжимо необычной. Любой, кто проводил с ней хотя бы немного времени, чувствовал особую атмосферу вокруг нее. Однако никто не мог точно объяснить, в чем она заключалась. Наин тоже не могла. Чжимо была немного странной, эксцентричной и в то же время определенно особенной. Но вся ее особенность сводилась к фразе: «Женщина, которая одна воспитывает племянницу». Некоторые люди были уверены, что ни один здравомыслящий человек не станет растить чужого ребенка. В их глазах Чжимо была дамой не в своем уме, и иногда, видимо желая ее «вразумить», они открыто говорили ей, что она пожалеет о сделанном выборе и потраченном времени.

Манера, в которой Чжимо отвечала таким людям, тоже была странной, эксцентричной и особенной. Она молча слушала до конца, а потом вдруг начинала смеяться или плакать. Это обычно пугало собеседника, и тот, испытав смесь презрения и непонятного страха, быстро ретировался. Возможно, такое поведение Чжимо и способствовало распространению слухов о ее «ненормальности».

– Почему ты так реагируешь? – как-то раз спросила Наин. – Просто скажи им, чтобы не говорили такие вещи.

Чжимо лишь цокнула языком, будто бы Наин ничего не понимала.

– Если бы эти люди понимали нормальные слова, они бы и не говорили подобное с самого начала. А если с ними говорить мягко, они подумают, что их мнение имеет значение, и будут продолжать навязывать его, – объяснила Чжимо.

– Но тогда будут продолжать ходить слухи, что ты сумасшедшая, – возразила Наин.

– Это неизбежно. И слухи верны, – спокойно ответила Чжимо.

– Что? – удивилась племянница.

– Наин, тетя действительно не в своем уме. Причем не просто «немного». Если я открою рот и расскажу все, о чем знаю, здесь все перевернется: придет полиция, журналисты из новостей будут делать репортажи – начнется настоящий хаос, – произнесла Чжимо с улыбкой.

А потом засмеялась. Не стоило просто считать ее странной и оставлять это без внимания. Надо было сразу спросить ее, что она имела в виду под «не в своем уме» и «все, о чем знаю». Но Наин не спросила.

После того как Сынтэк назвал ее растением, Наин перестала замечать в школе, как летит время, а сразу после занятий ехала на велосипеде в цветочный магазин. Слова Сынтэка крутились в голове не замолкая: «Неужели ты не замечала, что с тобой что-то не так? Почему у тебя нет родителей, почему ты не ходишь в больницу, когда болеешь, и почему твоя тетя решает все проблемы дома, будто знает все сама? Тебе не кажется это странным? Как ты думаешь, разве она не странная?» Почему Сынтэк называл Чжимо то «тетей», то «тетей по материнской линии», а иногда и вовсе «та женщина»? Это бесило. Бесило, потому что было как будто вовсе не про Чжимо.

Тетю называли Чжимо потому, что ее фамилия была Ю, а имя – Джи. В детстве Наин называла ее «тетя Ю Джи», потом сократила до «тетя Джи», и в конце концов та стала Чжимо. Однажды выбранное прозвище редко меняется. Чжимо казалась вполне довольной. Теть много, а Чжимо в мире одна. В любом случае все, что сказал Сынтэк, в самом деле имело смысл. Он сумел выяснить, что Чжимо действительно странная. Видимо, тщательно и планомерно провел тайное расследование.

Наин застала Чжимо пересаживающей растения в цветочном магазине. Тетя удивленно посмотрела на племянницу, которая в этот час должна была заниматься в додзё.

– Сегодня занятий нет? – спросила она.

– Есть, просто я хотела тебя кое о чем спросить, – ответила Наин.

Теперь, когда дело дошло до разговора напрямую, Наин внезапно стало стыдно и неловко. Если она спросит, не растение ли она, то Чжимо, вероятно, засмеется от всей души, как в тот раз, когда пятнадцатилетняя Наин убежала из дома на полдня и вернулась. Поэтому Наин старалась говорить как можно более уклончиво – и сказала, что вчера кто-то пришел и сказал ей нелепость, якобы она растение, и это ее позабавило.

– Кто это тебе сказал? – переспросила Чжимо с каким-то мрачным выражением лица. Почему она так отреагировала?

Каждый раз, когда Чжимо о чем-то задумывалась, она разговаривала с растениями в цветочном магазине. Со стороны казалось, что ей очень не хватает собеседника, отклика со стороны на заботы и проблемы. Люди видели ее такой и думали, что она одинока, и жалели ее. Некоторые даже ругали Наин, утверждая, что Чжимо до сих пор одна из-за нее, что, если бы у нее был спутник жизни, она бы не разговаривала с растениями. Наин, еще с начальной школы делавшая уроки за большим круглым столом в магазине, не понимала, за что ее ругают. Но ей не было обидно, потому что Чжимо еще в раннем детстве научила ее пропускать мимо ушей девять из десяти слов, сказанных взрослыми. Тем не менее Наин действительно было любопытно: неужели Чжимо каждое утро здоровается с растениями из-за того, что у нее нет возлюбленного? Почему бы не сказать все эти слова ей, Наин, а не растениям или воображаемому другу?

Как-то утром, когда за ночь выпал снег, мир стал белым, а земля замерзла от холода, Чжимо заговорила с растениями, и Наин, глядя ей в спину, сказала:

– Чжимо, ты кажешься странной.

Она хотела сказать совсем не это, но спросить Чжимо, не из-за одиночества ли она так себя ведет, Наин не могла. Эти слова были слишком сложными и глубокими для нее в то время. Чжимо, услышав ее замечание, посмеялась веселее обычного и, обращаясь к растениям, сказала: «Слышали? Она говорит, что мы странные» – и снова засмеялась. Затем внезапно взглянула на Наин и спросила, действительно ли та считает ее странной. Наин, притворившись задумавшейся, покачала головой. На самом деле ей вовсе не казалось, что Чжимо странная. Даже если все говорили, что это странно, Наин нравилось, что Чжимо разговаривает с растениями. Слушая эти монологи, Наин чувствовала спокойствие, ее тело расслаблялось, начинало клонить в сон. Чжимо поманила племянницу, чтобы та подошла поближе. Когда Наин села рядом, Чжимо поделилась с ней секретом:

– Они все слышат и даже отвечают. Другие люди этого не понимают. Но я знаю. Просто твои уши еще недостаточно развиты, чтобы это слышать. Когда-нибудь ты услышишь. Так что сегодня я почищу тебе уши.

Сейчас Наин поняла, что совсем забыла о том, что когда-то сказала ей Чжимо. Тетя вовсе ничего не скрывала. Даже когда Наин однажды приехала домой с разбитой после падения с велосипеда коленкой, Чжимо встретила ее на пороге вопросом: «Ты что-нибудь слышишь в последнее время? Не переживай, так и должно быть». Тетя повторяла это и раньше, и несколько дней назад. Наверное, это было одной из тех тайн, которые Наин должна была принять.

Правда страшна. Правда, осознанная слишком поздно, еще страшнее. Мирэ, например, больше всего на свете боялась узнать правду о том, что ее родители не любят друг друга. Она смутно это чувствовала, но не хотела признавать, избегала подтверждений. Родители тщательно скрывали холод между собой, чтобы Мирэ не узнала. Когда она поняла, что вся их показная любовь была ложью, ей было очень страшно. Принять, что все это время их семейная гармония была лишь иллюзией, было так же больно, как рушить стену голыми руками. Рассказывая об этом, Мирэ махала кулаками в воздухе и добавляла, что теперь благодаря этому она может разрушить почти все своими силами.

Хёнчжэ, по сути, не должен был родиться. Но по какой-то причине все же появился на свет. Он узнал об этом от своей сестры, которая была старше его на восемь лет. Это случилось, когда они еще детьми бросали друг в друга игрушки и дрались. Хёнчжэ, плача, позвал маму – и услышал от сестры: «Ты знаешь, что мама хотела тебя стереть? Так что не зови маму, она тебя не любит». Неизвестно, помнила ли его сестра, что сказала это. Хёнчжэ никогда потом не спрашивал у нее, правда это или нет. Возможно, она соврала в гневе, но с тех пор Хёнчжэ больше не ссорился с сестрами из страха, что родители могут его бросить. Он никогда не проверял, правдой ли были те слова, и не собирался. Это была правда, которую Хёнчжэ не хотел знать.

Когда Мирэ и Хёнчжэ раскрыли свои страхи, Наин не нашла что сказать. Отсутствие родителей она давно воспринимала как данность, это не было страшной правдой, которую она не хотела бы знать. Но теперь у нее появилась такая. Хотя она не была уверена, стоит ли раскрывать этот секрет для начала себе самой.

Чжимо поставила пульверизатор на стол и взяла Наин за руку. Она повела ее в самый дальний угол цветочного магазина, к маленькой клумбе с цветами, посаженными не для продажи, а просто для собственного удовольствия. Там росли растения, названия которых Наин не знала и происхождение которых было неясно. Чжимо присела перед клумбой и жестом показала Наин, застывшей неподалеку, чтобы та села рядом.

Там были растения, похожие на кораллы из моря, низкие деревья с колючками, похожими на кактус, и цветы с восемью разными видами лепестков на одном стебле. Чжимо указала на одно из растений. Это был стебель примерно метр в высоту, с одиноким белым бутоном, похожим на ландыш. Стебель казался таким тонким, что его могло согнуть даже дыхание, но он твердо удерживал большой бутон. Наин посмотрела на растение, затем повернулась к Чжимо, не понимая, к чему все это. Она нахмурилась, как бы требуя, чтобы Чжимо наконец ответила на ее невысказанный вопрос.

– Это ты, – сказала Чжимо, держа Наин за руку. Потом начала нежно поглаживать каждый палец Наин. – Этот стебель рос вместе с тобой, на кончиках твоих пальцев. Так что это – ты. Пока ты пряталась в земле, я видела, как этот цветок растет, и знала, что ты тоже хорошо растешь.

– Не говори так серьезно. Это звучит как правда, – ответила Наин с неловкой улыбкой. Чжимо была из тех, кто даже шутки произносил всерьез, так что было легко поверить ее словам. Сейчас верить ей было опасно. Но Чжимо, не обращая внимания на реакцию племянницы, протянула руку вперед.

– Покажи. Мне было интересно.

– Что?

– Побег, выросший из твоих пальцев.

Наин на автомате поднялась. Она не могла понять, то ли Чжимо просто подыгрывает племяннице, говорящей глупости, то ли все это всерьез. И в этом была проблема. С одной стороны, происходила очевидная чепуха, но Чжимо воспринимала ее как нечто естественное, имеющее место быть, и даже знала то, чего Наин не говорила. Девушка была сбита с толку серьезностью тети и даже думала теперь, что все сказанное может быть правдой.

Чжимо продолжала тянуть вперед руку и смотрела на Наин.

– Прости, что не сказала тебе раньше.

Похоже, она не собиралась признавать, что это шутка.

В альбоме, который хранился в кладовке цветочного магазина, обнаружилась фотография Чжимо, держащей новорожденного, всего измазанного в грязи. Младенец выглядел так, будто его только что вытащили из земли, как огромный батат или редьку. Сама Чжимо на фотографии походила на фермера, радующегося хорошему урожаю. Тетя сказала, что этот «батат» и есть Наин. Наин настолько пристально вглядывалась в фотографию, что у нее начали слезиться глаза. «Если его хорошенько помыть, может, будет больше похоже на человека?» – подумала она и принялась тереть фотографию рукавом. Чжимо не уставала повторять, что собиралась когда-нибудь ей все рассказать, что это не было бы тайной вечно. Наин слушала ее вполуха и продолжала листать альбом. Фотографии в нем шли в беспорядке. Фотография момента ее рождения была на первой странице, а дальше оказались только снимки одного и того же растения. Наин заметила, что это было то самое растение с белым цветком, которое Чжимо показывала ей ранее.

То растение было сначала размером с палец, потом становилось все больше, пока не сравнялось по высоте с Чжимо. За десять дней до рождения Наин появился крошечный бутон, который все разрастался, а потом полностью распустился в день ее рождения. Чжимо говорила, что этот цветок – часть тела Наин. Она невнятно кивнула. Ей было нелегко принять, что она, столько лет твердо верившая, что росла в материнской утробе, на самом деле пустила корни в земле. Увидев, как лицо Наин становится все более смущенным, Чжимо достала из кладовки какую-то книгу и открыла ее.

Наин внимательно изучала описание рождения, приведенное на двух страницах книги, и затем посмотрела на кончики своих пальцев. Это были просто пальцы. На них не осталось следов, от которых шли бы ростки.

Чжимо взяла ее за руку и сказала:

– Я понимала, что, раз ты уже начала слышать звуки, значит, скоро придется рассказать правду. Я думала, что, если скажу тебе об этом сама, ты меньше испугаешься, но кто-то опередил меня. В любом случае, хотя твое рождение и отличается от остальных, ты все равно часть общества. Ты тоже состоишь из плоти и крови. Ты ничем не отличаешься. Так что не бойся.

«Ты ничем не отличаешься». Эти слова казались Наин очень чуждыми.

– Не отрицай это слишком долго.

Чжимо обняла Наин. Ее большие и грубые руки нежно поглаживали затылок племянницы. Наин, слушавшая ее историю сидя, как деревянная кукла, наконец-то расслабилась, почувствовав теплые прикосновения. Она крепко обняла Чжимо и, уткнувшись лицом ей в плечо, начала говорить. Ее голос звучал приглушенно, но Чжимо, казалось, слышала и понимала все. Наин объяснила, что уже несколько дней как слышит звуки, что у нее на пальцах росли побеги и что она была очень сбита с толку и подавлена. Ей казалось, что она сходит с ума, она хотела рассказать об этом Чжимо, но ее охватил страх, и она не смогла легко раскрыться.

Чжимо кивнула, как будто полностью понимала замешательство Наин. Она сказала, что Наин слышала звуки, которые издают растения, и что они звучат на другом языке, непонятном людям.

Вернувшись домой и плюхнувшись на кровать в своей комнате, Наин почувствовала, как ее тело словно проваливается в простыни. Казалось, что, лишь пошевелив пальцем, она сможет выбраться из чувства беспомощности, как из ночного кошмара, но она намеренно ничего не предпринимала. Ей хотелось еще немного повисеть в этом состоянии. В конце концов, комната была всем, что она имела. Наин глубоко выдохнула, еще больше расслабляя тело. Руки и ноги покалывало, и чувство беспомощности постепенно отпускало. Глядя на отдаляющийся потолок, Наин размышляла, что изменилось. Она ожидала потрясения, способного перевернуть весь мир, но теперь, лежа на кровати и размышляя, поняла, что ничего подобного не чувствует.

Она оказалась в ситуации, которую восприняла драматично, как персонаж сериала. Если вдуматься, то раскрылся всего лишь секрет ее рождения, а такие секреты, вообще-то, не редкость. Даже если оглянуться вокруг, можно найти много тому примеров. Например, Хёнчжэ, который с самого рождения прошел через множество испытаний. Наин решила, что ей нужно побыть одной, и пропустила ужин, но чем больше она думала, тем сильнее убеждалась, что у нее нет таких уж серьезных проблем. По крайней мере, так она себя чувствовала. Ее даже начал мучить голод – верный признак того, что тревога из ее мыслей отступает все дальше.

Однако все же нужно было прийти к заключению. Наин снова вернула к себе ускользающую мысль. Изменилось ли что-то? Конечно нет. Или же… Все-таки на самом деле уже что-то изменилось. Появился звук. Если верить словам Чжимо, то растения начали издавать звуки. Это означает, что теперь она не просто видит деревья на горизонте и вдоль дороги, сорняки на клумбе и цветы в школьном дворе – она слышит звуки, издаваемые растениями. Так же как и другие живые существа, растения издают звуки, хоть они и недоступны для восприятия человеком. Несмотря на это, они существуют, дышат, и живут, и дают миру знать о себе через звуки. Это важный момент, но в то же время не слишком. Ведь с течением времени эти звуки станут такими же естественными, как и любой другой шум, и перестанут привлекать внимание Наин. Поэтому, хотя это и изменение, оно с течением времени перестанет казаться значимым.

Следовательно, важным было только то, что звуки менялись в зависимости от места. Там, где много деревьев и травы, звуки раздавались громче, чем в городе, где таких растений было меньше. Это было интересным открытием, которое привело Наин к пониманию природы звуков. Поэтому голоса, которые сейчас доносятся к Наин из-за окна, можно считать нормальным явлением. Наин села на кровати, распахнула окно. На другой стороне четырехполосной дороги, за цветочным садом, виднелась гора Сонёнсан. В свете яркой луны были видны высокие деревья и столбы электропередачи, раскиданные по склонам. Наин придержала рукой раму окна, а подбородок положила на подоконник, вслушиваясь. Прозвучало слово. Слово, которым они называли себя на своей родной планете. Планете под названием Ригель. Здесь жили представители расы Нууб. Они не смогли спасти свою планету от гибели, и половина населения отказалась от эвакуации, приняв решение погибнуть вместе с родиной. Один из двух космических кораблей столкнулся с астероидом, и лишь ничтожная часть пассажиров смогла добраться до Земли. Это было очень давно, очень-очень давно.

То, что она услышала, походило на народные сказания, передающиеся из уст в уста. Невозможно с точностью утверждать, произошли ли описанные в них события на самом деле, или кто-то их выдумал и эти события происходили только на словах. Может ли что-то еще измениться? Помимо того, что Наин не человек, а Нууб? Возможно, она просто сохранит еще одну тайну, о которой не расскажет никому. Такие секреты есть у каждого. Может быть, в настоящем или будущем, в которых как будто уже нет никаких секретов, на самом деле скрывается тайна, о которой не говорят. Поэтому иметь свой секрет не так уж и необычно. Как и сказала Чжимо, Наин остается частью общества и продолжает жить как его член.

Наин достала из ящика лист бумаги. Прижав его к подоконнику обеими руками, она задумалась. Под кожей ощущались маленькие проростки. Это что, яйцеклетки и сперматозоиды? Странное сравнение, но Наин почему-то решила, что вполне похоже. Хотя и звучит как аналогия с чем-то взрослым. В любом случае если посадить эти ростки в землю, то из них может появиться жизнь. Наин убрала руки. Из десяти проростков три были высохшими и черными. В книге было сказано, что в среднем из растения-человека жизнь могут дать меньше трех зародышей. Высохшие проростки казались мертвыми, но в то же время Наин чувствовала облегчение: увиденное не отличается от того, что было описано в книге. Она отложила три мертвых зародыша в сторону и достала из ящика старый бумажный пакет. В нем раньше лежала коробка с конфетами, которую ей подарил Хёнчжэ, – клубничными, лимонными, виноградными. Она выкинула резинки для волос, которые лежали внутри, и аккуратно положила в пакет завернутые в бумагу живые проростки. Это были всего лишь зародыши, но, по ее мнению, их стоило беречь. Возможно, они покажутся ей драгоценными, когда настанет время. И это время наступит естественным образом. А если не наступит, значит, так и должно быть. Наин тихо вышла на улицу и закопала три высохших проростка в маленьком саду при доме. Что, если они не мертвы? Она немного волновалась, пока работала лопатой. Она не хотела брать на себя ответственность за жизнь. Но, вероятно, иначе быть не могло. По сравнению с другими зародышами, эти были сухими, так что, даже если в них и теплится какая кроха жизни, они вряд ли прорастут. Естественное вымирание неизбежно. Наин отбросила лопату и сложила ладони, будто в молитве. Она прощалась с проростками, хотя так и не знала, как их назвать. Как-то стыдно было что-то говорить вслух.

«Рада была познакомиться».

Наин припарковала велосипед и подобрала с тротуара помятую листовку с фотографией пропавшего старшеклассника. Листовка была приклеена скотчем к чему-то и, судя по немногочисленным следам от подошв на ней, упала недавно. Наин осмотрелась, чтобы понять, откуда она отклеилась, и быстро осознала, что со стойки для велосипедов. Между двумя объявлениями, прикрепленными друг над другом, было пустое место. Размером ровно в одну листовку. Наин уже и не помнила, как давно ее там разместили. Хотелось бы думать, что вчера вечером или сегодня утром, но следы влаги после дождя на листе бумаги в ее руках были видны отчетливо. Листовка уже давно висела здесь, но Наин только сейчас заметила ее, хотя неоднократно проходила мимо, просто не обращала внимания. Даже несмотря на то, что та была прямо перед глазами. Наин медленно перевела взгляд на листовку. Внизу был указан телефон для связи. Свидетелям предлагалось вознаграждение за информацию. Наин приклеила листовку обратно, тщательно прижимая ее к стойке, чтобы скотч снова не отошел. Она просмотрела фотографию Пак Вону, дату его исчезновения, приметы и последнее место, где его видели. Пак Вону не вернулся домой после того, как его в последний раз заметили 9 июля 2020 года в 22:07 на перекрестке Сонён под путепроводом Инчхонской скоростной автомагистрали направляющимся в сторону горы Сонёнсан.

Мирэ постучала по столу Наин в обеденное время, привлекая внимание подруги. До этого Наин полдня то смотрела в пустоту, то лежала, уткнувшись лицом в стол. Поняв, что Наин много о чем думает, Мирэ не беспокоила ее, лишь просто погладила по спине во время перерыва после второго урока. Это было кстати. Если бы Мирэ проявила любопытство, Наин пришлось бы как-то объяснять свою задумчивость, и она могла бы почувствовать раздражение и вспылить. Сейчас Наин подняла голову и увидела подругу, присевшую рядом на колени.

– Ты заболела? – спросила Мирэ, складывая руки на ее парту.

Наин покачала головой.

– Ты знаешь, что весь день лежишь, уткнувшись в стол?

Наин кивнула.

– Но говоришь, что не больна?

Наин снова кивнула.

Мирэ смотрела на нее недоверчиво. Когда Наин, вспоминая вчерашние события, крепко прикусила губу, Мирэ схватила ее за нижнюю губу и потянула на себя. Наин неразборчиво пробормотала: «Мирэ-э-э-э!» Подруга отпустила ее, и тогда Наин спросила:

– Что, если бы я была не человеком, а растением? Ну, то есть человеком, но растением.

Конечно, она не ожидала, что ей поверят. Ей хотелось увидеть реакцию со стороны, чтобы убедиться, насколько все это абсурдно. Мирэ всегда смотрела на мир сухо. Она верила, что эмоции ничего не могут изменить, и если и чувствовала грусть по какому-то поводу, то считала необходимым анализировать причины и решать проблему, чтобы больше не чувствовать эту грусть. Например, когда Хёнчжэ плакал, Мирэ всегда искала причину его слез и устраняла ее. Если кто-то его дразнил, она находила этого человека и наказывала или просила помощи у взрослых. Когда он проваливал экзамен, она говорила, что плач ничего не изменит и лучше потратить это время на заучивание английских слов или решение задач по математике. Некоторые одноклассники не любили Мирэ за такой неприятный подход к жизни, но Наин и Хёнчжэ ценили ее за это.

Наин надеялась, что Мирэ рассмеется или подшутит над ней.

– Деревом? Цветком? Кактусом? – Иногда Мирэ была странно доброй.

– Нет, забудь о том, что я только что сказала.

Наин почувствовала, как лицо запылало от смущения, и Мирэ сделала вид, что не заметила, как покраснели ее уши.

У стойки для велосипедов у школьных ворот Наин снова увидела одного из трех старшеклассников, которых допрашивали по делу Пак Вону. Не осознавая этого, она замедлилась. Старшеклассник рассматривал объявление о пропавшем пареньке, приклеенное к стойке.

– Квон Тохён, что ты делаешь? Иди быстрее, придурок! – издалека звали его другие ученики. Старшеклассник поспешно ушел.

Значит, его звали Квон Тохён.

Это действительно похоже на кровь, размышляла Наин, лежа в углу додзё и рассматривая пятно на потолке. Оно осталось после того, как Хёчжон и Сокгу расплескали колу во время драки. «Жаль, что я тогда опоздала», – думала Наин. В тот день она проспала и пропустила жестокую схватку между ними, из-за которой у Хёчжон остался синяк под глазом, а у Сокгу – на ребрах. Прошло уже полгода, но они так и не рассказали, из-за чего подрались. Вдруг в поле зрения Наин появилась Хёчжон.

– Если ты бездельничаешь, может, пойдешь со мной за перекусом для ребят?

Они вышли на улицу. Хёчжон была серебряным призером чемпионата Азии по тхэквондо среди юниоров. Наин узнала об этом, подслушав разговор тренера с родителями Хёчжон. До этого Наин не знала, что Хёчжон участвовала в таких крупных соревнованиях, потому что та никогда об этом не упоминала. Она также узнала от Сокгу, что Хёчжон не пойдет в университет, хотя и прошла по баллам на спортивный факультет в университет К. Но Сокгу не сказал больше ничего, так что это было все, что знала Наин.

Они поставили корзину, полную закусок и мороженого, на кассу. Когда Хёчжон доставала карту, которую дал ей тренер, она вдруг решительно обратилась к Наин:

– Принеси мне банку пива.

Хёчжон тайком положила пиво среди закусок и, вручая карту кассиру, одним взглядом попросила Наин сохранить это в секрете. Когда на улице Хёчжон открыла банку, несколько прохожих неодобрительно обернулись на звук и недовольно покосились, но она не обратила на них внимания и продолжила пить, шагая по улице.

– Так что случилось? – спросила Наин.

– Ничего.

– Ничего? – переспросила Наин.

– А у тебя что? – поинтересовалась Хёчжон.

– Тоже ничего, – ответила она.

– Да ну? – с недоверием произнесла Хёчжон.

Они обе замолчали. Если бы можно было кому-то рассказать все как есть, подумала Наин, то как бы она выразила это словами? Она теребила ручку пакета, пытаясь подобрать нужные слова, но ничего подходящего на ум не приходило. И можно ли вообще было назвать это проблемой? Любая проблема подразумевает решение, а в ситуации, которая тревожила Наин, не было и намека на решение.

Хёчжон, которая молча шла вперед, наконец выкинула пустую банку из-под пива в мусорный бак и спросила:

– Для кого-то, кто собирается бросить тхэквондо, ты слишком часто приходишь в додзё, не находишь?

Чтобы объяснить, почему она продолжает заниматься тхэквондо, несмотря на намерение бросить, Наин пришлось бы вспомнить причину, по которой она решила прекратить тренировки. А чтобы вспомнить причину, нужно было вернуться к тому, почему она начала заниматься тхэквондо. С этим было легко. Кимоно выглядело круто. Однажды, гуляя по улице, Наин увидела двух спортсменов в кимоно для тхэквондо. Они выглядели потрясающе. Носить кимоно, повязывать пояс и заниматься боевыми искусствами – как это могло не быть крутым? С тех пор она решила, что однажды обязательно научится тхэквондо.

Когда Наин пришла в додзё, оказалось, что боевое искусство было даже интереснее, чем она ожидала. Она думала, что бросит, если станет скучно, но так и не бросала, потому что не скучала. Продолжая тренироваться, она постепенно улучшала навыки и даже стала участвовать в соревнованиях. Иногда ей везло, и она побеждала, а иногда нет. Втягиваясь все сильнее и сильнее, она постепенно перешла от восприятия тхэквондо как веселой забавы с ударами ногами к тому, что встала перед серьезным выбором будущей карьеры и профессии, что оказалось для нее очень трудным.

Тетя Чжимо полностью поддерживала Наин в любых вопросах. Она не принуждала ее продолжать, но и не отговаривала. Наин долго размышляла, лежа в постели, может ли она действительно продолжать заниматься. Несколько дней спустя она сказала тренеру, что не хочет связывать жизнь с тхэквондо. Тренер с грустью спросил почему. Наин спокойно ответила: «Потому что я больше не плачу, когда проигрываю».

– Почему важно плакать, когда проигрываешь? – спросила Хёчжон.

Наин немного подумала и пожала плечами.

– Просто кажется, что где-то в мире для меня есть что-то другое. Что-то, от чего слезы текут. Что-то, что, если не получается, вызывает злость, обиду, ненависть к себе. Но в итоге ты все равно продолжаешь этим заниматься.

Люди называли это недостатком страсти. Некоторые соперники Наин, проигрывая ей, плакали так сильно, словно она украла у них медаль. Они проливали слезы, не менее крупные, чем капли пота, выступавшие у них на лбах под шлемами. А Наин почему-то не плакала. И в какой-то момент она поняла, что однажды проиграет тому, кто будет лить такие горькие слезы.

Хёчжон не сказала ни «не сдавайся», ни «молодец, что решила прекратить». Продолжила молча идти рядом и только у здания додзё заговорила:

– Я тоже ухожу в следующем месяце. Уже все обсудила с тренером. Решила сказать заранее, чтобы ты не посчитала это предательством.

– Почему ты уходишь?

Хотя Наин слышала, что Хёчжон отказалась от поступления в университет и не стала участвовать в отборе в национальную сборную, она все равно считала, что Хёчжон будет заниматься тхэквондо всегда.

Так странно устроено сердце. Утром все было в порядке, но, когда Наин узнала, что со следующего месяца Хёчжон больше не будет приходить, додзё показалось ей чужим. Хотя она посещала занятия и до появления Хёчжон и знала, что однажды всем им придется уйти, все равно это казалось странным.

Сердце действительно непостижимо. До того как она узнала о растениях, прибывших с другой планеты, все казалось таким естественным. Но после, когда она услышала эту историю, Земля внезапно показалась ей чужой. Обычные вещи, такие как разговоры, дыхание и еда, начали казаться непривычными и странными. Точь-в-точь как с додзё.

В ту ночь, когда Наин закопала мертвые ростки в саду, Чжимо тоже не могла заснуть и пришла к ней в комнату. Они лежали на кровати рядом, и тетя рассказывала, что кто-то рождается из земли, кто-то из яйца, кто-то живет мальком в воде, прежде чем выйти на сушу, а кто-то вылепливает свое тело, словно сосуд из глины. Наин подумала, что девять месяцев, которые требуется вынашивать ребенка, это очень долго. Она спросила Чжимо, живут ли на Земле другие инопланетяне. Та ответила, что нет. Раса Нууб была единственной, кто полностью переселился на Землю из-за исчезновения своей родной планеты, а другие лишь меняют планеты, как люди меняют дома или путешествуют.

– А люди знают об этом?

– Наверное, нет, не знают.

– Почему?

– Все хотят скрыть свою истинную сущность, чтобы не выдать себя.

– А как же тогда ты узнала о существовании инопланетян?

– Просто увидела и подумала: «Ага, ясно, вот этот человек – пришелец». Есть люди, которые не переходят дорогу, когда мигает сигнал, или отдают свое место старикам или детям в автобусе, или не садятся в метро, пока все не выйдут. Они, казалось бы, так спокойно соблюдают порядок. И вот эти люди – пришельцы.

– Почему?

– Они следуют установленным правилам, но остаются чужаками.

Слушая слова Чжимо в ту ночь, Наин решила: в мире много пришельцев. Так что не стоит слишком серьезно воспринимать свой секрет.

Наин затормозила велосипед в паре шагов от автобусной остановки на окраине дороги. Никто не садился и не выходил здесь, поэтому автобус часто просто проезжал мимо. Сейчас тут был только ящик с песком, чтобы посыпать дорогу при сильном снегопаде, и одинокий мужчина, расклеивающий листовки. Это оказался тот самый мужчина, который несколько дней назад приходил к воротам школы. Наин задумалась. Может, просто пройти мимо? Все равно они не были знакомы и она узнала о пропавшем старшекласснике совсем недавно.

Наин поставила ногу на педаль, но тут же нахмурилась, опустила ногу и повела велосипед пешком. Ее охватило беспокойство. Лучше бы она вообще не узнавала об этом происшествии.

– Извините.

– …

– Извините, пожалуйста!

Мужчина, клеивший объявления на синий скотч, обернулся. Увидев Наин, он в спешке поднял листовки, упавшие на землю. Их было довольно много. Он неловко улыбнулся и пустился в путаные объяснения, переживая, что Наин велит ему убрать листовки:

– Эм-м, не переживайте, завтра или послезавтра их тут уже не будет. В полицейском участке сказали, что листовки могут провисеть здесь несколько дней.

– Дело не в этом. Просто здесь все равно никто не садится и не выходит. Даже если приклеите их, никто не увидит.

Мужчина наконец огляделся вокруг и заметил, что поблизости нет ни одного магазина и почти нет прохожих.

– Правда? Все равно мне будет спокойнее, если хоть одну здесь повешу…

– Видите вон там цветочный магазин? – Наин кивнула в сторону видневшейся вдалеке «Бромелии».

Мужчина повернул голову, посмотрел, куда указывала Наин, а затем снова на нее.

– Этот магазин принадлежит моей тете. Туда часто заходят покупатели. Если вы дадите мне несколько листовок, я раздам их покупателям или использую для упаковки растений. Конечно, использование их для упаковки может показаться странным, но к нам приезжают со всех концов страны. Так что листовки с портретами пропавших людей могут распространиться на самые дальние расстояния, что будет лучше, чем если их тут совсем никто не увидит. Ведь так?

Мужчина немного помедлил, а затем передал Наин часть листовок.

– Спасибо, большое спасибо…

Его пальцы все потрескались от расклеивания листовок голыми руками. Сынтэк заглянул в магазин, когда Наин, держа пачку листовок обеими руками, укладывала их на стол. Девушка внезапно схватила его за запястье, затянула внутрь и закрыла дверь, чтобы он не смог убежать.

Сынтэк родился где-то в Янъяне, в провинции Канвондо. Будучи маленьким ростком, он выдержал сильный морской ветер, но потом ослаб и долго не мог выходить на улицу, выживая только благодаря капельницам. Несмотря на лечение, здоровье его не улучшалось. На следующий год Сынтэк поехал в Канаду, в провинцию Альберта, чтобы стать пациентом некоего доктора Миллера. Альберта оказалась чудесным местом: изумрудное озеро Луиз, Скалистые горы, густые хвойные леса. Лечебница, где жил Сынтэк, находилась в двухэтажной хижине, плотно окруженной елями, лиственницами и соснами, словно забором. Там не было телевизоров, компьютеров и мобильных телефонов. Сынтэк играл с мячом, рисовал или читал книги – и все. У Сынтэка был свой близкий человек, как Чжимо для Наин, и Сынтэк называл его отцом. Именно он и рассказал ему о Наин, которая родилась в тот же год.

– Ты занималась тхэквондо, каталась на велосипеде, и у тебя был мобильный телефон. А я должен был избегать радиоволн, потому что они были для меня вредны. В общем, мне все время говорили, что если я буду хорошо держаться, то смогу делать все то же, что и ты.

Мечтой Сынтэка, выросшего под морским ветром, было стать яхтсменом. Он отказался от нее на полпути. Но сказал, что если однажды его тело полностью восстановится и он станет таким же здоровым, как Наин, то он хотел бы попробовать снова. Если останется на Земле до того времени.

– Поэтому мне было очень любопытно познакомиться с тобой.

Наин молчала.

– Ты была моей единственной подругой. Мы никогда не встречались, но для меня ты была таковой. Поэтому я думал, что ты тоже знаешь про меня. Я вырос, слушая рассказы о тебе, и думал, что ты тоже должна знать обо мне. В тот год на свет появились только мы двое.

Наин поразмышляла над фразой «на свет появились» и пришла к выводу, что она значит то же самое, что и «родились».

– В любом случае теперь, когда я тебя увидел, все в порядке. Я рад, что ты жива.

С таким видом приветствия она никогда раньше не сталкивалась. Наин не могла придумать подходящий ответ. Ей было сложно объяснить свои чувства, так что она просто посмотрела на Сынтэка в нерешительности.

– Ты достиг своей цели. Поздравляю.

Сынтэк усмехнулся, словно тихо выдохнул. Наступила тишина. Наин внезапно почувствовала неловкость. Сынтэк сказал, что хотел ее увидеть, не изменив при этом ни выражения лица, ни интонации. Наин стало стыдно, что она задержала его, как будто ловила вора.

– То есть в тот год родились только мы двое? – уточнила Наин.

Сынтэк кивнул.

– В Корее?

– Нет. На Земле.

Слова Сынтэка сбили ее с толку, как внезапный удар в бок. Она не знала, что сказать.

– Нуубы сейчас живут только на Земле. Год назад, два, три и раньше никто пока не рождался. До нас Нуубы появились на свет лишь двенадцать лет назад.

– Из десяти семян в среднем прорастают два или три.

– Сейчас, если посеешь десять, все десять погибнут.

– Почему?

– Все изменилось. Земля, дождь, воздух. Ты действительно ничего не знаешь.

Наин только теперь осознала значение слов, которые слышала в ночь, когда узнала секрет своего рождения.

– Поэтому все умирают. Я тоже слышала.

– Именно поэтому ищут другую планету. Если ты дашь семена, твои дети не смогут прорасти на этой земле. Их придется переселять. В любом случае мы вымираем. Мы живы, но если все останется так, то скоро исчезнем.

Наин казалось, что слово «вымирание» как-то не сочетается с ней. Возможно, потому, что она так долго жила, веря, что она человек.

– Ищут другую планету? – переспросила Наин.

– Именно. Нам нужно покинуть это место. Если останемся здесь, мы действительно исчезнем. Если в следующем году и в последующие годы не смогут вырасти побеги, мы обязательно исчезнем. Ты знаешь Ассоциацию, на встречи которой ходит твоя тетя? Там собираются представители Нуубов. Они подбирают планету для переселения.

Почему Чжимо не рассказала ей об этом? Может, посчитала, что в этом нет необходимости? Наин почувствовала, как у нее сдавило грудь. Слово «вымирание» казалось нереальным. Она должна грустить? Но для того, чтобы чувствовать грусть, безысходность должна быть связана с ее жизнью напрямую, а сейчас это не так. Возможно, ей придется покинуть это место. Скоро она отправится куда-то еще. Как и на чем они будут перемещаться в космосе, Наин не знала, но если они уже однажды прибыли сюда, то переместиться в другое место не составит труда. Все уйдут? Вряд ли. Она ведь слышала, что перед тем, как они прибыли на Землю, те, кто не захотел переселяться, остались на своей родной планете и погибли вместе с ней. Если и сейчас обойдется без принудительной эвакуации, то только те, кто захочет, покинут Землю. Обдумав это, Наин почувствовала, как ее быстро бьющееся сердце начало успокаиваться. Она не хотела уезжать. Ей трудно было представить, что она оборвет все свои связи здесь. Но захочет ли Чжимо остаться здесь, так же как и она? Наин не была уверена.

Когда-то, когда люди шептались о Чжимо, Наин казалось, что тетя выглядит одинокой. Ей не хотелось соглашаться с чужими словами, но так оно и было. И то, что Наин отворачивалась, не делало эту реальность менее явной. Когда же Чжимо была счастлива? Конечно, она всегда говорила, что счастлива, что ей весело и что она находит умиротворение в цветочном магазине, но она редко долго стояла перед зеркалом или с удовольствием выбирала обувь для выхода. Возможно, Чжимо говорила, что ей не одиноко, просто потому что не знала, что такое одиночество. Как она сама говорила, большинство людей делают вид, что понимают, но на самом деле знают очень мало, так что Чжимо могла просто не знать, что такое одиночество. Это означало, что и Наин тоже могла не знать. Но так или иначе, Наин искренне надеялась, что Чжимо любит это место так же сильно, как и она. Иначе придется выбирать между Чжимо и друзьями, и это будет ужасно.

– Но ведь мы родились в конце концов, – сказал Сынтэк, улыбаясь, как будто утешал ее.

Наин не была уверена, можно ли принять это как утешение, и неловко улыбнулась в ответ. Они долго говорили о растениях, о звуках, которые те издают, не возвращаясь к теме их возможного отъезда, и время уже подошло к полуночи. Когда Наин встала, сказав, что уже поздно, и начала собираться, Сынтэк тоже поднялся, чтобы помочь ей задвинуть стул. И Наин спросила его:

– Так у тебя теперь есть?

– Что?

– Мобильный телефон.

Сынтэк кивнул, и они обменялись номерами прямо на месте. На выходе из магазина Наин взяла со стола одно из объявлений о пропавшем старшекласснике и протянула его Сынтэку. Он спросил, что это, а потом, пробежав глазами по листку, аккуратно сложил его и убрал в карман. Наин долго смотрела вслед Сынтэку, надеясь, что он не исчезнет внезапно, как в прошлый раз. Но Сынтэк просто неспешно удалялся.

Закрыв дверь «Бромелии», Наин немного помедлила. Если пойти налево, то она придет домой, а если направо – то к горе Сонёнсан. Она знала, что идти в горы после полуночи опасно, но в итоге повернула направо.

Наин спросила у Сынтэка, почему он отправился именно в Канаду. Сынтэк ответил, что, хотя Миллер и жил там, главной причиной была необходимость скрыть свет. Для этого подходили места, куда не доходят люди и где поблизости нет мест их обитания. Этот свет – ту самую силу, которую Наин видела прошлой ночью, заставившую землю вокруг «Бромелии» светиться синим, – Сынтэк называл «взаимопомощью».

– Земля и растения подпитывают нас, а мы накапливаем их энергию в своих телах, чтобы в определенный момент, когда придет время прорастать, мы могли бы вернуть эту энергию земле и растениям.

Наин не смогла понять это сразу, и Сынтэк объяснил проще: они используют одну и ту же энергию, которую можно обменивать по необходимости. Он сказал, что нужно идти в лес после захода солнца. Спокойно устроиться в укромном местечке, где никто и ничто не будет мешать, и тогда в какой-то момент земля начнет светиться синим. Так земля будет поглощать энергию внутри Наин. Это может показаться страшным, но бояться не стоит. Будет приятно. Энергия не исчезнет, ее просто станет меньше, и поэтому это должно происходить ночью, когда растения спят. Если делать это днем, то можно потерять слишком много энергии. Но земля и растения никогда не причинят вреда, они обеспечат уютное убежище, чтобы Наин могла чувствовать себя спокойно, ведь там был ее дом до того, как она проросла.

Лесная тропа, которую вытоптали жители деревни, тайком ходившие за дикими травами, была довольно крутой. Это вообще едва можно было назвать тропой – всего лишь немного утоптанная от частых шагов земля. Наин поднималась в гору, используя растущие по обеим сторонам кусты в качестве опоры. Вокруг нее постоянно слышался непрерывный щебет.

Когда она схватилась за ствол одного дерева, оно, кажется, проснулось и зашуршало листьями, что-то тихо говоря. Вскоре окружающие растения тоже начали перешептываться, как будто вели разговор. Возможно, они спрашивали, кто она такая и как ее зовут. В любом случае они не звучали враждебно. Как говорила Чжимо, хоть их язык кажется непонятным, легко понять, что они чувствуют. Сейчас растения вокруг приветствовали Наин.

Летняя ночь была жаркой даже после захода солнца. От крутого подъема тело Наин быстро разогрелось. Она остановилась, чтобы стереть пот со лба тыльной стороной ладони.

Она вспомнила, как после окончания средней школы зимой поднималась сюда с друзьями, чтобы любоваться звездами. А в другую ночь она обнаружила на горе подходящее укромное место, о котором говорил Сынтэк, – тогда они с Чжимо собирали здесь травы. Наин добралась до небольшой лесной полянки и сначала присела в траву, а потом опустила все тело в ее мягкие объятия.

Лежа на спине, Наин смотрела на небо, усыпанное звездами. Летний треугольник[5] ярко выделялся на фоне множества других звезд, и от его одной вершины можно было разглядеть созвездие Орла. Наин глубоко вздохнула. В этот момент деревья, которые непрерывно шептались вокруг нее, внезапно замолчали. В тишину вплетались звуки ночных насекомых, стрекотание цикад вдалеке и крики сов. Наин закрыла глаза, вдыхая запахи земли, травы и влажного летнего воздуха.

Хотя она и не признавалась в этом Сынтэку и Чжимо, Наин все еще не могла поверить в правду о себе до конца. Некоторые слова казались ей ложью, другие – достаточно правдоподобными. Доказательством того, что она не землянин, а представитель расы Нууб, пришедшей из далекого космоса, были молодые побеги, растущие из ее пальцев. Но ей было трудно поверить, что она может обмениваться энергией с растениями Земли или что их раса находится на грани вымирания.

Ее тело, лежащее в траве, постепенно расслаблялось. Наин чувствовала себя так, словно укуталась в пушистое одеяло после только что принятой ванны или задремала на кушетке у окна под солнечными лучами. Она забыла, что находится на склоне горы, ей просто захотелось спать. Когда шепот растений возобновился, Наин медленно открыла глаза.

Она была поражена. Фантастическое зрелище льющегося отовсюду синего света восхитило ее. Земля и деревья окрасились в синий цвет, листья и цветы расцвели, получив новую жизненную силу. Побеги стремились ввысь, выпуская крупные и крепкие листья, а цветы широко раскрывались, потрясая стеблями. Наин с улыбкой наблюдала, как синий свет передает ее энергию деревьям и растениям.

И вместе с этим светом откуда-то шел голос, зовущий ее. Мягкий приятный голос.

Как только Мирэ вошла в дом, то сразу же услышала сигнал входящего сообщения.

«Я ушла. Не забудь поесть».

Она помнила: мама говорила, что вернется на рассвете, но на самом деле точно сказать было нельзя. Если она вернется рано, то это будет на рассвете, а если поздно, то утром следующего дня, а если еще позже, то только вечером следующего дня. Мирэ выключила экран, не ответив, но прежде, чем она успела снять обувь, пришло еще одно сообщение. Очень короткое.

«Дегустация».

Не раздумывая, Мирэ снова обулась и вышла из дома. Она только что вернулась из школы и была очень голодна.

В какой-то момент Йоханна, самая близкая подруга ее мамы, стала ей ближе, чем сама мама. Йоханна говорила, что Мирэ легче общаться с ней, потому что она моложе, но на самом деле Йоханна была всего на четыре года моложе мамы и на восемнадцать лет старше Мирэ. Тем не менее Йоханна казалась ей скорее сестрой, чем «тетей» со стороны.

Почти никто не воспринимал Йоханну на ее возраст. Люди думали, что ей около двадцати, максимум тридцать. Йоханна выглядела моложе благодаря своей внешности, но Мирэ считала, что большее значение тут имели ее одежда и вкусы. Йоханна стремилась к комфорту и естественности. Она предпочитала легкую одежду, и ей это очень шло. Вот почему люди не могли с ходу определить ее возраст. Йоханна не была привязана к одежде, которую нужно носить в определенном возрасте или которую можно носить только по достижении этого возраста. К тому же в ее речи не было и намека на назидательный взрослый тон, поэтому, общаясь с ней, Мирэ ощущала, что разговаривает с подругой или сестрой, с которой у нее небольшая разница в возрасте. Поэтому со временем она все больше общалась с Йоханной, а не с мамой; казалось, это было неизбежно.

Мирэ проверила входную дверь ресторана – закрыто – и обогнула здание. На парковке стояло несколько машин сотрудников, а рядом со служебным входом были аккуратно сложены большие мешки с мусором, собранным за день. Со стороны служебного входа пробивался слабый свет. Дверь оставили открытой, чтобы Мирэ могла войти, потому что ее отпечаток пальца не был зарегистрирован в кодовом замке. Мирэ взялась за ручку, открыла дверь и сразу услышала голос Йоханны.

В пустой кухне были только Йоханна и сушеф. Последний, сложив руки на переднике, сдержанно кивал каждый раз, когда Йоханна заканчивала фразу. Хотя та говорила тихо, по атмосфере было понятно, что сушеф получает выговор. Йоханна всегда критиковала людей мягко. Мирэ знала лучше всех, что сказанные таким тоном слова могут нанести серьезный внутренний урон, даже если это незаметно снаружи.

Мирэ громко кашлянула. Йоханна, заметив ее, похлопала сушефа по плечу и сказала, что он может идти. Мирэ кивнула сушефу в знак приветствия, когда их глаза встретились, и заговорила только после того, как он вышел из кухни.

– Так никого не останется, – сказала она насмешливо.

Йоханна только усмехнулась в ответ на ее замечание, слегка наморщив нос. Мирэ пододвинула высокий стул к кухонному столу и села. Протерев руки теплым полотенцем, которое ей протянула Йоханна, она сделала высокий хвост, чтобы волосы не падали на лицо.

Мирэ знала, что Йоханна начала просить ее пробовать приготовленные ею блюда с намерением подружиться. В день их первой встречи – той, что организовала мать, – Йоханна, заметив, что Мирэ просто молча смотрит на нее, спросила, не хотела бы та попробовать ее новое блюдо первой. Когда Мирэ не отреагировала, она начала в красках описывать свое творение – слегка поджаренный на огне свежий лосось с особым соусом. Хотя Мирэ не была особенно голодна, но воодушевленное выражение на лице Йоханны, рассказывающей о блюде, не смогло оставить ее равнодушной. Йоханна шепнула, что может тайком налить немного вина, если она согласится. С тех пор Йоханна всегда просила Мирэ дегустировать ее новые блюда.

На этот раз Йоханна приготовила две мясные фрикадельки с кремовым соусом, обжаренным луком и картофельным пюре. Меню ресторана, которым управляла Йоханна, преимущественно состояло из блюд западной кухни, ключевыми были стейки и паста. Хотя в меню был и гамбургский стейк[6], его добавили туда скорее в угоду клиентам из числа молодежи, чем как основное блюдо. Мирэ знала, что блюда из рубленого мяса обычно вообще не попадают в меню для гостей, и поэтому посмотрела на Йоханну с удивлением. Та, опираясь на стойку, взглядом указала на блюдо, как бы говоря: «Не задавай вопросов, просто попробуй».

Фрикадельки были достаточно плотными, так что пришлось поработать ножом. Мирэ использовала обе руки, чтобы более удобно резать их на кусочки. Как всегда, еда, приготовленная Йоханной, была восхитительна. Увидев блаженство на лице Мирэ, Йоханна улыбнулась.

– Это соевое мясо. Если бы я не сказала, ты бы и не догадалась, верно?

Мирэ кивнула и положила в рот еще кусочек фрикадельки. Пока она ела, Йоханна вытирала жир с газовой плиты. Она всегда что-то чистила. Сегодня это была плита, в прошлый раз – посуда, а до этого – кухонный пол. Похоже, Йоханна старалась очистить все, что принадлежало ей, до полного износа, как будто предпочитала уничтожить дорогое сердцу сама, чем позволить кому-то другому это сделать. Целью Йоханны было открыть ресторан, названный в ее честь. Мирэ никогда не спрашивала, как та провела свои двадцать лет работы поваром, но из редких упоминаний знала, что Йоханна работала в ресторанах во Франции, Италии и Корее. Возможно, она вкладывала свою молодость в работу так усердно, как делала свежевыжатый утренний сок.

Когда Йоханна впервые поприветствовала Мирэ и протянула ей руку для рукопожатия, девушка заметила шрамы на ее пальцах и тыльной стороне руки. Позже она узнала, что одни из них были порезами от ножа, другие – ожогами, а третьи – последствиями неаккуратного обращения с картофелечисткой.

Мирэ взяла пустую тарелку и направилась к раковине.

– Просто оставь ее в воде, – сказала Йоханна.

Если уж запрещаешь другим наводить хоть какой-то порядок, то тогда сама перестань чистить плиту, подумала Мирэ, проигнорировала ее слова и открыла кран. Йоханна, которая до этого тщательно вычищала углы плиты, повернулась на шум воды.

– Ты совсем не похожа на сестрицу, – заметила она. Маму Мирэ Йоханна называла только так.

– Она немного ленива.

– Ну да, не без этого. А ты, наоборот, такая усердная, что людям становится неловко.

– Ты умеешь так похвалить, что это звучит как ругань.

– Я могу и ругаться, словно хвалить. Это полезное качество для шефа. Сказать правду, не обижая.

– Ты знаешь, что это еще хуже, да?

– …Мне обязательно это знать? Я бы предпочла делать вид, что не знаю, и продолжать ругать. Ведь они не понимают, что мне самой больнее, когда я их ругаю.

Йоханна говорила так, но, вероятно, и сама знала, что подобное обращение надолго оставляет шрамы в сердцах людей. Поэтому и старалась маскировать критику под похвалу. После долгой паузы, во время которой Мирэ мыла тарелку, девушка тихо заговорила:

– Я такая из-за отца. У него была мания чистоты, он не мог терпеть грязь.

– Правда? – спросила Йоханна.

– Да. Но после развода он стал немного неряшливым, – пожала плечами Мирэ.

Йоханна усмехнулась.

– Похоже, ты унаследовала от сестрицы ее любовь к колкостям.

– Человек, который дружит с моей мамой, отлично знает ее недостатки.

– Да, она дорога мне даже с недостатками.

– А вот мои родители слишком сильно ненавидели недостатки друг друга.

Йоханна наконец прекратила уборку, замерла, разминая напряженные мышцы шеи и плеч, и опустила грязную тряпку в ведро с чистящим средством. Мирэ закончила мыть посуду и выключила воду, и на кухне воцарилась короткая тишина. Мирэ подумала, что она действительно похожа на свою мать, раз говорит такие колкие вещи, даже осознавая, что они могут ранить. Родители Мирэ часто ссорились из-за этого. Мать говорила обидные слова, зная, что причиняет боль, а отец предпочитал молчать, даже если следовало бы что-то сказать. Их разговоры напоминали диалог существ из разных миров, которые не понимали язык друг друга. Это не было общением.

В доме оставалось много таких брошенных слов. Они скапливались, как пыль, пока окончательно не превращались в нее. Их можно было стереть одним махом. Мирэ когда-то тратила целые дни, убирая эти слова. Она протирала все уголки дома тряпкой, иногда падая на пол и плача. Ей хотелось бы собрать эти слова и вернуть их родителям, но у нее не было такой способности. Поэтому она просто плакала и наводила порядок. Это было все, что она могла сделать. Она делала уборку без просьб, получала хорошие оценки и не проказничала, думая, что родители останутся вместе хотя бы ради нее. Если бы она поняла раньше, что это не в ее силах, она бы так не старалась.

Когда Мирэ взяла сумку, Йоханна, завязывая еще не вынесенный мешок мусора, сказала:

– Подожди немного. Я скоро закончу, и мы cможем выйти вместе. Я подвезу.

– Пешком мы быстрее дойдем. На машине уйдет больше времени. Давай просто пойдем, сейчас.

– В такое время тебе не следует ходить одной. Я буду переживать, если оставлю тебя без присмотра.

– «Сестрица» сейчас на работе и не отвечает на звонки.

– Тогда подожди меня.

– Я сдамся только тому, с кем мне не стыдно проиграть.

Йоханна вышла проводить ее, вытирая руки о передник.

– Тебе со мной стыдно?

– Ты не тот соперник, победой над которым можно хвастаться.

Оказавшись на прохладной улице после теплой кухни, где был выключен кондиционер, Мирэ почувствовала выступивший на спине и пояснице пот. Ей захотелось поскорее добраться домой и принять душ.

– Конечно, было бы лучше, если бы ты отвезла меня.

– Не используй меня, как тебе вздумается.

– Будь осторожнее со словами.

– Сделаю вид, что осторожна.

– У меня уже нет слов.

– Ты ни разу не сказала мне спасибо.

– Если выигрываешь, зачем благодарить?

– До скорой встречи, – сказала Йоханна и, когда Мирэ уже развернулась, чтобы уйти, снова обратилась к ней, вспомнив что-то: – Если тебе трудно говорить с сестрицей, можешь поговорить со мной. Я настоящий спец по советам в сложных ситуациях.

Внезапно разговор пошел о чем-то серьезном. Мирэ выразила свое недоумение взглядом.

– У тебя на лице написано, что тебя что-то беспокоит. Похоже, будто это проблема, которую нужно смыть водой. Неужели не заметила? Особенно я мастер, когда речь заходит о любовных советах…

– Сегодня было вкусно. Теперь я в самом деле ухожу.

Прерывая разговор, Мирэ помахала рукой. Йоханна просто чудо, правда.

«Я решила, что мы с твоим папой отныне будем только друзьями». Слова, услышанные семь лет назад, внезапно зазвучали в памяти так живо. «Я не помню, назвала ли я имя Мирэ перед тем, как сообщить твоему отцу об этом, и извинилась ли я потом. Все, что я помню, – эти слова прощания, и они остались в моем уме». Мама сказала это спокойно и нежно. Поэтому Мирэ не могла возразить. Ей пришлось кивнуть. Она должна была это сделать. Иначе эти слова тоже оказались бы забыты и превратились в пыль. Ее родители расстались так же спокойно и нежно, как говорила с ней в тот вечер мама.

Проходя мимо главного входа в ресторан, Мирэ вдруг остановилась и посмотрела на вывеску. «Арсенал». Йоханна как-то сказала, что назвала ресторан в честь здания у крепости святого Иоанна в Хорватии. Она и рада была бы назвать его в честь себя, но собственное имя казалось ей слишком религиозным, и она пока не могла решиться и только мечтала. Имя Йоханне дал ее дед – таким был обычай в ее христианской семье. Дед был так уверен, что первым ребенком в семье его сына будет мальчик, что Йоханна получила имя еще до своего рождения. Однако прямо перед рождением Йоханны дед неожиданно умер, и мать не смогла попросить его выбрать имя для дочери. Игнорируя предложения выбрать новое имя своими силами, бабушка упрямо записала в официальные документы то, которое предложил дед. Так Йохан стал Йоханной.

В школе ее часто дразнили, и некоторые учителя даже спрашивали, почему ее назвали именно Йоханной. Но когда она выросла, то с удивлением обнаружила, что ей даже завидуют из-за необычного звучного имени. Хоть все еще иногда ошибаются, думая, что она парень, – Йоханну даже пару раз принимали на работу именно благодаря подобным забавным неувязкам. Она сказала, что познакомилась с мамой Мирэ также благодаря своему имени. И «Арсенал» тоже сыграл в этом роль. Точнее, крепость. После развода с отцом мама отправилась в одиночное путешествие и в нем подружилась с Йоханной. Не в Корее, а в Хорватии. Из всех туристических мест – именно рядом с крепостью святого Иоанна. Мама, наверное, прошла через многое, чтобы оказаться в нужном месте в нужное время. Интересно, стало ли легче у нее на душе, когда она поняла, что должна была пройти через развод с отцом, чтобы встретить по-настоящему близкого человека? Наверное, все случилось так, как должно было.

Мирэ быстро вернулась к задней двери ресторана и, обнаружив Йоханну сидящей на ступеньках и курящей, спонтанно задала вопрос:

– Как ты поняла, что мама стала тебе дорога? Наверное, был момент, когда ты это почувствовала?

Йоханна ответила с невозмутимым выражением лица:

– Просто мне было пофиг. Мне было все равно на ее недостатки. Меня не волновало ничего, кроме нее самой.

Мирэ и глазом не моргнув выслушала ответ Йоханны, торопливо поблагодарила ее, пожелала хорошего вечера и поспешила прочь. Было стыдно задавать такой вопрос, и она ускорила шаг, чтобы быстрее уйти.

Дойдя до перекрестка, где находилась школа, Мирэ остановилась, заметив Хёнчжэ на другой стороне пешеходного перехода. Она поняла, что уроки закончились. Хёнчжэ был занят только своим мобильным телефоном и не увидел Мирэ. Чтобы дойти до дома, ей нужно было перейти дорогу, но, как только сигнал светофора изменился на зеленый, Мирэ скрылась за зданием. И оставалась там, пока Хёнчжэ не прошел мимо.

Возможно, на этот раз она действительно сошла с ума.

Наин, сдерживая прерывистое дыхание, медленно выдохнула и села на пол. Ее сердце колотилось, как у рыбы, выброшенной на сушу. Тело мелко дрожало, и она не могла понять, то ли это от страха, то ли от изнурительного бега. Она не могла различить, от чего вся вспотела – от жары или от ужаса. Наин бежала к своему дому, словно от этого зависела ее жизнь, не оглядываясь. Лишь когда дыхание немного успокоилось, она поднялась на ноги и посмотрела наружу через окно. Убедившись, что ее никто не преследует, она наконец сняла обувь. Может, ей просто почудилось? Или это был просто шум ветра? Или, может быть, в предрассветный час голоса людей, проходивших у подножия горы, показались ей особенно громкими? Наин перебирала всевозможные объяснения, но ни одно из них не могло затмить отчетливость услышанного голоса. Этот голос четко обратился к ней, спросив, может ли она его слышать.

Наин нырнула в кровать, натянула одеяло до самого подбородка и положила руки на живот. С каждым глубоким вдохом и выдохом тонкое летнее одеяло двигалось вместе с ней. Знакомые ощущения и запахи дарили чувство спокойствия и безопасности. Постепенно ее сердце, которое до этого бешено колотилось, замедлилось. Наин наконец смогла трезво обдумать произошедшее.

Чтобы подтвердить слова Сынтэка, она отправилась в горы почти в полночь и там обнаружила, что из ее тела действительно может исходить странная энергия. Земля светилась голубым, и даже в сиянии луны листья и лепестки растений распускались, как под солнцем. Звуки, которые казались выше птичьего щебета и могли бы рассеяться от одного дыхания, доносились как из ближайших кустов, так и издалека. Хотя Наин понимала, что это звуки растений, ей казалось, что где-то за темными зарослями скрывается что-то, издающее эти звуки, и она продолжала идти в ту сторону. Голубой свет распространялся в том направлении, куда она шла, подобно разгорающемуся огню. Высокая трава касалась ее голеней, приветствуя. Наин думала, что, возможно, это было просто ее воображение. Но даже если и так, сном это быть точно не могло. Это не сон. Она никогда не видела таких ярких снов и не могла бы представить такие сцены. Поэтому все это определенно было реальностью. Подобных ощущений она никогда не испытывала. Так, вероятно, чувствовал себя человек, впервые ступивший на Луну, или тот, кто открыл Новый Свет, или осознал гравитацию. Слово «восторг» казалось слишком мелким, а слово «экстаз» – слишком абстрактным, чтобы передать то, что она почувствовала. Она не хотела, чтобы наступало утро. Надеясь, что этот яркий предрассветный час никогда не закончится, она села отдохнуть, прислонившись к дереву. Тогда она это и услышала.

Наин спустила одеяло до пояса. Она была так напугана, что сразу сбежала с горы, но даже в этом состоянии не забыла слова, сказанные ей. Ей нужно было поспать, но она не могла уснуть. Она посмотрела на необычно яркое ночное небо, по которому разливался лунный свет.

По выходным в «Бромелию» всегда приезжало много покупателей, даже издалека. Чжимо, которая собиралась выйти пораньше, стояла у дверного порога, нанося на лицо лосьон. Она заметила застывшую в нерешительности Наин и спросила, что случилось. Намазывая губы бальзамом и закрывая крышку, Чжимо взглядом дала понять, что если у племянницы есть что сказать, то лучше говорить сейчас. Наин, чувствуя это давление, все-таки решилась:

– Могут ли растения говорить как люди?

Чжимо удивленно округлила глаза и нахмурилась, словно эта фраза не имела никакого смысла. Она не удосужилась ответить на вопрос и, только бросив, чтобы Наин пришла в магазин, если у нее будет время после завтрака, быстро ушла из дома. Это означало, что ее вопрос был настолько нелепым, что не заслуживал ответа. Если бы это было не так, Чжимо хотя бы сказала «нет».

Наин стояла у выхода из дома, надеясь, что Чжимо вдруг поспешно зайдет обратно и, как будто забыла дать ответ, скажет, что иногда и такое бывает. Но Чжимо не вернулась, и Наин продолжала смотреть на закрытую входную дверь.

На подходе к «Бромелии» Наин заметила у входа в магазин отца пропавшего старшеклассника, державшего черный пластиковый пакет. Когда она подошла и поздоровалась, мужчина неловко улыбнулся и протянул ей пакет. В нем оказались йогурты и витаминные напитки.

– Вы хотели что-то приобрести? – спросила Наин.

– Нет, просто проходил мимо… – ответил он.

Место, где находился магазин, не стали бы посещать без надобности, ведь пешком сюда не так-то и просто дойти. Он не мог оставить помощь Наин без внимания. Так же поступали и владельцы многоквартирного дома, где жила Наин. Когда она помогала заменить лампу в чьей-то гостиной или накачать воздух в колеса велосипеда чьего-то внука, ее не только многократно благодарили, но и на следующий день приносили ей вареную кукурузу или корзину с бататом. Чжимо называла это сообществом пожилых людей, которые, как и в переписке в мессенджере, не могли закончить общение, не поблагодарив собеседника.

Наин предложила мужчине зайти, но тот настойчиво отказался. Он сказал, что должен вернуться как можно скорее, чтобы не оставлять магазин без присмотра, что противоречило его предыдущему заявлению про то, что он просто проходил мимо. Наин начала прощаться с ним, но он уже поспешил прочь, а затем неохотно обернулся на звук ее голоса.

– В следующий раз заходите посмотреть. У нас много интересных растений. И спасибо за йогурты.

– Да, вам спасибо, – неловко улыбнулся мужчина, кивнув. Его губы сузились, а скулы приподнялись, но глаза совсем не смеялись, из-за чего он в целом напоминал глиняную куклу, которую заставили улыбнуться. Мужчина снова отвернулся, немного ссутулившись. Знал ли он о записках, приклеенных к парте его сына? Вряд ли. Если бы знал, то не оставил бы это без внимания. Наверняка он не знал, что этот стол теперь стоит в подвале, раз остался без хозяина и не нужен другим детям.

Наин отвела взгляд, когда мужчина начал переходить дорогу. Казалось, если бы он узнал, что парта его сына теперь в подвале, ему было бы очень грустно.

Проводив мужчину взглядом, Наин дошла до цветочного магазина, но никак не могла сконцентрироваться на работе. Она уронила горшок с растением, несколько раз не услышала, как ее зовут клиенты, пока наконец Чжимо не поймала ее и не вывела на задний двор.

– Клиенты раздражаются, когда они зовут сотрудника, но им никто не отвечает. О чем ты думаешь? – строго спросила Чжимо.

Наин не могла сосредоточиться, ее мысли витали где-то далеко. Она только создавала проблемы, и ей было жаль.

– Извини. Думаю, сегодня мне лучше пойти домой, – ответила Наин.

– Что бы там ни случилось, обсудим это вечером. Извини.

После взаимного обмена извинениями Чжимо вернулась в цветочный магазин, а Наин побрела к горе Сонёнсан, а не домой. За прошедшую ночь страх превратился в любопытство, а «может быть» – в «почему бы и нет». Мысли Наин легко изменили направление. Сейчас, когда она начала раскрывать секреты мира, неважно, что ждет ее впереди. Даже если с ней говорил не человек, то почему она сочла это невозможным? Так что Наин решила проверить. Если сегодня она не найдет то, что искала, то попробует завтра, а если и тогда не удастся, то она решит, что услышала неправильно. С такими мыслями Наин шагала вверх по горе, в этот раз чуть медленнее, чем вчера.

Лес, по которому шла Наин, изменился, как будто стал тропическим. Листья и лепестки теперь были намного крупнее, чем у обычных растений, а ветви длиннее. На мгновение она потеряла разум, глядя на густо переплетенные ветки, не пропускающие свет, и цветы, которые были ей по пояс. Благодаря густому покрову из растений, будто указывавшему дорогу, она легко нашла вчерашнюю поляну и дерево. Подойдя поближе, Наин всмотрелась повнимательнее – это в самом деле было дерево, к которому она ночью прижалась на мгновение, к нему был привязан старый бант. Наин остановилась перед деревом.

– Привет, – неловко произнесла она. – Это ты было вчера, да? – Листья и травинки вокруг зашелестели на ветру. Казалось, что растения стали еще громче болтать, наблюдая за тем, как Наин обращается к дереву. Молчало только само дерево. – Ты вчера говорило со мной, правда? – продолжила Наин.

Внезапно все вокруг затихло. Казалось, все растения замерли в ожидании ответа. Наин услышала голос, смешавшийся с шумом ветра. Это был голос дерева.

Она начала понимать, почему это дерево могло говорить с ней, в отличие от других растений. Дерево когда-то было человеком. Ее звали Кымок. Это было задолго до того, как гору назвали Сонёнсан, еще до того, как здесь проложили скоростную дорогу Кёнгинин, и до того, как в этих местах поселились люди. В те времена Кымок с семьей ночью убегала от японских солдат через гору. Кымок было двенадцать лет, когда она упала, сраженная выстрелом японского солдата, а ветви юного дерева, которому было всего пару лет, пронзили ее тело.

На пороге смерти Кымок почувствовала, как дерево впивается в ее плоть. Кровь и дыхание пропитали растение, став корнями, ветвями и листьями. Душа не смогла покинуть тело и оказалась привязанной к дереву. «Наверное, это было очень больно», – подумала Наин.

«И она даже не берет трубку?» – промелькнула в голове Мирэ мысль, пока она рассматривала толпу людей, поднимающихся вверх по эскалатору. Но ничего не менялось. Наин так и не появилась. До начала фильма оставалось всего десять минут – но ни звонка, ни сообщения. Это было странно. Наин не могла так просто забыть. Они же договаривались посмотреть вместе последнюю часть любимой серии фильмов. Неужели она все забыла?

Первые выходные после премьеры последней части в кинотеатре всегда оборачивались сущим адом. От кассы до кафе и залов ожидания – все было заполнено людьми. Среди шумной толпы, двигавшейся то вперед, то назад, Мирэ одна стояла столбом, держа в руке телефон, который так и не зазвонил.

– Может, вернем билеты и пойдем? – спросил Хёнчжэ. Они договаривались посмотреть фильм втроем, и, хоть то, что Наин не пришла, было обидно, казалось правильным прийти сюда в другой раз вместе. Хёнчжэ был уверен, что Мирэ тоже так думает. Однако она оторвала взгляд от эскалатора и покачала головой.

– Раз уж мы пришли, давай посмотрим. Жалко ведь.

– Вдвоем?

– Да. С ней потом тоже посмотрим. Все равно показ не заканчивается сегодня. Ты будешь попкорн?

Мирэ встала в очередь к прилавку с закусками. Вид у нее был такой, будто она сильно злилась. Хёнчжэ снова набрал Наин, но та не ответила.

Хёнчжэ казалось, что в последнее время Наин была где-то не здесь. Было очевидно, что что-то случилось, но она молчала, и Хёнчжэ надеялся, что со временем подруга сама все расскажет. Наверняка и Мирэ так думала. Она всегда понимала такие вещи быстрее, чем Хёнчжэ. Это и беспокоило его. Мирэ, казалось, была уже на грани, терпеливо ожидая, когда Наин заговорит. Конечно, и он сам кое-что скрывал, но от этого ситуация не становилась легче.

Не только они двое заметили, что Наин была не в себе. Мобильный телефон завибрировал. Уже в четвертый раз. Наин не приняла ни одного звонка, лишь смотрела, как телефон звонит и затем отключается. Покупателей не было, но Чжимо все еще была занята уборкой. Она заметила вслух, что Наин звонят, лишь первые два раза. Казалось, Наин нарочно не отвечала, и на это у нее были свои причины.

Весь день она пробыла на горе, а вернулась в магазин с грязью и пылью на одежде и обуви. На первый взгляд можно было подумать, что она каталась по земле. Посмотрев на Наин, которая не ответила на четвертый звонок, Чжимо тихо покинула оранжерею. Человек, который мыслями витает где-то далеко, может выглядеть по-разному, но сердцем все равно поймешь, что он не здесь. На лицо Наин набежала тень. Лучшим решением сейчас было оставить ее одну.

Чжимо не хотела, чтобы Наин узнала правду от других людей. Нет, если бы это вообще было возможно, она хотела бы, чтобы Наин до конца своих дней считала себя человеком. Но это было невозможно. С самого начало правду о ее происхождении нельзя было скрыть. Так же как было невозможно скрыть Наин от мира. Чжимо знала, что невозможно полностью скрыть такой секрет, если только не разорвать все связи с внешним миром, поэтому она планировала рассказать Наин как можно позже. Когда правда все равно станет очевидной, но когда Наин уже будет достаточно сильной и стойкой, чтобы не страдать из-за этого на Земле.

То, что Наин родилась здоровой, было благословением для Чжимо. Другого ребенка, появившегося на свет в тот же год, пришлось отправить в Канаду, потому что казалось, будто он может сломаться в любой момент, но Наин могла пробежать несколько кругов по стадиону и все еще сохраняла силы. Когда Наин сказала, что кимоно для тхэквондо выглядит круто, Чжимо без колебаний записала ее на занятия. Она взяла за правило просить только о том, чтобы Наин росла здоровой. Чжимо регулярно посещала встречи Ассоциации и сообщала, что Наин растет здоровой и крепкой, потому что, если бы она не появилась хотя бы раз, те люди сами бы пришли.

Страх и тревога, которые занимали их мысли, не могли остаться для Чжимо незамеченными. Существа, покинувшие свой родной мир, всегда боялись, что их будущее на новом месте окажется стерто. Даже если они и пытались приспособиться, этот мир никогда не станет для них родным. Чувствовалось, что они как будто парят в неведении. Им было трудно описать это чувство – чувство чуждости, незнакомства, усталости. Их могли изгнать отсюда в любой момент. Или подвергнуть угрозе их жизни, а они не смогли бы обратиться за помощью. Иностранцы не могли стать местными жителями. Беспокойство цепко охватывало их, как плющ. Они делили свои жизни пополам: одной были здесь, на Земле, а в другой думали о страшном прошлом и туманном будущем.

Чжимо делала все возможное, чтобы Наин не узнала правду, но кто-то перечеркнул все ее старания. Когда это произошло и Чжимо попыталась узнать, кто выдал Наин секрет, племянница выглядела беззащитной. Все вопросы сразу показались Чжимо неуместными. Чтобы избежать лишнего чувства вины, Чжимо решила ждать, пока Наин сама не расскажет.

Когда она вытирала пыль с горшков, которые днем стояли на улице, Наин, словно высохший лепесток, прилипший к столу, робко выпорхнула наружу. Поколебавшись, словно она собиралась что-то сказать, племянница наконец произнесла банальную фразу, что собирается встретиться с друзьями.

– Возвращайся не слишком поздно.

Наин кивнула и поспешно ушла. По ее виду было ясно, что идет она не к друзьям.

Как и предполагала Чжимо, Наин направилась вовсе не в кинотеатр к Мирэ и Хёнчжэ. Она без остановки прошла до центра города, обнимая себя за плечи и нервно поглаживая обнаженные руки. Расстояние было слишком большим для пешей прогулки, но ей не хотелось ехать на автобусе или велосипеде. Ей нужно было время, чтобы привести мысли в порядок. Однако до того, как она пришла туда, куда хотела, Наин лишь больше запуталась и теперь не знала, что сказать и как объяснить ситуацию.

Она остановилась у входа в полицейский участок и задумалась. Девушка поняла, что все же следовало рассказать Чжимо то, что она узнала, и прийти вместе с ней.

Но объяснить все Чжимо тоже было сложно, и, поразмыслив, Наин решила, что лучше ей ничего не говорить. Чжимо бы посоветовала делать вид, что ничего не случилось. Разве она не говорила всегда, что не стоит вмешиваться в чужие дела? Для Наин, которая никогда раньше не переступала порог полицейского участка, зайти туда одной было непросто. Когда Мирэ вместе с ней приходила, чтобы передать что-то маме, Наин всегда ждала в кафе напротив. Полицейский участок, мимо которого она проходила каждый день, сегодня казался больше и внушительнее. Наверняка внутри было полно людей.

– Ах, вы снова здесь. Офицер Сим вышел. Сейчас его здесь нет.

– Ну, тогда я просто оставлю это на его столе, раз он занят.

Наин повернулась на знакомый голос. Это снова был отец пропавшего старшеклассника. В руках у мужчины была коробка с энергетиками «Бахус». Он разговаривал с дежурным.

– Лучше дайте это мне. Я передам ему.

Мужчина с недовольным выражением лица повертел коробку в руках.

– Вы действительно передадите?

– В прошлый раз я тоже это сделал. Он был очень рад и попросил вас поблагодарить.

– Но почему же с ним так трудно встретиться?

– У него много работы.

Отец пропавшего старшеклассника, будто стряхнув пыль с коробки, протянул ее дежурному, который принял ее обеими руками и еще раз заверил, что обязательно передаст офицеру. Заложив руки за спину, мужчина пошел обратно, то и дело оглядываясь. Казалось, что он оставляет что-то ценное, и на лице его застыли сожаление и тоска. Эти чувства, как нарыв, который невозможно скрыть, просачивались из глубины его сердца наружу. Сам мужчина, вероятно, даже не осознавал, что у него такое выражение лица.

– Ах, черт… – пробормотала Наин себе под нос.

Почему именно сейчас пришлось увидеть его? Наин ведь даже не успела подумать как следует, что ей делать.

Наин быстро прошла мимо полицейского, державшего коробку, и вошла в здание.

Внутри полицейский участок выглядел гораздо скромнее, чем снаружи. Ощутимо пахло канализацией, и Наин наморщила нос. Она остановилась перед информационной доской и взглянула на названия отделов. Отдел уголовного розыска, отдел обеспечения безопасности, отдел расследований, отдел дознания и отдел по расследованию исчезновений. Наин вернулась на улицу и направилась к отдельному зданию, где на первом этаже располагался вход в отдел по расследованию исчезновений.

Она дважды постучала в железную дверь. Изнутри не раздалось ни звука. Похоже, она стучала слишком тихо. Тогда она постучала сильнее. В ответ из-за двери раздался низкий и грубый голос, но Наин не расслышала, что он сказал. Это было либо приглашение войти, либо просто сообщение, что он на месте. Слишком размыто. Пока Наин медлила, дверь открылась, и на пороге появился полицейский. На его лице было написано: «Почему ты не входишь?» Страж порядка прислонился к дверному косяку. Казалось, он не собирается тратить на Наин много времени.

– По какому вопросу?

Его голос и взгляд излучали уверенность. Уверенность в том, что, по какому бы вопросу Наин ни пришла, дело не срочное. Наин не могла прямо посмотреть ему в глаза. Она заговорила, украдкой поглядывая на полицейского. Ее руки оставались в карманах.

– Д-дело… Раньше… пропажа…

– …

– В горах…

– …

– То есть в горах…

– Эй!

– Да?

– По какому делу ты пришла? – скучающим тоном снова спросил полицейский. Через его плечо она видела пустую коробку из-под энергетиков «Бахус», стоящую на столе неподалеку от кулера. Вскоре туда, вероятно, поставят новую коробку, которую дежурный только что принял. Почему он солгал, что офицера нет? Наин попыталась что-нибудь придумать, но быстро отказалась от этой мысли, так как, казалось, знала ответ. Она посмотрела на коробку, затем опустила глаза. У нее не хватало смелости взглянуть в лицо полицейскому. Она сразу поняла, что ее слова не убедят его. Полицейский прекрасно знал, что поддержание разговора с посетителями – часть его работы, поэтому не прогонял Наин. Он понимал, что если немного потерпит, то посетитель уйдет сам, устав ждать какого-либо ответа.

– Наин?

Наин повернула голову.

– О, правда ты.

По лестнице спускалась Кёнхе, мама Мирэ. Наин посмотрела на указатель, прикрепленный к лестнице. На втором этаже этой пристройки находился офис киберкоманды.

– Кёнхе, ты знаешь эту девочку? – спросил полицейский, указывая на Наин. Кёнхе подошла к ним.

– Да, это подруга моей дочери. Что ты здесь делаешь? – спросила Кёнхе Наин, хотя ее взгляд был направлен на полицейского в ожидании, что он объяснит ситуацию.

– Я… я потом зайду, – пробормотала Наин, поклонившись и отступив назад, затем снова подняла голову. – Здравствуйте. До свидания.

Избегая взгляда Кёнхе, Наин еще раз низко поклонилась и вышла из пристройки, не оборачиваясь. Ей было неловко и смешно, что она пришла сообщить о чем-то и в итоге сбежала.

После того как Наин вышла из полицейского участка, она пробежала через перекресток до главной дороги и остановилась только на старой автобусной остановке. Села на корточки и выдохнула. Пот стекал по ее лбу к подбородку, пока она рассматривала объявления об исчезновении старшеклассника, расклеенные по остановке. Затем опустилась на землю и закрыла лицо руками. Она чувствовала себя жалкой неудачницей. Слезы текли по ее щекам, они были горькими и солеными, как морская вода. Наин не могла взглянуть на объявления. Точнее, на портрет старшеклассника на них. Она выругалась. Она не могла не ругать себя за то, что не смогла сделать ничего, кроме как прийти в полицейский участок и показать себя полной дурой. «Черт возьми, дура. Самая настоящая дура…» Она вынула из кармана пуговицу, которую теперь всегда носила с собой, потому что собиралась предъявить ее в качестве улики, если попросят. Зачем? Никто не будет рассматривать это как улику. Даже если и так, то Наин еще предстоит доказать, что эта пуговица принадлежала пропавшему студенту. Это было бы ключом к тому, чтобы начать расследование.

Ее звали Кымок. Фамилия – Со, полное имя – Со Кымок. Ее мать звали Сим Суни, а отца – Со Юнсу. Ее брат Со Чэсу был старше ее на два года, а сестра Со Мокхи – младше на семь лет. Когда Чэсу арестовали за чтение и написание чего-то запретного, отец Юнсу, понимая, что скоро придут за всеми членами семьи, взял жену и двух дочерей и ночью бежал в горы. Чтобы Чэсу смог найти их, если вернется живым, отец оставил записку под столом у дочери. Однако японский полицейский заметил их, когда отец справлял нужду в горах. Кымок считала, что если бы отец сразу сдался, то, возможно, остался бы жив, хоть и подвергся бы жестокому наказанию. Она неоднократно выражала свое сожаление по этому поводу. Но отец думал иначе. Он считал, что в темноте их не узнают, если они побегут. Несмотря на приказы японского полицейского остановиться, отец велел бежать. «Бегите, бегите, не оглядывайтесь, бегите». Кымок побежала. Она знала, что их могут убить, если поймают, но все равно побежала, потому что так сказал отец.

Она не помнила момент, когда пуля пронзила ее грудь. Не было боли. Она почувствовала лишь жжение, словно сердце запылало огнем. Увидев, как ее кофта, сшитая мамой в прошлом году, покрывается темными пятнами, она наконец приложила руку к груди и поняла, что не сможет остановить кровь. Та текла так обильно, что девушку сковал страх. Она не знала, больно ли ей, просто было жарко и страшно. Когда мать пыталась приблизиться к ней, чтобы помочь, отец приказал той срочно уходить с Мокхи. Он сказал, что сам понесет Кымок. Когда мир перед глазами превратился в черное-белое мелькание и она пришла в себя, оказалось, что отец несет ее на своей спине. Она услышала его голос, он звал ее: «Кымок, Кымок!» Она хотела ответить, но голос не слушался, и она просто продолжала беззвучно плакать. Именно в этот момент раздался ужасный раскат грома, который оказался звуком выстрела. Отец упал, а тело Кымок перекатилось через него вперед. Что-то острое прошло через отверстие от пули в ее груди, но она не издала звука, ведь боли уже не чувствовала.

Она хотела сказать отцу, чтобы он оставил ее и бежал, но рана в груди не давала нормально дышать. Она могла закрыть глаза, но они оставались открытыми, и она видела, как отец умирает перед ней. Она думала, что теперь наступила ее очередь, но два японских солдата подошли, слегка пнули ее ногой и ушли, словно зная, что она скоро умрет. Кымок молча ругалась им вслед: «Ублюдки, негодяи!» Она провела эту долгую, печальную, холодную и страшную ночь, с трудом дыша и думая, что доживает последние часы на свете. Но потом выглянуло солнце, и Кымок открыла глаза. Она почувствовала тепло и уют, легкие и приятные прикосновения ветерка.

Она ждала, когда придет мать, но та так и не появилась. В какой-то момент Кымок поняла, что мать, вероятно, ушла уже навсегда. Кымок спросила у Наин, сколько дней прошло, какой сейчас год. Услышав ответ Наин, Кымок поняла, что мать действительно ушла, и грусть одолела ее.

– Как ты можешь меня слышать? У людей всегда была такая способность? Или я просто слишком мало прожила и не успела об этом узнать? – спросила Кымок.

Наин ответила, что это не так, но смутилась, не зная, как все объяснить.

– Если не так, то почему ты меня понимаешь? И почему медлишь с ответом? – спросила Кымок, поторапливая Наин.

Наин просто сказала, что она не человек. Слово «инопланетянин» так и не сорвалось с ее губ.

– Что значит – не человек? Ты пытаешься себя принизить? – поинтересовалась Кымок. – Или дело в другом?

– Нет, не совсем, – ответила Наин. – Даже не знаю, как объяснить.

– Черт возьми, как все запутано. Что же там с тобой может быть?

– Просто я пришла издалека.

– Издалека? Ты переплыла океаны?

– Нет. Я просто… из космоса.

Она звучала глупо. Кымок наверняка подумала, что она шутит, что ей все равно, понял ли кто Кымок после стольких лет или нет. Дерево молчало. Эти абсурдные слова о приходе с небес наверняка отпугнули ее.

– Глаза, нос, рот – все есть? – внезапно спросила Кымок.

Наин ответила утвердительно, но была сбита с толку.

– Уши, руки, ноги тоже?

Наин снова ответила утвердительно. Она совершенно не понимала, к чему Кымок задает свои вопросы.

– Хорошо, этого уже достаточно. Если у тебя есть все, что нужно для общения, то какая разница, откуда ты? Если и разделять людей и не-людей, то только по умению здраво мыслить. Так что нет никакой необходимости делать все еще более запутанным.

Кымок сказала, что пора заканчивать эту странную беседу, но затем вспомнила кое-что интересное:

– Как хорошо, что я вспомнила. Я не знала, кому рассказать, и все же не забыла. А ты знаешь, что тут закопан человек?

От духа Кымок, обитающего в дереве, Наин услышала историю о том, что в этом лесу похоронен человек. Когда это точно произошло, было неизвестно. Кымок не могла ориентироваться во времени и говорила, что это было то ли вчера, то ли десять лет назад, меняя свою версию несколько раз. Поэтому слова Кымок нельзя было считать достоверным свидетельством. Однако следовало учитывать, что Кымок не знала, какой сейчас год, и воспринимала освобождение Кореи как недавнее событие. Подумав, Наин отложила вопрос о времени. Следующим, на что она обратила внимание, было то, что слова Кымок были не прямым свидетельством, а скорее подслушанным разговором. Хотя, строго говоря, Наин не подслушивала. В любом случае Кымок помнила тот день так живо, как будто это было вчера. Лес в последнее время был безлюден, туристы на гору Сонёнсан не поднимались. Поэтому для Кымок этот разговор был тем, чего она не могла забыть.

Голоса, о которых говорила Кымок, звучали очень живо и ясно. Четыре голоса. По тому, что все они были низкими, но смешанными как будто с легким писком, можно было предположить, что они принадлежали подросткам. По фразам «приятель» или «дружище» Кымок поняла, что они, вероятно, были сверстниками, а потом трое из них одновременно стали издеваться над четвертым. Они говорили мягко, но в их словах сквозило напряжение, и просьбы больше напоминали угрозы. Кымок хорошо слышала шорох, с которым они протирали пыль с одежды, их шаги, когда они спотыкались о сломанные ветки, и их испуганные голоса. Груда камней, на которой они сидели, спешно названные имена… Наин еще раз повторила слова, сказанные Кымок. До того как Кымок назвала эти имена, Наин надеялась, что это были просто воспоминания заключенной в дерево девушки, что это произошло давно или вообще было фантазией. Неужели в нынешнюю эпоху возможно, чтобы кто-то был погребен и до сих пор не был найден? Кымок повторила Наин имена, которые назвали те подростки.

Лучше бы Наин не слышала их. Она готова была сделать что угодно, лишь бы не помнить те имена. Она могла бы притвориться, что не знает их обладателей. Но вероятно, тогда это осталось бы в ее сердце до самой смерти. Храня это знание, она бы дрожала, даже когда просто пила бы воду, часто видела кошмары и жила как человек, утаивший грех, в страхе, что ей придется это кому-то рассказать. Так что раз уж она не могла притворяться, что не знает, то нужно было успокоиться и сориентироваться в ситуации. Она без плана побежала в полицейский участок – и что получилось? Наин почти сказала, что видела. Нет, точнее, она не видела. Потому что не видела. Она услышала. Кымок сказала, что она точно слышала все это тогда. Проклятия и недопонимание. Ошибки и сожаления. Страхи и жестокость. Она слышала, как голос, призывающий имена, постепенно менялся. Из издевательского он стал гневным, из гневного – отчаянным, из отчаянного – грустным, а потом принялся все отрицать. Она слышала стук бьющей по земле лопаты и шорох сыпящейся почвы. Тот человек еще не умер. Он был жив, но другие люди из-за страха и ужаса не обратили внимание, и в какой-то момент дыхание прекратилось. Теперь в этом лесу был похоронен человек. Если копать землю, там обнаружится скелет. Кымок не знала их лиц, лишь слышала голоса. Потому что те, кто был в лесу тогда, закончив копать, продолжали называть имена: «Пак Вону», «Квон Тохён».

Из всех них, вероятно, похороненным человеком был Пак Вону. Потому что только владелец этого имени ни разу не отозвался.

Если действительно, как сказала Кымок, Пак Вону, пропавший два года назад, похоронен здесь в лесу, почему его не нашли? Мирэ говорила, если бы отец Пак Вону сказал полиции, что его сын пошел на встречу с Квон Тохёном, его могли бы найти быстрее. Сонёнсан ведь совсем рядом, в шести километрах от школы.

Чем больше Наин думала об этом, тем сильнее чувствовала удушье. Она резко вставала с места, намереваясь сама искать останки, но через несколько секунд садилась обратно. Ей бы хотелось иметь более убедительные доказательства, чем пуговица. Доказательства… Может, они найдутся в останках? Если исследовать останки, можно будет получить ДНК, как в фильмах и сериалах. Ногти, волосы, что-то ведь должно найтись, правда? Но чем больше Наин об этом думала, тем более нереальным это казалось.

Есть ли способ подтвердить, что Пак Вону действительно похоронен там, не выкапывая его? Если бы можно было точно установить, что там есть тело, можно было бы что-то придумать. Наин схватилась за голову. Если бы она знала, что все так обернется, то лучше бы подумала заранее, начинать ли с деревом разговор. Сейчас голова совершенно не работала. Прокручивая в памяти рассказ Кымок снова и снова, Наин вдруг почувствовала невыносимую грусть и горечь. Человек умер так, что никто не знал о его смерти. И его до сих пор считали живым.

Она надеялась: то, что он узнала, неправда. Искренне надеялась.

Случаются дни, которые особенно трудно забыть. Тогда выдался именно такой.

Девятого июля 2020 года даже звонки казались настойчивыми. Звонили уже в третий раз. Обычно если не берут трубку, то оставляют сообщение или перезванивают позже. Но в тот день телефон долго вибрировал, и если звонок прерывался, то через несколько секунд раздавался снова. Словно кто-то настаивал, словно был зол. Вонсын в конце концов положил пульт от телевизора на диван, встал и направился к столу. Из ванной рядом с кухней доносился звук воды. Вонсын взял телефон Вону. На экране высветилось имя: «Квон Тохён». Вонсын позвал сына, но тот, видимо, не услышал: шум воды не стих. Пока Вонсын раздумывал, стоит ли ответить самому и сказать, что Вону моется, вибрация прекратилась. В тот же момент в ванной тоже стало тихо. Вонсын, переживая, что Вону подумает, что он лазил в его телефон, быстро положил его обратно на стол и вернулся на свое место.

Вону вышел из ванной в одних трусах, с мокрыми волосами и спиной. Остановившись на коврике, он продолжал вытираться. Вонсын осторожно сказал, что кто-то звонил. Вону, казалось, удивился, и он переспросил: «Звонил?» Затем, вытирая волосы полотенцем, подошел к столу. Телефон как раз опять зазвонил. Вонсын отвел взгляд и переключился на новости, посчитав, что сын сам разберется. Но вскоре его взгляд снова вернулся к столу, у которого стоял Вону. Сын принял звонок и теперь молча слушал собеседника, не произнеся даже обычного «алло».

Волосы, с которых капали капли воды; сжатые губы; рука, сжимавшая спинку стула за обеденным столом; медленно моргающие глаза; неслышное дыхание, а затем тихий ответ: «Да, я приду».

Вону завершил короткий разговор по телефону и отправился в свою комнату. Когда Вонсын вышел из ванной, то увидел сына уже одетым в школьную форму, выходящего не из своей комнаты, а из комнаты Вонсына. Опережая все вопросы, Вону сказал, что зашел одолжить носки. Вонсын спросил, куда он идет. Вону ответил, что собирается навестить друга. Бросив взгляд на часы, Вонсын неодобрительно покачал головой и спросил, почему он должен идти сейчас, когда уже так поздно.

На улице было уже темно.

– Я быстро вернусь.

– Хорошо, но не уходи далеко. Ты идешь к другу?

– Да, хочу навестить Квон Тохёна.

Да, Вону предупредил его, что уходит. Но он сказал: «Я вернусь», а не «Я ухожу». Если тот, кто сказал, что вернется через час, не вернулся через день, месяц, год, это была проблема. Когда стало ясно, что сын пропал, Вонсын повторял его слова по несколько раз – себе, полицейским, соседям, другим людям. Но никто не обращал внимания.

Вонсын отчетливо помнил тот день. Что они ели на ужин. Закуски на столе и контейнеры с едой. Ланч, который он собрал на следующий день. Цвет полотенца, которое использовал Вону. Время, когда зазвонил телефон. Новости по телевизору во время их разговора. Момент, когда по таймеру выключился вентилятор. Звук капающей из крана воды. Запах геля для душа из ванной. Шум от детей, бегавших наверху. Обувь в обувном шкафу, листовку на внутренней стороне двери, развязанные шнурки, не до конца высохшие волосы Вону, донесшийся из коридора звук лифта, когда Вону открыл дверь, запах сигарет на лестнице – и последний взгляд, который он бросил на Вону в просвете закрывающейся двери. Он мог бы рассказать все эти подробности, если бы кто-то спросил его.

Но эти воспоминания не помогли в поисках Вону. Никто не спрашивал о них. Никого не интересовало, какое выражение лица было у Вону, когда он уходил, или что окружало его в тот момент. Вону ушел, взяв с собой банковскую карточку Вонсына. Он собирался снять деньги, но не сделал этого. Вону просто долго стоял перед банкоматом и в итоге ушел. Это запечатлела камера видеонаблюдения в магазине рядом с банкоматом. Полицейский уверял Вонсына, что если семнадцатилетний парень уходит из дома с карточкой кого-то из родителей, то, скорее всего, это побег, и что если парень обычно не создавал проблем, то скоро вернется. Вонсын, не соглашаясь, сказал полицейскому:

– Родители должны знать, какое выражение лица у их ребенка, когда он уходит. Как можно этого не понимать? Я столько сил потратил на воспитание Вону, вы думаете, я не смог бы догадаться по лицу своего ребенка, что он сбегает из дома?

Запах сигаретного дыма проникал в учительский туалет через окно, но никто из учителей не пытался прогнать курящих или устроить им выговор. Выходивший из туалета учитель, стряхивая воду с рук, лишь цокнул языком, стараясь скрыть то, что заметил, и быстро направился к учительской. Наин, стоявшая у лестницы рядом с туалетом и наблюдавшая за ним, перевела взгляд на улицу сразу после того, как коридор опустел. Черный выход из здания школы и переулок с мусорными баками. Мирэ говорила, здесь они собирались покурить. Поразительно, что ученики вообще нашли себе укромное местечко, хотя в школе действовал строгий запрет на курение и ему подчинялись даже учителя. Еще больше удивляло, что учителя знали об этом месте и ничего не говорили. Сжимая тонкими пальцами мусорный пакет, Наин спускалась по лестнице, и с каждым шагом ее сердце билось все сильнее.

Кымок сказала, что там были четверо. Если один из них был Пак Вону, а другой – Квон Тохён, то остальные двое наверняка были Ким Минхо и Сон Уджун. Узнать их имена было несложно. Достаточно было спросить любого ученика о старшеклассниках, которые курят, и тут же звучали их имена. Казалось, только Наин не знала этих имен. Если нельзя было вернуть мертвого и спросить у него правду, то можно было найти живых и выяснить у них. Таков был план Наин: найти тех, кто похоронил Пак Вону. Она не собиралась прямо спрашивать, закопали ли они Пак Вону в горах. Пусть она не могла добиться прямого признания, ее интересовали мимолетные взгляды, движения уголков рта, любые перемены в выражениях лиц. Она не знала, станет ли Квон Тохён ее слушать, но выяснить это можно было только попробовав. С мусорным пакетом в руках Наин направилась к месту для курения. К счастью, там оказался только Квон Тохён. Если бы он был не один, Наин предпочла бы вернуться позже. Искусство борьбы заключается в том, чтобы выбирать моменты, когда есть шансы на успех. Раздраженно поправляя прилипшую к телу в эту дурацкую жару школьную форму, Наин направилась к парню.

Горло пересохло до такой степени, что казалось, она не сможет произнести ни слова и только закашляется. Но нужно было сказать то, что она заготовила. С серьезным выражением лица она направилась к Квон Тохёну. Растения на клумбах поблизости как будто шумели больше обычного, предвкушая интересное зрелище.

Квон Тохён сидел на ступеньках рядом со столовой, уткнувшись в телефон, вокруг него были разбросаны окурки. Он оказался крупнее и выглядел суровее, чем Наин предполагала. Она подумала, что, заговорив с ним, может получить по шее. Вероятность была пятьдесят на пятьдесят – или ударит, или нет. Неплохо, если хотя бы половина шансов была на ее стороне.

– Эм… – начала она.

Он, видимо, не услышал ее из-за расстояния. Наин шагнула поближе и снова заговорила. Квон Тохён повернул голову. Он смотрел на нее молча, взглядом требуя поскорее изложить дело. Наин, нервно теребя мусорный пакет, сказала:

– Ты Квон Тохён, так?

Он не ответил, но Наин поняла, что это знак согласия. В горле было совсем сухо, и она сглотнула.

– Нужно кое-что выяснить…

Квон Тохён убрал телефон в карман. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах читались раздражение и досада. Наин, ковыряя мусорный пакет ногтем, продолжила:

– Пак Вону.

– …

– Ты ведь его друг…

Победителем в «пятьдесят на пятьдесят» оказалась не она. Впервые в жизни Наин схватили за горло. Не было времени ни убежать, ни защититься. В мгновение ока ее горло сжали, и ей стало трудно дышать. Мусорный пакет упал на землю. Наин, задыхаясь и кашляя, схватилась за руку Квон Тохёна.

– Кх… по… подожди!..

– Эй.

Слезы навернулись на глазах. Казалось, ее сейчас стошнит, боль в горле была невыносима.

– Как ты смеешь такое говорить про меня и этого ублюдка?

Квон Тохён стиснул зубы, проглотив часть последнего слова.

– Шути осторожнее, когда смотришь людям прямо в лицо.

В глазах помутнело, Наин почувствовала, как силы покидают тело. В момент, когда она подумала, что действительно может умереть, Квон Тохён отпустил ее. Видимо, на горизонте появилась какая-то помеха. Наин опустилась на землю, держась за горло и тяжело дыша, как будто ее вот-вот вырвет. Хёнчжэ подбежал к ней и схватил за плечи. Он спросил, что произошло, но девушка не знала, что ответить и с чего начать, и потому просто смотрела в спину удаляющемуся Квон Тохёну.

Услышав имя Пак Вону, он почувствовал страх. Пак Вону не просто пропал или сбежал. Если бы это было так, выражение лица Квон Тохёна так не изменилось бы.

Есть эмоции, которые невозможно скрыть. Они проступают на лице в долю секунды. Выражения, которые не поддаются контролю. Наин сталкивалась с ними несколько раз в жизни. Нет, бесчисленное количество раз. Каждый раз, когда она говорила, что живет с тетей, все эти эмоции появлялись на лицах людей. Их нельзя было контролировать, нельзя было остановить. В этом и весь смысл. Мимолетное выражение – как поверхность озера, отражающая самые искренние чувства. Малейшее воздействие, прикосновение, толчок – и оно мгновенно пойдет рябью. Это волшебство, которое появляется и исчезает в безветренный момент. Поэтому нельзя винить. Нельзя ненавидеть. Что поделаешь. Жалость, сострадание, сочувствие. Иногда выражения некоторых людей накатывают на их лица, как волны, и исчезают, распадаясь. Давно, когда тетя повела Наин в детское кафе в центре города, у нее на лице появилось такое же выражение – как разбившаяся о берег волна. Чжимо неожиданно остановилась и устремила взгляд на другую сторону дороги. Напряженно закусила губу. Под глазами Чжимо залегли темные круги. В тот момент Наин крепко схватила тетю за руку. Иначе та могла бы просто оставить ее и побежать на другую сторону, куда Наин, будучи совсем маленькой, не могла последовать. Наин никогда не спрашивала, что Чжимо тогда увидела, но это выражение надолго осталось в ее памяти. Со временем она поняла его смысл. Потерянное выражение лица тети в тот краткий миг, когда светофор мигнул зеленым. Наверное, она увидела кого-то, по кому очень скучала. Того, кого оставила, а может быть, бросила в прошлом.

Сколько ни пытайся, мимолетное выражение не утаить. Квон Тохён не был исключением. Страх. Растерянность. Тревога. Беспокойство. Эти эмоции скрывались за гневом. Надо узнать, откуда они взялись, с чего начались, почему у него было такое выражение лица. Одно можно сказать наверняка: в нем не было и следа надежды. Даже вопроса, почему он говорит об этом. Уверенный гнев. Рука, двинувшаяся рефлекторно при упоминании имени Пак Вону. Такое невозможно подделать.

– Пей.

Хёнчжэ протянул Наин бутылку с водой. Усадив подругу на трибуну стадиона, он сказал никуда не уходить и подождать. Видимо, за это время он успел сбегать в киоск. Его рука, державшая бутылку, дрожала вместе с дыханием. Наин, погруженная в мысли о взгляде Квон Тохёна, вернулась к реальности, только услышав голос Хёнчжэ. Она отпустила прядь растрепанных волос, которую крутила в задумчивости, и приняла бутылку.

– Спасибо.

– …

– Я попью.

Если бы это был обычный Хёнчжэ, он бы непременно допросил ее, дрожа всем телом, не только руками. Увидев следы на ее шее, он бы настоял, чтобы они пошли в медпункт. Но сейчас Хёнчжэ ничего не спрашивал. Сам осмотрел ее горло и сказал лишь, что идти в медпункт не нужно. После этого он молча сел рядом и принялся наблюдать за школьниками, идущими домой. Он словно пытался сфокусировать свой взгляд на чем-то одном. Хёнчжэ всегда был чутким. Увидев зимой бездомного котенка, он укутывал его в свою спортивную форму. Когда оценки Мирэ падали, он плакал вместе с ней. Когда подруги подрались, он тоже плакал. Но сейчас молчал. На самом деле, это Наин хотела спросить его, что случилось. Но если бы она открыла рот, то ей пришлось бы объяснять, почему Квон Тохён схватил ее за горло.

Дул теплый ветер. Наин вновь услышала разговоры растений, к ним она уже привыкла и отмечала лишь вскользь. Она открутила крышку и сделала глоток воды из бутылки. Ее мучила жажда. Совсем недавно казалось, что она умрет из-за Квон Тохёна, а теперь ей стало трудно дышать из-за Хёнчжэ. Кожу в местах, которых касалась рука Квон Тохёна, до сих пор жгло, как будто ее чем-то ошпарило.

– Знаешь, Хёнчжэ, – первой заговорила Наин. – Иногда нужно поговорить, но порой лучше просто промолчать. Если разобраться, то это происшествие может оказаться пустяком.

Она пыталась намекнуть, что сейчас не может ничего рассказать, и ее слова звучали все более запутанно, а жесты стали преувеличенно беззаботными. Хёнчжэ молча слушал ее, не спрашивая, что она хочет сказать.

– Я имею в виду то, что ты видел недавно. Это одна из таких вещей. Пустяковая…

Смущаясь, Наин поспешила закончить свою речь:

– В общем, вот что я хотела сказать.

Она неуклюже улыбнулась, но Хёнчжэ только кивнул, не меняя безразличного выражения лица.

Когда Наин наполовину опустошила бутылку воды, Хёнчжэ, который все это время оставался рядом, встал, так и не задав ни одного вопроса. Он сказал, что ему пора на дополнительные занятия. Наин как-то не поверила, что он говорит всерьез, поэтому спросила его:

– Ты уходишь?

– Да, ухожу.

Неужели он действительно просто так уйдет? Хотя видел, как ее схватил за горло тот самый страшный старшеклассник? Наин не знала, поблагодарить Хёнчжэ или обвинить в равнодушии. Ее чувства метались. Она проводила парня взглядом. Глядя на его удаляющуюся спину, она подумала, что что-то здесь не так. Это определенно было странно. Уйти, не предложив пойти вместе, было совсем не в духе Хёнчжэ. Как будто у нее и так было мало проблем, а тут еще и друг добавил новую.

Почему все проблемы, заботы и тревоги наваливаются разом? Как бы было хорошо, если бы одна решилась, а другая появилась через некоторое время. Но Наин знала, что все происходит одновременно, резко и беспорядочно, истощая терпение и силы. Единственный выход – быстро справляться с текущими проблемами, прежде чем появятся новые, еще более серьезные. Было бы лучше вообще не знать то, что знала она, но что поделаешь, если уже знаешь? И не можешь сделать вид, что не знаешь.

На стойке для велосипедов все еще висела листовка с портретом. Короткие волосы, густые брови, длинные глаза без двойного века. Рост – 177 сантиметров, вес – 63 килограмма. Вышел из дома в 21:40. В школьной форме и белых кроссовках Nike. В последний раз был замечен на перекрестке в 22:07, после чего исчез. Ему было семнадцать лет. Значит, сейчас должно быть девятнадцать. Если бы он был жив… если бы он был жив, ему бы исполнилось девятнадцать. Он бы, как и сверстники, ходил на курсы, учился допоздна, жаловался на жизнь, а потом садился за стол и снова принимался за учебу, чтобы подготовиться к поступлению в университет. Наин долго стояла перед листовкой, запоминая приметы Пак Вону. Чтобы можно было нарисовать его с закрытыми глазами. Чтобы при необходимости описать его, как если бы видела его прямо перед собой.

Когда Наин сидела, прислонившись к спине Кымок, она видела впереди бесплодную землю, на которой не росла трава. Хотелось бы верить, что кто-то однажды взрыхлит почву среди спутанных сорняков и полевых цветов и превратит в плодородную. Глядя на это место, Наин сказала:

– Это все еще догадки. Когда кто-то пропадает на два года, обычно считают, что он умер. Но когда я увидела выражение лица Квон Тохёна, я подумала, что лучше бы мне не знать правду. Почему я это узнала? Ведь я ничего не могу сделать.

Наин чувствовала себя жестокой.

– Моя мама всегда говорила, что все, что происходит в этом мире, предопределено. Раз это произошло, значит, так должно было быть, – ответила Кымок.

Нет, жестоким был этот мир.

– Мама говорила, что не стоит слишком грустить и переживать. Что бы ни произошло, если можно это проигнорировать, то так и надо поступить. Никто не сможет тебя упрекнуть, если ты сделаешь вид, что не заметила. Я тебя не заставляю.

Кымок была права. Стоит сделать вид, что она ничего не знает. Все равно никто не поверит словам Наин. Чтобы доказать, что здесь похоронен человек и его убили не случайно, ей придется приложить больше усилий, чем другим. Даже если она будет кричать до хрипоты, ее могут так и не услышать. Борьба может закончиться только болью и ранами. На самом деле, именно этого Наин боялась больше всего.

Как так могло совпасть? Кымок оказалась внутри дерева, Пак Вону умер рядом с ней. Так еще и оказалось, что Наин может слышать голос Кымок. Кажется, будто все было подстроено заранее.

Совпадение. Удобное оправдание, но на самом деле это грязное слово ничего не решало.

По просьбе тренера Наин составляла список с датами рождения учеников в кабинете директора додзё и случайно заметила под столом фоторамку. Она лежала фотографией вниз и была покрыта толстым слоем пыли, будто ее давно не трогали. Кабинет всегда был полон старых вещей, о существовании которых забыл даже сам директор. Вещей, которые не выбрасывались, но о которых и не заботились должным образом. Подарки от детей из додзё, кружки с благодарственными надписями от родителей были погребены под слоем пыли. Наин подумала, что в рамке, наверное, групповое фото с какого-то соревнования. Но что-то не давало ей покоя. Руки так и тянулись перевернуть рамку.

На фото Наин увидела старшеклассника Сокгу. Он выглядел моложе, чем сейчас, на шее у него висела золотая медаль, а по бокам от него стояли двое парней с букетами цветов в руках. Оба были одеты в форму средней школы Сонён. Ученик с большими глазами без двойных век и ученик, радостно вскинувший руки вверх. Ученик с большими глазами выглядел точно как на фотографии на листовке, а ученик, поднявший руки, устремил в камеру совсем не тот суровый взгляд, которым недавно одарил саму Наин. На фотографии были запечатлены Ким Сокгу, Пак Вону и Квон Тохён.

Увидев это фото, Наин подумала следующее: если бы Пак Вону и Квон Тохён действительно втайне были близкими друзьями, то Квон Тохён, услышав от Наин, что Пак Вону дружил с ним, сначала бы разозлился, что секрет узнали, но потом бы спросил, откуда ей это известно. Однако Квон Тохён не спросил. Он посчитал слова Наин пустыми и не стоящими внимания. Он будто полностью исключил вероятность того, что его близкий друг мог быть жив – а значит, и говорить о нем не стоило.

Совпадения случаются, как будто караулят нужного момента, выжидают время, а потом информация внезапно всплывает наружу. Будто мир действительно так устроен. Факты прячутся до последнего. В обычное время их не видно. А потом раз! – и вдруг появляются.

Как же это подло.

В стене была трещина. Никто не знал, когда она появилась. Просто однажды он ее заметил.

Сначала трещина была совсем маленькой. Но почему она становилась все длиннее?

Иногда он представлял, как через щель в стене вылезают насекомые. Пауки или разные жучки, вроде мокриц и многоножек, выползают ночью и бесшумно проникают через его глаза, нос, уши и рот внутрь тела. Когда он засыпал с такими мыслями, ему обязательно снилось что-то подобное. Как-то во сне ему привиделась многоножка, которая пыталась залезть ему в глаз. Он пытался вытащить ее, но она была такой длинной, что он не мог избавиться от нее, даже вытянув руку до предела. Эти кошмары не давали ему спокойно спать. И он не мог отвести глаз от щели, боясь, что оттуда действительно полезут насекомые. Так он лежал с открытыми глазами ночь за ночью, таращась на стену. Трещина, которая сначала была маленькой, становилась все длиннее.

Только когда вставало солнце, он мог на пару часов сомкнуть глаза перед школой, а недосып восполнял на уроках. Естественно, это влияло на его оценки. Его часто вызывали в учительскую или к директору. Чаще всего он слышал не упреки, а утешения и слова поддержки, но слушать их было не легче. После таких разговоров уши буквально опухали, и он часто царапал их до крови.

Поскольку его оценки продолжали падать, он не мог больше позволять себе спать в школе. В конце концов, у терпения учителей и администрации были свои пределы. Пришлось оставаться бодрым хотя бы на уроках. Он спал урывками во время перемен и обедов. Хотя такой сон не освежал голову, его оценки начали улучшаться, а чтобы прогнать сонливость, он стал больше курить. В любом случае оценки сейчас были важнее всего.

Уджун и Минхо смотрели на Тохёна с насмешкой, называли скучным занудой и открыто издевались, мол, неужели он думает, что станет кем-то, занимаясь только учебой. Но Тохён не обращал на них внимания. Он отличался от них. У Тохёна был план, определенный университет, в который он должен поступить, и опекун, готовый оказать ему поддержку и помощь. Если бы он потерпел неудачу, то ему пришлось бы еще год терпеть школьные мучения. Одна только мысль об этом вызывала у него отвращение. Он хотел поскорее избавиться от всего этого, покинуть ненавистную школу и уехать из этого ненавистного города. Он решил, что после экзаменов отправится в одиночное путешествие как можно дальше отсюда.

Его оценки не просто вернулись на прежний уровень, но стали намного лучше. Это было закономерным результатом, ведь он тратил на учебу больше времени, чем когда-либо. Но перемены случились не только в табеле. В качестве расплаты за нарушение режима сна у него часто шла кровь из носа. Это случалось во время еды, во время учебы – алые капли то и дело падали с его носа. Тохён был в шоке, когда впервые увидел свою кровь. Он вскочил, закричал и, дрожа, упал на пол. Это произошло во время урока. На следующий день он пришел в класс с еще более суровым выражением лица. Никто из одноклассников не осмелился заговорить с ним о том, что произошло.

Отец, увидев, как за ужином у Тохёна капает кровь из носа прямо на белый рис, ничего не сказал. Его волновало лишь улучшение его оценок. Только это он отметил и от души похлопал сына по плечу, заявив, что Тохён наконец-то стал человеком.

– Когда усердно учишься, кровь из носа – это нормально. Это показатель того, что ты действительно стараешься, – говорил он.

Отец был горд этой кровью. Он был готов рассказывать сотням людей о том, как его сын так усердно учится, что у него идет носом кровь.

Из-за частых кровопотерь Тохён начал видеть галлюцинации. Летом, когда ему было восемнадцать, он впервые увидел Вону, сидящего в его комнате. Под трещиной на обоях. Отвратительно. Когда он засыпал, ему все так же снилось, что из трещины выползают насекомые, а когда он сидел за своим столом, рядом с ним сидел Вону. Тохён долго терпел, но в конце концов не выдержал и вспылил. Он швырял в Вону вещи, плакал, кричал, чтобы тот убирался. Встревоженная мать попыталась успокоить его. В этот момент у него опять пошла кровь из носа, и он совсем впал в истерику.

Очнулся он в больнице. Мать, убежденная, что у Тохёна нарушен ток жизненной энергии, дала ему укрепляющий настой. Она не спрашивала, что он видел и почему так кричал, как будто все понимала. Вернувшись домой, Тохён продолжил учиться до поздней ночи. Через несколько дней он понял, что Вону просто сидит на месте, не приближаясь, не пробуя заговорить с ним. Ему все чаще стало хотеться курить. Сначала он поднимался на крышу по ночам, но потом стал курить прямо в комнате. Никто не упрекал его за это. Возможно, отцу даже нравилось, что он курит дома, не привлекая внимания соседей.

Когда у Тохёна все же получалось уснуть коротким, как обморок, сном, он не видел кошмары. Вону появлялся только дома, к счастью. И понемногу Тохён привык ко всему. К вещам, к которым привыкать не следовало.

Но привычное положение дел вчера нарушилось. После нескольких дней недосыпа он наконец-то забылся крепким сном. Ему не должно было сниться ничего, но он кое-что увидел. Как и раньше, что-то появилось из трещины. Но на этот раз это были не насекомые. То, что вылезало из трещины, было другим. Что же это было? Лежа в кровати, не в силах пошевелить даже пальцем, Тохён смотрел на стену. Это было что-то похожее на лапку паука. Тонкое, черное и длинное. Только после долгого наблюдения он понял, что это ветка дерева. Без единого листа, словно гнилая, она обвивалась вокруг стены, как плющ. Он проснулся и больше не смог уснуть и с утра на занятии весь день дремал, склонившись над столом. Но даже в школе ему снились сны, теперь всегда одни и те же, про эту странную ветку. К концу третьего урока, когда прозвенел звонок, Тохён вышел из класса, взяв пачку сигарет.

Все обращали внимание на Тохёна потому, что основатель школы был его дедом, а нынешний директор – его дядей. Дядя был не просто формальным директором. По одному его слову школа ежегодно обновлялась. Ему было наплевать на долгую историю школы, он срывал все старое, пропитанное временем, и заменял на новое.

Отец Тохёна, пастор самой большой церкви в городе, был таким же. Он предоставлял стипендии нуждающимся и бесплатно раздавал хлеб, который пекли в центре реабилитации инвалидов, студентам на завтрак. Раз в семестр он приходил в школу и проводил богослужения для студентов. Он был уважаемым жителем города и помогал молодежи в выборе жизненного пути, словом и делом наставляя на истинный путь. Мать Тохёна была крупным спонсором учебного фонда, так что можно было сказать, что его семья обеспечивала существование школы.

Мать Тохёна также управляла учебным центром, который каждый год отправлял более половины выпускников в престижные университеты. Она была талантливым консультантом по поступлению: знала имена всех многочисленных учеников школы и предлагала каждому индивидуальные методы обучения. Раз в семестр она проводила в школе Тохёна бесплатные лекции для родителей, на которых рассказывала о методах учебы, управлении успеваемостью, необходимых внеклассных мероприятиях и актуальных тенденциях в сфере поступления в университеты. Свои лекции она всегда заканчивала словами, что один ее сын сам учится в этой школе, а другой – уже выпустился из нее. Это было своего рода соглашение. Сделка, о которой никто не говорил вслух, но все знали. Поэтому все были добры к Тохёну. Курение в школе и озорство не вызывали никаких проблем. Его старший брат, поступивший в престижный университет, тоже раньше был хулиганом. Тохён должен был наслаждаться школьной жизнью и быть счастливым, чтобы люди не прекратили поддерживать его семью даже после его выпуска. Это было известно всем, хотя никто не говорил об этом вслух. Тохён иногда хотел спросить у брата, не было ли тому тяжело под таким пристальным вниманием. Его опекуны критиковали Тохёна, заявляя, что его брат отлично справлялся, а вот он почему-то не может, но Тохён знал правду. Если бы брату действительно было легко, он бы не уехал за границу и не звонил бы так редко, раз в три месяца. Его брат сбежал. Навсегда.

Тохён знал, что, если он курит, дым проникает в туалет, а если стоит и мочится, то запах распространяется повсюду. Поэтому выбрал закуток неподалеку от учительского туалета своим убежищем. Он хотел посмотреть, сколько времени будут терпеть его выходки. Учительский туалет, который раньше постоянно был открыт, теперь всегда стоял запертым на ключ, но учителя не говорили Тохёну ни слова. У них действительно было ангельское терпение.

Тохён сидел в своем убежище на стуле и слушал, как тот скрипит от малейшего движения. Было так жарко, что пот стекал с его лба до самого подбородка, пока он смотрел на плотно закрытое окно учительского туалета. Ему было скучно. Раньше он смеялся, просто глядя на это закрытое окно. Тохён отвернулся. Нет смысла смотреть на что-то скучное. Интересное было не там. Интересное, раздражающее, выводящее из себя.

Как же звали ту девчонку, что несла всю эту чепуху про его дружбу с Вону? Он не запомнил. Кажется, она назвала свое имя. Найти ее было легко, если захочешь, но Тохён не хотел искать. Не хотел сталкиваться с ней снова. Девчонка знала, что говорит чепуху, но все равно говорила. Это было видно по ее лицу. Когда Тохён схватил ее за горло, на лице девчонки не было ни смятения, ни страха – она смотрела на него, как на мышь, попавшую в ловушку. Или с выражением уверенности, как будто что-то для себя подтвердила. Тохён никогда не встречал такое выражение лица у того, кому угрожал.

Баскетбольный мяч подкатился к ногам Тохёна и замер. Он посмотрел в сторону, откуда прилетел мяч, и увидел Уджуна.

– Черт, зовешь-зовешь его, а он даже не отвечает! – воскликнул приятель.

Тохён совсем не слышал, как его звал Уджун.

– Глядел на тебя и диву давался: о чем только этот придурок снова задумался? – добавил Уджун с усмешкой. – А вот стоило у его ног оказаться мячу, как он сразу обратил на него внимание.

– Э-э-э-э-эй, – угрожающе протянул Тохён, стряхивая грязь с мяча. – Какого черта ты вообще кинул его мне?

– Что?

– Почему ты кинул его мне? Это раздражает.

– Ты же… шутишь?

Прежде чем атмосфера окончательно охладела, Тохён первым захохотал. Уджун неуклюже рассмеялся в ответ. Пугать кого-то стало слишком легко. Настолько легко, что это уже не приносило удовольствия.

Брат Тохёна был из тех, кто делает все хорошо даже без чьих-либо указаний. Идеальный с самого рождения. Воспитатели и учителя всегда гордились тем, что им ни разу не пришлось беспокоиться о его успеваемости. У него был настолько покладистый характер и настолько добрая натура, что он никогда не создавал проблем и, казалось, сидел за учебниками с такой легкостью, будто имел врожденный талант к учебе. С юных лет он расписывал свои планы на поступление в университет и учебу за границей, и все они воплотились в жизнь без малейших отклонений. Иметь такого брата было настоящим наказанием. Тохён понимал, что сделан не из того же теста, и это знали все воспитатели и учителя, но никто не говорил об этом вслух: слишком больно было бы признавать этот факт. Лишь в одном Тохён был похож на брата: ему тоже не было трудно долго сидеть за партой. Хотя, конечно, все это время он не всегда занимался учебой.

У Тохёна не было особого таланта к искусству, но однажды в детстве его поразила выставка, на которой он увидел черную вышивку – большую работу, выполненную черной нитью по белой льняной ткани, настолько большую, что она покрывала всю стену. Для Тохёна это был совершенно новый мир, которого он никогда не видел раньше. Если бы он знал больше слов, то мог бы описать это как величественное, восхитительное, грандиозное или захватывающее, но тогда он мог только стоять перед этой работой с открытым ртом, не в силах вымолвить ни слова, только «ох» или «вау». Листья и стебли были вышиты в особом гармоничном порядке. С тех пор Тохён начал рисовать на краях своих учебников.

Когда кто-то подходил, он быстро захлопывал учебник, закрывал рисунок рукой или переворачивал страницу. Он скрывал свои рисунки как мог, но однажды одноклассник, наклонившийся, чтобы поднять упавший карандаш, заметил их.

– Это дерево? Очень красиво нарисовано.

Так Тохён узнал имя того одноклассника, хоть с начала учебного года и прошло уже полгода. Пак Вону жил в старом доме, к которому нужно было долго идти, пройдя под эстакадой шоссе Кёнгинин.

Кто-то толкнул его в спину, и он уронил баскетбольный мяч. Мяч покатился по ступенькам. Увидев лицо Тохёна, толкнувший его парень поспешно извинился. Когда парень предложил поднять мяч, Тохён толкнул его в плечо и пошел вниз по ступенькам сам. Другие студенты сразу зашептались:

– Квон Тохён какой-то странный. Он стал совсем страшным. Раньше-то он никогда не дрался…

Когда Тохён остановился, все вокруг замолчали и быстро разошлись.

Он нашел мяч у двери подвала. В подвале не было окон, но из дверных щелей всегда тянуло холодом. По легенде, в подвале жил одетый в белое призрак, который любил танцевать и тем самым вызывал сквозняк. Эту историю рассказал Тохёну Вону. Вону любил странные, неподтвержденные слухи, истории о несуществующем, те, что кажутся детскими выдумками. Тохён бросил взгляд на закрытую дверь подвала и ушел.

Трещина стала больше, чем вчера. Настолько незначительно, что только Тохён мог это заметить. Под трещиной сидел Вону. Стол находился в подвале, а его хозяин – в комнате Тохёна. Тохён включил музыку погромче и сосредоточился на решении задач. В воздухе витал запах влажной земли, тот самый запах, который появляется перед проливным дождем.

– Ты точно с ним не встречался? – спросили его в полиции. Взгляды Уджуна и Минхо устремились на Тохёна. Взгляд детектива – тоже. Тот день хорошо запомнился Тохёну. Из-за внезапного перепада температур на окне выступил иней, и, несмотря на летнюю жару, в комнате было настолько холодно, что пробирало до костей. Влажные пятна на школьных брюках; прикосновение лапок мухи, севшей на тыльную сторону руки; скрежет сломанных настенных часов, застрявших на 2:47; чей-то кашель, доносившийся из коридора; скрип кожаного дивана, когда он шевелился, и даже собственное дыхание – все это очень четко всплыло в его памяти. Тохён задержал дыхание, а затем глубоко вздохнул и кивнул. Поправив край рубашки, он ответил, что в тот день вместе с остальными пил и веселился у магазина. Потом на указанном месте нашли бутылку из-под соджу и окурки, и их алиби подтвердилось.

На следующий день после происшествия у столовой Тохён увидел ту самую надоедливую девчонку по дороге в школу. Она оставила велосипед на стоянке, застегнула замок и, посмотрев на стойку, прошла через главные ворота.

Ю Наин. Имя, написанное на раме велика. Пак Вону. Имя, написанное на листовке, приклеенной к стойке для велосипедов.

Если бы Минхо не подошел и не окликнул Тохёна, он бы простоял там до начала первого урока. Минхо сразу же сорвал листовку, как только увидел ее.

– Что ты пялишься, настроение мне портишь, – пробурчал Минхо, скомкав три листовки разом и бросив их на землю. – Бесит. Сколько их ни срывай, все равно новые появятся. Этот старик просто невыносим.

– Тебя это так расстраивает? – холодно спросил Тохён.

Минхо недоуменно обернулся, не понимая, о чем говорит приятель.

– Поводов для плохого настроения и так хватает.

Тохён хлопнул Минхо по спине и пошел в школу.

Он решил больше не обращать на эту чепуху внимания. Сказал себе, что нужно поскорее выбросить из головы все лишнее. Если много думать об этом, потом будет не выбраться. Надо освободить все силы своего разума и бросить их на учебу, как говорили воспитатели. Осталось полгода до того, как он сможет покинуть эту ненавистную школу. Родители твердили, что он должен благополучно окончить ее. Всего полгода. Еще всего полгода.

Он проснулся от кошмара, в котором его душили лозы, оплетающие комнату. Он снова начал бросать все, что попадалось под руку, в сторону Вону, сидящего в углу комнаты, и кричать. Из носа опять пошла кровь. Утираясь рукой, Тохён думал, что не выдержит эти полгода и окажется в больнице. Кожа Вону бугрилась. Тохён продолжал кричать на него. Заслышав шум, в комнату вбежала директор и сразу обняла его, прижала руки Тохёна к телу. Говорят, даже ежики считают своих детенышей красивыми. Может, его родители тоже в некотором роде ежи? Иначе почему тогда у мамы шипы на животе? Каждый раз, когда она его обнимала, Тохён чувствовал эти шипы. Жесткий удар по спине от отца, чтобы успокоить его, был бы менее болезненным. Тохён продолжал кричать, что все из-за того парня, все правда из-за него, он сидит в углу и пристально смотрит на него, – но мать его не слушала.

Родители Тохёна не любили Вону. Они долгое время управляли церковью и учебным центром, поэтому имели обширные связи. Они знали, кто из детей беден, а кто богат, кто успевает в учебе, а кто нет. Несмотря на эти знания, из-за своего имиджа почтенных жителей города они никогда не говорили Тохёну, с кем ему стоит дружить, а с кем нет, и одинаково ровно относились ко всем его друзьям. Единственным другом Тохёна, которого они не любили, был Вону. Они считали его странным мальчиком, который рассказывал всем, что видел инопланетян.

– Когда растения полностью поглощают энергию и питательные вещества человека, душа этого человека переселяется в растение. Я слышал о таком, но это случается редко, потому что растение должно прорасти сквозь живого человека. Под деревьями иногда хоронят трупы, но обычно душа уже успевает покинуть тело, поэтому в растение не переселяется. Честно говоря, я впервые сталкиваюсь с таким лично, поэтому немного растерян, – сказал Сынтэк, украдкой поглядывая на Кымок.

Сынтэк не сразу услышал ее голос. Наин продолжала обдумывать этот факт. Сынтэк сказал, что, как и другие растения, Кымок общается на своем языке, который Нуубы не могут понять. Поэтому он положил руку на ствол Кымок и стоял так некоторое время. Потом пальцы Сынтэка засветились синим, и голубые нити, словно нервные окончания, появились от его пальцев и обвили ствол дерева. Что-то было не так, что-то было иначе. Только после таких усилий Сынтэк смог услышать голос Кымок.

– Это действительно пуговица с рубашки погибшего ученика? – спросил Сынтэк, отворачиваясь от дерева Кымок и указывая на пуговицу на ладони Наин.

– Я пока не знаю, принадлежит ли она ему или тому, кто был с ним. Но точно знаю, что это пуговица с формы нашей школы.

Сынтэк поднял голову и встретился глазами с Наин. В его взгляде все еще было неверие. Он не мог поверить, что эта пуговица может быть доказательством, что здесь кто-то похоронен, и что дерево с душой может так легко и просто общаться с Нуубом.

– Просто забудь об этом. Не говори никому и не пытайся найти виновного, чтобы не выдать себя. Мне кажется, так будет лучше.

Но только потому, что Сынтэк не мог услышать голос Кымок, это не означало, что она лгала. Однако то, что она сказала, было совсем не тем, что Наин хотела бы услышать.

– Я не ради этого звала тебя сюда, – сказала Наин.

– А что ты хотела получить? Совет? – спросил Сынтэк.

– Сотрудничество.

Сынтэк замолчал, глубоко задумавшись. Хотя его комментарий и разочаровал Наин, она не собиралась силой удерживать того, кто не согласен помогать.

– Ладно. Просто не говори никому об этом, – сказала Наин.

«Зачем я вообще сюда пришла, лучше бы сказала это внизу». Она небрежно отряхнула грязь с брюк и повернулась, чтобы уйти. Сынтэк остановил ее.

– Ты тоже пообещай, что никому не расскажешь. Просто притворись, что ничего не знаешь.

– Почему? – спросила Наин быстро, почти инстинктивно. Ее охватили гнев и досада, хотя она и понимала, почему Сынтэк так говорит. Когда видишь что-то и притворяешься, что не видел, или знаешь, но делаешь вид, что не знаешь, то причина может быть только одна.

– Если ввяжешься в это, проблем не оберешься.

Зачем она вообще спросила, если и так знала ответ? Только сильнее огорчилась. Хотя Наин и не хотела это признавать, Сынтэк был прав. Любое «не свое дело» становится проблемой, если в него вмешаться. Людей вроде Сынтэка называют мудрыми, их считают осмотрительными или знающими жизнь. Никто не хочет, чтобы кто-то специально ворошил пчелиный улей, наводил суету, вызывал головную боль. Того, кто начинает копаться в таких вещах, считают надоедливым и раздражающим. Ему говорят что-то вроде «Сиди спокойно» или «Не лезь не в свое дело».

Эти слова всегда твердили Чжимо те, кто выбрасывал мусор на обочину дороги. Наин помнила их даже спустя десять лет.

«Ну и что, что мусор на обочине, а не под окном? Кому он мешает? Вот сидела бы спокойно, нет же, обязательно надо из себя справедливую строить!»

Она прекрасно помнила мужчину, который бурчал эти слова, сверля спину Чжимо гневно сверкающими глазами. И то был не единственный случай. Когда тетя поддержала открытие спецшколы, большинство жителей смотрели на нее так же.

«Сидела бы спокойно. У нее же детей нет, что она понимает? Своих забот нет, вот и лезет. Ей-то не нужно волноваться за цену на землю. Не знаешь – молчи. Ребенка не рожала, вот и не понимает».

Они думали, что произносят это шепотом, но на самом деле говорили достаточно громко, чтобы Чжимо могла услышать. Тетя не реагировала. Чжимо знала, что объяснять что-то этим людям – все равно что читать мантру ослу. Вместо того чтобы отвечать на придирки, она предпочитала молча бороться. Она настойчиво обращала внимание на вопросы, требовавшие единогласного решения, заставляя поднимать их снова и снова каждый год. Она верила, что таким образом в конце концов победит. Единственный способ для меньшинства победить большинство – быть настойчивым и неотступным. Это был один из важных уроков, которые Наин усвоила за свою жизнь.

Борьба, бесспорно, утомляла Чжимо. Если бы она просто следовала за мнением большинства, то, возможно, не потеряла бы нескольких постоянных клиентов. Но она легко относилась к этим потерям, считая их мелочью. Тетя сказала Наин, чтобы та держалась за то, что не может вынести, но при условии, что это не угрожает ее безопасности.

Была только одна вещь, которую Наин не могла выносить.

Участок земли, на котором нашлась пуговица. Участок земли, который не смог достаточно глубоко поглотить тело и который потому умер вместе с ним. Участок земли, на котором не могла прорасти трава. Единственное место, которое не светилось голубым светом, слишком жалкое, чтобы быть кому-то кладбищем. Наверное, здесь был похоронен Пак Вону. На этом печальном участке земли.

Неужели это действительно здесь? Стоя в одиночестве, Наин смотрела на мертвую черную землю и несколько раз спрашивала у Кымок, может ли это быть не здесь. Может быть, Пак Вону похоронен в другом месте или тот, кто здесь похоронен, не Пак Вону. Но на самом деле она понимала: скорее всего, здесь действительно похоронен Пак Вону. Потому что она нашла пуговицу именно на этом участке. Она собиралась показать пуговицу детективу как доказательство преступления, потому что на ее летней рубашке были точно такие же пуговицы. Но так и не смогла.

– Лучше уж жить так, чтобы надоедать другим, чем терпеть несправедливость.

Если бы она могла жить в такой удушающей обстановке или если бы вообще не чувствовала удушья, она бы не дралась с одноклассниками из-за их злых шуток, ее бы не вызывали так часто в учительскую и ей бы не говорили, что она такая, потому что выросла без родителей. Но Наин родилась с таким характером и не могла терпеть удушающие ситуации. С этим ничего нельзя было поделать. Когда она злилась или обижалась из-за несправедливости, то не могла спать и есть из-за удушья, и это доводило ее до болезни.

На лице Сынтэка застыло полное недоумение. Даже морщины проступили на лбу от напряжения.

– Даже без твоего вмешательства все рано или поздно раскроется само собой, – попытался возразить он.

Пошел дождь. Еще мгновение назад не было и намека на предстоящую бурю, а тут вдруг грозовые тучи уже поглотили вершину горы Сонёнсан. Крупные капли падали на листья деревьев, создавая такой чистый и громкий шум, какого в городе никогда не услышишь. На лбу Наин тоже появились морщины, так как ей было трудно держать глаза открытыми.

– Ты тоже мог сделать вид, что ничего не знаешь.

Наин заговорила громче, чтобы ее слова не утонули в шуме дождя:

– Ты ведь знал, что я живу, не зная о своем происхождении, как последняя дура, и мог сделать вид, что все само собой однажды откроется. Но ты так не поступил. Ты нашел меня и рассказал всю эту нелепицу, что я инопланетянка. И что мы можем вымереть. Почему только наша смерть может быть важна?

Голос Наин становился все громче.

– Пак Вону исчез из мира, будто его и не было. – Каждое слово казалось Наин глотком дождя. Но даже если бы пришлось выпить весь этот дождь, ей нужно было это сказать. Как сказала Кымок, Пак Вону ждал Наин. – Отец мальчика тоже должен знать. Должен знать, что он здесь. Ему больше всех важно это узнать, но никто ему ничего не говорит. Никто не помогает. Эти листовки хоть сто раз развешивай, никто не обратит на них внимания. Он уже два года ходит к следователю на работу, покупает ему энергетики, а тот даже не встречается с ним. Но я узнала правду. Я узнала, что он здесь, как я могу делать вид, будто не знаю, что один человек исчез с лица земли?

Наин подумала: хорошо, что в этот момент шел проливной дождь. Во время своей речи она расплакалась, но дождь смывал слезы с ее лица, и Сынтэк этого не заметил.

– Я не могу сдаться. Как ты хотел рассказать мне правду, так и я не собираюсь ее скрывать. Я должна рассказать всем, что этот старшеклассник здесь.

Позже она разберется, была ли она действительно такой праведной, какой казалось. Сейчас она решила, что просто не смогла сдержать слезы из-за своего нетерпеливого характера.

К тому времени, как Наин закончила, они оба промокли до нитки. Наин вспомнила, что Сынтэк говорил, что долго болел из-за слабого здоровья. Взглянув в его бледное лицо, она поняла, что слишком долго держала его под проливным дождем. Она схватила Сынтэка за руку и потянула за собой, чтобы увезти его с горы.

– Я думаю, что поступаю правильно.

Но Сынтэк не двинулся с места.

– Гора, на которой я жил в детстве, держалась словно на аппарате искусственной вентиляции легких. Люди сливали сточные воды понемногу, так, чтобы было не слишком заметно. Из-за сточных вод гора умерла. По человеческим стандартам это как будто не проблема, но на самом деле это была очень большая проблема. Жители деревни не знали о сливе, но мы знали. Мы с отцом узнали первыми, сразу, в тот же день, когда впервые начали сливать сточные воды. И когда я сказал, что нужно рассказать об этом, отец велел мне молчать. Притвориться, что мы ничего не знаем. Потому что людям это знать не следует. Потому что существа извне не должны вмешиваться в экосистему этой планеты. Мы ведь родом не отсюда и скоро уйдем. Поэтому я думал, что это правильно – не вмешиваться. Мы ведь с самого начала не попадали под действие законов этой планеты.

Внезапный ливень закончился так же быстро, как и начался, словно был всего лишь иллюзией. Вокруг стало тихо в одно мгновение. Растения, казалось, наблюдали за их ссорой с интересом. Наин поколебалась, прежде чем заговорить:

– Я не хотела быть эгоисткой. Мне просто очень нужна помощь…

Она считала Сынтэка слишком легкомысленным и самовлюбленным, не зная о таком событии в его прошлом. Но Сынтэк не хотел участвовать в этом, и Наин не могла его заставить. Лишь просить.

– Чем я могу помочь? – вклинился в ее мысли Сынтэк. Наин знала, что еще одно вмешательство только усугубит ситуацию. Лучше всего было бы не вмешиваться и сохранить безопасность. Но можно ли было втянуть его в эту неприятную и утомительную ситуацию? Мог ли он изменить все к лучшему? Казалось, Сынтэк уже понял, о чем думает Наин.

– Ты пришла ко мне за помощью, потому что не можешь рассказать об этом кому-то еще, верно? Тогда я помогу. Мы сделаем это вместе.

Наин хотела сказать «нет», отмахнуться, что все в порядке, но чувство самолюбия не позволило ей этого сделать.

– Спасибо.

Он промолчал.

– И прости.

– Ничего не говори.

Сынтэк улыбнулся так, что его глаза превратились в узкие щелочки. Когда они спускались с горы, он спросил, как они могут продвинуть это дело. Он тоже считал, что раскапывать землю опасно, и выдвинул довольно убедительный аргумент, что в таком случае они сами могли бы стать первыми подозреваемыми. Наин снова подумала, что его карта может сыграть большую роль в завершении этой игры, но что одной такой карты недостаточно, чтобы игру вообще начинать. Также она думала о том, что если бы на перекрестке Сонён камера видеонаблюдения запечатлела Пак Вону, движущегося в направлении горы Сонёнсан, то можно было бы инициировать тщательный поиск и найти тело. Однако полиция поспешно решила, что это был побег, и ничего не предприняла, что не могло не вызывать сомнений и подозрений. Прошло уже два года. Следы давно исчезли, и даже если бы они нашли что-то, связь с делом была бы слишком слабой. Крепко задумавшись об этом, ребята незаметно для себя миновали цветочный магазин и дошли до пешеходного перехода, где Сынтэк повернулся к Наин и решительно сказал, что не может одобрить ее самопожертвование:

– Обещай мне одно. Как бы ни было трудно и как бы ты ни злилась, не раскрывай свои способности. Никогда.

– Это не так сложно… Наш род окажется в опасности?

– Да. Одного твоего слова достаточно, чтобы люди сочли все, что ты говоришь, ложью.

Наин называла такие слова «вырванными из костей». Глубокие раны оставляют следы даже на костях.

– Люди такие. Если найдут хоть одну неверную деталь, то все посчитают ложью.

Одна неверная деталь. Возможно, и в деле с исчезновением Пак Вону была такая деталь. Может быть, дело оказалось в том, что он дружил с Квон Тохёном. Единственный факт, что Пак Вону пошел встретиться с Квон Тохёном, мог превратить все в ложь. На пешеходном переходе Наин снова заговорила. Сынтэк казался надежным и верным помощником и партнером, поэтому она решила, что можно поделиться с ним своим планом.

– Если все перепробуем и ничего не выйдет, я использую последний метод.

– Какой?

– Заставлю того старшеклассника признаться.

Если они действительно были друзьями и если в душе Квон Тохёна осталось место для сожалений хотя бы размером с игольное ушко, нужно надавить на него. Наин думала именно так. Найти это место будет непросто, но она собиралась попробовать.

Однако стоило Наин увидеть, что Мирэ, которая должна в это время быть в учебном центре, стоит перед ее дверью с черным зонтом, как она поняла, что сказать правду должен не только Квон Тохён. Она тоже должна была кое в чем признаться.

Когда Наин приблизилась к Мирэ, подруга повернула голову.

– Выглядишь как мокрая крыса.

Должно быть, она имела в виду, что Наин нужно как можно быстрее привести себя в порядок, ведь в таком виде разговаривать невозможно. Чжимо, которая, по мнению Наин, должна была быть дома, дома не оказалось. Проверив телефон, Наин увидела два пропущенных звонка от тети. Видимо, она не слышала их из-за шума дождя. Снимая мокрую одежду в ванной, Наин позвонила Чжимо. Та сообщила, что ушла на срочную встречу. Вспомнив, что больше нет смысла ничего скрывать, Чжимо исправилась, что на срочную встречу с представителями их расы. Она не сказала, к какому часу освободится, но из слов, что она может ложиться спать, Наин поняла, что Чжимо вернется после полуночи. Положив телефон на полку, она включила воду. Ее мысли были заняты тем, что нужно успеть принять душ, пока Мирэ не допила сок, который Наин предложила ей на время ожидания.

Сок остался нетронутым. Сидевшая на диване Мирэ продолжала смотреть в свой телефон, даже когда услышала, как подруга вышла из ванной. Наин, обернув полотенце вокруг еще влажных волос, села напротив. Она колебалась, не пойти ли ей досушить волосы феном, но не хотела заставлять Мирэ ждать еще дольше. Наин понимала, что Мирэ пришла не просто так.

– Как же учебный центр?

– Учитель сказал, что у него появились срочные дела. В выходные будет дополнительное занятие.

Это послужило Наин хоть каким-то утешением. Значит, дело не было настолько срочным, чтобы Мирэ бросила занятия и пришла к ней. Возможно, она просто решила занять свободное время. Ведь если бы Мирэ вернулась домой, то оказалась бы там одна. Гостить у подруги гораздо лучше, чем сидеть одной в пустой квартире. Да, не стоит волноваться. Другу не обязательно иметь вескую причину, чтобы прийти в гости.

– Мама сказала, что видела тебя.

Ага, значит, все же была причина для ее визита.

– Нет, я просто зашла, чтобы сообщить о находке. Вот и все.

– Ты точно знала, куда шла. Именно в полицейский участок.

Взгляд Мирэ был холодным и пронзительным, словно у детектива, выискивающего малейшие зацепки во внешнем виде и словах подозреваемого. В такие моменты Мирэ становилась все больше похожей на свою мать.

– Что же ты нашла?

Мирэ всегда отбирала у Наин телефон и нажимала отбой, когда звонили мошенники и рассказывали, что кто-то пытался получить доступ к ее банковскому счету.

– Ты хотела сообщить о находке в отдел по расследованиям исчезновений? Не в бюро находок? – Словом, подруга не собиралась верить в нелепые оправдания.

– Я просто заблудилась. Полицейский участок оказался очень большим.

Мирэ обычно не злилась, но, когда все же сердилась, становилась страшнее любого взрослого. Она не выплескивала гнев впустую. У Мирэ была высокая точка кипения. Если Наин быстро заводилась и злилась по любому поводу, то Мирэ сдерживалась до последнего, а потом взрывалась. Больше всего Наин пугало то, что чем сильнее внутри злилась Мирэ, тем спокойнее становилась внешне. Когда Наин злилась, у нее было ощущение, что кровь закипает, а Мирэ говорила, что у нее кровь остывает. Жуткое выражение. Казалось, что оно было наполнено намерением раздавить оппонента логикой и хладнокровным расчетом.

– Я не собираюсь выспрашивать, если ты не хочешь говорить. Не хочешь – не надо. Но не делай из меня дуру, утверждая такие нелепости.

Мирэ говорила, что привыкла сдерживаться. А выражение про остывающую кровь объясняла тем, что когда хочется ворваться в комнату к родителям, крича и требуя прекратить ссору, но сдерживаешься снова и снова, то в какой-то момент кровь начинает остывать. В ту ночь, когда она впервые ощутила это, она не могла уснуть, потому что дрожала всем телом. Поэтому Наин становилось грустно, когда Мирэ сердилась. Сначала страшно, потом грустно. Когда Мирэ злилась, то переключала на себя все мысли и внимание Наин.

– С чего бы мне делать из тебя дуру? – возмущенно проворчала Наин. Она чувствовала себя ничтожной, обижаясь на замечание разъяренной Мирэ. Если бы она была на месте подруги, то тоже бы так рассердилась. Как тогда, когда ей было пятнадцать и Наин злилась, глядя на Хёнчжэ, которого травили в классе, а потом нашла его главных обидчиков и разбила им носы. Наин понимала, что должна извиниться перед Мирэ по меньшей мере двенадцать раз.

Да, сначала нужно извиниться. Ведь Мирэ беспокоилась. Глядя в ее глаза, не выдававшие никаких эмоций, Наин заговорила. Ей не хотелось расстраивать подругу.

– Я действительно не хотела тебя обманывать, прости.

Хоть это и звучало как попытка замять неудобную тему, лучше было сказать это сейчас, чем опоздать с извинениями. Наин уткнулась лбом в стол. Над ее головой послышался голос Мирэ:

– Ты выглядела серьезной. Там, в полицейском участке.

Наин положила подбородок на стол.

– Мама сказала, ты испугалась, когда она тебя окликнула, и убежала. Сказала, что видела тебя перед отделом по расследованию исчезновений. Волновалась, не случилось ли что-то в школе.

– Конечно, тетя могла так подумать. Прости, я не хотела ее беспокоить.

– Она знает, что ты скорее ударишь обидчика, чем будешь страдать втихую, поэтому сильно не переживает. Но все равно мама сказала мне, вот я и решила проверить, все ли в порядке.

– Да-да. – Наин закивала так сильно, что ее подбородок соскользнул со стола. Полотенце, обернутое вокруг головы, упало на пол.

– Так что, ты точно не из-за мамы туда пошла?

Наин выпрямилась и снова кивнула. Ее еще не высохшие волосы тяжело покачивались.

– Ну, вот и все.

– Ты успокоилась?

– Я не сердилась.

– Значит, успокоилась.

Холодные глаза Мирэ стали мягче. Различать это могли только Наин и Хёнчжэ. Пытаясь разрядить неловкую ситуацию, Наин широко улыбнулась, но Мирэ продолжила говорить с бесстрастным выражением лица, словно нарочно не хотела улыбаться:

– Не зря пришла, но ничего не выяснила. Не думаю, что ты просто так пошла бы в полицию и вряд ли потерялась бы, как дура.

– Ничего серьезного.

Это значило, что пока она не может рассказать.

– Я пришла, потому что мне стало интересно, что могло так тебя отвлечь, что ты забыла о нашей встрече. А когда увидела тебя промокшей до нитки, то думала, что мне стоит сделать вид, будто я ничего не знаю.

– Встрече? – Наин удивленно распахнула глаза.

– Да.

– О какой встрече ты говоришь?

– Ну, как минимум о фильме. Хёнчжэ, я… – Мирэ указала на Наин пальцем. – И ты.

Через три секунды Наин закричала:

– Боже!

Ее глаза, ноздри и рот одновременно раскрылись. Она совершенно забыла о встрече в кинотеатре. Наин вспомнила, как в субботу утром в цветочном магазине ее телефон разрывался от звонков, а она просто перевернула его экраном вниз. Мирэ выглядела так, будто догадывалась, что Наин так себя и поведет. Если бы ее выражение можно было перевести в слова, это было бы «Теперь-то вспомнила, дуреха».

– Ты странная. Ты всегда была странной, но сейчас особенно.

У Наин явно накопилось множество вещей, за которые нужно было извиниться. С тех пор как на ее пальце появился росток, обычная жизнь, которую она вела, определенно сошла с привычного курса. В такой ситуации лучше всего было быстро извиниться и объясниться.

– Но я все равно хотела рассказать тебе о том, что Квон Тохён схватил меня за горло. Мне показалось, что это важно и для Хёнчжэ.

– Схватил за горло?

Мирэ выглядела так, словно слышала об этом впервые. Наин тоже удивилась.

– Ты не знала?

– Что он схватил тебя за горло?

– Хёнчжэ не рассказывал?

– Квон Тохён?

– Да что с тобой и Хёнчжэ в последнее время?

Мирэ внезапно замолчала, словно пыталась сдержать взрыв эмоций.

Когда кровь сильно остывает, она превращается в лед. Взрыв при точке кипения – это ярость и презрение, а взрыв при точке замерзания – это боль и печаль. Глядя в глаза Мирэ, Наин остро почувствовала это. Мирэ не злится, ей грустно. Наин знала это, потому что они друзья. Значит, она причинила ей боль тем, что что-то скрыла. Скрыла, а не раскрыла. Это может показаться нелогичным, но раны заживают не только при прикосновении. У Наин тоже были шрамы, потому что что-то скрывала Мирэ. У них у обеих были секреты друг от друга, и это ранило их.

В конце концов Мирэ засобиралась домой. Наин предложила проводить ее, Мирэ, крепко сжимая зонт в руке, сказала, что это необязательно. Тогда Наин сама решила дойти с ней хотя бы до ворот. К счастью, против этого подруга не возражала. Продолжение разговора могло плохо повлиять на их и без того натянутые нервы, поэтому расставание было своего рода выгодным для обеих сторон перемирием. Переступив порог, Мирэ резко обернулась и посмотрела на Наин. Это означало, что Наин пока не нужно следовать за ней. Мирэ глубоко вдохнула и выдохнула, затем заговорила. Ее голос звучал так же спокойно, как и прежде.

– Ты можешь сейчас рассказать мне свой секрет?

Наин, задумавшись, покачала головой.

– Я тоже. Сейчас не могу, – произнесла Мирэ.

Наин, уступая, кивнула. Из-за того, что подруга остановилась спиной к уличному фонарю, выражения ее лица было не разглядеть. Ранее, стоя под душем, Наин не раз успела мысленно представить, как признается Мирэ во всем. Она так хотела рассказать свой секрет, что добавила в фантазию деталь, будто даже показывает Мирэ один из проростков, спрятанных в пакете из-под конфет в ящике стола. Но в действительности оказалось совсем не так просто взять и открыть рот. Потому что Мирэ наверняка бы отшутилась. Она не поверила бы и сказала, чтобы Наин прекратила выдумывать и поделилась настоящим секретом. Если бы Наин продолжала настаивать, совершенно серьезно показав побег и сказав, что это выросло у нее на пальце, Мирэ, возможно, посмотрела бы на нее с раздражением. А если бы она сказала: «Неужели я пришла сюда в это время только ради твоих шуток?» – что тогда? Если бы правда не дошла до Мирэ и Наин, пришлось бы признать, что это была шутка… Наин уставала даже от мысли о том, чтобы объяснить свою уникальность, как и предсказывала ее тетя. Мирэ наверняка не поверит. Ведь сама Наин сначала тоже не поверила, поэтому ничего не могла сказать. Не раскрыв своей сути, она не могла рассказать и о том, что на горе Сонёнсан находится могила Пак Вону.

Спина возвращающейся домой Мирэ казалась чужой. Хотя Наин видела ее много раз, сегодня она выглядела особенно странной, пугающей и мрачной. Означало ли то, что она не раскрывала свой секрет, что они отдаляются друг от друга? Когда появляется что-то, о чем невозможно говорить, возникают ли и расстояния в отношениях? Тогда значит ли, что если так и не сказать, то они разойдутся так далеко, что в конце концов станут чужими? Скрывая одно, начинаешь скрывать и другое, и это все растет и растет, как снежный ком. Наин хотела сейчас же побежать и остановить Мирэ, рассказать ей все. Ей было все равно, поверит подруга или нет, лишь бы выслушала. Но ноги не двигались. Она долго стояла на месте, надеясь, что Мирэ обернется, но та так и не оглянулась ни разу и, не остановившись, вскоре исчезла из виду. Теперь Наин смутно начала понимать, что имела в виду ее тетя, говоря о рефлекторных действиях, которые совершаешь из мысли о том, что ты другой. Не полностью поняла, но немного.

Сегодня выдался особенно тягостный день. Наин намазала джем на влажный кусок хлеба, съела два куска сразу и легла в кровать. Мирэ должна была уже дойти до дома, но от нее не пришло сообщения о том, что она добралась. Общий чат, где они втроем переписывались, давно уже упал в самый низ мессенджера. Попытавшись вспомнить, о чем был их последний разговор, Наин сдалась. Казалось, что ничего не изменилось, но мир, в котором жила Наин, изменился. Вещи, которые она считала всем своим миром, потихоньку, бесшумно отдалялись. Действительно ли это из-за ее секрета? Сколько Наин ни думала, ответ найти не могла.

Чжимо, вернувшаяся на рассвете, грубо сбросила обувь в прихожей и прошла в свою комнату. В ее шагах чувствовался гнев. Наин, которая все еще не могла уснуть и только ворочалась в кровати, тихо постучалась к ней. Чжимо, удивившись, открыла дверь, и Наин порывисто обняла ее. Чжимо спросила, что случилось, потом попросила показать лицо, а в конце концов обняла племянницу за плечи.

Чжимо долго обнимала Наин, затем тихо сказала:

– Я тоже такое чувствовала.

Чжимо удивительная, подумала Наин. Она ведет себя так, будто понимает все без слов. Всегда. Возможно, если бы Наин притворилась, что ничего не знает, как советовал Сынтэк, все проблемы могли бы легко разрешиться. Тогда бы она не забывала о встречах с друзьями и Квон Тохён не схватил бы ее за горло. Как сказал Сынтэк, есть проблемы, которые не может понять человек, не принадлежащий земной экосистеме. Никто не станет винить Наин за то, что она не раскрывает правду. Ведь никто ничего не знает.

Но как ни посмотри, молчать – это не решение. Это просто сокрытие проблемы, которую нужно решить, навечно.

В тот день Наин ночевала с Чжимо в одной кровати. Она до рассвета молча смотрела в темное небо за окном. Долгие размышления привели ее к решению. Она должна раскрыть все. Раскрыть все секреты. Сделать так, чтобы не осталось никаких тайн. Это был способ, который больше всего подходил ей.

Хозяйка дома, которая занималась садом на заднем дворе, протянула Наин помидор. Изначально семья хозяйки жила на обоих этажах, но после того, как дети съехали, родители убрали внутреннюю лестницу и стали сдавать второй этаж. По сравнению с первым, здесь жилой площади было меньше, но помещение смогли сделать отдельным жильем благодаря обустроенной террасе. Снаружи сделали отдельную лестницу, а раздвижную дверь, ведущую на террасу, переделали в главный вход.

Когда Чжимо впервые пришла в этот дом, двор встретил ее засохшими растениями. Под неухоженной хурмой лежали остатки плодов, упавших и сгнивших несколько лет назад, а мертвые цветы на клумбе под забором походили на окаменелости. В то время хозяева дома работали на мебельной фабрике неподалеку, где с утра до вечера строгали и шлифовали дерево, и у них не было времени собирать и сушить плоды хурмы или ухаживать за клумбой.

Хозяйка дома с усталым видом показала дом Чжимо. Она сказала, что днем на первом этаже никого не бывает, так что можно шуметь сколько угодно, соблюдать тишину нужно только по утрам. Затем она мимоходом бросила косой взгляд на Наин, которая сидела в детской коляске. Чжимо сказала, что ребенок спокойный и по ночам не плачет, после чего они заключили договор. Затем Чжимо спросила, можно ли ухаживать за клумбой, и хозяйка, оглядев запущенные растения, равнодушно кивнула.

Владельцы дома были настолько заняты, что в день, когда на верхний этаж въехали новые жильцы, толком даже не успели обменяться приветствиями. Несколько дней Чжимо их не видела. Но ровно через неделю после переезда, когда хозяева вернулись с работы на мебельной фабрике почти в полночь, их ожидал сюрприз. Во дворе, где еще утром были лишь засохшие травы, теперь росли неизвестные им растения. Хозяева были настолько поражены, что не могли найти слов, а потом вдруг рассмеялись, увидев красиво обустроенную клумбу, и почувствовали себя счастливыми.

На следующий день они пришли на второй этаж с угощениями, спросили, когда Чжимо успела привести клумбу в порядок, как называются эти растения и как за ними ухаживать. С тех пор, как сильно бы хозяева ни уставали после работы, по возвращении домой они обязательно уделяли время растениям в саду. Хотя спали они меньше, лица их светились. Чжимо как-то сказала, что это оттого, что у них появилось, за что нести ответственность.

Помидор, который дала Наин хозяйка, вырос в огороде. Кусая другой помидор, хозяйка вполголоса рассказала Наин, что видела прошлой ночью. Оказывается, Чжимо долго стояла во дворе, тяжело вздыхая. Хозяйка посоветовала Наин пораньше вернуться вечером домой, поужинать с тетей и спросить, что случилось. Наин кивнула, но про себя решила не спрашивать у Чжимо, что произошло. Сейчас она не хотела знать. Не хотелось добавлять еще одну заботу ни себе, ни тете. Иначе все могло совсем выйти из-под контроля.

По дороге в школу Наин заметила на автобусной остановке объявление об исчезновении Пак Вону. В прошлый раз она сказала отцу пропавшего старшеклассника, что здесь никто не будет его читать, но мужчина все же приклеил его, и Наин подумала: потерять кого-то – значит стремиться оставить его имя даже за пределами мира. Все равно что написать имя на песке, даже если его смоет волной.

С Мирэ они только поздоровались. И то хорошо, что хоть поздоровались. Казалось, они помахали друг другу только потому, что встретились взглядами. Не осмеливаясь подойти к Мирэ, Наин думала, что было бы хорошо, если бы подруга сама подошла. Но Мирэ ни разу не подошла к ней до обеда, а потом отправилась в медпункт. Наин подумала, что, возможно, Мирэ ее избегает. Она понимала, что подруга не из тех, кто стал бы нарочно игнорировать кого-то, но в такой ситуации мысли становились поверхностными.

Обед с Хёнчжэ тоже был не таким, как раньше. Они ели молча. Все казалось странным без видимой причины, но Наин решила, что просто сложилось такое настроение. Придумывать смысл каждой мелочи – не лучшее решение. Перебирая ложкой анчоусы, которые не собиралась есть, Наин заговорила:

– Почему ты не спрашиваешь, где Мирэ?

– Она пошла в медпункт, – ответил Хёнчжэ.

– Она тебе написала? – Наин мгновенно почувствовала обиду.

– Мы встретились по дороге из класса.

В шумной столовой Хёнчжэ спокойно сказал низким и глубоким голосом:

– Я не рассказывал о твоей стычке с Квон Тохёном, потому что думал, что, если ты сама расскажешь Мирэ, ей будет менее неприятно.

– Ты слышал, что мы поссорились?

– Нет. Но догадаться нетрудно.

– Ах.

– Судя по всему, ты промолчала, а потом Мирэ поймала тебя на этом.

– Кажется, меня отчитали.

– Да, трудно представить, что вы с Мирэ могли поссориться.

Мирэ считала, что ссоры разрушают отношения. Поэтому она терпела до последнего и постоянно контролировала свои эмоции. Прикидывала, уместно ли в данной ситуации злиться, нет ли в ее гневе чего-то недостойного. И только если после долгого остужения эмоций злость оставалась, она начинала говорить. Сдержанно, следя за тем, чтобы не повысить голос. Вчера Мирэ разговаривала спокойно. Она не торопила Наин с ответом. До тех пор, пока не узнала об еще одном инциденте, который Наин скрывала от нее. Она не хотела обвинять, но все же начала. Хотелось пойти в медпункт и объяснить, что у нее были веские причины, попросить, чтобы Мирэ перестала злиться. Но так как Наин не смогла объяснить все сразу, она оказалась в безвыходном положении. Ее это расстраивало. Ведь и Мирэ, и Хёнчжэ тоже что-то скрывали. Почему же сердце так несправедливо? Если подумать, она бы тоже разозлилась, если бы оказалась на месте Мирэ. Узнав, что Мирэ кто-то схватил за горло и она скрыла это, Наин бы чувствовала обиду, тревогу и гнев и, вероятно, злилась бы даже сильнее, чем Мирэ. Проблема была в том, что она все понимала только головой, но не сердцем. Конечно, Мирэ было на что злиться, но подавить обиду Наин не могла. Она ведь хотела рассказать. Обо всем: почему Квон Тохён схватил ее за горло, почему она в последнее время такая рассеянная. Но ни одна из этих тем не далась бы легко. Одна была слишком тяжелой, другая слишком огромной.

Наин тяжело вздохнула, а Хёнчжэ заговорил удивительно спокойно. Обычно он был более нетерпеливым, чем Наин, и ненавидел ссоры, всегда торопил подруг мириться.

– Это всего лишь вопрос времени. Сейчас не время, но это не значит, что время никогда не придет. Значит, однажды она все расскажет и ты тоже расскажешь.

Иногда друзья кажутся чужими. В такие моменты невольно думаешь, что ты прошел сквозь ворота, через которые уже не вернуться обратно.

– Я тоже однажды расскажу.

Хёнчжэ ненавязчиво намекнул, что тоже ищет подходящий момент. Это было непривычно – чувствовать себя отдалившимися друг от друга, словно вершины треугольника в одном пространстве. Наин верила, что вскоре все вернется на свои места, но немного боялась. Боялась, что Хёнчжэ ошибается и что все трое упустят этот момент.

Сокгу хотел выпендриться, обещал показать, как едет на велосипеде, не держась за руль, но упал и после этого спокойно повел ее велосипед. Когда они вышли на окраину города, цепь велосипеда заскрежетала громче. Время шло, и, прежде чем все оставшееся заржавеет и исчезнет, нужно было как можно скорее выудить то, что можно было спасти. Именно поэтому Наин предложила Сокгу отвезти его домой после додзё. Сокгу, подумав, что ослышался, сначала потер ухо пальцем, но потом осознал, что за этой щедростью кроется что-то другое, и послушно последовал за ней. Правда, все же попытался окликнуть ее, откашлявшись. В его голосе чувствовалась решимость, словно он готовился к чему-то важному.

Вместо того чтобы отозваться, Наин встала перед Сокгу, преградив ему путь. Разговор, который она планировала завести, был не из тех, что можно беззаботно вести на ходу. Сокгу удивленно отступил на несколько шагов назад.

– Я знаю, что тебе нравится Хёчжон-онни.

На лице Сокгу сразу отразилось признание этого факта без всякого отрицания. Заикаясь, он спросил, откуда она узнала. Наин чуть не ответила, что это и так всем известно, но сдержалась. Если бы она раскрыла, что все в курсе, равноценный обмен информацией не состоялся бы.

– Ты же знаешь, я всегда все быстро замечаю.

– О чем ты говоришь? Ты вообще не замечаешь ничего.

– Правда? Тогда, наверное, и Хёчжон-онни уже все знает. Если я позвоню и спрошу…

– Эй-эй-эй, постой!

Сокгу поспешно остановил ее за руку, тянущуюся к карману за телефоном. Она не упустила момент и другой рукой сама схватила Сокгу.

– Может, обменяемся информацией?

Сокгу не смог вырваться и только удивленно вытаращил глаза. Для него это был неожиданный поворот. Но вроде бы он решил дослушать ее до конца, подумав, что Наин не издевается и не вымогает что-то, а действительно предлагает обмен информацией. Наин аккуратно убрала руку Сокгу со своего запястья и достала из кармана фотографию.

– Вот, смотри.

Как только она добралась сегодня до додзё, то первым делом взяла фотографию. Хотя она и понимала, что это невозможно, ее тревожило, что Квон Тохён может догадаться о ее планах, проникнуть в кабинет директора и уничтожить фотографию. Истине нужна была наклейка «Осторожно, хрупкое». Точнее, нельзя было вообще позволять кому-либо к ней прикасаться, так что следовало бы обклеить ее наклейками с изображением черепа. В противном случае истина слишком легко могла потеряться, испортиться или поблекнуть в руках других людей. Наин хотела бы спрятать улики в подземном бункере, недоступном для посторонних, пока не соберет их все воедино. Но это было невозможно, и истина оставалась крайне уязвимой. Увидев фотографию, Сокгу резко посерьезнел. На его лице появилась непреклонная решимость, и лишь в глазах читалась усталость.

Но поговорить все равно было нужно.

– Мне нужно спросить тебя об этом.

Сокгу, с трудом оторвав взгляд от снимка, посмотрел на Наин и улыбнулся. Это была запоздалая попытка сделать вид, как будто он не понимает, о чем речь.

– Где ты нашла эту фотографию? Я думал, что потерял ее.

Когда Сокгу попытался вырвать у нее снимок, Наин увернулась и спрятала его обратно в карман.

– Вы ведь были друзьями, не так ли? Ты и те двое.

– Мы вместе ходили в додзё. Когда с кем-то проводишь много времени, вы становитесь друзьями.

Сокгу, казалось, внезапно вспомнил давно забытое и сказал, что эту фотографию сделали, когда он выиграл соревнование. Но не упустил возможности добавить, что это было так давно, что он почти ничего не помнит. Он пытался отстраниться. Отступить от прошлого к настоящему, от тех двоих к самому себе.

Наин обдумывала сказанное Сокгу и пришла к выводу, что те двое, по крайней мере, знали друг друга не только в лицо. Сокгу, заметивший ее задумчивость, начал заметно волноваться.

– Я правда ничего не знаю.

– Как ты можешь говорить, что ничего не знаешь, если я еще ничего не спросила?

Сокгу замолчал. Казалось, он чувствовал, что с каждым словом все больше загоняет себя в угол.

– Поздно уже. Я пошел. Ты тоже будь осторожна.

Сокгу без колебаний развернулся и пошел по дороге, по которой они пришли. Наин крикнула ему вслед:

– Трус. Тебе от этого легче?

Если бы ее спросили, действительно ли она так думает о Сокгу, она бы ответила «нет». Тем более что улица была почти не освещена фонарями, так что фигура Сокгу, утопающая в темноте, выглядела не столько жалкой, сколько грустной. Это зрелище вызывало сложные и противоречивые чувства. В порядке ли был сам Сокгу? Надо было сначала спросить об этом. Ведь он потерял близкого друга. Но вместо этого Наин спросила:

– Тебе не жаль Пак Вону?

Сокгу остановился и обернулся.

– Что ты знаешь, раз так себя ведешь? – Его голос звучал напряженно.

– Если я скажу тебе, что я знаю, ты скажешь мне правду?

– Мне нечего тебе сказать.

– Врешь.

– Прошло два года.

– Всего два года.

Наин подумала, что это и есть тот момент, о котором говорила Чжимо. Момент, когда слова могут что-то изменить. Нельзя его упускать.

– Если оставить все как есть, пройдет двадцать лет. И тогда ты действительно ничего не сможешь сказать.

Сокгу молчал. В темноте было трудно различить его выражение лица. С одинаковой уверенностью можно было сказать, что он смотрит как на Наин, так и на что-то другое.

Через некоторое время Сокгу сердито заговорил:

– Не знаю, что ты видела или слышала, почему вдруг заинтересовалась этим делом, но не пытайся играть в детектива лишь из любопытства.

– Тогда помоги мне, чтобы я не выглядела дилетанткой.

– Почему я должен тебе помогать?

– Ты же говорил, что вы втроем дружили.

– Но почему именно ты? С какой стати ты спрашиваешь меня об этом? – Голос Сокгу звучал колюче. Но говорил он так скорее обороняясь, чем угрожая. Наин не ожидала, что Сокгу легко согласится помочь, но также и не предполагала, что он будет настолько насторожен. Голова у нее разболелась. Затягивать разговор было бессмысленно. Стоило воспользоваться малейшей возможностью, пока Сокгу полностью не закрылся.

Наин задумалась на мгновение. Она прикидывала, как может отреагировать Сокгу на ее слова, насколько вероятно, что Сокгу причастен к происшествию, и насколько тяжело будет сказанное ею. Сможет ли она нести ответственность за свои слова? Смогут ли они решить ситуацию? Действительно ли это лучший выбор?

– Я все видела.

Наин посмотрела Сокгу прямо в глаза и произнесла:

– Я знаю, где Пак Вону.

Если все было предопределено заранее, то Сокгу тоже был на месте преступления. Но пока оставалось непонятно, добрый он или злой, союзник или враг. Чтобы выяснить это, Наин спросила его напрямую. Сокгу сделал шаг вперед под уличный фонарь. Увидев его на свету, она поняла: он не зло и не враг. Сокгу выглядел опечаленным.

Он действительно скучал, как оказалось. Наин это принесло облегчение.

Пак Вону был необычным ребенком. Он всем говорил, что в детстве встретил инопланетянина. Раньше это можно было оправдать богатым воображением, но с возрастом такое объяснение уже не подходило. С возрастом появляются темы, о которых не следует говорить, и одна из них – инопланетяне. Когда Пак Вону исполнилось четырнадцать, о нем пошли слухи. Говорили, что он сошел с ума от шока после смерти матери или что у него есть какие-то психические отклонения. Дети постепенно начали избегать странного мальчика. Сокгу сказал, что как раз примерно в то время Пак Вону и Квон Тохён тоже стали отдаляться друг от друга.

Мирэ узнала, что ее мама и папа познакомились в университете, где оба присоединились к студенческой рок-группе Howl, и очень удивилась. Она выразила свое удивление так громко, что люди в кафе стали оборачиваться на них. Папа, похоже, посчитал ее реакцию забавной или же просто с головой ушел в воспоминания о тех временах, потому улыбнулся. На его подбородке виднелась небрежная щетина. Мирэ сначала подумала, что он был слишком занят и не успел побриться, но оказалось, что отец решил отрастить бороду. Однако его борода была далека от стильной и густой и больше напоминала усы старого бюрократа из эпохи Чосон. Или усы сома. Хотя Мирэ хотелось сказать, чтобы он не отращивал бороду, она этого не сделала. В конце концов, если папа хочет отрастить бороду, какое значение имеет чужое мнение? Тем более кто смог бы переубедить человека, который в свои сорок восемь лет решил продолжить учебу и собирался поехать за этим в Германию? Не стоило тратить силы. Важно то, что ее мама и папа встретились благодаря рок-группе. Она знала, что они познакомились в университете, но факт, что их свел рок во всех смыслах этого слова, оказался для нее неожиданным и забавным.

«Изменить мир с помощью музыки» – таким был лозунг Howl. Члены группы играли на поломанных бас-гитарах, гитарах и барабанах, которые уже нельзя было починить. Папа Мирэ думал, что это символизировало их страстное отношение к музыке. Мирэ спросила, почему студент художественного факультета вдохновился страстной игрой на инструментах. Папа просто сказал, что ему нравятся слова «страстный» и «изменить», и улыбнулся. Такие понятия, как «страсть» и «перемены», действительно хорошо ему подходили.

Оказалось, что студенческий музыкальный клуб, который, как думала Мирэ, занимался рок-концертами, на самом деле объединял активистов, призывавших к борьбе за права человека. Иногда они действительно устраивали концерты или ходили на чужие рок-выступления, но тратили на это лишь около десяти процентов своего времени. Консервативная университетская администрация ненавидела перемены, реформы и протесты. Чтобы выжить в условиях строгого надзора, членам клуба нужно было прикрытие, и они выбрали рок-группу, просто потому что основатель клуба и первый его президент любил рок. То есть никаких особых причин для выбора именно рок-направления не было. Они не врали, что хотят изменить мир с помощью музыки. Просто вместо того, чтобы играть на инструментах, члены клуба брали их с собой на протесты.

На собрании для новичков, на котором папа Мирэ узнал об истинной цели клуба, большинство студентов отозвали свои заявления на вступление. Остались только двое – тут Мирэ прервала рассказ отца, спросив, не они ли это были, ее родители. Отец кивнул. На втором собрании клуба, где единственными новыми участниками были ее родители, старшие члены безо всяких поздравлений и расшаркиваний начали планировать участие в апрельском протесте против крупных корпораций, которые ущемляли права временных работников. Отцу не понравилось, что старшекурсники ведут себя высокомерно, но мама, тихонько щелкая по клавишам мобильного телефона, внезапно предложила посетить на следующей неделе мероприятие в память о жертвах производственных травм. Организаторы встречи хотели, чтобы все участники выражали свои чувства так, как им удобно, и призывали к уважению всех прав человека. Мама добавила, что эта встреча идеально подходит для Howl. То, что их поломанные инструменты почти не издавали звук, вовсе не значило, что они мешают выражать чувства, поэтому можно взять гитары и пойти на площадь.

В тот момент отец понял две вещи. Во-первых, что инструменты в клубе были поломаны не из-за страстной игры, а из-за того, что их брали на протесты и использовали там. А во-вторых – что он влюбился и рядом сидит его будущая жена.

Папа долгое время оставался для мамы хорошим другом. Хотя он не мог пить с ней наравне, но всегда заботился о ней, когда она напивалась, и всегда был готов купить ей мороженое, чтобы облегчить похмелье. Когда мама готовилась к экзамену на полицейского и оставалась в библиотеке до поздней ночи, папа сидел рядом, читая книги или рисуя, и снабжал ее энергетиками и закусками. Папа был рад оставаться в роли друга. Но лишь пока у мамы не появился парень. Мама, которая казалась полностью погруженной в учебу, внезапно начала с кем-то встречаться, и эти отношения продлились четыре месяца. За это время папа похудел на одиннадцать килограммов. Любовь папы к маме была чистой и искренней, и эти четыре месяца оказались для него сущим адом. Тогдашний парень мамы был настолько привлекательным, что участвовал в модельных съемках. Маме нравились его длинные волосы, и папа впервые отрастил волосы до плеч. Он показал Мирэ фотографии того времени. Несмотря на опасения, выглядел он вполне неплохо.

Когда мама страстно отлюбила своего парня и затем спокойно с ним рассталась, папа скромно признался ей в любви, предложив начать отношения и никогда не расставаться. Если бы они не развелись, это признание могло бы показаться трогательным и романтичным. Но оно осталось ничем не примечательным. Признание было скучным, а расставание еще более обыденным.

Мирэ не понимала, зачем папа рассказывает о своей неудачной любви. Ей это было не особо интересно. Она смотрела на него с равнодушием, а потом поняла: папа просто хотел поговорить. Ему неважно, кто слушатель. Он уже почти семь лет не мог завести новые отношения и продолжал жить в воспоминаниях о расставании. Осознав это, Мирэ твердо решила никогда не становиться такой, как он.

Дни, когда она встречалась с папой, всегда давались ей тяжело. До назначенного часа она чувствовала себя плохо из-за предстоящей встречи, а после – из-за того, как она прошла. Иногда смешанные чувства не отпускали ее до следующего дня. Встречи с папой были испытанием, но она продолжала встречаться с ним по одной причине: он все-таки ее отец. Она не хотела добавлять ему еще одну горечь в жизни. Папа был ранимым человеком. Он часто плакал, легко ощущал одиночество. Он был чрезмерным романтиком, но также легко впадал в уныние. Папа видел мир пустым без любимых, считал, что жить стоит только ради тех, кто рядом. Поэтому после развода с мамой он все больше ощущал бессмысленность жизни. В детстве Мирэ этого не замечала, но с каждым годом все больше осознавала, что папа становится пустым.

Папа всегда так сильно любил маму, что Мирэ не могла понять, почему они развелись. Хотя сейчас она тоже не до конца это понимала. Но теперь ей кое-что стало ясно. Любовь бывает разной, и она не решает всех проблем. Любовь сама по себе ничего не изменит. Любовь – это самый красивый оптимизм в мире, но оптимизм ничего не меняет.

Папа считал, что любовь – это что-то неподвижное, но для мамы любовь, вероятно, была подобна текущей реке. Если бы они были одним потоком, то смогли бы вместе впасть в море, но папа не мог этого сделать. Хотя они любили друг друга, их любовь была разной. Важно, течет ли вода или стоит, горячая ли она или холодная, пресная или соленая. Для того чтобы любовь продолжалась, недостаточно просто сказать «люблю», нужно, чтобы чувство было искренним. Папа, оставшийся на месте, всегда чувствовал себя одиноким, глядя на движущуюся вперед маму. Его одиночество не было ее виной. Папа понимал, что должен справляться с этим сам. Поэтому Мирэ всегда было тяжело видеть отца.

Единственным способом для мамы и папы не расстаться было остаться друзьями. Потому что при сильном отталкивании они бы только разошлись еще дальше. Но папа и мама забыли одну важную вещь: они были одним целым, когда на свет появилась Мирэ. И она стала свидетелем того, как мир, казавшийся ей цельным, вдруг распался на две части. Теперь она не верила в вечные отношения. Любовь и одиночество разрушают их.

После долгого монолога папе стало неловко, и он спросил, как у Мирэ дела в школе и хватает ли ей денег. Мирэ положила в рот кусочек льда и кивнула. Папа слишком увлекся своим рассказом, и это было ей привычно. Он был очень чутким, но не всегда замечал, когда следовало остановиться и дать другому высказаться. Возможно, она даже начинала понимать маму, которая устала постоянно подстраиваться под него. И снова, прежде чем лед у Мирэ на языке успел растаять, папа заметил, что не так уж все и плохо.

– Выражение лица, с которым ты поглядываешь на телефон, отличается от обычного.

– Разве? Я бы так не сказала.

Мирэ закинула телефон в сумку.

– Просто скучно. Ждала, когда папа закончит говорить.

Она выпалила это слишком быстро, не заботясь о тоне, и не смогла скрыть смущения. Папа тихо кивнул и, взяв в руки поднос с пустой чашкой, встал. Потом они вместе прошлись до турникетов метро. Папа, неловко размахивая обеими руками, сказал:

– Мириться надо быстро-быстро. Так лучше всего.

Интересно, как он может так говорить, если сам так никогда не поступал? Или это осознание пришло к нему после того, как он потерял что-то важное? Мирэ взмахнула рукой, мол, уходи скорее, и отвернулась. Чтобы не уподобиться отцу, она двинулась в путь. Навстречу своим проблемам.

Если воды разных свойств, между ними можно установить союз, как между водой и рыбой.

Кто из них вода, а кто рыба? Пока она думала об этом, оказалась на окраине города. Занятия тхэквондо уже должны были закончиться, но, так как было поздно и, возможно, Наин пошла другой дорогой, Мирэ решила, что стоит позвонить. И заодно спросить, не заказать ли курицу, если подруга голодна, и можно ли остаться на ночь, если они просидят до темноты.

Она уже начала рыться в сумке в поисках телефона, как вдруг услышала голос Наин. Мирэ остановилась и подняла голову. Между двумя уличными фонарями, стоящими на большом расстоянии друг от друга, виднелись велосипед и две фигуры. Одну из них она сразу узнала по силуэту – это была Наин. А кто вторая? В темноте лица не было видно. Мирэ прищурилась. Высокая и в кимоно. А, наверное, это парень из того же зала, что и Наин. Как там его звали? Как Мирэ ни пыталась вспомнить, имя не приходило в голову.

Они, кажется, вели серьезный разговор. На расстоянии Мирэ не могла разобрать слов. Ей хотелось подойти и поздороваться, но проблема заключалась в том, что они с Наин пока еще не помирились. Следовало бы повернуть назад и оставить решение этой проблемы с примирением на потом, но Мирэ беспокоило, что Наин и тот парень выбрали в качестве места для разговора плохо освещенную окраину города. И атмосфера между ними казалась довольно напряженной. Мимо быстро проехала машина. Мирэ, словно преступник, которого застали врасплох, резко вдохнула и спряталась за автобусной остановкой. Хорошо, что бетонное здание было старым, вряд ли бы кто обратил на него внимание просто так. Прижавшись ухом к стене, чтобы услышать разговор Наин и ее товарища по додзё, Мирэ не могла понять, зачем это делает. Ей было стыдно. Уйти? Но вместо этого она прислушалась еще сильнее, потому что наконец смогла различить голоса.

Говорили явно на повышенных тонах. Казалось, что вот-вот начнется драка. Мирэ знала, что Наин не из тех, кто позволяет себя бить, но сейчас ее противник тоже был из клуба боевых искусств, что в корне меняло дело. Мирэ задумалась, стоит ли вызвать полицию или бежать к ним и защищать Наин. Она крепко сжала ремень сумки. Решила, что, вызвав полицию, может только усугубить ситуацию, так что лучше вмешаться самой. Еще одна машина пронеслась мимо, и ночь как будто стала еще тише, чем была. Доносился лишь редкий стрекот насекомых, а огни города казались далекими, как звезды. Голос собеседника Наин становился все четче. Он спрашивал у Наин, какое она имеет право задавать такие вопросы. Эти слова вызвали у Мирэ две эмоции одновременно: облегчение оттого, что странное поведение Наин имело причину, и беспокойство, что Наин оказалась втянута в какую-то неприятную ситуацию. На фоне этого проступала едва заметно и третья эмоция – небольшая обида из-за того, что Наин ничего ей не рассказала.

– Я все видела.

Голос Наин звучал громче и яснее, чем у ее собеседника.

– Я знаю, где Пак Вону.

Что-то было не так. Наин еще несколько дней назад не задумывалась не только об исчезновении Пак Вону, но и о его существовании.

Когда тот мужчина пришел в школу, Мирэ рассказала Наин о Пак Вону, и тогда Наин впервые узнала все в подробностях. По ее лицу было видно, что услышанное ей в новинку. Тогда почему она сейчас говорит, что знает, где Пак Вону? Мирэ хотелось подбежать и спросить Наин: «Как ты можешь знать, где он? Ты же не знала. Его никто не мог найти до сих пор!»

Никто даже не пытался его найти.

Мирэ переступила с ноги на ногу, и внизу раздался тихий шорох. Она опустила взгляд и поняла, что на что-то наступила. Отодвинув ногу, она увидела на земле листовку с портретом Пак Вону. И вдруг поняла, что это та самая автобусная остановка. В день исчезновения Пак Вону Мирэ расплакалась, потому что поссорилась с отцом, и позвонила Наин. Подруга позвала ее в «Бромелию». Именно тогда Мирэ встретила по пути Пак Вону. Она так сильно плакала, что выглядела ужасно, а потому решила немного отдохнуть перед встречей с Наин и Хёнчжэ, чтобы не показывать им свое опухшее раскрасневшееся лицо. Она села на скамейку на этой пустой остановке, чтобы успокоиться и вытереть слезы. Когда она закрыла глаза и глубоко вздохнула, то услышала приближающиеся шаги. Повернув голову на звук, Мирэ увидела Пак Вону. Они не общались и даже не здоровались, но посещали одну и ту же школу, так что она знала его в лицо. Говорили, что он перестал посещать занятия из-за смерти матери, которая долго болела. О нем и его матери ходило много слухов. Мирэ отвернулась и стала тереть глаза тыльной стороной ладони. Пак Вону на мгновение остановился, а затем медленно пошел дальше. Сделав несколько шагов, он вдруг вернулся и протянул ей носовой платок. Мирэ немного поколебалась, но взяла его. Ей было неловко вытирать глаза чужим платком, поэтому она аккуратно стерла слезы с тыльной стороны ладони. Пак Вону сидел рядом с ней, пока она не успокоилась и встала. Ночь была глубокой и темной, вокруг никого не было. Пак Вону проигнорировал несколько раз звонивший телефон. Они молчали долгое время, а когда слезы Мирэ полностью высохли, он спросил, закончила ли она плакать. Мирэ кивнула, опустив голову так, что волосы закрыли лицо.

Тогда Пак Вону, словно пытаясь ее утешить, заговорил:

– Осознание того, что этот мир существует не ради тебя, причиняет боль. Когда кто-то уходит из моего мира, через пробитую брешь я вижу другой мир.

Мирэ не понимала, о чем он.

– Я думал, что я – хозяин этого мира, но на самом деле я всего лишь точка. И даже цвет и форма этой точки отличаются от других, поэтому я кажусь здесь странным. Я ошибка.

Казалось, что он говорит это не Мирэ, а чтобы успокоить себя. Пак Вону был необычным человеком. По мнению Мирэ, он был особенным, хоть и странным, ей казалось, что он уверен в том, кто он есть. Она не знала, что сказать, и просто протянула ему платок. Пак Вону, поблагодарив ее, взял платок и поднялся со скамейки. Если бы она знала, что это будет их последняя встреча, она бы спросила его, куда он идет. Ведь никто не обратил внимания на ее слова о том, что она видела его уходящим. Надо было узнать точное место назначения. Мирэ слышала от других, что это просто побег. Следователь Сим Чоннёль повторил ей это в лицо, когда Мирэ вместе с мамой пришла к нему и сказала, что видела Пак Вону. И добавил, что в последний раз его видели на перекрестке Сонён по пути к горе и он взял с собой карту отца, так что это определенно побег.

Когда она вспоминала Пак Вону, размышляющего о своем месте в мире, он действительно казался ей беглецом. Так она и решила. Все случилось быстро и просто, и казалось, что это действительно был побег. Со временем появились сомнения, но Мирэ не могла ничего изменить. Она не была с ним особенно близка. Они обменялись лишь несколькими словами на автобусной остановке. Поэтому она не придала этому большого значения. Пак Вону и тогда казался странным. Сперва она спрашивала у мамы, как продвигается расследование, но потом перестала. Забыла. Пока не узнала о стычке Наин со старшеклассником, который был с ним близок.

– Когда ты его видела? – спросил собеседник Наин.

– В тот день.

В тот день, когда Мирэ встретилась с Наин и Хёнчжэ в «Бромелии», а Пак Вону исчез, они втроем медленно распили полбутылки соджу, а потом заснули в комнате Наин с леденцами во рту.

– Я видела его.

Наин лгала.

Как-то раз, проходя мимо перекрестка рядом с одной из местных школ, Сынтэк увидел девушку на велосипеде и сразу понял, что это Наин. Можно было сказать, что все случилось совсем как в романтической сцене из дорамы, где два главных героя сразу узнают друг друга по аромату духов или каким-то особым движениям. Он случайно коснулся Наин в толпе на переходе – и в самом деле почувствовал нечто похожее на электрический заряд, словно волосы на его теле встали дыбом. Даже бакенбарды и бородка зачесались. Ему не нужно было спрашивать, он и так уже знал, что эта девушка была такой же, как он, что она тоже Нууб. Ему говорили, что на этой планете есть только один человек одного возраста с ним и похожий на него, поэтому он знал, что ее зовут Наин, даже не спрашивая. Разве такие совпадения бывают? Сынтэк проводил взглядом Наин, проходящую через школьные ворота вместе с остальными учениками, и почесал затылок.

Когда он отвел взгляд, то заметил, что другие школьники тоже смотрят на него. Сынтэк успел заглянуть в глаза многим из них и понял, что выделяется. На дороге в школу, сам без школьной формы, он неизбежно привлекал внимание. Когда Сынтэк сказал отцу, что хочет носить школьную форму, тот без лишних слов дал ему свою банковскую карту. Затем коротко спросил, чем он сейчас занимается. Сынтэк неопределенно ответил, что вокруг есть много интересного. Отец больше не задавал вопросов. Похоже, ему было не так уж и важно узнать ответ.

Когда Сынтэк зашел в магазин школьной формы, продавец спросил, из какой он школы. Неожиданный вопрос заставил его замяться, и он просто ткнул пальцем в костюм, который первым попался на глаза. У него не было времени искать форму, как у Наин. Он не знал названия ее школы и боялся, что продавец сочтет его странным, если он будет пристально рассматривать каждый комплект, пытаясь вспомнить, такой же видел или нет. Продавец смерил Сынтэка долгим взглядом с ног до головы, не спросил его размер и просто вручил ему комплект формы, указав на примерочную.

Продавец, должно быть, решил, что Сынтэк неразговорчив. Поправляя ему воротник, он спросил, перевелся ли он в новую школу, и добавил, что Сынтэку будет нелегко из-за застенчивости, зато похвалил его за рост – Сынтэк был на голову, если не больше, выше сверстников. Так Сынтэк купил себе форму, а потом сразу же переоделся в нее в общественном туалете в парке. Отражение в зеркале ему понравилось.

Однако форма оказалась неожиданно неудобной. Ходить в ней днем было очень некомфортно. Люди странно реагировали на Сынтэка, который был в школьной форме, но не в школе во время занятий. Никто ничего не говорил вслух, но взглядами его провожали очень красноречивыми. Эти взгляды говорили, что из-за роста, который продавец формы посчитал достоинством, Сынтэк выглядит как сильный парень с непростым характером – то есть отлично подходит под описание типичного хулигана, прогуливающего школу.

Сынтэк до конца не понимал, что это значит, но решил, что ходить днем в школьной форме, когда все его сверстники учатся, не лучший вариант. Слишком много внимания. В итоге он решил носить форму только на занятия в школе, а в остальное время не надевать ее. Форма все чаще теперь висела на вешалке.

Через несколько дней после покупки обновки Сынтэк узнал, к какой школе относилась его форма. Это была специализированная старшая школа неподалеку от школы Наин. Он узнал это, когда прогуливался по району в школьной форме и сел на автобус. На одной из остановок водитель крикнул Сынтэку, что ему пора выходить. Тогда-то он и понял, что школьная форма принадлежит этой школе. Это было похоже на раскрытие давно висевшей над ним тайны. Хотя он вообще нигде не учился, ему показалось, что это школа действительно могла бы стать его, если бы он не оставил Корею. Однако реальность была жестока: несмотря на такие чувства, Сынтэк не мог стать учеником этой школы. Прогуливаясь вдоль забора, у ворот он столкнулся с учителем. Тот спросил, в каком он классе, и Сынтэк поспешно сбежал. К счастью, учитель не стал его преследовать.

Он бежал изо всех сил, чувствуя во рту металлический привкус. Хотя Сынтэк знал, что его не преследуют, все равно продолжал бежать, охваченный страхом и паникой. Остановился он только за магазином на маленькой парковке, где было также огорожено место для сортировки мусора, сплошь заваленное окурками. Сынтэк присел, тяжело дыша, под выходящим из здания магазина вентиляционным отверстием. В маленькой клумбе перед ним росли нарциссы. Он обнял колени и опустил голову, глядя на цветы, которые росли здесь, несмотря на выхлопные газы и сигаретный дым. Перед глазами встал образ Наин, идущей в школу с друзьями. Она шла уверенно и целеустремленно. Он думал, что они одинаковые, ведь их всего двое таких в этом мире. Но это было наивное предположение. Никто не знал о его мыслях, но он все равно ощутил стыд. Ему казалось, что от этого чувства он скручивается, как засыхающий листок.

Ребенок, живший в замке, выходит наружу. Это не так сложно, как кажется: нужно лишь немного смелости, чтобы открыть дверь и сделать шаг. Сложнее слиться с миром, который продолжал вращаться, пока ребенок был в заточении. С миром, в котором нет добрых помощников, готовых принять чужака с распростертыми объятьями. Адаптироваться в таком мире сложно, но если удастся, то получится прекрасная сказка, которая наверняка понравится людям. Лучше было бы никогда не оказываться взаперти в замке. Сынтэк сидел за магазином до захода солнца. Ему показалось, что нарциссы скоро погибнут, поэтому он поделился с ними частицей своей энергии и ушел.

Сынтэк все время думал о Наин. Единственная причина, по которой Наин, в отличие от него, могла смешаться с людьми в толпе и носить школьную форму, заключалась в том, что она не знала правду. Наин думала, что она человек. Она не понимала, что ей не место среди людей, и потому не замечала своих отличий от них. Но этого объяснения было недостаточно. Ведь не все люди такие, как Наин. В тот день, когда сильный ливень застал их врасплох на горе Сонёнсан, Наин сквозь шум дождя вдруг закричала: «Почему только наша смерть может быть важна? Пак Вону тоже исчез, а ведь он был единственным в своем роде!»

Сынтэк понял, что мир, в котором живет Наин, гораздо больше его собственного. Он не знал, все ли люди видят мир так же широко, ведь у него было мало возможностей для общения с другими. Он лишь знал, что его мир и мир Наин различаются. Поэтому он последовал за Наин, ведь большой мир всегда поглощает маленький.

Вспоминая прошлое, Сынтэк вспомнил день, когда тетя Наин впервые пришла к ним с отцом домой. В тот же день в их доме собралось много других людей. Это было на пятый день после приезда Сынтэка в Корею. Тетя Наин спокойно сказала отцу, что чем раньше Наин узнает правду, тем хуже для нее, и спросила, зачем нужно ее смущать.

– От того, что она не знает, ее природа не изменится. И от знания тоже ничего не поменяется. Зачем же тогда ей это знать?

В тот момент Сынтэк лежал на кровати, притворяясь, что читает книгу, – перед приходом гостей он ушел к себе, сославшись на головную боль. Но он начал прислушиваться к разговору, когда эти слова донеслись до него через приоткрытую дверь. Хотя он никогда раньше не слышал этого голоса, он сразу понял, что это тетя Наин. Отец всегда говорил, что Наин и ее тетя особенные. Они не обращались друг к другу как члены семьи, не участвовали во встречах с такими, как они, и жили оседло.

Кто-то сказал, что каждый должен знать свою истинную сущность. Тетя Наин ответила с отвращением:

– Ох, давайте я сама со всем разберусь.

Тогда кто-то другой предложил привести Сынтэка, видимо, чтобы доказать, как хорошо рано узнать правду. Сынтэк слез с кровати и осторожно подошел к двери. Он медленно повернул ручку, чтобы дверь открылась бесшумно. Среди знакомых лиц было одно незнакомое. Женщина в шарфе. Ее голос звучал мягко, но в нем чувствовалась сталь.

– Зачем его сюда приводить? Здесь одни старики. Это эгоистично с вашей стороны. Он должен быть с друзьями, а не тут. К чему пустые приветствия?

Сынтэку понравились ее манера говорить и ее слова. Казалось, что она давала отпор занудным взрослым. Первое впечатление от знакомства с ней усилило его желание встретиться с Наин.

Он правда очень хотел увидеть Наин. С малых лет он рос, буквально питаясь историями о ней, заряжаясь энергией от них, но хотел лично поприветствовать ее, не знавшую о его существовании. Однако чем ближе он пытался подойти к ней, тем дальше она казалась, словно отталкивала его желание познакомиться. Это сильно беспокоило и ранило его сердце.

Было ли полезно знать о своей природе? Он знал и проиграл, оказавшись в неблагоприятных условиях, а Наин не знала и к этим условиям адаптировалась. Вроде бы между ними была небольшая разница, а последствия оказались огромны. Могло бы быть иначе? Никто не мог ответить на его вопросы, но Сынтэк продолжал спрашивать. Ему казалось несправедливым, что, пока Наин росла, расширяя и углубляя свой мир, он лежал целыми днями и питался от капельницы, чтобы выжить. Ведь их было всего двое!

В день, когда Наин осознала свою истинную природу, Сынтэк почувствовал ее энергию даже издалека. Поэтому не мог не побежать к ней. Хотя понимал, что должен быть осторожен, чтобы опять не притягивать к себе ненужного внимания. Подбегая к «Бромелии», Сынтэк понял, что больше не задыхается. Он мог бежать сколько угодно долго. Он чувствовал, что мог бы продолжать бежать до захода солнца или даже до самого конца земли. Откуда у него взялось столько сил? Ответ был очевиден. Чем меньше шагов оставалось до «Бромелии», тем ярче цвели дикие цветы вдоль дороги, даже в глубокой тени, куда не попадал солнечный свет.

Наин была необычной. Ее энергия была особенно сильной и яркой.

Сынтэк не понимал, зачем тратить силы на умерших людей. Это казалось ему бессмысленным и ненужным. Ерунда, лишние проблемы. Но, несмотря на это убеждение, ему нравилась энергия Наин. Или, возможно, она ему нравилась, потому что он так долго искал друга. Наин была для него сложной загадкой. Он не мог найти ответы на свои вопросы и решил, что это потому, что он сам слаб. Слабое всегда тянется к сильному. Наин плавала на поверхности, а он скрывался под водой. Однако, когда Наин представила ему Кымок, он задумался, может быть, это не так. Возможно, он был на поверхности, а Наин – еще выше.

Иногда он слышал о невероятно сильных Нуубах, которые были подобны богам. Никто не знал, как такие Нуубы появляются. В человеческих терминах их можно было бы назвать героями или гениями уровня Леонардо да Винчи или Эйнштейна. Они появлялись как мутации каждые несколько поколений, принося с собой освобождение от голода и болезней. Такие Нуубы могли слышать голоса всех растений в мире, чувствовать пульс планеты. Существа между богами и героями – или даже и боги и герои в одном теле. На Земле такие не рождались. Говорили, будто это потому, что Земля не их родная планета.

Сынтэк прочитал об этом в одной из книг в библиотеке своего отца. Когда он спросил у отца, существуют ли такие силы на самом деле, отец ответил, что это всего лишь сказка, и вскоре эта книга исчезла с полки. Сынтэк не поверил отцу. Это была не сказка, а историческая хроника, написанная, чтобы не забыть о существах, появлявшихся каждые пятьсот или две тысячи лет. Лгал ли отец или действительно отрицал их существование? Сынтэку казалось, что это была ложь. Отец постоянно занимался тем, что превращал существовавшее в ложь.

Жить, адаптироваться, привыкать, выживать и продолжать существовать – это значит поддерживать баланс, чтобы корабль не утонул в море, называемом миром. Поддерживать означает сохранять и одновременно избавляться. То, что необходимо сохранить, – это то, что существует сейчас, а то, от чего необходимо избавиться, – это все, что существовало прежде. Отец выражался неясно. Когда Сынтэк говорил, что ему трудно это понять, отец отвечал, что понимание изменчиво и его невозможно достичь полностью. Это звучало как некий запрет, как ящик Пандоры, который нельзя открывать, или голова Медузы горгоны, на которую нельзя смотреть. Но ведь по форме и размеру ящика можно догадаться о его содержимом, а по тени можно увидеть силуэт Медузы. К счастью, пока Сынтэк жил в провинции Альберта, у него было много времени на размышления.

Обдумав слова отца, он решил, что «сохранить» означало сохранить тех, кто жив сейчас, а «избавиться» – от воспоминаний о прежней планете. Они оставили все, чтобы выжить. Решив покинуть свою планету, они объявили, что отказываются от прошлого. Они не могли взять с собой все, и воспоминания о совершенном прошлом были лишь помехой, мешающей пустить корни в новом месте. Таким образом, многое было забыто, стерто и оставлено позади. Осталась лишь неоспоримая истина, что они пришли с другой планеты.

И вот та книга о прошлом неожиданно обнаружилась в «Бромелии». Когда Сынтэк пришел к Наин, то увидел, что замок не заперт, открыл дверь и нашел книгу на столе.

– О, эта книга!.. – не смог сдержать удивления Сынтэк и потянулся к старому фолианту.

В комнате находилась только тетя Наин. Девушка называла ее Чжимо. Сынтэк тихо произнес это имя, осознав, что никогда не здоровался с ней официально. Когда Чжимо приходила на собрания Ассоциации, Сынтэк всегда прятался. Он попытался заговорить, делая вид, что он просто гость, но это оказалось ненужным.

– Нельзя брать вещи без разрешения. Разве это не называется кражей?

– Я обязательно ее верну. Только не говорите отцу.

Чжимо уже знала Сынтэка.

– Но если ты возьмешь книгу себе, ее все равно выбросят. Как насчет того, чтобы я оставила ее у себя?

– Думаю, так будет лучше, – поспешил ответить на внезапный вопрос Чжимо Сынтэк.

Чжимо была права. Даже если он возьмет книгу домой, отец найдет ее и избавится от нее.

Пока Сынтэк неловко топтался у двери, Чжимо достала черный мундштук и вставила в него сигарету. Когда она щелкнула зажигалкой, ее лицо на мгновение осветилось красным огоньком, а затем вновь погрузилось во тьму.

– Ты знаешь, что это за книга?

Сынтэк кивнул. Ее узкие глаза напоминали рысьи. В энциклопедии он видел рысей с таким же взглядом, устремленным в камеру. От сигареты исходил запах ладана, гармонично сочетаясь с ароматами растений в комнате.

– Похоже, везде пишут про одно и то же. Здесь тоже есть история о том, как убили бога, прибив его к кресту. Похоже, это закон Вселенной. Ты сказал отцу, что с Наин что-то не так?

Сынтэк покачал головой. Чжимо улыбнулась.

– Отлично, ты принят.

– Куда?

– В тайные друзья.

– В чьи друзья?

– В мои тайные друзья.

Чжимо повела Сынтэка к складу и распахнула перед ним дверь. В открывшемся его взгляду помещении везде были книги. Все, что должно быть выброшено и исчезнуть, хранилось там. Чжимо облокотилась о дверной косяк. Из-за запаха ладана склад напоминал храм.

– Ты любишь историю?

– Да, люблю.

– Отлично. Я тоже.

Наин подняла руки в защитной стойке, решив, что больше не даст причинить себе вред, но Сокгу схватил ее за плечо. Неожиданно это оказалось еще больнее, чем когда ее тащили за грудки. Сокгу не осознавал, насколько сильно сжимал ее плечо. Он несколько раз спросил, где она видела Пак Вону, торопя ее с ответом, но внезапно, словно спохватившись, немного ослабил хватку и спросил:

– Когда ты его видела?

Надежда. Жалкая надежда мелькнула в его глазах.

– В тот день.

Разочарование. Оно на мгновение скользнуло по его лицу.

Наин боялась, что Сокгу начнет спрашивать точную дату и время. Это было рискованно. Сокгу мог отреагировать двумя способами: первый – начнет допрос сухо и дотошно, как следователь, второй – как человек, потерявший близкого, ухватится за отчаянную попытку узнать правду.

– Я видела его.

Но он не повел себя ни так, ни иначе. Только приоткрыл рот и опустил голову. Но Наин все еще хорошо видела его лицо. На нем застыла смесь разных эмоций. Не надежда в отчаянии, не утешение в печали, а нечто, в чем соединились страх и сомнения. Сокгу опустился на землю, закрыв лицо ладонями. Он выглядел как маленький ребенок, который вот-вот заплачет. Но вместо слез он выдохнул. Что же его так беспокоило? Наин задумалась. Что знал Сокгу, что так его тревожило? Может быть, он думал, что Наин узнала какую-то истину, которую никто не должен был узнать?

Сокгу поднял голову и посмотрел на Наин. Его глаза покраснели. Почему же? Ах, он сдерживал слезы.

– Черт возьми, – сквозь зубы процедил Сокгу, вытирая глаза рукавом, все же не в силах удержать слезу. Наин было неловко видеть старшего в таком состоянии, и она не понимала, какие именно чувства он сейчас переживает. Она только вспомнила об отце Пак Вону, который до сих пор где-то приклеивает к неровным стенам листовки на синий скотч, поднимает те, что были сорваны, стряхивает с них пыль и приклеивает заново. Сокгу, стараясь скрыть, что плакал, прочистил горло и заговорил:

– Звучит так, будто ты видела что-то плохое. Не пугай меня напрасно.

Он отрицает.

Наин наконец поняла. Она забыла, что Сокгу не знал о смерти Пак Вону. Для него это было запретной темой, он говорил об этом так, словно смерть была табу. Она не знала, стоит ли извиниться или снова соврать. Как и Сокгу ранее, она только приоткрыла рот, но потом села рядом и протянула ему фотографию их троих. Сокгу потеребил уголок фотографии, как будто пытался что-то сказать. Наин попыталась шепотом приободрить его, но Сокгу, казалось, не услышал ее или посчитал ее слова неважными, потому что прервал ее:

– Ты говоришь, что прошло всего два года, но кажется, будто прошло двадцать лет. А иногда вообще кажется, что прошло всего два месяца или даже два дня.

Не зная, что ответить, Наин просто слушала.

– Человек исчез бесследно. Говорят, что можно отследить машину от Сеула до Пусана по камерам видеонаблюдения, так почему бы не сделать то же для человека, пусть это всего лишь побег? Ведь его отец так его ищет!

Сокгу взъерошил волосы.

– Ну, может, он действительно сбежал. Что-то, наверное, случилось. Какие-то обстоятельства, о которых он не мог нам рассказать, или что-то, что его беспокоило.

Тон, которым он это произнес, звучал умоляюще, как будто Сокгу готов был немного уступить. Словно говорил: «Я все приму, так что возвращайся». Чувства Сокгу были явны как никогда. Он больше не был тем Сокгу, которого знала Наин. Раньше он говорил, что не знает, что сказать, а теперь изливал все, что накопилось, будто внутри него прорвало плотину. Как будто он ждал подходящего человека, ситуацию, момент, чтобы выговориться.

– Или, может, он с зеленым рюкзаком и странным прибором ищет инопланетян, кто знает.

– Он из таких людей?

– Да. Это было бы очень в его духе.

Слушая Сокгу, Наин представила себе Пак Вону с зеленым рюкзаком, странствующим по миру в поисках инопланетян.

Оказалось, Сокгу был ему словно старший брат. Покупал сладости и платил за время, проведенное в компьютерном клубе. Для Пак Вону, который рос единственным ребенком в семье, он был как родной. Для Квон Тохёна, который не общался со своим братом, Сокгу был утешением. Он заменял братьев им обоим.

Сокгу познакомился с ними, когда ему было четырнадцать. Весной того года Пак Вону, колеблясь, наконец зашел в додзё – как раз был в самом разгаре сезон цветения вишни. Квон Тохён же решил записаться в додзё уже в конце сезона. На первый взгляд, никто бы не счел их друзьями. Сокгу вообще показалось, что они выглядели так, словно не могли бы поладить, даже если бы остались последними людьми на земле. Пак Вону и Квон Тохён будто бы не знали о существовании друг друга, как если бы между ними была пропасть. Они учились в одном классе, но никогда не говорили друг с другом. После окончания школы они узнали бы о существовании друг друга только через общих друзей. Например, кто-нибудь сказал бы, что Пак Вону был «таким человеком», а Квон Тохён бы переспросил: «Пак Вону? Кто это? Ах, я вроде слышал это имя. Ух ты, я, наверное, ни разу с ним не говорил». Он бы посмеялся с друзьями, продолжил беспечный разговор и больше никогда не упомянул имя Пак Вону. Так думал Сокгу. На самом же деле Пак Вону и Квон Тохён были настолько близки, что Квон Тохён последовал за Пак Вону в секцию тхэквондо, хотя раньше боевые искусства его совсем не интересовали.

Пак Вону оставался в додзё допоздна. Он был единственным, кто оставался до тех пор, пока в секцию не приходила взрослая группа, а если говорить иначе, то единственным школьником, который не ходил на дополнительные занятия после тхэквондо. Поэтому он подружился с Сокгу. Сокгу мечтал стать спортсменом и участвовал в разных соревнованиях, поэтому оставался в додзё до позднего вечера вместе с Пак Вону, тренируясь.

Пак Вону, которого помнил Сокгу, был тихим и застенчивым. Он не подходил для тхэквондо, где требовалось кричать и вкладывать всю силу в удары. Его крик звучал тише, чем шепот детсадовцев в сон-час, а удары ногами были настолько слабыми, что попадали по противнику вообще без какого-либо стука или шума. Сокгу обратил на него внимание. Несмотря на то что разница в возрасте между ними была не настолько велика, чтобы его опекать, он беспокоился, видя, как Пак Вону, который долго бродил перед зданием, собираясь с духом, перед тем как записаться, теперь сидел один в углу, когда приходил в додзё. Поэтому он специально подходил к нему с тренировочным манекеном.

– Хочешь попробовать ударить? Ты когда-нибудь бил ногами? Хочешь попробовать? – спрашивал он. Несмотря на то что Пак Вону был застенчивым и легко мог убежать, когда с ним заговаривали, он молча поднимался и кивал, показывая, что попробует.

Он был немного странным ребенком. Не проявлял инициативу, но, если его просили что-то сделать, выполнял это охотно. Однако, несмотря на его готовность участвовать в чем угодно, его вкусы часто не совпадали со вкусами других, поэтому он оставался один. Например, если Сокгу предлагал пойти поесть ттокпокки, Пак Вону кивал и шел вместе с ним, но съедал только один кусочек, говоря, что не может есть острое. Или если они шли в компьютерный клуб, он шел без возражений, но потом читал книги или искал в интернете мистические видео, не проявляя никакого интереса к играм.

Тренер, раскладывая заказанные новые добоки[7] в разные стопки по размеру, как-то сказал Сокгу, что Пак Вону, вероятно, скоро бросит тренировки. Сокгу согласился. Пак Вону не подходил для этого места. Но они оба ошиблись. Пак Вону пришел в додзё даже в день перед своим исчезновением.

– Значит, вы виделись? – прервала рассказ Сокгу Наин.

Сокгу кивнул.

– Вы не встречались. Он приходил заниматься в другие дни. И даже когда приходил, всегда вел себя тише воды ниже травы.

Квон Тохён появился в додзё через полмесяца после Пак Вону. Тренер, увидев Квон Тохёна, который пришел один с конвертом, полным денег для оплаты абонемента, велел ему уходить, если он пришел учиться драться. Первое впечатление от Квон Тохёна было именно таким: он казался проблемным парнем, который просто хотел покрасоваться новыми приемчиками в драке. На это Квон Тохён сердито ответил: «Я не дерусь!» – и неожиданно расплакался. Тренер подумал, что парню, должно быть, очень обидно, раз он так сильно расплакался, и принял его. Но вскоре стало ясно, что Квон Тохён вообще был тем еще плаксой. Он плакал каждый раз, когда проигрывал в поединке. Тем не менее, несмотря на слезы обиды, он никогда не задирал и не бил других учеников просто так. Квон Тохён не устроил ни одного инцидента с самого первого дня в додзё и до тех пор, пока ему не пришлось бросить тхэквондо в пятнадцать лет из-за большой загрузки в школе.

Так это запомнилось Сокгу. Он не знал, каким был Квон Тохён в школе, но, поскольку он никогда не слышал его имени в связи с какими-либо страшными драками, он предположил, что Квон Тохён вел себя так же, как и в додзё.

Квон Тохён, пришедший в додзё позже Пак Вону, упорно старался вклиниться в дружбу между ним и Сокгу. Его методом было использовать деньги.

– Он думал, что деньги могут все, – так описал его Сокгу.

Вокруг тех, кто думает, что деньги могут все, всегда полно тех, кто считает, что деньги – это прекрасно. Квон Тохёна окружало много таких людей. Тех, кто всегда просил его купить им еду, оплачивать время в компьютерном клубе, обещая, что заплатит за него потом, если у него не окажется при себе денег, и кто спокойно тратил по тысяче или две тысячи вон, одалживал деньги и не отдавал их назад. Квон Тохён был славным парнем для таких людей. Единственным, кого не интересовали деньги Квон Тохёна, был Пак Вону.

Любой, кто понаблюдал бы какое-то время за этими двумя, с легкостью бы понял, почему они подружились. Пак Вону не интересовали деньги Квон Тохёна. Единственное, что занимало ум Пак Вону, – это инопланетяне, живущие среди людей. Пак Вону нужен был друг, который бы слушал его рассказы. Квон Тохёну нравилось, что Пак Вону отказывался от его предложений что-то купить и что вместо компьютерного клуба или караоке предлагал пойти к себе домой смотреть мистические видео в интернете. В отличие от других ребят, которые не хотели приглашать Квон Тохёна к себе домой из страха, что тот будет сравнивать их убогое жилище со своей дорогой квартирой, Пак Вону без колебаний приглашал его в свой дом, полный неразобранных доставок из прачечной и подгузников, которые остались после его больной матери. Он даже готовил Квон Тохёну рамён, когда тот чувствовал голод и предлагал заказать что-нибудь. Квон Тохён больше всего любил рамён, приготовленный Пак Вону, и его рассказы о загадочных и таинственных происшествиях в мире.

– Это было интересно. Для скучного и безвкусного Тохёна Вону был как пакетик приправы для рамёна.

Между ними никогда не возникало недопонимания, в их отношениях не чувствовалось наигранности. Это была прочная дружба, основанная на постоянстве характеров.

Сокгу, казалось, было жарко: он обмахивался кепкой, чтобы создать легкий ветерок, который колебал его волосы. Его лоб блестел от пота. Сокгу ненадолго прервал свою речь. В тишине можно было услышать стрекотание сверчков. Наин посмотрела на его слегка нахмуренный лоб, заглянула в глаза, устремленные в темноту. Несмотря на то что он говорил спокойно, как будто не знал, какой трагический конец будет у этой истории, и даже велел Наин не портить чистоту воспоминаний о дружбе Пак Вону и Квон Тохёна, он сам был неспокоен. Вероятно, он делал паузы в разговоре, чтобы успокоиться, потому что боялся неожиданно обнаружить какие-то подсказки в событиях прошлого.

– Они продолжали дружить? В школе никто не знал, что они друзья.

– После того как Тохён бросил додзё, я тоже нечасто видел его. Откуда мне знать, дружили ли они в школе или общались только вне ее.

– Может, они поссорились.

– Вону не такой человек, чтобы с кем-то драться. Даже если бы они поссорились, крик поднял бы один Тохён и на том все бы и закончилось. Ах, возможно, они отдалились друг от друга после того, как Тохён стал заниматься в учебном центре. Те ребята, с которыми он сейчас общается, он встретил их в учебном центре. Я несколько раз сталкивался с ними, и они вели себя довольно нахально. Поэтому мне они не понравились. Очевидно, что они бы с Вону дружить не стали.

Сон Уджун и Ким Минхо. Если, как сказала Кымок, в тот день на месте были четверо, включая Пак Вону, то оставшиеся двое – это они. Но до сих пор трудно понять. Чем больше Наин слушала Сокгу, тем сложнее ей было поверить, что Квон Тохён присутствовал в момент смерти Пак Вону.

– Мать Тохёна не любила Вону. Поэтому, возможно, он избегал его, чтобы не огорчать мать. Или, может, повзрослев, сам стал считать Вону таким же странным, как и остальные.

– Почему эта женщина не любила Пак Вону? Ведь он был другом ее сына.

– Наверное, ей казалась странной их дружба. Вону не ходил на дополнительные и не был богат. В то время как вокруг Тохёна было полно детей из хороших семей, с которыми ему следовало бы общаться, он проводил все время с Вону и даже записался на тхэквондо вслед за ним. Конечно, ей это не нравилось. Она старалась выглядеть доброжелательной, но к Вону относилась холодно. Неужели она думала, что это останется незамеченным? Или ей было все равно, что это заметно?

Учебный центр, которым управляла мать Квон Тохёна, до сих пор работал. Туда раньше ходила Мирэ, но ей не понравилась система, похожая на общежитие, поэтому в прошлом году она сменила учебный центр. Однажды, поджидая Мирэ вместе с Хёнчжэ перед учебным центром, Наин увидела уходящего директора.

Родители учеников, ожидавшие поблизости, окружили директора, направлявшуюся к припаркованному на обочине черному автомобилю. Они протягивали ей коробки с красным женьшенем или фруктами, дружелюбно улыбались и что-то заискивающе бормотали.

– Фу, противно, – воскликнула Мирэ, увидев эту сцену.

Несмотря на то что она явно устала, директор сохраняла на лице улыбку до тех пор, пока не села в машину, и вежливо отвечала на любые обращения к ней. Мирэ показалось это противным, а Наин тогда думала, что это выглядит великолепно. Оказывается, она не любила Пак Вону. И вела себя с ним холодно настолько, что даже окружающие это замечали. Сам Вону, должно быть, чувствовал это еще острее.

Наин могла представить, какое выражение лица у нее могло быть при взгляде на Пак Вону. Пару лет назад она видела такое же у матери старосты второго класса, когда та кричала на Наин: «Это не девочка, а хулиганка!» Она отмахнулась от Наин, когда та попыталась объяснить, что тот бросил мяч в лоб однокласснику во время обеденного перерыва, и, воскликнув «Как ты смеешь возражать?», ткнула ее пальцем в лоб. Эта неприятная ситуация разрешилась только с появлением Чжимо, но Наин долго помнила взгляд той женщины и каждый раз, вспоминая его, чувствовала боль где-то под ребрами. Раны от такого взгляда невозможно залечить, как и боль, связанную с обидой. Вероятно, Пак Вону испытывал то же, что и она, но постоянно.

– После того как Вону исчез, Тохён сильно переживал. В начале прошлого года он вдруг пришел в додзё и, не произнеся ни слова, расплакался. Из-за матери ему, наверное, было трудно с кем-нибудь поговорить о случившемся.

Стрекот сверчков постепенно стих. Возможно почувствовав прохладу летней ночи, Сокгу поднялся с земли, потирая плечи. Разблокировав телефон и посмотрев на часы, он удивился, обнаружив, что уже за полночь. Хотя он всегда вел себя немного театрально, сейчас это прозвучало преувеличенно удивленно, как будто он пытался вырваться из омута воспоминаний. Поскольку Сокгу жил далеко, Наин не могла его дольше задерживать. Встав следом, она почувствовала, как затекли ноги. Разминая икры руками, она обдумывала услышанное.

– Почему Пак Вону так много говорил об инопланетянах?

Ей было не сильно интересно, но она все же решилась спросить. Такое совпадение казалось странно увлекательным, словно судьба. Сверчки снова застрекотали.

– Он сказал, что встречал их однажды. Видел, как земля светится голубым светом и как мертвое дерево оживает. Он всерьез верил в это и рассказывал всем, потому люди и считали его странным.

Когда Мирэ сорвала заусенец, то сначала ощутила болезненное покалывание в месте соединения ногтя и кожи, а потом увидела каплю крови. Мирэ не осознавала, что срывает заусенец, поэтому сначала смутилась, но потом быстро спохватилась, как ни в чем не бывало вытащила из пачки салфетку и обмотала палец. Она думала, что избавилась от этой привычки два года назад. Тогда она постоянно бессознательно срывала заусенцы, и ей даже пришлось обращаться в дерматологию, чтобы дезинфицировать и залечить множество маленьких ранок. Но привычки редко уходят сразу, поэтому даже после клиники Мирэ не раз принималась обрывать заусенцы, не отдавая себе в этом отчета, но потом смогла пересилить себя. До сих пор ей удавалось обходиться без крови. Боль, которую она почувствовала после долгого времени, оказалась на удивление острой. Кровотечение быстро остановилось, но зуд все еще ощущался под ногтем. Так ничего не получится, подумала Мирэ. Она потратила два часа на поиск решения. Девушка встала и вышла в гостиную.

Она не должна была прятаться в темноте, как воришка, а подойти к Наин и поговорить. Она должна была спросить прямо на месте, почему подруга лжет. Даже если бы ей пришлось ждать ответа сколько угодно долго. Мирэ продолжала упрекать себя. Убегать и прятаться ей совсем не свойственно. Особенно если дело касалось Наин.

Мама, вернувшись домой с работы вечером, достала из холодильника салат и быстро съела его, после чего устроилась на диване и начала читать книгу. Она сидела, держа голову прямо и сдвинув очки в черной оправе на кончик носа. Мама всегда держала осанку. В отличие от папы, который явно заработал себе синдром «черепашьей шеи»: спина сутулая, а шея и подбородок вытянуты вперед. Поэтому фотографии, на которых родители Мирэ были запечатлены вместе, выглядели несколько неестественно. Мама и папа были как два совершенно разных существа, волей случая оказавшихся рядом. Хорошая осанка Мирэ была результатом наблюдения. Вглядываясь в семейные фотографии, которые когда-то висели в гостиной, она поняла, что даже маленькое различие может сделать людей похожими на представителей разных видов.

Мама не отреагировала на появление Мирэ в гостиной, лишь перевернула страницу книги. Она всегда была такой. Надеяться на хоть какую-то ласку с ее стороны было напрасно – можно было легко разочароваться. Мирэ не чувствовала обиды на мать из-за такой отстраненности, возможно, потому, что мама была первым человеком, которого она увидела после рождения, или потому, что, хочет она того или нет, она походила на нее. Мама проявляла теплоту, только если ее настойчиво об этом просили. Но папа не мог смириться с этим. Поженившись после двадцати лет жизни как два разных человека, стать единым целым они не смогли. Папа, который тут же подходил к двери комнаты, заслушав первый же вздох Мирэ, тяжело принимал холодные ласки мамы. Теперь Мирэ понимала, что в их расставании не было ничьей вины, и чувствовала не разочарование, не гнев – лишь тоску.

Мирэ села на край дивана, посмотрела на обложку книги, которую читала мама. Это был последний том из серии про побег из лабиринта. Мама не ограничивала себя в выборе жанров. Она читала все что могла, начиная с детских сказок и заканчивая хоррорами. Она читала быстро и помногу, поэтому бумажные книги брала в библиотеке, а покупала только электронные. Если бы электронные книги были физическими объектами, в доме не осталось бы места, чтобы и шага ступить. Когда Мирэ окликнула маму, та подняла голову, встретилась с дочерью взглядом и спросила:

– Предстоит долгий разговор?

– Может быть.

– Тогда подожди немного. Я дочитаю эту главу.

Прошло совсем немного времени, и мама положила закладку в книгу и закрыла ее. Возможно, другие матери и дочери сначала бы расспросили друг друга, как прошел их день, или затеяли бы длинный разговор обо всем на свете. Но Мирэ было сложно начинать разговор с мамой: этому способствовал ее неприветливый характер. Хорошо, что мама не ждала от нее чрезмерной ласковости и нежности. Так что Мирэ пропустила формальности и сразу перешла к делу. Это был любимый способ ее матери вести беседу: говорить прямо и без обходных путей.

– Что случилось с Пак Вону? – спросила Мирэ.

Мама нахмурилась. Одна ее бровь приподнялась чуть выше другой.

– Почему тебя это интересует? – ответила вопросом на вопрос мама.

– Разве я не могу просто так интересоваться? – не сдалась Мирэ.

Взгляд мамы довольно четко выражал ее подозрение, что спрашивает Мирэ явно не просто так. Однако ее выражение лица изменилось на более спокойное, как будто разговор стал для нее интересным. Мама положила книгу на стол, показывая, что готова полностью участвовать в беседе. Мирэ начала сожалеть о том, что вообще подняла эту тему.

– Мне не кажется, что это просто внезапный интерес, – сказала мама.

– Разве? – ответила Мирэ неуклюже.

Мамин взгляд упал на ее руку. Кровь остановилась, но палец все еще оставался предательски покрасневшим. Мирэ прикрыла его другой рукой.

– Наин приходила из-за этого, да? Она что-то узнала?

– Ничего она не узнала. Это было несколько лет назад.

Наин солгала. Почему и для чего – Мирэ не знала, но это был факт. Как дочь полицейской, она также знала, что лжесвидетельство является преступлением. То, что Наин, не знавшая Пак Вону, пришла в полицию и заявила, что знает что-то о его исчезновении, уже можно было расценить как лжесвидетельство. Поэтому Мирэ решила скрыть правду. Она не могла напрямую спросить Наин: возможно, у подруги были свои причины. Но, смотря в глаза матери и продолжая врать, Мирэ чувствовала себя соучастницей преступления. Мысли о том, что Наин даже не подозревает, как она борется за нее, вызывали у Мирэ смешанные чувства.

Мама, как бы отступив на шаг, откинулась на диван, ожидая, что Мирэ скажет дальше. К счастью, она не стала давить. Если бы она решила допросить ее всерьез, Мирэ, возможно, призналась бы или разозлилась на маму за Наин.

– Тогда сказали, что он сбежал. Почему сбежал, а не пропал? – спросила Мирэ.

– В Южной Корее трудно посчитать семнадцатилетнего мальчика пропавшим без вести, – отозвалась мама.

Повисла небольшая пауза.

– Почему? До сих пор никаких новостей нет.

– Потому что это определенно был побег. Его не похитили, не было звонков с требованием выкупа и тело не нашли.

– Почему ты такая жестокая?

– Разве закон может быть добрым?

Мирэ смотрела на горько улыбающуюся мать и молчала.

– Но в последнее время происходит что-то странное.

Мирэ, уже вставшая с дивана, при этих словах матери развернулась.

– Сегодня, когда я шла с работы, я увидела того ученика. Возле полицейского участка.

– Какого ученика?

– Того, кто был близок с пропавшим. То ли Квон Доён, то ли Тохён. Он бродил у полицейского участка, потом ушел.

Может, мама ошиблась, приняв проходящего мимо Квон Тохёна за бродящего у полицейского участка, или это было не так уж и далеко от школы, или у него были другие дела, но мысль «Почему именно он?» вертелась в голове Мирэ, не переставая. Почему именно Квон Тохён, почему именно сегодня, почему именно у полицейского участка и почему именно когда Наин заинтересовалась этим делом? Ю Наин. Пак Вону. Квон Тохён. Полицейский участок. То, как Тохён схватил Наин за горло, и ее ложь. Имена и события никак не складывались воедино. Как сложить эти осколки, чтобы получилась осмысленная картина, Мирэ не понимала. Если соединить кое-как, то получится: «Ю Наин солгала о том, что знает об исчезновении Пак Вону, и разозленный Квон Тохён схватил ее за горло». Но эта гипотеза неверна – слишком много нестыковок.

Значит, надо попробовать подойти с другой стороны. Перестроить порядок. Начнем с того, что точно известно: «Квон Тохён схватил за горло Ю Наин». А вот знает ли Наин что-то о Пак Вону на самом деле и является ли это ее утверждение ложью, это еще предстояло выяснить. Воспоминания могут быть неполными, и Мирэ не могла с уверенностью сказать, была ли Наин все время с ней в тот день, не покидала ли она их компанию ненадолго. В те моменты, когда Мирэ закрывала глаза от усталости, отлучалась в туалет или слушала пустяковые жалобы Хёнчжэ, Наин могла уйти. Четко Мирэ что-то помнила тогда, когда она сосредотачивалась на одном месте или моменте, поэтому, кроме единственного на сто процентов верного утверждения, все остальные гипотезы нужно пересмотреть и перетасовать. И найти такие, которые будут казаться правдоподобными.

Вот что могло произойти: Ю Наин знает о лжи Квон Тохёна, поэтому он схватил ее за горло.

Наин была явно не лучшим детективом, ведь только оказавшись на месте она поняла, что не имеет ни малейшего представления о том, как попасть внутрь. Еще несколько минут назад она с гордостью утверждала, что найдет способ, и теперь ей стало стыдно за свое самоуверенное поведение. Лучше бы она сейчас хоть немного показала, что предполагала такой вариант развития событий, тогда бы ситуация была не такой неловкой. Но Сынтэк, словно преданный ассистент, все еще ждал ее следующих действий, несмотря на всю ее очевидную некомпетентность.

Сынтэк не сразу согласился участвовать в этом плане Наин. Идея отправиться к матери Квон Тохёна, которая возглавляла учебный центр, казалась ему сомнительной. Но если бы Сынтэк сразу поддержал ее предложение без возражений, Наин бы еще раз подумала, стоит ли брать его в помощники. Даже Наин понимала, что план был абсурдным. Но когда Сынтэк спросил, какой в этом смысл, она вспомнила совет Хёчжон: когда не знаешь, что делать, просто кричи и бросайся в бой. Иногда нужно просто действовать – как в случае с поисками свидетельств против Квон Тохёна. Размышлять, запершись в комнате, было бесполезно, потому что они только зацикливались на одном и том же. Нужно было идти и делать что-то, даже если это что-то будет ошибкой. Сынтэк наконец-то согласился с ее идеей и кивнул, что и привело их к этому моменту. Теперь он, казалось, все еще верил, что они что-то придумают. Но Наин чувствовала, что ждать дальше бессмысленно.

Она осмотрелась вокруг, ее взгляд задержался на высоком заборе, ограждающем территорию центра. Она подошла ближе, пытаясь обнаружить какие-нибудь слабые места или скрытые проходы. Забор выглядел крепким, без каких-либо видимых лазеек. Сынтэк следовал за ней, ожидая, что она предпримет какие-то действия. Но у Наин все еще не было плана. Она покачала головой. В ее голове вихрем проносились идеи, ни одна из которых не казалась осуществимой.

– Мы не можем просто так зайти, – наконец сказала она, осмотрев забор. – Но мы должны что-то предпринять. Мы не можем просто стоять здесь.

Сынтэк кивнул. Он доверял Наин, несмотря на все ее сомнения и неопытность. Они оба знали, что, для того чтобы узнать правду, нужно двигаться вперед, даже если путь неясен.

Для того чтобы попасть в учебный центр, нужен был пропуск с штрихкодом. Шаги Наин, которые были такими уверенными до того, как они подошли к забору, остановились, когда она увидела, как ученики один за другим проводят штрихкодом на своих телефонах перед специальным устройством и проходят через вторую дверь. Без пропуска было не пройти. Когда охранник заметил Наин и Сынтэка, которые замялись перед дверью, Наин решила покинуть территорию центра, чтобы не привлекать ненужное внимание. И вот уже несколько минут они стояли на тротуаре, не зная, что делать дальше. Сдаться Наин не хотелось, особенно потому, что рядом был Сынтэк. Если бы она пришла одна, то, вероятно, отложила бы дело до следующего раза и ушла, но теперь, после всех этих решительных заявлений, ей не позволяла гордость так просто отступить. Но стоять здесь бездумно тоже не выход, подумала она, поэтому повела Сынтэка к противоположной стороне ограды. Она не знала, что делать, поэтому решила спрятаться и хотя бы просто покричать от злости на саму себя.

Оказалось, что действительно стоит просто начать что-то делать – и решение найдется. Наин заметила служебный вход, через который входили и выходили сотрудники. Это была простая металлическая дверь, постоянно открытая, без дополнительных замков. В маленьком закутке за кустами была бетонная площадка размером с один пён[8], и оттуда эта маленькая, скромная задняя дверь выглядела как секретный вход. Видимо, в этом закутке сотрудники могли тайком покурить, укрывшись от глаз бдительных родителей, которые осуждали курение учителей, или чтобы ученики не видели, как учителя курят, и не пытались повторить за ними. Забор с этой стороны был намного выше Наин. Даже Сынтэку приходилось становиться на цыпочки, чтобы заглянуть за него.

– Давай зайдем туда, – предложила Наин. – Нужно перелезть, – добавила она, указав на забор.

Ей это не казалось сложным. Но вот Сынтэка ждало серьезное испытание.

Он снова и снова спрашивал, все ли в порядке, и в голосе мешались беспокойство и недоверие. Пока все было в порядке. Если Сынтэк спросит еще раз, тогда все начнет становиться хуже, подумала Наин. Но вообще она понимала его беспокойство. Ему было неловко из-за того, что придется наступить ей на спину, но что поделаешь. Сынтэк напомнил, что это была ее идея. Наин вздохнула в ответ, и Сынтэк наконец снял кроссовки и прижал их к груди.

– Я действительно тяжелый, – сказал он таким голосом, будто шел на войну.

Наин напрягла мышцы. В тот момент, когда Сынтэк наступил ей на спину, она чуть было не застонала, но смогла сдержаться. Она несколько раз мысленно повторила «Быстрее поднимайся», и вскоре его нога полностью покинула ее спину. Возможно, он задержался наверху немного дольше, чем ожидалось, но наконец спрыгнул. Звук приземления был единственным, что она услышала, и Наин чуть не упала духом, думая, что что-то случилось. Но затем Сынтэк прошептал, чтобы она скорее перелезала. Наин разбежалась и легко перепрыгнула через забор.

К счастью, у задней двери не было охраны. На первом этаже они увидели туалет и лифт для персонала. Пройдя по коридору, они оказались у главного входа. Наин и Сынтэк смешались с толпой учеников, заходящих в центр по пропускам, и поднялись на лифте. Охранник продолжал смотреть только на главный вход.

Наин и Сынтэк вышли на втором этаже вместе с несколькими детьми. Они проникли сюда без плана, и подниматься выше казалось опасным. В таком строго охраняемом здании их обнаружение могло закончиться вызовом полиции, и эта мысль пришла им обоим в головы слишком поздно. На втором этаже был небольшой магазин, а остальное пространство занимали классы. Дети, вернувшиеся из школы, сидели за столиками перед магазином, стараясь по-быстрому перекусить. Времени было мало, и большинство из них молча поглощали еду.

– Похоже, здесь на всех восьми этажах классы, – сказал Сынтэк, увидев информационную табличку рядом с лифтом.

Он отметил, что до восьмого этажа включительно расписаны только номера аудиторий. Затем он указал на девятый этаж.

– Думаю, здесь, – сказал он. – Директор.

Напротив девятого этажа на табличке ничего не было написано. Это могло означать, что там ничего нет или что туда можно попасть только с разрешения. Если Сынтэк предположил верно и директор там, то это второй случай – туда нельзя попасть без разрешения. Если второй этаж был легким уровнем для прохождения, то девятый отличался повышенной сложностью. Сюда было трудно попасть без какого-то суперприема или чит-кода. В лифте наверняка установлены камеры видеонаблюдения, и охранник на первом этаже просматривает записи с них в реальном времени. Поскольку они уже засветились у главного входа, то охранник может заподозрить неладное, если они снова зайдут в лифт и поднимутся до девятого этажа, и предпринять меры. А что, если там не кабинет директора? Что, если там просто склад или пустое помещение? Наин быстро прикинула варианты и решила, что пора отступать.

Словно подталкивая Наин к выходу, прозвенел звонок. Ученики, перекусывавшие за столиками, поспешно поднялись, на ходу заканчивая обед. Коридор, который только что был полон шума и народа, внезапно стал тихим и пустым. Наин чувствовала себя застигнутой врасплох, как солдат, чье присутствие на вражеской территории было обнаружено. В ту же минуту дверь лифта открылась, и несколько опоздавших учеников выбежали в коридор. Внутри осталась стоять женщина в светло-фиолетовом костюме.

Женщина, прислонившись к стенке лифта, спокойно ждала, когда дверь закроется. Сынтэк пристально смотрел на нее. На ней не было бейджа с должностью, но он был уверен, что это и есть директор. Он подумал, что в этом учебном центре только директор может позволить себе такую безмятежность на фоне спешащих в классы учеников и учителей. Но прежде чем он успел окликнуть Наин, двери закрылись, и лифт начал подниматься вверх.

– Вы не идете на занятие?

Учитель школы пристально разглядывал лица Наин и Сынтэка, пытаясь определить, являются ли они такими же учениками центра, как несколько сотен других детей.

– Как вы сюда попали?

– Я их привел, – услышала Наин знакомый голос.

Она повернулась и увидела Хёнчжэ, который шел по коридору с сумкой на плече. Учитель, сразу распознав в Хёнчжэ ученика школы, спросил его, почему он привел посторонних.

– Они хотели посмотреть школу, – спокойно ответил Хёнчжэ.

Учитель записал имя и номер класса Хёнчжэ, предупредив, что он получит штрафные баллы за то, что привел посторонних. Наин поблагодарила Хёнчжэ, когда они втроем вошли в лифт. Хёнчжэ покачал головой, как будто ничего особенного не сделал, и в этот момент показался Наин совсем чужим. Она не знала, почему так чувствовала, но решила отложить эти размышления на потом. Сейчас важнее было поговорить с Хёнчжэ, который спустился с ними на первый этаж.

– Я не собирался на урок, так что это не из-за вас, – сказал Хёнчжэ.

Наин слегка дотронулась рукой до его плеча, но вышло очень неловко. Она испытала облегчение, узнав, что Хёнчжэ не пропустил урок из-за нее, но одновременно с этим снова всплыло на поверхность странное, неприятное чувство, будто что-то шло не так.

– Почему? Обычно ты всегда в школе по будням, – как можно более спокойно спросила Наин.

– Да, это так… Но почему ты проникла в школу без разрешения?

Незаконное проникновение. Звучало угрожающе, но не было неправдой. Если бы Хёнчжэ не появился, их могли бы арестовать. Пока Наин раздумывала над ответом, Хёнчжэ взглянул на Сынтэка, как будто его волновало что-то другое.

– Ах, это мой двоюродный брат.

Нужно было срочно что-то придумать, и это звучало правдоподобно. Если осталось так мало людей, все они родня и все они, по сути, двоюродные братья и сестры. Если бы Наин представила Сынтэка как друга, Хёнчжэ сразу бы понял, что это ложь. Откуда было взяться новому другу, если они втроем знали друг о друге все? С детства они были очень близки и им хватало их дружбы, так что ни у кого не возникало особого желания заводить новых друзей. Если бы кто-то из них постоянно находил новых близких друзей, их дружба не продлилась бы до этого дня. Поэтому Хёнчжэ ни за что не поверил бы, что у Наин внезапно появился друг, с которым она стала так близка, что решилась на незаконное проникновение в его учебный центр.

– Двоюродный брат?

– Да, дальний родственник. Жил за границей, а теперь вернулся.

Несмотря на то что Хёнчжэ все еще сомневался, Сынтэк внезапно поздоровался и тем самым оборвал все подозрения. После неловкого обмена приветствиями с Сынтэком Хёнчжэ снова повернулся к Наин, как будто ожидая объяснений. Она как будто слышала: «Я понял, что это твой двоюродный брат, но почему вы здесь?» На этот раз у Наин не было подходящей лжи. Она представила, как отвечает, что пришла на урок, или что просто хотела посмотреть, как выглядит школа, или что просто случайно оказалась здесь, но поняла, что все это звучит неправдоподобно. Наин также знала, что Хёнчжэ мог бы встретить такую явную ложь явным неудовольствием. В конце концов, она бы сама почувствовала обиду, если бы услышала подобную отговорку.

– Мы пришли сюда, чтобы встретиться с директором.

– С директором? Зачем?

Лгать трудно из-за необходимости придумывать все новые и новые отговорки. И на этот раз Наин не могла придумать, что сказать. Как вообще можно было убедительно объяснить, почему они хотят встретиться с директором школы, в которой даже не учатся? Потому что директор – мама Квон Тохёна и она не любила пропавшего Пак Вону, вдруг она знает что-то о проступках своего сына? Встреча лицом к лицу не гарантировала никакого результата, но все равно это было лучше, чем просто сидеть и ничего не делать.

Может, стоило признаться? Наин была уверена, что Хёнчжэ не подведет. Но тогда надо было сказать, что причина визита к директору связана с делом Пак Вону, что исчезновение Пак Вону связано с Квон Тохёном и что это не просто исчезновение. И что вся эта информация была получена от дерева, потому что Наин не человек, а представитель внеземной расы. Она не могла сказать это.

Заметив, как Наин замялась, Хёнчжэ пожал плечами:

– Ладно, не хочешь – не говори.

Хёнчжэ тоже понял, что Наин пыталась что-то скрыть. Конечно, он понял. Как Наин хорошо знала Хёнчжэ, так и Хёнчжэ хорошо знал Наин. Возможно, он уже вспомнил, как Квон Тохён схватил Наин за воротник несколько дней назад, и понял, что Наин не расскажет ему правду, как и в тот раз.

– Хорошо, а что ты собиралась сделать, встретившись с директором?

– Просто хотела узнать, какой она человек.

Это был честный ответ. Их целью было просто встретиться с директором. Сынтэк рядом с Наин вздохнул. Видимо, по его мнению, более безрассудный план придумать было невозможно. Наин бросила на него взгляд и подумала, что он, должно быть, жалеет, что согласился помочь. Но к счастью, кроме вздоха, он не показывал своего разочарования.

– Только это? Моя мама ходит в ту же церковь, что и директор.

– Вы с директором знакомы?

– Нет, но моя мама – большая поклонница директора. Когда она идет в церковь, всегда старается поговорить с ней. Хочешь спросить у мамы? Если ты придешь, она будет рада.

Инициатива наказуема.

– Так что, ты приглашаешь в гости?

Мама Хёнчжэ нигде не работала, но превосходно справлялась с домашними делами, инвестициями и воспитанием детей. Когда Мирэ и Наин приходили в гости, она готовила для них чачжанмён с тансуюком[9], ттокпокки, пиццу и гамбургеры. Эти блюда были настолько вкусны, что не шли ни в какое сравнение с ресторанными. Хёнчжэ повезло есть такую еду каждый день. Раньше раз в неделю Наин и Мирэ покупали кекс или напитки и шли в гости к Хёнчжэ, но два с половиной года назад перестали так собираться. Хёнчжэ начал заниматься в учебном центре, и у него не осталось времени. Сейчас Хёнчжэ взглянул на часы, понял, что еще только ранний вечер, и набрал мамин номер. Отойдя на несколько шагов, он заговорил по телефону, мельком глянув на Наин и Сынтэка, сказал, что хотел бы пригласить двоих друзей. Завершив короткий разговор, Хёнчжэ вернулся.

– Мама сказала, что приготовит лапшу.

Услышав это, Наин сразу почувствовала голод. Она даже не заметила, что уже наступило время ужина. Когда Наин предложила купить торт, чтобы не прийти с пустыми руками, Хёнчжэ спросил:

– Не нужно ли позвать Мирэ?

Имя подруги звучало тяжело как никогда. Наин тоже сперва хотела позвать Мирэ, но с момента последней встречи они не перемолвились ни словом. Мирэ бы не упустила случай спросить про Сынтэка, который вдруг оказался ее двоюродным братом, и про то, как Наин тайно проникла в учебный центр, чтобы встретиться с директором, и встретила там Хёнчжэ. Похоже, Хёнчжэ тоже считал, что лучше не приглашать Мирэ сейчас, и предложил другой вариант:

– Или давай пока держать это в тайне. Сейчас позовем – будет неловко. Но позже ты должна будешь ей рассказать.

– Что рассказать?

– Что мы встретились сегодня.

– Абсолютно все, – пообещала Наин.

В этом «абсолютно все» содержалось все, даже то, что Хёнчжэ еще не знал. Он начал разговор с Сынтэком, упомянув, что его дом находится неподалеку, и повел их за собой. Хёнчжэ выглядел совсем чужим и отстраненным. Может, дело было в том, что он повзрослел. Теперь казалось, что его трудно будет узнать, даже увидев со спины на улице.

Мама Хёнчжэ тепло встретила Наин и Сынтэка. Видимо, Хёнчжэ уже рассказал ей, что Сынтэк – двоюродный брат Наин, потому что она не стала спрашивать, кто он такой. Она пригласила их за стол, предложив сначала поесть, а потом уже делиться новостями. На столе стояли три миски с лапшой в прозрачном овощном бульоне. Лапша все еще была горячей, от нее поднимался пар. Вся тревога и мысли о том, как расспросить про директора и какую ложь придумать, исчезли при виде еды. Наин быстро, за один подход, съела свою лапшу. Она верила, что хорошие идеи приходят на полный желудок.

Однако Хёнчжэ сам начал разговор. Мама Хёнчжэ, вернувшись с двумя гроздьями винограда, села за стол.

– Расскажи Наин про госпожу Хон.

– Да, мы с ней иногда общаемся. Всегда здороваемся в церкви, но почему ты спрашиваешь именно про нее?

– Это для школьного задания.

Хёнчжэ сказал это не моргнув глазом. Его руки больше не дрожали при попытке солгать, как раньше. Наин внимательно смотрела в лицо Хёнчжэ, который так спокойно врал своей матери. Кажется, его лицо тоже немного изменилось.

– Школьное задание про госпожу Хон?

– Нет, про местных жителей, – вставила Наин. – Нужно выбрать одного и провести интервью. Но перед тем, как идти к ней, мне хотелось бы узнать от вас, какой она человек.

– Ну вот, дают же сейчас странные задания. Если уж нужно взять у кого-то интервью, лучше обратись к своей тете, – сказала мама Хёнчжэ, смеясь, и предложила виноград Сынтэку, который его не трогал.

– Откуда, говоришь, ты приехал? Из Канады? – спросила она.

Сынтэк кивнул.

– Как там? Нормально живется? Никто не обижает? Говорят, там сильно дискриминируют азиатов.

Сынтэк, живший в лесах и не знавший о расовой дискриминации в Канаде, лишь моргнул и наконец пробормотал:

– Все как везде.

– Да, жизнь везде примерно одинаковая, не так ли? То, что показывают в новостях, – это ведь просто шумиха. Такие вещи не происходят каждый день, а случаются лишь изредка, да?

– Мама, может, потом спросишь об этом? – раздраженно оборвал ее Хёнчжэ, и его мама, заметив недовольство сына, кивнула.

Церковь Сонён – самая большая в округе, и ее возглавляет муж директора учебного центра. Значит, пастор этой церкви – отец Квон Тохёна. В глазах мамы Хёнчжэ директор была глубоко верующей и умной женщиной, которая использовала свою власть во благо. Ее старший сын поступил в хороший университет, младшего она тоже вырастила умницей, и он готовился к поступлению. Она даже устраивала для родителей собрания по вопросам поступления в университеты, так что в ее глазах у директора не было недостатков, что было довольно предсказуемо. Мама Хёнчжэ не стала бы говорить плохое о других, особенно если это касалось школьного задания подруги Хёнчжэ. Но Наин не ожидала, что та будет так восхвалять директора. Сынтэк, встретившись с Наин взглядом, слегка покачал головой. Похоже, они ошиблись.

Мама Хёнчжэ, положив виноград в рот, внезапно хлопнула в ладоши.

– Чуть не забыла сказать! Они же там протестуют против плана снести часть горы Сонёнсан и построить прогулочную тропу и парк. Они говорят, что это вредно для окружающей среды. Даже если сейчас кажется, что идея хороша, нужно думать о детях, которые вырастут здесь, и оставить им гору, а не строить искусственный парк. Благодаря убеждениям церкви большинство жителей выступило против, и сейчас этот проект приостановлен.

Наин молча слушала и размышляла.

– Какие мудрые слова – оставить гору детям. Сначала я думала, что парк – это хорошо, но потом поняла, что заблуждалась. Ведь как можно оставить город Сонён без горы Сонёнсан? Нужно ее сохранить. Похоже, директор действительно любит гору. Иногда она ходит туда на рассвете одна, и, даже если ей предлагают составить компанию, она предпочитает подниматься в одиночестве.

После того как ребята доели виноград и получили в качестве десерта еще и по булочке, они вышли из дома. Было уже поздно, и на улице почти не было людей. Хёнчжэ, спустившись вниз по улице вместе с ними, через несколько шагов остановился и помахал рукой. Он больше не спрашивал, почему они хотят узнать о директоре. Казалось, он ждал, когда Наин сама расскажет, или, наоборот, ему было совсем неинтересно.

– Спасибо за все сегодня, – сказала Наин.

– Да ладно, мы же друзья. Береги себя.

Хёнчжэ пожал руку Сынтэку и вернулся домой. Наин проводила его взглядом и тронулась с места, только когда свет у входа в дом погас. Она хотела бы поделиться своими переживаниями о Хёнчжэ с кем-то, но такой разговор точно не стоило вести с Сынтэком. Это была ее личная забота.

Они решили не садиться на автобус и пойти пешком. Хотя расстояние было приличным, нужно было осмыслить все, что произошло сегодня. Оба молчали до тех пор, пока не покинули центр города и не вышли на неровную дорожку на окраине. Наин пыталась сосредоточиться на директоре, но ее мысли постоянно возвращались к Мирэ и Хёнчжэ. Сынтэк, похоже, сделал какие-то свои выводы, потому что замедлил шаг и заговорил:

– Это действительно странно.

Вокруг было тихо, шоссе без проезжающих мимо машин казалось пустынным. Тихий голос Сынтэка, казалось, разносился далеко. Наин обеспокоенно огляделась, боясь, что кто-то может подслушать.

– Ты ведь тоже так подумала? Директор выступает против строительства парка и ходит на рассвете на гору в одиночку. Возможно, она боится, что кто-нибудь обнаружит там Пак Вону.

Сынтэк замялся, прежде чем продолжить.

– Но я послушал маму Хёнчжэ и вот о чем подумал. У директора такая хорошая репутация. Кто нам поверит, если мы расскажем правду?

Наин остановилась. Сынтэк последовал ее примеру и, повернувшись, встретился с ней взглядом. Его слова звучали как предложение сдаться, как будто он предлагал оставить все как есть, зная всю правду. И это было неспроста.

– Я понимаю, почему ты не можешь сделать вид, что ничего не знаешь, но это похоже на безнадежную борьбу.

Сынтэк говорил верно. Дело касалось не только Квон Тохёна. У Наин не было грандиозного плана, только собственные свидетельские показания, но их было недостаточно. Прошло два года, и ее слова вряд ли примут за доказательства. Никто не поверит. Все встанут на сторону директора.

– Меня беспокоит одна вещь.

Но за прошедшие сутки Наин услышала кое-что, что не могла оставить без внимания. Если бы она это не услышала, то не пришла бы сегодня в учебный центр. Если бы она это не услышала, может быть, смогла бы, как советовал Сынтэк, просто забыть о Пак Вону. Если бы…

– Пак Вону говорил, что видел инопланетянина. Никто ему не верил, но он утверждал, что видел. Из-за этого он подвергался издевательствам, стал жертвой слухов. Это стало причиной его ссоры с Квон Тохёном и вызвало неудовольствие директора. Потому что он верил в инопланетян. Говорил, что видел их.

После этих слов Наин почувствовала себя подавленной. Казалось, ее тело наполнилось водой. Стало тяжелым и неустойчивым.

– Мне кажется, он говорил о нас.

Наин снова и снова захлестывали волны беспокойства, что причиной всех бедствий могла быть ее раса.

Как только занятия в школе закончились, Наин пришла на гору Сонёнсан пораньше, чтобы осмотреться, и увидела, что Сынтэк уже ждет на месте. Пока Наин не подала знак, Сынтэк стоял, погруженный в мысли, сосредоточив взгляд на одной точке. Наин была уверена, что ее вчерашние слова задели Сынтэка так же, как задели ее саму. После них девушка не могла уснуть всю ночь, ворочаясь с боку на бок. Если Сынтэк тоже думал о том, что осветившие землю синим светом инопланетяне, которых Пак Вону видел в детстве, – это Нуубы, и что он становился все более изолированным от общества только потому, что верил в них, и что из-за этого в конечном итоге череда несчастий и трагичных событий привела его к гибели, так и не позволив вернуться к семье, и его тело до сих пор покоится в холодной земле, то наверняка не мог уснуть, как и Наин. Он, наверное, постоянно ворочался в постели, а потом вздохнул и сел на кровати, решив прекратить попытки уснуть. Так поступила и Наин.

Такая правда о Пак Вону и его исчезновении, казалось, ждала, когда она обнаружит эту связь, словно судьба. Наин была уверена, что если вернуться назад, то в начале этой истории обнаружится Сонёнсан, таинственное голубое свечение и маленькая девочка – она сама. Уверенность в этом превратила ее из безответственной девицы, привыкшей реагировать по цепочке «попробую – не получится – и ладно», в того, кто говорит «обязательно», «любой ценой», «нужно сделать».

Глядя прошлой ночью в лицо пораженному Сынтэку, Наин поняла, что сама, должно быть, выглядела так же, когда только услышала эту историю от Сокгу. Он даже спросил, что с ее лицом. Как и Сынтэк вчера, Наин тогда моментально побледнела. Она снова и снова, как некомпетентный, неуверенный в себе детектив, спрашивала Сокгу, правда ли это. Если бы это были просто слухи, которые распустили, чтобы оправдать ненависть к Пак Вону, она могла бы от них отмахнуться, но Сокгу сказал, что слышал это от него. Сам он никогда не видел, чтобы Пак Вону читал фантастические романы или любил подобные фильмы, но иногда тот покупал странные журналы об инопланетянах и говорил, что среди людей могут быть пришельцы. Сокгу особо не беспокоили эти реплики, но он беспокоился из-за слухов и однажды решил поговорить об этом с Пак Вону.

Так он узнал, что каждый раз, когда Пак Вону говорил об инопланетянах, другие ребята смеялись за его спиной. Сам Вону понимал, почему они так реагируют. Ему столько лет, а он до сих пор верит в такие глупости? Из-за этого люди, которые едва его знали, говорили, что он проблемный парень и лучше с ним не связываться. Скорее всего, на него очень давили, ведь в старших классах надо было заниматься только учебой. Наверняка даже его отец, видя, что Пак Вону, будучи уже взрослым, интересуется такими странными вещами, расстраивался.

Наин пыталась представить себе выражение лица Пак Вону, когда он слышал такие слова. Было трудно, ведь она видела его лицо только на фотографии на листовке, но, вероятно, оно было похоже на ее собственное лицо, когда она слушала Сокгу. Значит, выражение Пак Вону было таким же, как у Сынтэка. Он тоже не верил в услышанное. Но не мог сказать это вслух и в конце концов замолчал. Странно, что существуют вещи, о которых можно говорить, но нельзя утверждать их существование. В ту ночь после слов Сокгу Наин до рассвета думала о выражении лица Пак Вону и о его существовании. И о внешнем мире. Рассказы о существах, пришедших с другой планеты или находящихся за пределами Земли, ходили повсеместно, но люди обсуждали их как небылицы. Хотя существование инопланетян возможно, признать это казалось стыдно, неловко, незрело и нереалистично. Верить в такое считалось допустимым только до определенного возраста.

Наин вспомнила момент, когда впервые услышала голоса растений и когда увидела, что из ее пальца проклюнулся росток. Однажды она узнала, что ее сущность, которая, как она считала, ничем не отличается от сущности ее друзей, на самом деле представляет собой совсем иное. Подумав об этом, Наин осознала, что ее судьба должна была быть связана с той, что была у Пак Вону. То, что видел Пак Вону, должна была видеть Наин, и то, что помнил он, должна была помнить она. Истина, которую искал Пак Вону, должна была быть ее. Пока Чжимо по своим причинам не рассказывала Наин правду, Пак Вону знал ту истину, которую должна была знать она. И поэтому он умер. Наин понимала, что это преувеличение – считать, что знание секретов мира было единственной причиной его смерти, но чувствовала, что этот аспект его смерти имел значение. Если бы она знала, он бы не умер. Ей казалось, что Пак Вону погиб просто из-за того, что узнал о существовании расы инопланетян. Из-за знания, из-за любви к чему-то, из-за веры в то, что мир не признаёт, из-за желания исследовать запретное… Думать об этом на рассвете было мучительно.

Сынтэк привел Наин в место неподалеку от того, где она нашла Кымок. Но, кажется, они пришли не для того, чтобы встретиться с заключенной в дерево душой девушки. Сынтэк остановился на ровном участке земли.

– Ложись здесь, – сказал Сынтэк, указывая на траву.

– Зачем?

– Ложись, и узнаешь.

Не понимая, чего он хочет добиться, Наин все же послушалась и легла. Небо все еще было голубым, но уже через несколько часов оно должно было окраситься в красные и желтые тона, а затем стать совсем темным. Наин поморгала, глядя на облака, а затем посмотрела на Сынтэка, стоящего рядом. Ее взгляд выражал недоумение.

– И что теперь?

– Сосредоточься на вопросе, который хочешь задать горе. Как когда делилась энергией, – сказал Сынтэк.

– На вопросе?

– Да. Ты ведь хочешь кое-что узнать.

Сынтэк, казалось, видел ее насквозь. Наин опустила взгляд. Задать вопрос горе. Что ж, у нее действительно был такой вопрос. Очень важный. Она хотела узнать все о том дне. В истории, которую рассказала Кымок, не хватало деталей, чтобы удовлетворить любопытство Наин. Она хотела знать все, начиная с того, шли ли старшеклассники на гору вместе или встретились уже по пути, о чем разговаривали, какая была атмосфера, останавливались ли они где-то по дороге, – и заканчивая тем, действительно ли Квон Тохён был тем, кто похоронил Пак Вону, и что делала директор, поднимаясь по утрам на гору в одиночку. Наин медленно выдохнула и закрыла глаза. Ее пальцы касались земли. Она слышала шуршание травы на ветру, пение птиц где-то в лесу и голоса растений. Сынтэк даже не дышал, Наин почти забыла о его присутствии. Ее тело постепенно расслаблялось. Она чувствовала, как непонятные ощущения перемещаются от ее тела к пальцам. До этого момента все шло как обычно. В этом и была проблема. Она должна была сосредоточиться на вопросе, но, сколько бы ни думала, ничего не менялось.

Сколько времени прошло, она не знала. Ей показалось, что по пальцам и лбу ползают насекомые, и неудобная поза заставила Наин заерзать. Не открывая глаз, она спросила у Сынтэка:

– Слушай, я все время думаю… Зачем мне это делать?

– Сосредоточься немного сильнее. Не разговаривай со мной, а сосредоточься.

Наин хотела спросить, что же должно произойти, если она сосредоточится, но решила немного потерпеть и последовать совету Сынтэка.

Снова прошло неизвестное количество времени. Ветер стал немного холоднее. Наин приоткрыла глаза и осмотрелась. Сынтэк, оказывается, уже сидел рядом. Их взгляды встретились сквозь прищуренные веки. Наин наконец открыла глаза полностью. Он помяла пальцами траву, но, не справившись со скукой, заговорила:

– Мне надоело.

Сынтэк с бесстрастным лицом слушал ее.

– Я так засну.

– …

– Можно мне встать?

– …

– Встаю.

Почему он не отвечает? Даже деревья шевелятся под ветром, а Сынтэк сидит, как камень. Почувствовав себя обманутой, Наин уперлась ладонями в землю и начала подниматься, но внезапно рука Сынтэка, нажав ей на плечо, вернула ее обратно. Наин попыталась убрать его руку, но Сынтэк держал ее прямо и твердо, будто то была не рука, а крепкая ветка.

– Что за?.. Убери!

Сынтэк не отреагировал. Наин попыталась отшутиться, слегка похлопывая парня по руке и улыбаясь, но он продолжал давить ей на плечо, не меняя выражения лица. Наин гордилась своей силой, но рука Сынтэка давила на нее с такой силой, как будто была из бетона. А сам он по-прежнему не реагировал на слова, словно был под гипнозом.

– Да убери же!

– Быстрее, спрашивай.

Наин лягнула Сынтэка ногами сначала в живот, потом в бедра. Парень нахмурился, но продолжил держать Наин, несмотря на боль.

«Надо скорее выбраться», – подумала Наин. От этой мысли сердце забилось сильнее, дыхание участилось. Ей хотелось, чтобы кто-нибудь ей помог. Все равно кто.

Она зажмурила глаза и мысленно попросила о помощи, не уточняя, хочет ли узнать, что произошло на горе, или же просто избавиться от страшной хватки Сынтэка. Внезапно ее ладони запылали, как будто она сунула их в огонь, и Наин открыла глаза. Птицы стаей взмыли в небо, а затем внезапно все потемнело, словно опустился занавес. Наин испугалась, что теряет сознание. Но когда ее глаза привыкли к темноте, она поняла, что небо заслонило огромное живое существо. Это было растение. Огромные, как в стране великанов, ветви, взмывшие вверх; листья, плотно покрывающие эти ветви, и травы, выросшие рядом с Наин, как будто лес…

Наин тяжело дышала, чувствуя, будто кровь то покидает ее тело, то вновь приливает к нему. Она видела загораживающие небо ветви, отступившего от нее Сынтэка и травы, внезапно превратившиеся в джунгли, – и не понимала, что произошло.

– Я впервые такое вижу, – сказала Наин, обращаясь к Сынтэку.

– Я тоже, – ответил тот через заросли между ними.

– Почему это произошло?

– Это сделала ты.

– Что я сделала?

– Заставила их вырасти.

– Когда?

– Только что.

Наин села. Но даже так трава была выше нее. Заросли зашевелились, и из них появился Сынтэк. Его лоб был покрыт потом, волосы прилипли ко лбу, он выглядел как исследователь джунглей. Сынтэк протянул руку Наин, на лице его легко читалась просьба извинить его. Хотя Наин это совсем не радовало, ей нужно было услышать многое, поэтому она приняла руку Сынтэка и поднялась, решив, что позже добьется и устных извинений тоже.

Наин всегда любила истории о героях – о человеке, который вдруг обнаруживает в себе небывалые силы и отправляется в приключение, или о славном парне по соседству, который на самом деле был супергероем. Эти истории позволяли ей на мгновение стать частью фантастических событий, которые никогда не случились бы в ее жизни. Когда-то Наин верила, что сама спасает мир по ночам, но забывает об этом утром, но, как и все, со временем поняла, что это всего лишь фантазии. Она не была супергероиней, и ее жизнь не была такой уж особенной. Это осознание пришло к ней само собой, без чьих-то подсказок.

Однако ее жизнь резко изменилась, когда она узнала, что она не землянка, а инопланетянка. Это стало неожиданным поворотом в ее судьбе. Но так же как секрет супергероя становится известен, если героев слишком много, ее принадлежность к народу Нуубов перестала быть чем-то удивительным, когда она узнала, что на Земле живут и другие Нуубы, такие как Чжимо и Сынтэк.

Наин часто вспоминала слова Сынтэка, что, возможно, она отличается от других Нуубов, раз она может общаться не только с Кымок, но и со всеми растениями. Это было небольшим шагом за пределы ее прежних представлений о себе.

– Сила у всех разная. Ты выжила на Земле в наше время не просто так, это не просто удача, – сказал ей Сынтэк.

Наин поняла это так: она родилась необычайно сильной.

– Чжимо знает об этом? – спросила она.

Сынтэк кивнул. Чжимо знала. Она чувствовала это еще с тех пор, как Наин была семечком. Именно поэтому она пришла на место старого завода, обработала землю и вырастила Наин. Для Наин было большим шоком узнать, что Чжимо все время знала, что ее племянница особенная. Еще больше ее удивило то, что Чжимо тщательно скрывала это, а потом рассказала все Сынтэку и научила его, как помочь Наин раскрыть силы. Она даже велела Сынтэку загнать Наин в угол, чтобы заставить использовать свои способности. Наин была ошеломлена, услышав это. Почему Чжимо не могла просто научить ее заранее? Почему все должно было пройти так грубо и болезненно?

Тот факт, что Чжимо решила раскрыть тщательно скрываемую правду, объяснялось тем, что Наин достигла возраста, который Чжимо назвала «возрастом, когда нужно знать правду». «Дарованные природой таланты не спрячешь, как бы ты ни старалась, – сказала Чжимо. – Я сама хотела рассказать тебе все, когда придет время, но случайно появился Сынтэк, и я переложила эту задачу на него».

– Я согласен с Чжимо. Ты не смогла бы скрыть это. Я понял это с первой встречи. Но у меня не хватило бы духу сделать то, что она сказала. Если бы что-то пошло не так и ты рассердилась бы на меня, мне было бы очень больно… Но вчера, когда ты сказала про Пак Вону, я понял, что должен сделать это. Если ты действительно используешь всю свою силу, ты сможешь услышать.

– Что услышать?

– Тайны, которые хранит гора.

Когда Наин сказала, что все равно ничего не слышит, Сынтэк ответил, что нужно стараться больше.

…Так, значит, талант требует усилий?

Она пыталась всю ночь, и цена этих попыток была высока. Она бегала по горе до тех пор, пока не почувствовала вкус крови в горле, каталась по траве, будто бы делала снежных ангелов зимой, но ничего не услышала, ничего не почувствовала, кроме укусов насекомых. В отчаянии она даже прижалась губами к земле и деревьям, но и это не помогло. Сколько бы Наин ни приставала к Сынтэку с жалобами, тот не мог предложить другого решения. Уставшая Наин спустилась с горы, но вскоре вернулась, потому что не видела другого выхода. Лежа на земле с недовольным видом, она гладила траву пальцами, прося хоть кого-нибудь услышать ее зов, заговорить с ней, но слышала только стрекот насекомых. Наин всхлипнула и втянула носом текущие сопли. Ее даже угораздило подхватить простуду, чего обычно не случалось с ней в межсезонье. Но это было неизбежно, поскольку ночью она то потела, то мерзла. Наин подумала, что если бы продолжила свои попытки днем, то не заболела бы, но вытерла нос тыльной стороной руки и решила, что жалеть не о чем: на самом деле маловероятно, что у нее получилось бы сконцентрироваться при свете дня.

То, что люди заметят внезапно разросшиеся за ночь растения и устремятся на гору узнать, что послужило тому причиной, было ожидаемо. Направляясь в школу мимо горы Сонёнсан, Наин обнаружила на объездной дороге невообразимое скопление машин. Сначала она подумала, что проходит какое-то мероприятие, но потом поняла, что все эти машины едут к подножию горы, и невольно вскрикнула. Ученые и исследователи съехались со всей страны, чтобы изучить внезапный скачок роста растений, а за ними потянулись и обычные зеваки, пусть и нарядившиеся в походную одежду. Они некоторое время бесцельно бродили по горе, но ровно через два часа прибыли сотрудники районной администрации и заставили всех спуститься. Люди протестовали, но представители администрации заявили, что получили распоряжение из города не допускать на гору посетителей. Завязались горячие споры о том, имеет ли город право запрещать доступ к Сонёнсан и могли ли такие распоряжения поступить так быстро, но, когда появилась полиция, возмущение стихло. Полицейские некоторое время патрулировали подножие горы, следя за возможными нарушителями, но после захода солнца тоже ушли, решив наблюдать за горой издали – свет огней или слишком интенсивное движение все равно выдали бы нарушителей. Из-за этого Наин смогла вернуться на гору только после полуночи.

Но до этого оставались повседневные обязанности – школа, магазин, додзё. Убирая зал додзё перед началом занятий, Наин размышляла: если все усилия, что она прикладывала вплоть до самого рассвета, не принесли никакого результата, может ли быть, что Сынтэк ошибался или лгал? Они родились в один год в одном городе, так что он наверняка мог бы сам попытаться установить контакт с горой. Так почему же Наин должна была все это делать?

От размышлений о вчерашней неудаче ее мысли перешли к совсем фантастическим допущениям. Что, если и Мирэ, и Хёнчжэ тоже не люди? Если Мирэ родом из космоса, то наверняка с прозрачной и холодной планеты, где лед не плавится от огня. Потому что Мирэ сама была как лед, который удерживает пылающий внутри него огонь. Хёнчжэ, скорее всего, раньше обитал на планете, где животных больше, чем людей, и где все сердца открыты друг другу. На такой планете живут существа, способные утешать и сопереживать чужой боли, на Земле Хёнчжэ этого очень не хватает, и он часто плачет. Возможно, слезы Хёнчжэ даже обладают целебной силой и залечивают его боль от разлуки с родиной. Тогда Наин задумалась: а в чем же сила людей? Может быть, у людей тоже есть уникальная способность, как у ее народа? Не найдя ответа на свой вопрос, Наин махнула на размышления рукой и взялась за швабру. Думать можно было бесконечно, но ей не хотелось, чтобы поток мыслей захлестнул ее и унес из реальности.

Она услышала, как в подземный гараж въехала машина, на которой тренер подвозил членов клуба со школы. Ожидая возвращения Сокгу, Наин быстро закончила мыть пол и устроила засаду на входе. Сокгу, столкнувшись с ней у дверей, выглядел удивленным и при этом очень уставшим – глаза его глубоко запали в обрамлении темных кругов.

– Ты поговорил с Хёчжон-онни? – спросила Наин.

Выражение удивления на его лице сменилось озарением – он вспомнил, что Наин знает его секрет, и Сокгу коротко произнес:

– А. – И покачал головой.

Наин почувствовала, как в ней закипает злость. С их разговора о Пак Вону прошло несколько дней. Наин знала, сколько возможностей поговорить с Хёчжон у Сокгу было за сегодня, и не могла понять его медлительность.

– Когда же ты собираешься ей признаться? Она ведь скоро перестанет посещать додзё.

– Я вообще не собираюсь признаваться.

Что это значит? Прежде чем Наин успела осмыслить его слова, Сокгу зевнул, потянулся и добавил:

– Не думаю, что должен вмешиваться в ее дела.

Сокгу, слегка покачиваясь, вошел в додзё, закрыл окно и начал готовиться к занятию. Когда Наин сказала Сокгу, что знает о его чувствах к Хёчжон, чтобы выяснить историю Пак Вону и Квон Тохёна, она также рассказала ему о решении онни скоро покинуть клуб. Сама Наин, казалось, никак не могла ободрить Хёчжон, но верила, что сможет Сокгу. Ее слова не имели силы для Хёчжон, но Сокгу был другим. Как надежный товарищ, он дольше всех пробыл с Хёчжон в клубе и много наблюдал за ней. Наин хотела, чтобы он поддержал Хёчжон, а не упрекал. И тут оказалось, что он решил даже не пытаться.

– Я не прошу тебя что-то говорить, – продолжала Наин, едва сдерживая негодование. – Дай ей знать как-то иначе. Иногда просто нужно, чтобы кто-то был рядом. Это может изменить мнение Хёчжон. Ее родители всегда выступали против занятий спортом. Она борется в одиночку, а если узнает, что у нее есть поддержка, то, может быть, она не бросит заниматься тхэквондо.

– По-моему, она уже приняла решение, – ответил Сокгу.

Наин не могла этого понять. Хёчжон плакала, когда проигрывала на соревнованиях. Она плакала, когда тело не слушалось ее, когда она заболевала и не могла тренироваться в додзё. Есть ли более точное выражение чувств, чем слезы? Если человек плачет из-за кого-то или чего-то, значит, он отдает этому большую часть своего сердца. И Сокгу видел эти слезы намного чаще, чем Наин. Он гораздо чаще утешал Хёчжон в трудные минуты и протягивал ей платок. Наин и подумать не могла, что Сокгу отреагирует так равнодушно.

– У тебя такое выражение лица, словно тебя предали, – глядя на Наин, тихо засмеялся Сокгу.

– Не смейся. Я серьезно.

– А мне грустно.

– Что тебя расстроило?

– То, что она уходит.

Он что, издевается? Наин почувствовала, как злость бурлит уже у нее в горле и вот-вот выплеснется наружу вместе со словами.

– Ты расстроен, но при этом ничего не собираешься делать? Ни разу не попытался ее переубедить или поддержать и при этом говоришь, что тебе грустно!

– Иногда нужно уважать чужой выбор, даже если это причиняет тебе боль, – сказал Сокгу, заметив, что Наин не собирается отступать. – Ты думаешь, что она приняла это решение в один день? С ее характером она не могла просто так решить все бросить. Наверняка размышляла об этом больше полугода. И что я ей скажу, если не могу взять на себя ответственность за ее будущее? Как я могу ее убедить? Отказаться от чего-то – это тоже нелегко.

Сокгу тяжело вздохнул.

– Иногда так бывает. Есть непреодолимые преграды, и многие, пытаясь их преодолеть, в итоге ломаются и не могут подняться. Так что решение Хёчжон вполне имеет смысл.

– Да какой смысл это может иметь? С ее талантом она могла бы легко стать членом национальной сборной! – возразила Наин.

– Вряд ли.

– Где ты еще найдешь такую, как она?

Голос Наин становился все громче. Ведь это именно Сокгу говорил, что если Хёчжон попадет на Олимпийские игры, то станет чемпионкой мира! Но теперь он противоречил сам себе.

– Ты еще многого не знаешь. В мире все решает не талант.

– Хочешь сказать, недостаточно талантливые люди могут пробиться вперед? Что за чушь ты несешь?

– Пробиваются те, кто достаточно хорош и у кого есть поддержка. Например, тот парень, которого спонсирует церковь. Почему-то с позапрошлого года его начали активно поддерживать, и теперь у него даже есть личный тренер. Он, конечно, делает успехи, но я считаю, что Хёчжон лучше. Но если город может рекомендовать только одного спортсмена из додзё, то это, безусловно, будет Ким Минхо. За ним стоят большие деньги.

– Да кто такой этот Ким Минхо?..

И тут Наин вспомнила друга Квон Тохёна. Кажется, его звали как раз Ким Минхо.

– Ты имеешь в виду, что его спонсирует отец Квон Тохёна? – спросила она.

Сокгу кивнул. Черт возьми, опять эти люди.

– Даже если Ким Минхо кто-нибудь обойдет, всегда найдутся ребята из других городов, кого тоже поддерживают деньгами. Так что не тревожь сердце Хёчжон понапрасну. И мастера тоже, он переживает из-за ее решения, хотя и не может ничего поделать, поэтому и молчит.

Наин слушала Сокгу, но ее мысли витали вокруг «той семьи». Внешне все казалось нормальным, но если присмотреться, то что-то было не так. Директор Хон, которая часто ходит в одиночку на гору, где похоронен Пак Вону, и пастор Квон, который два года назад начал спонсировать Ким Минхо. Пак Вону был лучшим другом Квон Тохёна. А Ким Минхо остается другом Квон Тохёна.

Наин тупо смотрела на занавески, озаренные льющимся с улицы неоновым светом. Если тело, найденное в горах, действительно принадлежит Пак Вону, если Квон Тохён и его двое друзей действительно убили его по какой-то причине и если родители Квон Тохёна знают об этом…

– Все ли можно купить за деньги? – задала вопрос Наин, не отрывая взгляда от занавесок. Вопрос скорее был риторическим, но Сокгу ответил:

– Да, все можно купить. Если возникнет проблема, заплати – и она скоро забудется. Люди, которые поднимали шум, быстро теряют интерес, и ветер меняет свое направление. Хёчжон правильно поступает, что сдается раньше, чем придется смотреть на всю эту грязь. Но даже если она уступит сейчас, нет никакой гарантии, что в следующий раз ей повезет больше.

Наин задумалась, действительно ли это дело можно решить, или ей стоит притвориться, что она ничего не знает, и убежать от всего этого.

Хотя бы ненадолго.

– Ты же знаешь, что убегать тебе совсем не к лицу? – сказала Мирэ, с неловкой улыбкой смотря на Хёнчжэ, когда они столкнулись нос к носу посреди ночного города. Сказать, что она его не заметила, уже не получится. Надо же, в этом огромном мегаполисе, где вероятность столкнуться с кем-то из знакомых была минимальна, они все же встретились. И к тому же…

– Разве ты не должен быть на занятиях? – спросила Мирэ, пытаясь разрядить обстановку.

– Я бросил курсы. Больше не хожу, – ответил Хёнчжэ.

– Переехал и больше неудобно добираться до учебного центра?

Хёнчжэ покачал головой.

После того как они вдвоем, без Наин, посмотрели фильм, Мирэ и Хёнчжэ почти не разговаривали. Это было неожиданно, но неизбежно. С самого начала они планировали использовать Наин как своего рода «сцепку», звено, которое бы одновременно разделяло их и удерживало вместе. Наин этого, конечно, не знала, лишь они двое. Однако Наин выпала из этой схемы, и без ее посредничества их отношения стали такими, какими и должны быть, – натянутыми и неудобными. Кто из них испытывал больше дискомфорта? Наверное, Хёнчжэ. Мирэ понимала это, поэтому старалась не показывать своего раздражения.

Пока Мирэ раздумывала, не сказать ли, что она занята маминым поручением, и уйти, Хёнчжэ заговорил первым:

– Пойдем вместе к Наин.

– Зачем? – спросила Мирэ, удивленная предложением.

– Теперь что, нужна причина, чтобы прийти к ней в гости?

Раньше ее не было, но теперь появилась. Однако Мирэ не могла сказать это вслух. В противном случае она бы точно чувствовала себя виноватой. Мирэ промолчала, Хёнчжэ, приняв это за согласие, взглянул на часы на мобильном и настоял на том, чтобы они поторопились. Мирэ нехотя последовала за ним, но решила по дороге все же узнать его мотивы.

– Хотя бы скажи, почему мы идем к ней так неожиданно? – спросила она.

Хёнчжэ долго молчал. И только когда они отошли от ярких огней центральной части города, наконец произнес:

– Наин ведет себя странно.

Мирэ сразу же согласилась с этим. В последнее время с Наин действительно что-то было не так. Она поняла, почему Хёнчжэ решил пойти к Наин так внезапно. Чтобы что-то узнать от человека, иногда нужно неожиданно появиться прямо перед ним. Застигнуть врасплох.

Мирэ и Хёнчжэ предполагали, что у Наин были какие-то проблемы. Другие объяснения ее странному поведению не приходили им в голову. И хотя не в характере Наин было распространяться о своих проблемах, они решили быть настойчивыми и выяснить все, что их волновало. Они пришли к ее дому, но не застали там никого. Тогда они заглянули в «Бромелию», но и там было закрыто. Наин не отвечала на звонки, и они начали волноваться, что дело серьезнее, чем они думали. Не зная, как поступить, и тревожась, они повернули назад и побрели по сорок третьему шоссе обратно в город.

Когда они услышали громкий крик неподалеку от горы Сонёнсан, то сразу узнали голос Наин. Они, конечно, испугались, но в то же время почувствовали облегчение – они нашли ее. Может, она поранилась, лазая по горам, или поссорилась с кем-то или случилось что-то еще. Мирэ и Хёнчжэ побежали на звук, заодно пытаясь сообразить, куда первым делом звонить за помощью.

Они никак не ожидали, что, добравшись до места, увидят ослепительное синее сияние, охватывающее всю гору, и стремительно растущие кусты, цветы и травы. И уж точно не могли представить, что в самом центре этого феномена окажется Наин.

Сим Чоннёль изначально не был таким ленивым типом, думала Кёнхе, наблюдая, как тот зевает прямо в лицо заявителю, ожидающему у окна для приема посетителей в коридоре. Конечно, даже по внешнему виду заявителя было ясно, что он все еще пытается найти своего пропавшего сына и, возможно, хочет либо попросить у него прощения, либо осыпать проклятиями и угрозами. Поэтому безразличие Чоннёля можно понять, но все же раньше он был другим. Десять лет назад, как помнила Кёнхе, Чоннёль бы с криком набросился на заявителя, предупреждая, что если тот и дальше продолжит досаждать следствию, то может схлопотать себе неприятности. Он развел бы такой крик и шум, что заявитель убежал бы. Тогда в сердце Чоннёля жила страсть, он горел своим делом и инстинктивно чувствовал, в какой пожар может превратиться даже маленькая искра. Он не мог игнорировать свои чувства. Когда-то. Теперь мог.

Все это осталось в прошлом. Тогда старшие коллеги говорили, что если он будет так напрягаться в начале, то быстро выгорит, и что они видели много таких горячих, но угасших людей. Поэтому Кёнхе ожидала, что его страсть к работе однажды угаснет. Но удивило ее, во-первых, то, что эта страсть горела дольше, чем она предполагала, а во-вторых, что, когда этот период прошел, страсть Чоннёля не просто угасла, а полностью исчезла. Не оставив хоть капли тепла в его сердце.

Чоннёль монотонным голосом повторял слова заявителя, записывая их в бланк для обращений. Он сказал, что свяжется с ним, когда будет назначен ответственный детектив, но Кёнхе знала, что, скорее всего, коллега этого не сделает. Она дождалась, когда заявитель уйдет, и постучала по косяку открытой двери. Чоннёль, почесывая спину лежавшей рядом щеткой, невнятно пробормотал что-то, что могло быть приветствием вперемешку с зевком. Кёнхе положила папку с документами на стол коллеги. Чоннёль бросил безразличный взгляд на папку, а потом перевел его на коллегу.

– Кажется, в материалах дела чего-то не хватает, не проверишь?

Чоннёль наконец-то взял папку. Кёнхе, сдерживая гнев, медленно выдохнула, наблюдая за тем, как он небрежно переворачивает страницы щеткой.

– Не знаешь, что именно пропущено?

– Как я могу помнить все дела?

– Ты должен помнить хотя бы те, на которые был назначен в качестве ответственного детектива. Тем более что работы у нас не так уж много. И если уж каждый день пьешь так много энергетиков с витаминами, то тем более будешь помнить, верно?

Чоннёль, который полулежал в кресле, услышав слово «энергетик», выпрямился.

– Протокола допроса нет.

– Протокола допроса?

Лицо Чоннёля на мгновение побледнело. Хотя это было всего лишь мгновение, Кёнхе заметила, как уголки его рта нервно дрогнули, как неловко он опустил щетку на стол, как его глаза забегали по комнате, будто он пытался что-то вспомнить, пока руки нервно листали бумаги. Наблюдая за этими невольными сигналами, Кёнхе решила не верить следующим словам Чоннёля.

– Других документов по делу я тоже не нашла. Только этот клочок бумаги. Разве за утрату документов не положен штраф?

Когда человеку нужно что-то скрыть, он начинает говорить совершенно нелепые вещи. Например, мужчины, застуканные в женском туалете, сразу бросаются утверждать, что перепутали его с мужским. Или пойманные на взятке депутаты на пресс-конференции заявляют СМИ, что не знали, что так получится, или убийцы утверждают, что убили из-за любви, – все они говорят одинаково нелепые вещи. Оправдания Чоннёля сейчас органично вставали в тот же ряд.

– Э-э-э, это было неважно, поэтому я забыл сохранить документы. Протокол допроса тоже не был важен, наверное, я его потерял?

Для Кёнхе слова Чоннёля прозвучали как полный вздор. Она вспомнила, как мошенники говорят, что не собирались никого обманывать, но кто-то просто попался им на пути, – и это утверждение и то казалось более правдоподобным, чем оправдания Чоннёля. Видимо, мысли Кёнхе отразились на ее лице, потому что Чоннёль поспешил заверить ее, что дело совершенно не стоило беспокойства – ни тогда, ни сейчас.

– Отец ребенка поднял лишний шум, а в конце концов выяснилось, что мальчик пошел к другу, так что я даже не стал рассматривать это дело. Никто ведь не умер, что тут расследовать. Тогда я взял показания из чистой формальности.

– Сим Чоннёль.

– Да?

– Не имеет значения, важное ли это дело или нет, ты говоришь так, будто это вообще тебя не касается. Кто-то может подумать, что ты просто болтаешь, как обычный соседский мужик, слушающий новости, а не как ответственный детектив.

Присутствовавшие при их разговоре коллеги украдкой поглядывали то на Кёнхе, то на Чоннёля. Хотя они знали, что Кёнхе права, некоторые считали ее манеру говорить с коллегами слишком жесткой, но никто не осмеливался возразить. Они понимали, что спорить с Кёнхе бесполезно, и просто сочувствовали Чоннёлю.

– Вот здесь четко сказано: не «отец ребенка», а Пак Вонсын. Ты сам это записал. Понимаю, что прошло уже два года, но не мог бы ты говорить о пострадавших с уважением? Именно из-за таких, как ты, мы потом выслушиваем критику от журналистов.

– Ладно, хватит уже…

Чоннёль замолчал. Кёнхе взяла папку с документами со стола.

– Ты хочешь поговорить здесь или за чашкой кофе?

Хоть по форме это и был вопрос, ответ уже был предопределен. Чоннёль без возражений поднялся со своего места.

Они купили кофе в автомате в зоне отдыха полицейского участка. Чоннёль дул на напиток, хотя, как постоянный покупатель кофе из автомата, знал, что он не такой уж горячий. Так он пытался оттянуть момент, когда Кёнхе начнет разговор. Папка с документами по-прежнему была зажата у нее под мышкой. Держа бумажный стаканчик обеими руками, Кёнхе перешла к делу:

– Где ты все спрятал?

В этот момент Чоннёль как раз собирался сделать глоток и, услышав прямой вопрос, обжег рот.

– Ой-ой-ой, – промычал он, высовывая язык, чтобы остудить, и посмотрел на коллегу с обидой. – Спрятал? Что я спрятал? Ты говоришь очень странные вещи.

– Тогда уничтожил? Это было бы еще большей проблемой.

– Уничтожил? Да нет, просто другой сотрудник взял бумаги на время!

– Какой другой сотрудник? Кто мог взять только протокол допроса?

Чоннёль, вероятно, понял, что Кёнхе будет задавать вопросы бесконечно, если он продолжит отвечать, поэтому решил развернуть ситуацию на сто восемьдесят градусов:

– Постой-ка, мой черед. Почему ты вдруг принесла это и задаешь вопросы?

– Выглядит так, что именно ты брал показания у трех студентов, которые последними видели пропавшего старшеклассника. Если они последними имели контакт с пропавшим, то эти показания очень важны. Так почему ты позволил другому сотруднику взять оригинал, а не копию?

– Почему ты не отвечаешь на мой вопрос?

– Ты ответишь на мои вопросы, если я отвечу на твои? Ладно. В последнее время снова стало звучать имя Пак Вону, листовок в округе стало еще больше. Я решила посмотреть, как тогда было зарегистрировано дело, но обнаружила, что в нем отсутствует только протокол допроса.

Кёнхе не дала Чоннёлю возразить и продолжила:

– Но чем больше я об этом думаю, тем страннее это кажется. Семнадцатилетний парень уходит из дома, и ты вызываешь подростков на допрос? Это мог бы сделать молодой и энергичный Сим Чоннёль, но не нынешний Сим Чоннёль. Вот я и решила спросить тебя напрямую.

Чоннёль не проронил ни слова, пока не допил кофе с молоком, сидя на скамейке. Кёнхе терпеливо ждала. Чем дольше длилось молчание, тем яснее становилось, что Чоннёль скрывает что-то серьезное. Чоннёль тоже знал, что затяжное молчание не в его пользу. Тем не менее он молчал. Изначально дело Пак Вону казалось Кёнхе незначительным, но теперь она изменила свое мнение.

– Он взял карту Пак Вонсына, своего отца. Поэтому, скорее всего, это был побег.

– Когда я проверила карту, оказалось, что она не использовалась два года.

Можно было бы просто уйти, отмахнувшись, что больше сказать нечего, но, когда дело касалось Кёнхе, все менялось. Чоннёль это знал. Если бы он ушел от ответа сейчас, то Кёнхе бы начала копать, как будто это ее собственное дело. Короче говоря, он оказался в тупике. Может быть, в таких случаях лучше признаться честно. Чоннёль на мгновение задумался, а потом решил быть откровенным:

– Да что с тобой вдруг? Это было два года назад. Разве у нас есть время искать всех пропавших детей? Я вчера тоже писал отчет и не спал…

– На нем была школьная форма, – перебила его Кёнхе. – Где ты видел, чтобы парень, который планирует побег, уходил из дома в школьной форме, которая бросается в глаза? – Прерывистый голос Кёнхе ясно давал знать, что ее гнев вот-вот вырвется наружу. – Зачем тогда он взял карту отца, если не собирался тратить ни воны?

– Кёнхе, сейчас уже нет смысла в этом копаться, потому что тогда ничего серьезного не произошло. В тот момент мы сосредоточились на том, что он взял карту. Так ведь? Ты говоришь о транзакциях по карте спустя два года после его исчезновения, а тогда прошло всего несколько дней. Наверное, он просто не успел ее использовать.

Кёнхе открыла папку с документами и перелистнула несколько страниц. На развороте были черно-белые снимки с камеры видеонаблюдения.

– В 21:55 он стоял перед банкоматом в магазине, что зафиксировала камера видеонаблюдения. Ты сам это записал. Он стоял там четыре минуты и тридцать секунд, ничего не снял и ушел. И ты думаешь, что это выглядит как побег?

Чоннёль не смотрел на папку, только на Кёнхе. Ему не нужно было видеть, он и так хорошо знал сцену, о которой говорила надоедливая коллега. Когда-то он часами изучал эти кадры.

– Нет, конечно. Даже ленивый Сим Чоннёль, который кое-как выполняет свою работу, не мог бы посчитать это побегом. Скорее, ситуацией, в которой парня заставили снять деньги с карточки отца.

Выпалив эти слова, Кёнхе наконец глубоко вздохнула. Она была уверена: то, что видно ей, не могло ускользнуть от Чоннёля. Края бумажного стакана, который Чоннёль теребил, превратились в клочья.

– Чоннёль.

– Да?

– У тебя ведь тоже есть дети. Разве человек, у которого есть дети, мог поступить так?

Не мог. Никогда не смог бы. Чоннёль повторял эти слова про себя, но не выдавил ни звука.

– Раз уж ты в свое удовольствие распивал энергетики, которые приносил Пак Вонсын, то хотя бы отработай их.

Кёнхе закрыла папку с документами и бросила ее рядом с Чоннёлем.

– Кто забрал тот протокол допроса?

Квон Тохён, Сон Уджун и Ким Минхо. Стал важен протокол допроса этих троих. Но не его содержание, а то, куда делся сам протокол.

Чоннёль сжимал бумажный стакан, губы его дрожали. Он несколько раз глубоко вздохнул, вздохи смешались с тихими стонами. Кёнхе изо всех сил старалась не спросить, получил ли он взятку, оказался ли замешан в какой-то незаконной сделке. Она знала, что если увидит еще раз, как взгляд Чоннёля перескакивает с одного предмета на другой, лишь бы не смотреть ей в глаза, то может не сдержаться и ударит его прямо в нос. Пока Кёнхе подавляла эти вопросы, Чоннёль, наоборот, с каждым глубоким вдохом будто понемногу отпускал непосильный груз, снова и снова протирая лицо руками. Кажется, он вот-вот сдерет кожу с лица, подумала Кёнхе, глядя на него.

Если бы Мирэ не подняла эту тему, Кёнхе никогда бы не стала перебирать старые дела. Если бы она не услышала от Йоханны, что Мирэ выглядит обеспокоенной, она бы тоже не дошла до этого момента. Но та сказала, что Мирэ явно что-то волнует, и предложила Кёнхе поговорить с дочерью, провести с ней время. Кёнхе была не из тех матерей, кто нежно подходит к своему ребенку и заботливо расспрашивает обо всем, что его тревожит, да и Мирэ не была дочерью, которая сама приходит и делится своими проблемами. Поэтому Кёнхе несколько дней размышляла, как бы завязать с дочерью разговор, чтобы это выглядело естественно. Но Мирэ подошла к ней первой. И заговорила о Пак Вону. Кёнхе чувствовала, что Мирэ вместе с друзьями задумала что-то, и вспомнила Наин и Квон Тохёна, которые приходили в полицейский участок, чтобы узнать, как продвигается то дело. А еще Кёнхе надеялась, что, проявив к этому вопросу внимание, сможет получить хоть немного очков в глазах Мирэ как мать. Это было немного смешно, но все же она хотела быть матерью, даже оставаясь при этом полицейской.

– Руководитель группы, – бросил Чоннёль. – Он забрал протокол. Это произошло давно. Почти сразу после дачи показаний.

– Зачем это понадобилось руководителю группы?

Чоннёль и сам не знал. Он только почувствовал что-то неладное в последних действиях Пак Вону на записи с камер наблюдения и вызвал тех ребят, о которых упоминал Пак Вонсын. Когда дети дали показания, внезапно появился руководитель группы и сказал, что возьмет дело себе, а Чоннёлю велел не вмешиваться. Чоннёлю тоже показалось странным, что руководитель группы вдруг взялся за дело о пропавшем старшекласснике. Но на этом все и закончилось – ведь никто не считал исчезновение мальчика-подростка чем-то серьезным.

Кёнхе отвела Чоннёля в угол.

– Ты помнишь показания? Ты же подозревал их, почему отпустил?

– Да, они встретились с Пак Вону, но только мельком, а потом разошлись. Они сказали, что попросили у него денег взаймы, но он отказал. Поэтому они просто велели ему уходить, а сами остались пить неподалеку. Их слова подтвердились – когда я проверил место, на которое они указали, то обнаружил там пустые бутылки. Я подумал, что, возможно, Пак Вону, разозлившись и расстроившись, ушел после встречи с ними куда-то в другое место.

Если считать дело о побеге семнадцатилетнего мальчика закрытым, этого объяснения было бы достаточно. Никто не видел необходимости более тщательно проверять показания его сверстников. Возможно, Чоннёль сделал все возможное и даже больше, чтобы раскрыть это дело.

Он настойчиво повторял, что не знает, почему руководитель забрал протокол допроса. Кёнхе с силой хлопнула его по плечу и сказала, что вернется первой. Уже направляясь к выходу, она вдруг обернулась и спросила Чоннёля:

– Ты уверен, что это все? Хочу спросить еще кое-что.

Коллега неуверенно посмотрел на нее.

– Как думаешь, этот мальчик жив?

Чоннёль промолчал.

– Ладно, ясно, какой будет твой ответ, – кивнула Кёнхе. – И еще. Когда в следующий раз придет отец Пак Вону, принимай напитки обеими руками. Лучше бы ты сам купил ему что-нибудь. Не стоит все время только получать.

– …

– Понял?

– Понял.

Возможно, в тот момент Кёнхе подумала, что раз в дело вмешан руководитель группы, то ей в это лучше не лезть. Можно было вернуть дело в архив, сделать вид, что она никогда не заглядывала в его материалы, и этого было бы достаточно, чтобы никто не обратил внимания на ее внезапный интерес. Кёнхе в какой-то степени действительно хотела так поступить, чтобы не усложнять себе жизнь.

Но, выйдя из отдела по расследованию исчезновений и направляясь к главному входу в участок, она увидела одетого в школьную форму парня, бродящего взад-вперед перед полицейским участком. Он ходил и ходил, не останавливаясь и закусив губу, затем вдруг ударил себя по голове, развернулся и ушел. Это был Квон Тохён. Кёнхе смотрела ему вслед, пока он не скрылся из виду. И ей стало любопытно, зачем Наин недавно приходила к Чоннёлю.

Тохён стоял на пороге, растерянно заглядывая в комнату. Его ладони вспотели. Когда Тохён вытирал их о брюки, мать, направлявшаяся на кухню, окликнула его:

– Ты чего тут стоишь? Скоро вернется отец, сходи пока помойся и иди в свою комнату.

Отношения с отцом у Тохёна были не из лучших. Стоило им встретиться, как пастор – язык не поворачивался произносить «отец» – сразу же находил повод придраться: то приветствие Тохёна казалось ему неискренним, то выражение лица – каким-то не таким. Что бы Тохён ни отвечал, пастор всегда воспринимал это как проявление неповиновения и прекращал разговор, бросая напоследок оскорбления вроде «бесполезный щенок» или «отвратительный ублюдок». Поэтому лучше было делать так, чтобы они не встречались. Мать, которую Тохён про себя не мог называть как-то иначе, только «директор», не надеялась на их примирение. Она планировала обеспечить Тохёну отдельное жилье, как только ему исполнится двадцать. А до тех пор всем было бы лучше, если бы отец и сын вообще не видели друг друга.

Тохён понимал чувства директора. Поэтому даже в те дни, когда ему хотелось просто растянуться на диване, когда в комнате было душно и хотелось учиться в гостиной, когда по ночам было тяжело дышать и приходилось биться головой о стену, чтобы избавиться от навязчивых мыслей, он оставался в своей комнате. В изоляторе временного содержания. Нет, изолятор был лучше его комнаты, ведь там хотя бы есть окно и кто-то время от времени заходит проверить задержанного.

Но, даже зная, что лучше не попадаться на глаза отцу и отступить, Тохён колебался. Хотя он должен был убрать сумку, снять форму, помыться и пойти в свою комнату, ноги его не слушались. Директор подошла к нему. Легонько хлопнув его по спине, она спросила, что случилось. От этого прикосновения Тохён вздрогнул и поднял взгляд на мать. Она, должно быть, видела страх на его лице, но отчаянно делала вид, что не замечает этого. Ее лицо выражало скуку, отвращение и немного – страх. И решимость игнорировать безумие, в которое постепенно погружался Тохён.

Директор щелкнула выключателем. Свет разлился по всей комнате, делая ее ярче. Немая настойчивость. Тохён сделал шаг вперед. Неужели она действительно не видела ветки, заполнившие всю комнату? Запутавшиеся в них кости? Тохён шагал по ветвям, не понимая, корни это или что-то другое, и вошел в свою комнату. Мать закрыла за ним дверь.

Тохён сел на стул. Положил рюкзак на стол и попытался достать учебник, но с потолка капнула красная жидкость. Он взглянул вверх и увидел, как со стены, будто бы пропитанной влагой, как прошлым летом, когда в классной комнате протекала крыша, падают вниз капли какой-то жидкости. Вода или кровь? Наверное, просто красная вода. И это, должно быть, видит только он. Тохён продолжил вынимать из рюкзака учебники, решив, что это скоро пройдет. Как всегда, все пройдет само собой. Как любил повторять пастор: это будет забыто; неважно; все можно пережить; это просто скучная рутина.

Но на душе было неспокойно. Каждый раз, когда Тохён хотел, чтобы время пролетело быстрее, он ощущал неопределенный страх перед чем-то огромным, что ждало его впереди. Что это? Сколько бы ни думал, он не мог понять природу этого беспокойства и страха. Ведь по логике пастора, все должно было поскорее пройти.

Отец вернулся домой за полночь. Тохён понял, что тот сильно пьян, по его тяжелому дыханию и особенно резким шагам. Он собирался надеть наушники, но крики пастора, ворвавшиеся в комнату даже через плотно закрытую дверь, успели достичь его ушей:

– Если бы не этот гнилой ублюдок, я бы не страдал так!

Директор велела пастору прекратить нести чепуху и пойти помыться и лечь спать, но пастор в ответ только повысил голос:

– У этого щенка с самого начала не было никаких задатков. У него мозги набекрень. Отец приходит домой, а он даже не показывается! Что тут может нравиться? Хоть бы наполовину был похож на своего брата. Такого надо в тюрьму сажать!

– Еще раз скажешь что-то подобное, и я тебя не прощу! – воскликнула директор, почти переходя на крик. – Каждый раз, когда ты напиваешься, несешь эту чушь, а потом боишься, что где-нибудь снова пьяный язык тебя подведет.

Тохён все же надел наушники, но полностью отстраниться от криков родителей было невозможно. Звуки разлетались по комнате, оглушая его. Уши сильно болели. С потолка все еще капала красная жидкость, и Тохён подумал, что нужно бы ее стереть. Он провел по учебнику тыльной стороной ладони и смазал алые капли. Жидкость была теплой и влажной, напомнив, что он уже чувствовал подобное на своей ладони раньше. Это была не вода, а что-то с большей вязкостью, не липкое, но обволакивающее.

Тохён тер так сильно, что порвал страницу. Но не остановился. Он рвал страницу за страницей, одну за другой. Что еще оставалось делать? Он должен был сосредоточиться на чем-то, чтобы не слышать крики из-за двери. Шум был невыносим. Он хотел бы вырвать себе уши, лишь бы больше не терпеть его. Может, это и стоило сделать. Если вырезать уши, то звуки ведь перестанут до него доходить? Если он продолжит рвать учебник, его снова назовут сумасшедшим, так что, возможно, лучше действительно вырвать уши, чтобы больше этого не слышать. Или еще лучше – вырвать еще и глаза. Тогда он не увидит и не услышит ничего, и будет так легко…

Тохён остановился. Он попытался вытереть красную жидкость с рук об одежду, но она никак не хотела сходить, как клеймо. Он принялся лихорадочно искать влажные салфетки. Обычно они лежали на столе, но сейчас пачки на месте не было. Из его рта вырвалось ругательство. Он рыскал по столу, усыпанному насекомыми, перебирал учебники, тетради, письменные принадлежности, но салфеток не находил. Надо просто сжечь все это, подумал он. Сжечь растения, насекомых, все, что покрывало его комнату.

«Хочешь, я закрою тебе уши?»

Тохён остановился. Голос звучал знакомым.

«Или хочешь, я буду шептать тебе на ухо и ты ничего больше не услышишь?»

Тохён посмотрел в угол комнаты, где уже сидел, обняв колени, Пак Вону. Он всегда появлялся на этом месте. Его губы не двигались, но Тохён слышал голос. Вону просто смотрел. Ничего не делал…

«Как тогда, – подумал Тохён. – Ты же тогда тоже сказал, что поможешь мне».

Но сейчас манера Вону говорить отличалась от обычной. Что-то было не так. Прошло много времени, но Тохён не мог забыть, как он разговаривал.

«Помнишь, что ты говорил? „Хочешь, чтобы я ударил тебя? Если я ударю тебя по голове, это поможет?“ Ты же так мне говорил, верно? Я тоже могу тебе помочь. Закрою уши, чтобы ты ничего не слышал».

Тохён царапал уши до тех пор, пока не пошла кровь.

На следующий день Минхо и Уджун сказали, что Тохён выглядит потерянным. Они хихикали, спрашивая, что же такого он смотрел перед сном, и продолжали легонько ударять его по спине, пытаясь привести в чувство. Это раздражало. Тохён смертельно устал, а эти парни не переставали смеяться и шуметь. Почему бы им не быть потише? Если он выглядит усталым, почему бы им просто не оставить его в покое? Тохён сдерживал гнев, кусая внутреннюю сторону щеки. Вкус крови заполнил его рот, но ему было все равно. С каких это пор эти ублюдки стали так фамильярно с ним общаться? Стоило немного пойти им навстречу, как они потеряли всякое уважение. Тохён сжал кулаки, глядя им в спины. Но вскоре расслабил руки. Драка не принесла бы ему ничего хорошего.

Теперь он уже понимал, что не стоило связываться с этими двумя. Пастор говорил, что их рты он сам сумеет заткнуть, если что, а Тохён должен просто держать их в хорошем настроении. Не стоит устраивать детские разборки и командовать ими, указывая, как себя вести, лучше жить мирно. Но разве это настоящая мирная жизнь? Это скорее означало, что одна сторона просто выгодно перевернула ситуацию в свою пользу. Тохён беспрекословно следовал наказу пастора. Хотя ему было обидно, хотя изнутри точило раздражение, он знал: если те двое сговорятся, для него все будет кончено. Они наплетут с три короба, что пытались его удержать, что хотели помочь, что отец Тохёна надавил на них, чтобы заставить молчать. Тогда у Тохёна не останется выхода. И будет еще более обидно, ведь все повесят на него. Но чувства, которые на самом деле испытывал Тохён, отличались от обиды. Возможно, это был гнев из-за того, что ситуация обернулась против него.

Тохён долго смотрел на беззаботно болтающих между собой приятелей, а затем спросил:

– Вы что, ничего не слышите?

Никакого шепота.

– Что?

Они явно не понимали, о чем говорит Тохён. Он замялся и сказал: «Ничего».

После того случая у столовой Ю Наин больше не подходила к Тохёну, но ее присутствие продолжало ощущаться. Увидев в толпе девушку с похожим телосложением, Тохён каждый раз пытался разглядеть ее лицо. Подумав об этом сейчас, он вдруг понял, что не совсем понимает, зачем он так ищет Наин. Сначала Тохён думал, что Ю Наин что-то знает и хочет заставить его молчать. Но если бы это было правдой и если бы девчонка действительно знала что-то о том инциденте, Тохён бы не ждал ее появления, а сам бы ее нашел. Но каждый раз, когда он искал взглядом Ю Наин среди школьников, осознавал, что ждет, когда она появится. Почему? Ведь для Тохёна было бы лучше, если бы Ю Наин не попадалась ему на глаза. Может быть, потому, что он почувствовал бы какое-то облегчение, увидь он ее снова.

Ю Наин снова заговорила с ним. Где она была, он не видел, но голос ее слышал отчетливо. Тохён зажал уши руками, но это не помогло, он не мог заглушить ее голос. Ведь он словно звучал изнутри него самого.

– Ты все еще думаешь, что это нереально. Два года для тебя пролетели, как два часа. Так бессмысленно, что ты каждый день словно стираешь из своей памяти.

Кажется, нужно обратиться в больницу. Разве больница не лечит все? Если врачи ничем не помогут, может, хотя бы загипнотизируют его. Тохён хотел бы выключить свое сознание, будто погасить свечу. Он хотел бы, чтобы после того, как он закроет глаза и откроет их снова, оказалось, что прошло пять лет. Может, тогда все, через что он прошел, действительно не будет иметь значения. Так или иначе, ему нужно в больницу. Тохён думал только об этом. Но его снова и снова тянуло к полицейскому участку, как будто кто-то невидимый его туда направлял, как будто это было место, куда он должен идти. Он словно отключался, а когда приходил в себя, оказывался перед полицейским участком. Сначала он сильно пугался, но потом перестал. В очередной раз представ перед зданием участка, Тохён подумал: «Если я зайду внутрь, в какое отделение мне пойти? К детективам из отдела тяжких преступлений, как в фильмах, или к тому следователю, что вел дело Вону? Если я так поступлю, отец взбесится. Может быть, даже захочет убить меня. Мне бы хотелось, чтобы он просто убил меня, но пастор, наверное, сделает это медленно и мучительно».

Но, несмотря на эти мысли, Тохён все равно хотел войти. Он хотел спросить у Минхо и Уджуна всего одну вещь:

– Вы смеялись над ним, чтобы запугать?

И еще один вопрос он хотел бы задать полиции:

– Если бы я сразу вызвал скорую, он бы выжил?

Этот вопрос он хотел задать особенно сильно – и в то же время не хотел задавать совсем. Если бы Тохён получил ответ, то время, которое для него тянулось мучительно медленно, снова бы пошло своим чередом. Тогда бы его накрыли накопившиеся чувства. Они разодрали бы его в клочья, а потом внезапно разверзли у его ног пропасть. И прошептали: «Прыгай. Прыгнешь – и не будет больно».

Но Тохён так и не смог сделать ни шагу по направлению к полицейскому участку и повернул обратно. Чем дольше он тянул в нерешительности, тем сильнее сжималось его горло. Сначала его пожирал страх, он был в ужасе и смятении. Потом Тохён на какое-то время убедил себя, что все будет в порядке. И это спокойствие даже продержалось некоторое время. Но пошатнулось, когда наступил день рождения Вону, первый с момента его исчезновения, и окончательно рухнуло с появлением Ю Наин. Тохён знал, что у него нет внутреннего стержня. Тем не менее он верил, что отец, взрослый человек и к тому же пастор, говорит правду. Верил отчаянно.

В тот день они действительно выпивали у магазина. И встретили Пак Вону. Если правильно располагать причину и следствие, то, выпив, они решили позвонить Пак Вону в шутку и попросили его принести денег, потому что им не хватало на алкоголь. Он замялся, но согласился. Они сначала сказали ему прийти к магазину, а затем позвали его в горы, потому что захотели снова над ним подшутить.

Удивительно, но директор не всегда ненавидела Пак Вону. Они с Тохёном дружили с самого детства, и в первый раз, когда Тохён пригласил его домой, директор даже дала ему денег, чтобы он купил себе и гостю что-нибудь вкусное. Директор даже похвалила Вону, сказав: «Тебя зовут Пак Вону? Выглядишь умным». Но потом, кажется вечером того же дня или на следующее утро, начала расспрашивать сына о его друге. Тохён рассказал, какой Вону забавный, как хорошо учится, где живет, надеясь, что директору он тоже понравится. Но надежды его не оправдались.

У директора был свой взгляд на город Сонён, она делила его обитателей на классы в зависимости от места проживания. Первый класс – недавно построенный жилой комплекс «Парквилль», второй – апаты[10] поблизости, третий – виллы и офистели[11] в центре города, четвертый – дома за городом, рядом с автострадой, и, наконец, пятый класс – старые дома в неразвитых районах. Для директора Пак Вону был просто мальчиком из пятого класса, и неважно, что он хорошо учился, или знал много интересного, или был отважным. Поэтому директор не одобряла дружбу Тохёна с ним. До определенного возраста Тохён считал, что отношение директора к Вону его не касается. Поэтому они продолжали дружить. Вместе ходили на тхэквондо, вместе поднимались на гору, где Вону видел инопланетян. Пока Тохён наслаждался временем, которое проводил с Вону, о его друге расползлись плохие слухи, словно споры, разносимые ветром. Их источником была церковь. Директора ужасно беспокоило, что лучший друг ее сына живет в доме пятого класса, да еще и верит в инопланетян. Это так сильно ее раздражало, что она, возможно, даже мечтала, чтобы проблемный мальчик исчез. Иногда прихожанам удавалось убедить ее, что когда Тохён повзрослеет, то непременно перестанет общаться с такими неприятными детьми, как Пак Вону. Но наступал новый день, когда Тохён собирался на поиски инопланетян; перед уходом сын выпивал стакан ледяной воды прямо из-под крана на кухне – и мать хваталась за голову, ведь, конечно, в ее глазах это было следствием плохого влияния Пак Вону.

Тохён продолжал дружить с Вону, даже когда готовился поступать в старшую школу. Хотя ему нравилось играть с другими друзьями, он особенно ценил время, проведенное с Вону. Несмотря на то что из-за увеличившихся занятий в академии у него стало меньше свободного времени, ему все равно нравилось ходить в гости к Вону. В его доме на стене всегда висел подаренный банком календарь, в холодильнике ждали закуски, подобранные по вкусу его отца, на подоконнике неизменно стояло алоэ вера в горшке, а в шкафу в комнате Вону лежало одеяло, которое друг вот уже десять лет давал Тохёну на каждую ночевку. Этот маленький домик казался ему самым уютным местом на земле, и он часто засыпал под его крышей, чувствуя спокойствие в своей душе. Он думал, что так будет всегда.

Он не заметил, как слухи, распространяемые ребятами, которые совсем ничего о Вону не знали, начали действовать ему на нервы. Тохён завидовал свободе Вону, который не посещал дополнительные занятия, но постепенно это стало его раздражать. Он начинал считать, что Вону отстает от него, что он увяз в своей унылой жизни и не пытается ничего поменять. Когда Тохён советовал другу начать посещать занятия, потому что его оценки падают, Вону игнорировал его слова. Тохён подумал, что это признак глупости. Когда Вону сказал, что у него нет денег на учебный центр, то показался Тохёну жалким.

Дом, который когда-то был уютным, теперь казался ему пристанищем для тараканов и жуков, а отец Вону в его глазах стал выглядеть безответственным взрослым, который не хочет ничего менять. Внезапно Тохён захотел избавиться от всего этого. Если бы они просто разорвали отношения, все обошлось бы легко. Если бы Вону разозлился и спросил, почему Тохён вдруг перестал с ним общаться, Тохён ощутил бы чувство превосходства и с чистым сердцем отдалился бы еще сильнее. Но Вону не проявлял таких эмоций. Он не обращал внимания на то, здоровается ли приятель с ним в школе, что выводило Тохёна из себя – как он смеет его игнорировать! И в то же время он хотел узнать, насколько далеко может зайти это игнорирование.

На самом деле Вону, считая Тохёна другом, пытался терпеть его выходки. Тохён понимал это, но почему-то решил, что Вону действительно глуп. Он насмехался над Вону, ехидно спрашивая, не хочет ли тот вызвать инопланетян, чтобы Тохён поверил в их существование. Твердил, что Вону ненормальный, и предлагал ударить его, чтобы привести в чувство. В тот день Тохён обсмеял Вону за то, что тот пришел к ним в горы, хотя не смог принести деньги. После выпитого алкоголя его слова звучали грубее, чем обычно, и он специально говорил так, чтобы Вону не смог больше терпеть это. Он не помнил точно, что говорил, но знал, что в какой-то момент толкнул бывшего друга. Тохён действительно хотел всего лишь напугать его.

Всего лишь.

Тохён пришел в себя только после крепкой пощечины от неизвестно откуда взявшегося отца. Тот кричал, что Тохён решил разрушить его жизнь, что невозможно быть пастором с сыном-убийцей на шее. Если это было так, пастору следовало бы просто оставить должность, но он предложил убрать следы преступления. Тохён не понимал, как можно «убрать» уже мертвого человека, но все равно сделал то, что ему велел пастор. Он думал, что если бы не был пьян, то, возможно, повел бы себя иначе. Может быть, позвонил бы в скорую помощь, и тогда Вону остался бы жив. Если бы только он выжил…

На следующий день после школы Тохён снова искал глазами Ю Наин в толпе учеников. Он хотел спросить, что она знает.

Тохён стоял на грани, на красной линии. Шаг за нее означал бы, что пути назад нет. Если он пересечет ее, то перестанет что-либо чувствовать. Ничто больше не будет его беспокоить, ничто не будет иметь значения. За красной линией реальность и нереальность перемешивались. Там кровь лилась, как распустившиеся цветы, а уличные кошки казались мягкими плюшевыми игрушками в этом жестоком мире.

Тохён стоял на грани между реальностью и нереальностью и остро нуждался в том, чтобы кто-то заставил его отступить. Вернул его в мир, где пахло кровью и мрачно темнели горы, где Тохёна ждали страдания, но было и полное надежд завтра.

Такова память земли. Память обо всем, что пустило в ней корни. Она нечеткая, это не сцены воспоминаний или рисунки. Это крошечные частицы, создающие в трехмерной плоскости нечто подобное голограмме, формирующие неполные образы. Чтобы понять, что именно показывает земля, требовалось время.

Тысячи воспоминаний смешались воедино, и ни одно из них не было целым. Из-за размытости форм Наин не могла разобрать, что видит: людей, камни, животных или каких-то других существ. Частицы разлетались при малейшем звуке и снова собирались в единую картину. Наин поняла, что те, которые текли, словно вода, воплощали собой ветер, а те, что светились и свободно летали, были птицами. Мир, который видели растения, сверкал, как вечерний песчаный берег, и переливался, как блестящие волны реки. Но если бы Наин спросили, было ли увиденное ею красивым, она не смогла бы ответить утвердительно. Переплетающиеся сцены стирали грань между землей и небом. Наин потеряла равновесие и упала, как только попыталась оторвать взгляд от этих картин и сделать хоть шаг. Ее звали, но она не могла понять, слышит ли реальный зов или одно из воспоминаний земли. Голова кружилась, и ее тошнило. Она крепко сжала траву, чтобы не потерять опору под собой. Крошечные, словно листья мха или споры, частицы травы облепили ее руку. Воспоминания наслаивались одно на другое. Наин хотелось закричать, чтобы это прекратилось.

Мимо пролетела пуля. Наин вздрогнула и подняла голову. Тонкие длинные частицы оставляли в воздухе следы. Несколько пуль пролетели подряд и врезались в огромную фигуру впереди, рассыпаясь, словно осколки, а затем снова собираясь. Наин услышала зов. Это было первое воспоминание, которое растения хотели ей передать.

К Наин приблизились частицы, собранные в плотные комки, подобные камням. Она протянула руку, чтобы коснуться их. Ничего не ощутив физически, Наин наблюдала, как частицы опускаются вверх и вниз, колеблясь, и поняла, что это последние минуты жизни Кымок. Частицы внезапно впитались в землю. Ветер подул сильнее, и частицы пронеслись мимо, словно пыль, и вдруг начали падать, словно снежинки. Наин попыталась поймать их на ладонь, но снова ничего не почувствовала: частицы не были ни холодными, ни теплыми. Вокруг воцарилась тишина, слышался только хруст снега под ногами. Рядом с исчезнувшими в земле останками Кымок кто-то стоял. Этот человек привязал что-то к ветке дерева, затем опустил на землю принесенные вещи.

– Я не слишком поздно? Тебе тут, наверное, одиноко. Прости меня. – Слова растворились в воздухе, смешиваясь со снегом и оседая на землю.

Земля опять содрогнулась. У Наин перед глазами все помутнело. Казалось, опустился туман, но это частицы заполнили собой пространство. Звуки смешались так, что их стало невозможно различить. Наин покачнулась. Перед ней промелькнули образы: человек с ветвями, растущими из головы, тигр с двумя лицами, птица с руками, олень размером с медведя. Плач детей, звуки работающего экскаватора, автомобильные сигналы, шум вертолетных пропеллеров, а также шорох дождя и гром переплелись в хаосе. Это был крик, издать который готовились долгие годы, звуки и образы, увиденные и услышанные на одном месте за тысячелетия. Наин снова стало плохо, живот скрутило, она зажала рот руками. Она лежала не шевелясь, но земля под ней двигалась, и ее тело словно каталось в разные стороны. Все ощущалось совсем иначе, чем когда она разговаривала с Кымок. Наин хотела, чтобы это прекратилось. Если это сон, она хотела бы проснуться, если наваждение – ударить себя по щеке. Но не могла. Слишком многое было на кону, и неизвестно, когда она сможет добиться этого состояния снова.

Наин крепко сжала листья, которые попались ей под руку. Казалось, что тело тянет вниз, как если бы она падала с обрыва. Она собрала последние силы и взмолилась. Она надеялась, что растения смогут услышать ее мысли, как она слышала их голоса. Она хотела знать, что произошло в тот день, девятого июля, два года назад.

Внезапно вокруг воцарилась тишина. Наин подумала, что стихли все крики, но это было не так. Всякие звуки исчезли, даже самые тихие, словно их полностью заглушили, однако в этой абсолютной тишине она слышала слабый звон в ушах. Неужели все кончилось так? Она ничего не узнала, лишь получила ужасную тошноту, которую не хотела бы ощутить когда-либо еще. Черт. Наин попыталась подавить поднимающееся изнутри раздражение и чувство несправедливости, когда вдруг в тишине раздался отчетливый голос:

– Почему ты так поздно? Мы ждали тебя целую вечность.

Наин подняла голову. Частицы, собравшиеся вместе, сформировали из линий легко узнаваемые очертания деревьев, камней, цветов и листьев. Наин могла ясно различить их. На камне сидели три фигуры. Вероятно, Квон Тохён, Сон Уджун и Ким Минхо. А перед ними стоял человек, – скорее всего, Пак Вону. Несмотря на то что Наин знала, что это всего лишь реконструкция, она затаила дыхание.

– Черт возьми, ты опоздал на полчаса. Даже извиниться не хочешь? Мы тут замерзли, пока тебя ждали.

– Что ты несешь, дурак, замерзли летом? Если холодно, разведи костер.

Пак Вону стоял перед ними, а Сон Уджун и Ким Минхо переговаривались между собой. Их смех и оскорбления летели в Пак Вону, будто камни, и падали на землю.

– Принес деньги?

Пак Вону не сказал ни слова. Но Ким Минхо, казалось, услышал в этом ответ и заговорил снова:

– Эй, мы тебя позвали, чтобы ты занял нам денег. Думал, мы хотели с тобой просто потусить? Ну ты даешь!

Слова Ким Минхо были пропитаны насмешкой. Он поднялся и слегка постучал по голове Пак Вону, и звук от каждого удара разлетался в пространстве, словно капли крови. В этот момент заговорил Сон Уджун:

– Чем ты занимался? Опять искал этих своих инопланетян? На этот раз они тебе ответили? Встретиться хотят?

– О, я тоже хочу увидеть инопланетян! Эй, не будь жмотом, возьми нас с собой. Мне тоже хочется похвастаться.

Ким Минхо захохотал, поддерживая Сон Уджуна. Пак Вону не ответил, и тогда Квон Тохён, сидевший внизу и до сих пор молчавший, сказал Сон Уджуну и Ким Минхо оставить их на пару минут.

– Почему вы вдвоем снова разговариваете без нас? – с наигранной обидой загнусавили Ким Минхо и Сон Уджун. – Считаете себя лучшими друзьями? Мы тоже хотим дружить с Вону!

– Я быстро поговорю и догоню вас, так что идите вперед, – ответил Квон Тохён.

Сон Уджун хотел что-то добавить, но Ким Минхо схватил его за руку и увел. Теперь в кадре остались только двое. Пак Вону стоял неподвижно, словно растение, вцепившееся корнями в землю. Его лица было не разглядеть, и он до сих пор не двигался, ни одним пальцем не шевельнул. Возможно, он привык к таким ситуациям.

Когда они остались вдвоем, Пак Вону наконец заговорил:

– Почему ты меня позвал?

– Просто хотел повидаться. Не для того, чтобы вымогать деньги. Я знаю, у тебя с ними туго. Ты в последнее время даже в школе клюешь носом. Что, теперь ходишь на дополнительные занятия?

Пак Вону молчал, и Квон Тохён усмехнулся.

– Отвечай, придурок. Когда к тебе обращаются, нужно отвечать. – В его голосе появилась злость. – Ты что, меня игнорируешь?

– …

– Отвечай, говорю!

Их разговор становился все более напряженным, казалось, они говорили на разных языках. Квон Тохён пытался дозваться до Пак Вону, но их дороги уже слишком разошлись, чтобы бывшие приятели могли понять друг друга.

– Из-за твоих дурацких разговоров тебя никто не воспринимает всерьез! Веди себя нормально, перестань нести чушь. Меня раздражает твоя тупость.

В его голосе звучали отчаяние и раздражение, как если бы он кричал в стену. Возможно, Квон Тохён испытывал к Пак Вону какую-то странную жалость и не мог отпустить воспоминания о прошлом. Пак Вону продолжал стоять неподвижно, как дерево, из-за этого ситуация со стороны выглядела так, будто Квон Тохён разговаривает сам с собой. Не выдержав тишины, Квон Тохён поднялся и толкнул Пак Вону в плечо.

– Отвечай.

Пак Вону слегка качнулся, как сосна на ветру.

– Говори, щенок!

Голос Квон Тохёна разнесся по всему лесу. Казалось, что окружающие растения словно сосредоточились на этих двоих. Листья деревьев дрожали, хотя ветра не было, пока непонятно откуда взявшийся порыв не подул прямо на парней. Все предвестники несчастья появлялись один за другим неслучайно, свидетели будто пытались предупредить о наступающей беде. «Прекрати. Остановись на этом», – тревожно звенела тишина.

– Ты что, действительно тронулся? Или засунул голову в канализацию и теперь ни черта не слышишь? Эй! Хочешь, чтобы я ударил тебя? Если я ударю тебя по голове, это поможет, ты начнешь меня слышать?

– Возможно, я получу стипендию.

Квон Тохён, видимо, не слышал об этом, потому ответил, помедлив:

– Так это же хорошо. Почему ты так недоволен? Потому что ты жалок? Сошел с ума? Потому что моя мама тебя пожалела и попросила дать тебе стипендию? Она всем говорит, что ты жалок. Что ты вырос без матери, только с отцом. Что, если оставить тебя одного, ты натворишь дел и испортишь атмосферу в классе. Поэтому она поддерживает тебя ради благополучия других студентов. Это как кормить бездомного котенка. Люди очень хвалят ее за прозорливость.

– Я ничего не просил.

Пак Вону ответил спокойно. Если бы он разозлился, возмутился или расстроился, это хотя бы немного успокоило Квон Тохёна. Но ровный голос Пак Вону и его подавленный вид лишь усугубили ситуацию.

– Ты тоже так думаешь? – спросил он. – Думаешь, что я в будущем стану проблемой? Наверное, да. Поэтому так себя ведешь.

Пак Вону устал. Устал от разговоров за спиной, косых взглядов и нежеланной милости. Но Квон Тохёну было все равно, он разозлился.

– Где ты наслушался этой чуши? И с чего вдруг решил на мне сорваться? Это, наверное, просто болтовня, кто-то так раздул тот факт, что из всех студентов мама решила позаботиться только о твоей стипендии…

– Отец услышал, – перебил Квон Тохёна Пак Вону. – Посетители на работе не знали, что мой отец – это мой отец, и говорили перед ним такие вещи. Сказали, что директор хвалится тем, что помогает несчастному ребенку, у которого рано умерла мать. Об этом мне рассказал дядя Чан. Знаешь его? Он работает с моим отцом. Помнишь, он как-то угощал нас гамбургерами? Он сказал, что даже если отец зол, то должен поблагодарить ее за меня.

– Тебе и в самом деле стоит поблагодарить ее. В конце концов, она дала тебе стипендию. Если злишься, разберись с этим позже. Почему ты бесишься из-за такой мелочи? Если дядя сказал спасибо, тебе следовало бы задуматься. Ты до сих пор повторяешь то, что говорил еще в детском саду.

Квон Тохён тоже понимал, что слова директора звучали жестоко. Что такие вещи говорить нельзя. Что не дядя должен благодарить директора, а директор должна извиниться перед дядей. Но он не хотел это признавать. Квон Тохён толкнул Пак Вону в плечо, проходя мимо.

– В чем разница? В чем ваша семья отличается? – спросил Пак Вону, глядя прямо перед собой.

Квон Тохён остановился и повернулся.

– Ваша семья верит в Бога, которого вы никогда не видели, – продолжал Пак Вону. – Но я видел. Почему так плохо верить в то, что видел? Твоего отца уважают люди, он зарабатывает много денег, почему же все считают сумасшедшим меня? Я же никого не заставляю верить. Я просто хочу увидеть это еще раз. Просто хочу сказать то, что хочу сказать.

До этого момента Наин никогда не задумывалась, почему Квон Тохён убил Пак Вону. Потому что Пак Вону был мертв. Если бы она знала причину, ничего бы не изменилось. Пак Вону был мертв и лежал на горе Сонёнсан, похороненный под слоем земли и травы. Нужно было просто убедиться, что останки действительно принадлежат Пак Вону. И если это бы подтвердилось, то потом следовало найти убийцу и наказать его. Вот и все. Прошлое нельзя изменить. Но, глядя на этих двоих, на набор частиц, который нельзя было назвать людьми, Наин впервые почувствовала желание что-то изменить. Даже если перед ней предстали всего лишь воспоминания, передаваемые растениями, Наин хотелось вмешаться в их ссору. Как было бы хорошо, если бы удалось предотвратить катастрофу до того, как она случится!

– Ах ты!..

– Погоди! Ты думаешь, я настолько свихнулся, что подожгу вашу церковь? Нет же, ты не так!..

Пак Вону не договорил, Тохён схватил его за плечо и оттолкнул от себя. Пак Вону попытался ухватить Квон Тохёна за руку, но не смог удержаться, поскользнулся и упал назад. Частицы, из которых он состоял, рассыпались, как светлячки. Все вокруг начало рушиться, мир снова перевернулся, но на этот раз Наин не почувствовала тошноты. Она смотрела на место, где упал Пак Вону. Был ли там острый камень? Достаточно острый, чтобы проломить череп? Должно же было быть что-то такое, чтобы человек умер. Неудачно. Несчастно. Жалко.

Сцены перепутались. Проповедник, бегущий ко входу на гору; Тохён, получающий пощечину; директор, стоящая на коленях перед Сон Уджуном и Ким Минхо; Пак Вону, ударяющийся затылком о камень; Квон Тохён, копающий землю лопатой, – все смешалось. Казалось, что это Сон Уджун дает Тохёну пощечину, директор копает землю, а проповедник бьется головой о камень. На самом деле было невозможно различить, кто есть кто, так что, возможно, все так и было. Наин спокойно смотрела на сцены, которые проносились перед ней быстро, как вихрь. Потом пошел дождь. Полил настолько сильно, что невозможно было ничего разглядеть, настолько сильно, что пространство вокруг заполнилось каплями. Мир снова погрузился в тишину, и перед Наин стояло дерево. Дерево, на котором не было ни одного листочка, с поломанными ветвями.

– Моя мама очень любила это дерево, но теперь оно умерло.

Откуда-то издалека послышался голос. Очень детский голос. Наин повернула голову на его звук. На противоположной стороне от нее сидели на корточках два человека и смотрели на мертвое дерево. Образы этих двух людей размывались и распадались.

– Тетя, вы можете сделать так, чтобы земля стала синей?

– Синей?

Наин сразу поняла, кто эти двое.

– Если сделать землю синей, растения снова оживут.

– Откуда ты знаешь?

– Я видел это раньше.

– Где?

– М-м-м, точно не помню. Но я видел. И тогда растения ожили. Я даже сказал об этом папе, но он не поверил. Но это неважно. Я верю. Так что, пожалуйста, сделайте это хотя бы раз. Когда я скучаю по маме, то прихожу посмотреть на это дерево.

– Хм. Тогда я сделаю это, но давай договоримся об одном?

– О чем? Я всегда выполняю обещания.

Чжимо протянула мизинец, и маленький Пак Вону зацепил его своим.

– Это дерево никогда не умрет, поэтому ты должен приходить к нему каждый день, даже спустя много-много лет. Понял? Так ему не будет одиноко.

В этот момент ее перенапряженное сознание отключилось, и Наин погрузилась в сон. Она даже не заметила, что ее несут. Она не осознавала, что Хёнчжэ несет ее на спине через горы, а рядом спешат Мирэ и Сынтэк. Когда она проснется, то услышит, как они спорят: нужно ли везти ее в больницу, как предлагает Мирэ, или стоит просто дать ей отдохнуть в «Бромелии», как настаивает Сынтэк. Она еще не знала, что пришло время рассказать Мирэ и Хёнчжэ правду, которую она откладывала так долго, и что момент, когда ей предстоит покинуть Землю из-за второго взрыва, теперь стал ближе.

Наин просто спала на спине у Хёнчжэ, и лишь несколько слез скатилось по ее щеке. Она думала о Пак Вону. О том страшном факте, что ей шепотом поведал маленький цветок с горы Сонёнсан.

Чтобы укрыться от ливня, Чжимо побежала к автобусной остановке, где уже сидел мужчина. Отряхнув воду с волос и одежды, она посмотрела на коллегу по несчастью – он неподвижно сидел на скамейке, словно окаменел, смотрел прямо перед собой и казался потерянным. Иссохшая кожа на его руках, крепко сжимающих листовку, напоминала сморщенную кору дерева. Чжимо догадалась, кто он. Она отвела взгляд и откинула голову на бетонную стену. Сделала вид, что не знает его. Они никогда не разговаривали и не здоровались, и Чжимо не хотела лишний раз привлекать его внимание, чтобы не столкнуться с его печалью и несчастьем. У нее не было сил на это.

Ливни еще несколько раз без предупреждения обрушатся на Сонён, а затем наступит разгар лета. Минуют жаркие и влажные дни сезона дождей, громкие ливни и тайфуны, бьющие в окна, не будут давать горожанам покоя, но вскоре воздух снова станет прохладным. Это утешение неизбежного порядка вещей. Мир будет проходить установленный цикл событий снова и снова, круг замкнется. Ливень, который, кажется, вот-вот поглотит весь мир, в конце концов впитается в землю, стечет вниз, образуя реки и озера, и снова станет дождем. Есть свой цикл и у Вселенной, ему подвластны все планеты. Если накатывают штормовые волны или приходит цунами, нужно просто плыть по течению. Если сопротивляться, то всю жизнь придется бороться с пустотой. Истина проста: живите на берегу, к которому вас прибило. Но они не смогли этого сделать. Чувство долга перед своей родиной заставило их допустить ошибку, погубившую многих Нуубов.

Голова раскалывалась. Чжимо истратила все силы, пытаясь отговорить Гахана от встречи с Наин. Гахан, отец Сынтэка, был вождем Нуубов, получив право на власть в наследство от предков. Именно его родичи много лет назад привели Нуубов на Землю, но Гахан уже давно планировал оставить Землю и найти новый дом. Однако его планы не продвигались. Даже если бы удалось найти подходящую планету, для переселения потребовалось бы огромное количество времени. Более того, чтобы сделать новое место пригодным для жизни, даже совокупной силы всех Нуубов было бы недостаточно. И тут появилась Наин.

Несмотря на все попытки Чжимо скрыть секрет племянницы, та в конце концов продемонстрировала свои силы. Книги предсказывали, что рано или поздно она использует всю свою мощь, но момент настал гораздо раньше, чем ожидала Чжимо. Наверное, дело было в том случае, о котором рассказывал Сынтэк. Правда, он не вдавался в подробности, обронил только, что Наин храбрая, добрая и хочет спасти всех.

– С таким сердцем, наверное, надо родиться. Не каждый может обладать таким, – сказал Сынтэк. – Есть люди, которые не чувствуют никакой вины за то, что лишают жизни. Наин не такая. Она не ищет причины, чтобы спасать людей. В последнее время она пытается спасти и живых, и мертвых.

Может ли быть, что великая сила приносит с собой и такую доброту? Или именно такие мужество и сила воли позволяют великой силе закрепиться в теле живого существа? Трудно было что-то утверждать, но Чжимо надеялась на последнее. Ведь обладать великой силой не значит быть добрым. Сила, которая используется неправильно, ничем не отличается от стихийного бедствия.

Чжимо впервые осознала, что Наин обладает необычной силой, когда той исполнилось пять лет. В парке, который они часто посещали, была кроличья ферма – небольшой загон, созданный под видом экологической площадки для детей. На самом деле для кроликов это была скорее тюрьма, ведь на площади меньше одного квадратного метра содержались шесть кроликов и в том же пространстве им приходилось и есть, и испражняться. Тем не менее детям это место нравилось, и, кроме того, что несколько шалунов иногда бросали в клетку мусор, особых проблем не возникало. Поэтому ферма существовала уже больше трех лет. В загоне также были посажены цветы, травы и базилик, которые должны были украшать это место, но из-за плохого ухода приходилось сажать новые каждый год.

Наин любила кроличью ферму. Они с Чжимо посещали парк после того, как закрывалась «Бромелия», поэтому в это время на площадке никого не было. Наин качалась на качелях, каталась с горки, а затем убегала к кроликам. Она дала имена кроликам с черной, белой, пятнистой и коричневой шерстью и каждый день проверяла, как они, будто была их хозяйкой. Видя ее такой увлеченной, Чжимо иногда спрашивала: «Может, нам завести кролика?» Но Наин всегда резко качала головой и говорила, что кролики должны жить с кроликами, так же как Чжимо живет с Наин.

– Они, наверное, не семья, – любила возражать Чжимо. Она говорила это с намерением расстроить девочку, чтобы проверить ее стойкость, но та не поддавалась.

– Если можно считать их семьей, то они семья. Кролики говорят, что они семья.

– Кролики так говорят?

– Да!

Так Чжимо раз за разом оказывалась побежденной в этом споре.

Семья кроликов, к которой Наин так привязалась, однажды исчезла без предупреждения. Это случилось после летнего тайфуна. Сначала Чжимо и Наин думали, что кроликов перевезли в безопасное место из-за непогоды. Однако, когда прошло несколько дней, а ферму так и не восстановили, Чжимо поняла, что эксперимент с экологическим обучением детей подошел к концу. Сидя перед заброшенной фермой со сгнившими после долгих дождей и тайфуна растениями, Чжимо обнимала Наин и утешала ее, рассказывая, что кролики переехали. Она сказала, что кролики выкопали свои сумки из земли, наполнили их базиликом и отправились в горы. В ответ на это Наин, поглаживающая погибшие растения по листьями, безмолвно кивнула. Чжимо хотела оживить их, но не стала этого делать, решив не раскрывать Наин ее силу до тех пор, пока девочка сама о ней не узнает.

Однако растения ожили за одну ночь. Более того, они не просто ожили, а выросли настолько, что начали перелезать через решетку загона. Чжимо узнала об этом от клиентов «Бромелии» – те говорили, что у кроличьей фермы возле жилого комплекса неподалеку мертвые растения очень быстро и бурно выросли до невероятных размеров. Они восхищались тем, что растения даже при самом тщательном уходе дома лучше растут на улице. После закрытия магазина Чжимо пошла на детскую площадку. Местные старики собрались там, чтобы посмотреть на растения, и Чжимо, увидев место происшествия, уверилась, что это работа Наин. Такая сила была неподвластна природе. Вернувшись домой, Чжимо спросила у Наин, о чем та думала, когда касалась растений накануне.

– Я думала о том, чтобы кроличья семья вернулась и снова жила здесь. Если растения станут выше гор, здесь будет лучше, и они вернутся, – ответила Наин.

Поэтому Чжимо очень надеялась, что этот ребенок как можно дольше не будет иметь дел с Нуубами. Она знала, как было принято: когда рождался сильный Нууб, его изолировали, чтобы он использовал силу во благо расы. Что есть благо, решали при этом единицы. Если Наин раскроет свою силу, Нуубы обязательно попытаются использовать ее для обустройства нового места жительства, потому что не могли сами найти подходящую планету. Чжимо не собиралась позволить им так поступить с Наин.

Дождь все не прекращался. Чжимо, чувствуя жжение в ладонях, протянула руки из-под крыши остановки, и холодные капли дождя приятно коснулись ее кожи. Из заживших ран больше не шла кровь.

Наверняка Гахан тоже видел новости о том, что за ночь некоторые растения на горе Сонёнсан выросли до невероятных размеров. Поэтому Чжимо поспешила к нему до того, как Гахан приведет своих людей, чтобы забрать Наин. Он улыбался, говоря, что только хочет ее навестить, но его губы были сжаты слишком плотно. Он явно был очень зол, но Чжимо не собиралась учитывать его чувства. Она сразу перешла к делу – устроила скандал первой. Бросать фарфор в ее планы не входило, но фраза «ради нашего народа» так вывела ее из себя, что Чжимо швырнула вазу в Гахана. Она твердо заявила, что они с Наин останутся на Земле и найдут свой путь. И в конце пригрозила, что, если они тронут Наин хоть пальцем, она разыграет такое же представление уже на бóльшую публику и откроет их секрет людям.

Ладонь она поранила, как раз когда бросала фарфор. К несчастью, ваза уже оказалась треснувшей. Не повезло.

Сквозь ее тяжелые, как нависшие над городом облака, мысли пробилась песня. Чжимо не могла разобрать слова. Мелодия, которая, казалось, готова была вот-вот оборваться, но продолжала звучать. Чжимо посмотрела на мужчину. Тот сидел, как в трансе, без каких-либо эмоций на лице, напевая мелодию под шум дождя. Взгляд Чжимо снова упал на листовку в его руках. Теперь она не могла оторваться от нее. Интересно, болела ли у мужчины рука, как если бы ее порезали ножом. Может быть, даже сильнее, как если бы она постоянно горела огнем боли.

Песня, звучавшая ровно, как спокойное дыхание, стихла. Чжимо чуть было не захлопала. Голос мужчины хорошо сочетался с шумом дождя и успокаивал встревоженный ум.

– Вы хорошо поете, – сказала Чжимо.

Мужчина все так же смотрел на проливной дождь. Он ответил, как будто разговаривал сам с собой:

– С возрастом все звучит одинаково. Даже не знаю, правильная ли мелодия. Но стоит мне немного напеть ее, как на душе становится спокойнее.

– У вас талант. Вам стоит записать альбом, – продолжила Чжимо.

– Какой уж теперь толк. Иногда что-то вспомнится, вот и пою, – ответил мужчина. Он все так же смотрел вперед, не проявляя никакого интереса к тому, кто с ним разговаривает. Словно ему было все равно, даже если бы собеседником оказался призрак.

– Я сама петь не умею. Но хотела бы научиться, – сказала Чжимо.

Мужчина махнул рукой.

– Не беспокойтесь об этом. Никто не осудит вас за то, что не умеете петь. Греха в этом нет. Песня сама по себе не может быть грехом. Если вас переполняет горе, то какая разница, умеете ли вы петь или нет. Лучше пусть вы плохо споете, чем будете носить в себе столько боли.

Чжимо думала, что не стоит спрашивать мужчину о сыне, хотя, возможно, ею двигало лишь желание избежать трудного разговора. Интересно, сколько человек решались спросить его о сыне? Наверное, немного. Люди всегда отступают перед огромным горем, проглатывая слова, которые нужно было бы сказать, тем самым отказывая в помощи, которую следовало бы предложить. Возможно, мужчина хотел, чтобы кто-то заговорил с ним об этом. Если бы его кто-то спросил, он бы ответил, и его горечь не превратилась бы в песню.

– Все листовки, которые вы оставили в нашем магазине, разобрали клиенты. Дайте еще, я раздам их посетителям, – сказала Чжимо.

Мужчина наконец повернулся. С прищуром всмотрелся в лицо Чжимо, словно пытаясь понять, знакома она ему или нет.

– Мы торгуем растениями, – добавила Чжимо, кивнув в сторону «Бромелии».

Мужчина медленно повернулся в указанном направлении и кивнул.

– Вы ее мама?

– Тетя.

Мужчина снова кивнул.

– Спасибо за помощь тогда. Девочка сама попросила у меня листовки, чтобы раздать покупателям. Похвалите ее.

– Обязательно.

– Но я думаю, что пора прекратить их расклеивать.

Мужчина провел рукой по листовке, а затем слабо улыбнулся, глядя на фотографию сына. Чжимо нерешительно спросила:

– Почему?

– Если бы он был жив, сам бы уже вернулся. Какой сын позволит старому отцу искать его повсюду? Колени болят, пальцы иссохли от клея.

Выплеснув накопившуюся обиду, мужчина замолчал на мгновение, потом глубоко вздохнул и снова посмотрел в стену дождя. Его потрескавшиеся губы с трудом шевелились, словно он пытался сдержать следующие слова:

– А если он мертв, то нет смысла дальше расклеивать.

Дождь неожиданно прекратился. Похоже, дождевые тучи ушли. Наступила тишина, такая, что было слышно, как последние капли воды стекают с цементного потолка в лужи на пол.

– Этот парень хотя и был не от мира сего, но сердце имел очень доброе и чуткое. Как одиноко ему, наверное, было после смерти матери, раз он постоянно смотрел на небо. Поэтому он и любил истории про инопланетян.

– Да?

– Да. Очень добрый был.

– Правда, не похож на современных детей.

– Конечно. Простой, искренний. Может быть, это потому, что он много времени проводил один.

– Не думаю.

Но мужчина решительно покачал головой.

– Отца, который оставлял маленького ребенка одного дома ради заработка, трудно назвать хорошим. Но я все равно тяжело работал, чтобы его накормить.

Он провел рукой по лицу.

– Мой младший брат недавно сказал мне: «Вонсын, считай, что он умер. Иначе ты сам умрешь. Он пошел к своей маме, потому что хотел увидеть ее первым». Я ответил, что не в его характере было так спешить. Тогда брат возразил: «Но ведь он раньше всех начал ходить».

Чжимо слушала молча. Мужчина, казалось, изливал душу как будто впервые за долгое время. Возможно, после сегодняшнего разговора ему станет легче завтра.

Из таких соображений Чжимо сказала:

– Вот уж действительно странные слова.

– Но когда я их обдумал, понял, что, хоть он и был неторопливым по характеру, все делал быстро: и ходил, и ел, и говорил.

Нужны ли сейчас этому мужчине ее заверения, что его сын жив и что, если он подождет, они обязательно встретятся снова? Действительно ли эта надежда все еще нужна ему?

– Но ведь сердце у нас так устроено.

– …

– Ведь когда уходишь, хотя бы отцу должен сказать куда и попрощаться.

Капли воды, падающие с цементного потолка, продолжали стекать в лужу. Пролившийся ливнем дождь превратится в лужи, а затем впитается в землю и, возможно, к утру станет росой на листьях и травинках, а потом снова поднимется к небу. Этот цикл будет повторяться снова и снова, пока они не покинут эту землю.

– Так же поступает и душа ушедшего. Правда ли, что у душ есть пристанище, где они остаются после смерти и откуда, когда приходит время, возвращаются в наш мир? Если это так, я надеюсь, сын обязательно найдет путь к своему отцу, в каком бы виде это ни произошло.

– Было бы хорошо хотя бы прикоснуться к его праху. Это слишком эгоистично?

– Нет.

Чжимо покачала головой, а затем добавила:

– Он вернется. В ваши объятия.

Мужчина улыбнулся.

– Спасибо, что говорите так.

Чжимо вышла из-под навеса автобусной остановки. Она хотела попрощаться с мужчиной, но не нашла в себе смелости. Оставив за спиной печаль, она пошла вперед, несмотря на боль в ладонях.

Чжимо не знала, что тот мальчик, которого она однажды встретила на горе, вырос и стал Пак Вону. Не знала, что Наин использовала силы, чтобы вернуть Пак Вону к его отцу. Но и впредь она этого не узнает. Ведь у Наин были более важные дела, а когда она решит их, Чжимо здесь уже не будет.

Позади Чжимо снова зазвучала песня. Мелодия была похожа на ту, что она слышала ранее, но все же отличалась. Чжимо надеялась всей душой, что сын этого мужчины встретил инопланетян и улетел на другую планету. И что, закончив долгое путешествие, он вернется к своему отцу.

– Расскажи нам правду. До того, как мы вызовем полицию.

Первым, что услышала Наин, придя в себя, был голос Мирэ.

– Давайте подождем, пока Наин не очнется.

Теперь говорил Хёнчжэ.

– Эй, мы даже не знаем, почему она упала в обморок, а ты предлагаешь ждать, пока она очнется?

Снова голос Мирэ.

– Но кажется, что не стоит ее торопить.

– Ты сказал, что ты ее родственник, так? Точно? Насколько я знаю, у Наин нет родственников, кроме тети.

– Даже если вы друзья, необязательно знать все друг о друге. И Наин, возможно, сама не знала какое-то время. Мы дальние родственники.

Голос принадлежал Сынтэку. Но почему он разговаривал с этими двумя?

Наин открыла глаза. Она лежала на серебристом коврике в одной из теплиц перед горой Сонёнсан, укрытая чьей-то курткой. Три человека, стоявшие на расстоянии, еще не заметили, что Наин очнулась. Она смотрела на спорящих людей и размышляла. Почему они здесь все вместе? Точнее, она была с Сынтэком, но когда появились Мирэ и Хёнчжэ? Так или иначе, Наин нужно было показать, что она пришла в себя, но напряженная атмосфера мешала ей выбрать подходящий момент. Тем не менее надо было что-то сделать, пока ситуация не обострилась еще больше.

Наин приподнялась и неуверенно откашлялась. Три пары глаз одновременно уставились на нее. Наин раздумывала, сказать ли, что с ней все в порядке, или притвориться, что она еще более потрясена, чем Мирэ и Хёнчжэ. Но в конце концов выпалила что-то странное, что вообще не подпадало ни под один из вариантов, о которых она думала:

– Что случилось?

Момент, когда нужно было рассказать все Мирэ и Хёнчжэ, определенно наступил. Раньше Наин думала, что это необязательно. Что правда не имеет большого значения. Так она пыталась найти рациональные причины ничего не говорить друзьям. Но на самом деле у Наин не хватало смелости, и она боялась, что друзья отдалятся от нее. Признаться, что она слышит, как говорят растения, было не так легко. Если бы она продемонстрировала свою способность обмениваться энергией с землей, то Мирэ и Хёнчжэ бы ей поверили – но остались ли бы они друзьями после этого, Наин не была уверена.

Она думала, что, если хорошо скрывать свои секреты, все будет в порядке. Однако, глядя на Мирэ и Хёнчжэ, которые ждали, когда она скажет что-нибудь еще, Наин начала сомневаться в этом. Она уже начала отдаляться от друзей в тот момент, когда решила скрывать что-то от них. Ее колебания и неспособность раскрыть свой секрет Мирэ и Хёнчжэ разрушили доверие между ними. Но страх был сильнее ее. Наин не могла перестать думать, что друзья бы расстроились, узнав правду. Она боялась, что ей не поверят, подумают о ней плохо и перестанут общаться с ней, как раньше.

И вот Наин оказалась в точке невозврата – но говорить все еще было очень трудно. Она встретилась взглядом с Сынтэком, который стоял в стороне. Он понимал, что она собирается раскрыть их природу, но не спешил останавливать ее. Мирэ и Хёнчжэ видели светящуюся синим землю, и тут не могло быть другого убедительного объяснения, кроме правды. Наин воспринимала молчание Сынтэка как испытание, как некий рубеж, после преодоления которого – раскрытия тайны – она навсегда перестанет быть частью этого мира. Но почему-то это не казалось таким уж страшным. Ведь Наин никогда и не принадлежала этому миру. Она всегда жила на Земле и считала себя землянином – и, что важнее всего, другом Мирэ и Хёнчжэ. Если определять, что важнее, то, безусловно, это место в этот момент. Те Мирэ и Хёнчжэ, что сейчас перед ней.

Наин отвела взгляд от Сынтэка и снова посмотрела на друзей. Она вспомнила людей, которые называли Пак Вону сумасшедшим только потому, что тот верил в инопланетян. Она не знала этих людей в лицо, но не чувствовала отчуждения, представляя их. Ведь каждый по каким-то причинам пересказывает чужие слова. Почему Пак Вону должен был стать сумасшедшим в этом мире только за веру в инопланетян? Если бы он верил во что-то другое, все было бы иначе? В героев, оборотней или вампиров? Эти существа почему-то никому не кажутся такими же детскими и нелепыми, как инопланетяне. Они более стильные, особенные, загадочные и романтичные. Если бы Пак Вону сказал, что встречал вампира, возможно, ему бы завидовали. Может быть, другие тоже захотели бы встретить их и бродили бы по окрестностям горы Сонёнсан темной ночью. Но так получилось, что он верил в инопланетян.

Мирэ и Хёнчжэ, возможно, даже не знали, как воспринять правду о том, что Наин инопланетянка. Пока Наин колебалась, Мирэ присела на корточки напротив нее и заговорила:

– Просто скажи.

Выражение лица и интонация Мирэ были решительными, как всегда. Она не испугалась, не нашла ситуацию абсурдной, не высмеяла ее и не показала, что ей скучно.

– Я поверю всему, что ты скажешь.

Это значило, что она действительно поверит. Мирэ выглядела так, словно ждала этого момента много лет. Хёнчжэ, опустившийся рядом, едва заметно кивнул.

Но вот так просто пообещать поверить? Не зная, о чем пойдет речь? Нет, правда все равно вызовет у них недоумение и смех. Сначала они подумают, что это шутка, затем задумаются, не говорит ли она серьезно, и в конце концов решат, что Наин сошла с ума. Как можно обещать верить, не услышав пока ничего? Наин думала, что Мирэ и Хёнчжэ действительно странные. Ведь верить – это не так просто.

Видимо, сомнения отразились на ее лице, потому что Мирэ обняла Наин за плечи. А затем, заглянув ей прямо в глаза, сказала:

– Я поверю во что угодно, просто скажи.

Что же сказать сначала? Рассказать о том, как несколько дней назад у нее из рук проросли ростки? Или о том, что она может слышать, как разговаривают растения? Или, может быть, о том, что она из далекого космоса и является Нуубом? Губы Наин задрожали.

– Я видела момент смерти Пак Вону.

Вероятно, сначала нужно было рассказать самое срочное. Мирэ и Хёнчжэ быстро переглянулись, а затем снова посмотрели на Наин. Они оказались явно ошеломлены, услышав это имя, но, судя по их серьезным взглядам, были готовы к такому откровению. Наин продолжила:

– Квон Тохён и его друзья позвали Пак Вону в горы, попросив денег на выпивку. Потом друзья ушли, и Квон Тохён остался наедине с Пак Вону. Они начали ссориться, и Квон Тохён толкнул Пак Вону. Тот потерял равновесие и упал. Я не видела точно, но, похоже, он ударился головой о камень.

– Когда ты это видела? – спросила Мирэ. – Ты же была с нами в тот вечер.

Наин кивнула:

– Да, я была с вами.

– Значит, ты не могла этого видеть, – сказала Мирэ.

– Я видела это недавно. На этой горе.

– Гора… – пробормотал Хёнчжэ.

– Если быть точнее, мне это рассказали и показали растения, которые там растут.

Мирэ и Хёнчжэ оба поджали губы, не зная, что сказать.

– Я спросила, и растения, которые там растут с давних времен и которые все видели и запомнили, ответили мне.

Повисла тишина. По лицу Сынтэка, стоявшего позади, было непонятно, о чем он думает. Первой заговорила Мирэ. Глубоко вздохнув, она сказала:

– Поняла. Продолжай.

– Кто-то ударил кого-то по щеке, кто-то плакал, кто-то копал яму. Я не видела все ясно, но Пак Вону похоронен на той горе. Он не пропал, а был убит два года назад.

Мирэ нахмурилась, а Хёнчжэ прикрыл рот ладонью. Наин продолжила говорить, чувствуя, что ей станет трудно дышать, как только она замолчит:

– Пак Вону с детства верил в инопланетян. Он искал их повсюду. Квон Тохён и Пак Вону были близкими друзьями, вместе ходили в школу, но в какой-то момент Квон Тохён начал ненавидеть Пак Вону из-за его увлечения. Люди вокруг считали его странным. Мать Квон Тохёна тоже не любила Пак Вону, считала его ненормальным. Люди говорили, что он странный, и Квон Тохён постепенно отдалился от него.

– Я слышал об этом. Моя мама тоже ходит в ту церковь и иногда рассказывала подобное, – сказал Хёнчжэ.

– Значит, взрослые просто решили сделать из ребенка изгоя, – подытожила Мирэ.

Она была права. Взрослые создали ужасную историю, будто забыли, что когда-то были детьми, и ошибочно полагали, что сами никогда не верили в сказки и не мечтали о чудесах.

– Пак Вону рассказывал всем, что однажды встретил инопланетянина. Инопланетянин оживил дерево, которое было связано с его воспоминаниями о покойной матери. Пак Вону никогда не лгал. Он однажды встретил инопланетянина в детстве и даже еще раз поговорил с ним, когда стал старше.

Начался ливень. Внезапные потоки дождя громко застучали по крыше теплицы.

– Этим инопланетянином была Чжимо. А я одна из тех ростков, что выросли благодаря ей. Я проросла из земли.

Небольшая пауза.

– Ребята, я не человек.

Наин осознала, что сказала не «я вроде бы не человек», а «я не человек», и в этот момент почувствовала, что полностью приняла свою сущность. Она родилась на Земле, но была другим существом. Она жила среди людей семнадцать лет, ни разу не чувствуя себя другой. Она жила как человек, но человеком не была, хотя и не настолько отличалась, чтобы между ней и остальными можно было провести четкую грань. Наин всегда ощущала этот внутренний разрыв, но теперь перестала.

Она не человек.

Ну и что с того.

Взгляд Наин пересекся с взглядом Сынтэка, и парень улыбнулся ей, словно говоря, что все в порядке, что она молодец и что он ей завидует. Мирэ и Хёнчжэ долго просидели, погруженные в свои мысли, не глядя друг на друга. Наконец первой заговорила Мирэ:

– Это все? Ты больше ничего не скрываешь?

Наин кивнула. О том, что ей, возможно, придется покинуть Землю, она решила сейчас не говорить.

– Ты ведь недавно спрашивала меня, что бы я подумала, если бы ты оказалась растением, да?

Наин уже не помнила этого. После того как она узнала правду о себе, жизнь стала очень сложной и сумбурной.

– Ты помнишь, что я тогда сказала?

Наин не могла вспомнить ни свой вопрос, ни ответ Мирэ.

– Нет.

– Я спросила, дерево ты или цветок.

Наин наконец вспомнила. В тот день Мирэ подошла к ней и спросила, не болеет ли она.

– Я тогда говорила серьезно, – произнесла Мирэ, глядя Наин в глаза. – Я решила, что буду верить тебе безоговорочно. Даже если бы я не видела, как ты сделала землю синей, я все равно поверила бы.

Как это возможно – безоговорочно верить кому-то? Наин попыталась вспомнить, когда она слепо верила Мирэ или Хёнчжэ, но не смогла, потому что те никогда не рассказывали ей небылиц. У Наин защипало в носу. Она потерла его тыльной стороной руки, стараясь сдержать слезы.

– А ты почему молчишь? – Мирэ толкнула Хёнчжэ в бок.

– Ты и так все сказала. Что тут еще добавить? Просто скажу «понятно».

Хёнчжэ посмотрел на Сынтэка:

– А он?..

Сынтэк кивнул. Хёнчжэ, казалось, только сейчас понял все. Он явно все это время не доверял внезапно появившемуся из ниоткуда двоюродному брату Наин.

– Поэтому ты приходила к нам в учебный центр с ним, из-за Пак Вону? И из-за этого тебя схватил за горло Квон Тохён?

Наин кивнула.

– Поэтому ты пошла в полицию?

– Да. Как только я узнала, что Пак Вону похоронен в горах, я пошла туда, но не смогла заговорить. Мне казалось, что мне не поверят.

– Ну да, трудно поверить, если студент вдруг заявляет, что другой студент, о котором ничего не было слышно два года, похоронен в горах. Ты все правильно сделала. Если бы ты сказала, тебя могли бы заподозрить в убийстве, если бы потом нашли тело.

Слова Мирэ звучали убедительно, возможно, из-за того, что ее мать была детективом. Мирэ встала с земли.

– Сейчас уже поздно, давайте продолжим разговор завтра, – сказала она.

– О чем? – спросила Наин, глядя на подругу.

– О чем еще? О Пак Вону. Сейчас никто не знает, что его убил Квон Тохён. Вернее, кто-то знает, но скрывает, – ответила Мирэ.

– Да, верно. Нельзя допустить, чтобы убийца остался безнаказанным, – согласился Хёнчжэ.

Наин в замешательстве смотрела то на Мирэ, то на Хёнчжэ. Затем повернулась к Сынтэку, безмолвно прося его помочь, но тот лишь пожал плечами, словно говоря: «Я тут бессилен».

– Почему у тебя такой растерянный вид? – усмехнулась Мирэ. – Ты ведь всегда первой бросаешься в гущу событий и вовлекаешь нас. Про тебя можно целую книгу написать. А теперь вдруг решила все сама сделать? Так нечестно. И потом, есть закон трех: если три человека видят и говорят о чем-то, это становится правдой.

И речь явно была не про ложь, которую нужно сделать правдой, а про скрытую правду, которую нужно вывести на свет. И если кто-то уже воспользовался законом трех, чтобы замять дело об исчезновении Пак Вону, то и они втроем должны поставить этот закон на свою сторону.

– Шила в мешке не утаишь. Ты одна не справишься, – добавила подруга.

Наин махнула рукой на прощание, вышла из теплицы и побрела по дороге. Мокрый после ливня асфальт мерцал под уличными фонарями, словно звезды. Она шла, разглядывая влажный тротуар, когда вдруг услышала сзади голос Мирэ:

– Эй, Наин!

Наин обернулась. Мирэ оставила Хёнчжэ и побежала за ней.

– Спасибо, что рассказала. Если бы ты промолчала, мы бы ничего не узнали. А теперь, когда все стало ясно, я тебя прощаю. И ты тоже меня прости, – произнесла Мирэ.

Наин задумалась, о чем это Мирэ, а потом поняла – подруга извинялась за свою обиду и свой еще не раскрытый секрет – и кивнула.

Вернувшись домой, Наин приняла душ и пошла в комнату к Чжимо. Она чувствовала, что обязана рассказать Чжимо о случившемся, но усталость слишком сильно давила на плечи. Наин забралась в кровать и прижалась к Чжимо. Та, видимо, уже задремала, потому что, почувствовав движение рядом, пробормотала, не открывая глаз:

– Уже вернулась?

Чжимо обняла ее, и Наин почувствовала, как накопившаяся за несколько дней усталость начала отступать. Кажется, у нее поднялась температура. Ее тянуло в сон, но она не могла уснуть.

– Не спится? – спросила Чжимо и, почувствовав кивок Наин, стала медленно гладить ее по спине.

– Расскажи мне что-нибудь.

– Что именно?

– Что-нибудь, от чего не будет одиноко.

С тех пор как Наин увидела ту ужасную сцену между Квон Тохёном и Пак Вону, ее сердце будто покрылось морозной корочкой, как если бы его засыпали сухим льдом.

– Из моих пальцев появилось только девять ростков, – сказала Чжимо.

Наин чуть приподняла голову, все еще прижимаясь к Чжимо. Та продолжала говорить с закрытыми глазами:

– Пять из них погибли сразу после того, как я их посадила, и только четыре смогли прижиться в земле.

Наин не понимала, почему Чжимо вдруг заговорила об этом, но продолжала слушать. Ей нравился голос Чжимо и то, как ее тело слегка дрожало при каждом слове.

– Честно говоря, у меня не было особого желания заботиться о них. Я не была готова взять на себя ответственность за чью-то жизнь. Поэтому, если они умирали, я смирялась с этим. Я не ухаживала за ними, как другие, и не ждала, когда они распустятся. В то время я просто хотела уехать.

Уехать? Куда же Чжимо собиралась?

– Те ростки, что я посадила, погибли до того, как смогли зацвести. Три из них. Это было вполне ожидаемо, и я особо не переживала. Я думала, что и последний тоже скоро погибнет. Решила, что уеду, когда он умрет, из уважения к нему. Но он не умирал. Несмотря на ужасные условия, в которых он оказался без моей заботы, он продолжал расти и, несмотря на мое равнодушие, расцвел.

Это была я, подумала Наин.

– Поэтому тебя зовут Наин. Ты была последним, девятым ростком, и самым сильным из них. Я боялась быть матерью, поэтому стала тетей и всегда держала дистанцию, хоть мы жили с тобой только вдвоем. Я до сих пор не считаю себя твоей матерью. Но я знаю, что искренне люблю тебя. Так же, как ты любишь Мирэ и Хёнчжэ и как они любят тебя, я тоже искренне тебя люблю.

Наин обняла Чжимо. Неважно, была ли она ей матерью, тетей или старшей сестрой, Наин хотела, чтобы Чжимо знала, что она тоже ее искренне любит.

– Так что оставайся здесь подольше. Наслаждайся жизнью, наблюдай, как меняется мир, переживай радости и печали, пока не утратишь к этому интерес.

Знала ли Чжимо, что доброта, проявленная ею к одному ребенку несколько лет назад, стала семенем, из которого проросло отчаяние? Но Наин пыталась не думать об этом так. Доброта не может быть отчаянием. Возможно, Чжимо уже тогда спасла Пак Вону. И возможно, делала это множество раз. Каждый раз, когда ему было тяжело, когда он хотел сбежать от мира, сломаться или исчезнуть, он приходил к тому дереву и находил в себе силы продолжать жить.

«Хотелось бы, чтобы тогда он завял», – размышляла Наин о Пак Вону, в то время как Чжимо думала о мужчине, которого встретила сегодня: «Чтобы потом снова расцвести и встретиться с важными ему людьми вновь, в следующей жизни».

Пак Вону. Возможно, о его смерти знал один, три или даже пять человек, а в худшем случае гораздо больше. Смерть одного человека была скрыта ради чьей-то выгоды, честного имени или из-за непонятных законов этого мира. Поэтому этот юноша, так и не завершив свою жизнь, теперь блуждает в мире, как призрак, удерживаемый только настойчивостью своего отца. С того злополучного вечера он больше не встречал новый день, а жил лишь в воображении отца: просыпался, ел и разговаривал с кем-то где-то далеко. Наин решила совершить, возможно, самое жестокое деяние в мире ради тех, кто остался. Она собиралась поставить точку в жизни одного человека. Превратить чужую настойчивость в отчаяние. Поставить точку сложно, но только так можно перейти к следующему предложению. Будет ли это предложение начинаться со слов «поэтому» или «несмотря на», пока неизвестно.

Наин вспомнила о многочисленных листовках, которые видела по дороге в школу. Листовки на парковке для велосипедов уже несколько дней не обновлялись, а после ночного ливня текст на них стал совсем нечитаемым. Но даже если их заменят, вряд ли найдется кто-то, кто видел Пак Вону. Наин решила больше не обращать внимания на листовки и прошла мимо парковки, но затем вернулась, разгладила смятые листовки ладонью и только потом пошла дальше. Пересекая школьный двор, она думала: неважно, сколько человек скрывают эту смерть. Чтобы выкопать правду, нужно повалить всего одного, кто стоит на пути. Кто это будет, она пока не знала.

Сотрудник администрации школы с недоумением посмотрел на Сынтэка, но вскоре осознал, что не может знать всех учеников в лицо, поэтому достал из ящика ключ от крыши и встал, чтобы проводить их. Хорошо, что спортивная форма Хёнчжэ оказалась Сынтэку как раз.

На крыше было тихо. Четверо ребят сидели в кругу, перекусывая купленными в буфете булочками, и молча размышляли о теме сегодняшнего разговора – рассказанной вчера правде. Наин, всухомятку жуя булочку, косилась на Хёнчжэ. Он сидел с английским словарем на коленях, пытаясь читать и есть одновременно. Хёнчжэ всегда старательно учился, но чтобы до такой степени? Казалось, он изо всех сил старается отвлечься от происходящего.

В классе Мирэ вела себя так, будто вчера ничего не случилось, так что сначала было даже неприятно, но вскоре Наин к этому привыкла. Благодаря поведению подруги Наин стало казаться, что вчерашнее происшествие и секрет ее происхождения – нечто незначительное. Тревога, которую она почувствовала, столкнувшись с огромной тяжелой правдой, постепенно утихала. Наин думала, что все изменится после ее признания, что мир перевернется, но Мирэ своим поведением показывала, что ничего не изменилось. Подруга смотрела на нее, говорила с ней и другими учениками, совершала рутинные для школы действия как ни в чем не бывало, и, глядя на нее, Наин успокаивалась, полагая, что и Хёнчжэ не изменился. И действительно, кроме того, что он вдруг принялся усердно учить английские слова, друг выглядел обычно.

Мирэ, съев половину булочки, заговорила первой. Наин, не зная, как начать обсуждение, была этому рада.

– Нет сомнений, что Квон Тохён – преступник? – спросила Мирэ, но тут же поправилась: – То есть сомнений не должно быть. Мы все можем оказаться в большой беде, если будем обвинять невиновного в убийстве.

– Действительно ли это так? – спросила Наин саму себя. Она была уверена, что голос, который она слышала в воспоминаниях растений, принадлежал Квон Тохёну. Хотя звуки иногда смешивались, она ясно слышала, как кто-то звал Квон Тохёна по имени. И самое главное – Квон Тохён знал, что Пак Вону умер. Когда Наин подошла к нему и заговорила о Пак Вону, Квон Тохён схватил ее за шею, и его дрожащие руки и яростный взгляд только подтвердили это подозрение. Должно быть, он подумал, что мертвый Пак Вону пытается связаться с ним, да еще через незнакомого человека, и испугался до смерти. Наин кивнула.

– Да, я уверена. В любом случае Квон Тохён знает, что Пак Вону мертв.

– Нужно быть уверенными, что именно Квон Тохён убил Пак Вону, а не просто знает о его смерти, – осторожно произнес Хёнчжэ, закрывая словарь. Мирэ снова спросила у Наин:

– Ты уверена, что слышала это?

– Я точно слышала. Квон Тохён толкнул Пак Вону.

– Блин, свихнуться можно. И это слышала только ты. – Мирэ прижала ладонь ко лбу. Она была благодарна за хоть какую-то зацепку, но в то же время понимала, что если только Наин это слышала, то доказательств нет. Когда Наин пробормотала извинения, Мирэ быстро поправила ее: – Дело не в том, что мы тебе не верим, а в том, что это не может быть доказательством.

– Если сказать твоей маме, где находится тело, может, начнется расследование? На теле могли остаться какие-то следы.

– Ты знаешь точно, где оно находится?

– Не уверена, но есть место, которое не выходит у меня из мыслей.

Мирэ долго обдумывала ее слова и в конце концов покачала головой.

– Это будет трудно. И рискованно. Из-за фильмов и сериалов все кажется простым, но на деле найти следы сложно. И даже если их найдут, улики могут быть признаны неоднозначными и не будут приняты в качестве доказательства. Даже если на месте преступления найдут следы Квон Тохёна, это не будет подтверждать, что он убил Пак Вону. – Мирэ говорила разумно, и Наин, не зная всех тонкостей следствия, согласилась. Хёнчжэ тоже кивнул. – И еще кое-что. Я тоже видела Пак Вону в тот день, – тихо добавила Мирэ.

– Что? Ты? Когда?

Мирэ вспомнила слова Пак Вону, которые тогда показались ей бессмысленными. Другой мир, видимый через трещину в этом мире. Теперь она поняла, что имел в виду Пак Вону. Эту трещину оставила его мать, а увидеть ее помогла тетя Наин, показавшая Пак Вону свою силу. Он видел мир, недоступный для других, через трещину, оставленную его матерью.

– В день, когда Пак Вону пропал, мы пили в «Бромелии», помнишь? Я столкнулась с ним до того, как мы собрались вместе. Он тогда дал мне носовой платок. Так что если тело Пак Вону найдут, то при нем будет платок со следами моей ДНК.

Для Наин и Хёнчжэ ее слова прозвучали так, будто Мирэ сама могла стать подозреваемой. Этого ни в коем случае нельзя было допустить. Если семья Квон Тохёна пытается скрыть его преступление, они могут с легкостью свалить вину на Мирэ, если появится второй подозреваемый. Несмотря на то что мать Мирэ была детективом, нельзя было исключать вероятность того, что семья Квон Тохёна уже переманила полицию на свою сторону.

Сынтэк, который до этого только наблюдал со стороны, наконец заговорил:

– А если вы трое выступите в качестве свидетелей?

– Мы трое?

– Да. Если вы скажете, что видели Вону вместе, будет больше шансов на успех. Трое свидетелей – это уже не один.

Слова Сынтэка казались разумными.

– Кто-нибудь еще знает, что вы были вместе в тот день?

– Да, наши семьи знают, – ответила Наин.

– Отлично. Вы скажете, что в тот день гуляли по горе Сонёнсан, чтобы протрезветь после выпитого. Наин часто ходит в те места, поэтому вы знали местность. И вы увидели Квон Тохёна и его друзей вместе с Пак Вону. И дальше расскажете, что именно произошло.

– Но разве никто не посчитает странным, что мы не сообщили об увиденном сразу? Прошло уже два года, – возразила Мирэ.

– Свидетели убийства с большим трудом решаются пойти в полицию и дать показания. Ведь им страшно – что, если убийцу отпустят за недостатком доказательств? – сказал Сынтэк.

– Вполне разумная идея, – одобрил Хёнчжэ. Наин тоже считала, что план неплохой, но Мирэ над чем-то крепко задумалась и ничего не говорила.

– Скажите, что вам было страшно и вы боялись, что на вас начнут давить, поэтому молчали. Но теперь поняли, что так нельзя, что Квон Тохён и его друзья совершили ошибку. Это не было предумышленное убийство, так что, если вы выступите в качестве свидетелей, они растеряются и выдадут себя.

– Растеряться можем и мы, – ответила Мирэ, наконец прервав свои долгие размышления. Она посмотрела на Наин и Хёнчжэ. В ее глазах читалась серьезность. Наин подумала, что недаром Мирэ – дочь детектива.

– Если они начнут отпираться, дело усложнится. Если Квон Тохён и его друзья убили Пак Вону, а потом притворялись, что ничего не случилось, это значит, что они не простые ребята. Их родители тоже замешаны, – продолжала Мирэ. – А у нас не будет твердых доказательств, даже если мы найдем тело Пак Вону. Тело лежит в земле уже два года, и, даже если найдутся какие-то следы, они не будут иметь большого веса в обвинении. Мы не сможем точно объяснить связь между уликами и убийством. И если мы втроем скажем, что видели убийство два года назад, что изменится? Если Квон Тохён будет отрицать свою вину, все очень усложнится. Ведь мы заявляем, что это не просто исчезновение, а убийство. Это совсем другое дело.

– Верно. Тогда и отец Пак Вону узнает, что его сын мертв, – добавил Хёнчжэ. – Если мы решимся на такую ложь, нужно будет соответствующим образом подготовиться. Если действительно произошло убийство, то неважно, умышленное оно или случайное, виновные должны понести наказание. Даже если это не вернет Пак Вону его жизнь, справедливость должна восторжествовать. Это основополагающий закон нашего мира.

– В полиции на нас начнут давить. Ведь внезапно всплывут новые подробности по делу, похороненному в архивах на два года. Если найдут тело, его нельзя будет снова спрятать, и преступники попытаются свалить вину на кого-то другого. Как я уже говорила, мы тоже не выдержим этого давления. Нас заставят вспоминать каждую минуту того вечера, а наша память неидеальна и может дать сбой. Если нас поймают на лжи, все обернется против нас. В результате мы сами можем оказаться в ловушке, которую ставили на других, – продолжила Мирэ.

Хотя Наин и Хёнчжэ было трудно не согласиться с Мирэ из-за страха, который они уже испытали, Мирэ добавила еще одну мысль:

– И если выяснится, что мы дали ложные показания, нас тоже накажут.

– Значит, мы ничего не можем сделать? – пробормотал Хёнчжэ. – Даже зная все это…

– Есть один очень рискованный, но надежный способ добиться справедливости, – сказала Наин.

– Какой? – спросила Мирэ.

– Сделать так, чтобы Квон Тохён признался, – ответила Наин.

Никто не мог и слова сказать. Это казалось почти невозможным.

Все четверо встали. Заключение, к которому они пришли после разговора, весьма удручало. Даже если они найдут тело Пак Вону, нет гарантии, что получится доказать вину Квон Тохёна. Наин чувствовала тяжесть в груди, как если бы ей было тяжело дышать из-за того, что съеденная булочка встала поперек горла. Она помнила все, что слышала, и все растения на горе Сонёнсан тоже помнили. Они сохранили эти воспоминания и передали их Наин. Все те моменты, которые она ярко запомнила, кричали в ее памяти о справедливости. Даже растения не забыли…

Сынтэк пообещал вернуться после школы и отправился на первый этаж. Хёнчжэ, все так же держа в руках словарь английских слов, сказал, что у него теперь много времени, так как он больше не ходит в учебный центр, и ушел в свой класс.

По дороге на их с Мирэ этаж Наин заметила между собой и подругой неловкость, которую раньше не ощущала. Но она не могла понять, откуда она взялась, и решила, что это просто последствия вчерашних событий.

– Я хочу посмотреть на твои пальцы, – вдруг сказала Мирэ, останавливаясь.

– Пальцы?

– Кончики пальцев.

А, вот что она имела в виду.

У них было около пяти минут до звонка. Девушки встали у питьевого фонтанчика в коридоре, и Мирэ осторожно потрогала кончики пальцев Наин. Она ощупывала ее пальцы, на которых не было ни отверстий, ни шрамов, и Наин не могла догадаться, о чем подруга думает.

– Не верится. Ничего особенного, – сказала Мирэ.

– У меня дома есть росток. Хочешь посмотреть? – предложила Наин.

– Он выглядит как-то иначе, не как обычные растения?

– Ну… по-моему, он выглядит точно так же.

Мирэ слегка улыбнулась, продолжая держать руку Наин в своей.

– Как это случилось? Он вырос внезапно? – спросила Мирэ.

– Да, я просто проснулась утром и увидела его.

– Ух ты. Должно быть, ты подумала, что это сон.

– Да, я очень испугалась и выругалась.

– Как ты себя почувствовала? – поинтересовалась Мирэ.

– Что? – переспросила Наин.

Мирэ кивнула, давая знать, что она не ослышалась. Чувства… Тогда Наин почувствовала удивление, растерянность, беспомощность. Такими были первые ощущения, но Наин казалось, что это не совсем правильный ответ на вопрос Мирэ. Она посмотрела на руку подруги, которая ласково поглаживала ее пальцы. Наин вспомнила утро, когда она увидела росток на своем пальце. Но поняла, что, чтобы описать свои чувства, нужно вспомнить не только то утро. Она вернулась в воспоминаниях к тому времени, когда услышала голоса, когда поняла, что тхэквондо – это не ее. Когда решила учиться тхэквондо, чтобы стать сильнее и защищать всех, в том числе растения. Когда посетители «Бромелии» смотрели на нее и ее тетю с жалостью. Когда ей приходилось объяснять друзьям и одноклассниками, что она живет с тетей. И даже к тем далеким воспоминаниям, когда она ждала вечерами тетю из магазина, смотря телевизор в гостиной. Она вспоминала, как герои мультфильмов применяли свои особенные способности, и поворачивалась на каждый шорох за дверью в надежде, что это пришла тетя. Эти особенные для нее моменты другим казались банальными и жалкими. Вспоминая их, Наин поняла, что была шокирована, растеряна, напугана и подавлена. Но где-то на самом краю этих чувств теплилась слабая надежда.

– Немного взволнованной, – призналась Наин.

– Взволнованной? – переспросила Мирэ.

Наин кивнула. Она хотела бы объяснить причины этого волнения, но времени было слишком мало, чтобы рассказать все. Мирэ рассмеялась, слегка недоумевая.

– Вот это ты, настоящая ты.

Когда прозвенел звонок на урок, Мирэ, все еще держа Наин за руку, повела ее в класс. У Наин был шанс спросить у Мирэ о том, что происходит между ней и Хёнчжэ, но она упустила его и теперь сожалела. Однако это больше не казалось таким срочным. Как ее друзья остались рядом, даже узнав секрет Наин, так и она собиралась быть рядом с ними, что бы они ни скрывали.

Тем временем Сынтэк, случайно вышедший через другую дверь, наблюдал за разговором Мирэ и Наин с улицы. Он не мог слышать, о чем они говорят, но видел, что они держатся за руки и спокойно разговаривают. Даже если бы они ссорились, он бы все равно почувствовал зависть и грусть. Сынтэк постарался отвлечься, чтобы не поддаваться охватившим его чувствам. Он не хотел думать о том, как Мирэ и Хёнчжэ поддержали Наин даже после того, как она рассказала о своем внеземном происхождении, и как они решили держаться вместе, несмотря на возможную опасность. Эти мысли только усиливали его чувство одиночества.

Сынтэк остановился на углу школы. Он услышал приглушенный голос.

– Нет. Нет, все не так.

Он сделал шаг и выглянул из-за угла. За поворотом тропинки, по которой шел Сынтэк, находилась площадка для раздельного сбора мусора. Там стоял школьник в форме.

– Нет. Нет, все не так. Нет, нет, нет, – твердил ученик, с такой силой ударяясь головой о стену, что та содрогалась. Голос его звучал встревоженно и дрожал. Парень перестал биться головой, прижал лоб к стене и забормотал: – Пожалуйста, дай мне еще один шанс. Я совершил ошибку.

С другой стороны ему кто-то закричал:

– Квон Тохён! Ублюдок!

Ученик обернулся на голос, глубоко вздохнул и потер лоб ладонью. А затем ушел, словно ничего не случилось.

Сынтэк подошел к площадке, где только что стоял Квон Тохён, лишь после того, как парень совсем скрылся из виду. На стене виднелись темные пятна крови. Глядя на них, Сынтэк подумал, что, возможно, самый опасный способ добиться справедливости и правда может оказаться самым действенным.

Неделю назад Чжимо предложила Сынтэку стать ее тайным другом и пригласила его в свое секретное место. За столом в кладовой с бромелиевыми растениями была дверь, ведущая вниз. Видимо, дверь нечасто открывали, потому что каждый раз, когда Чжимо смахивала с нее пыль, та поднималась клуба́ми, словно в пустыни разражалась песчаная буря. Сынтэк поспешно прикрыл нос и рот рукой, но все равно закашлялся. Дверь распахнулась, словно пасть крокодила. Сынтэк замер в нерешительности перед темными ступенями, и тогда Чжимо протянула руку и щелкнула выключателем. Слабый свет ламп вспыхнул через равные промежутки. Сынтэк осторожно сделал первый шаг вниз. Чжимо предупредила его, что потолок низкий, и Сынтэк тут же ударился лбом. Было совершенно непонятно, как долго нужно спускаться и есть ли у этой лестницы конец. Света от ламп едва хватало, чтобы осветить ближайшую ступеньку. Только спустившись, Сынтэк понял, что лестница уходит не так уж глубоко вниз. Чжимо, следовавшая за ним, нашла еще один выключатель и снова включила свет. Оранжевый свет лампы накаливания осветил пространство площадью около десяти квадратных метров. В комнате были книги и бархатное кресло на одного человека. Чжимо усадила Сынтэка в кресло и рассказала, что на месте магазина когда-то была фабрика, которая использовала подвал для хранения отходов. Она добавила, что купила этот участок, потому что ей понравился этот подвал.

Смахивая пыль с книг, Чжимо сказала, что даже Наин ничего не знает об этом секретном хранилище. Она хотела показать его, когда придет время, но сама не ожидала, что приведет сюда кого-то раньше Наин. Серьезно посмотрев на Сынтэка, она предупредила, что Наин пока ничего не должна знать о хранилище и что если Сынтэк расскажет ей без разрешения Чжимо, то окажется заперт здесь вместе с книгами.

– Все книги написаны на языке Нуубов, – сказала Чжимо, протягивая одну из них.

Сынтэк взял том. Страницы его были сделаны из необычной бумаги – тонкой, как пленка, из волокон, переплетенных, словно жилки на листьях. При этом, несмотря на тонкость, бумага не просвечивала и не рвалась, сколько он ни тянул, – лишь растягивалась.

– Удивительно, правда? Эта бумага сделана из растений, которых нет на Земле. Наши предки делали бумагу из травы.

В секретном хранилище укрывались всего пятьдесят три книги. Треть из них была обожжена, еще у трети страницы сморщились, как после сильного потопа, а остальные сохранились лишь частично.

– Кажется, кто-то пытался их уничтожить, – заметил Сынтэк.

Чжимо улыбнулась. Ее молчание подтверждало его догадку.

– Зачем уничтожать книги?

– Почему бы и нет? Здесь может быть болезненное прошлое, которое никто не хочет вспоминать, или информация, которая может навредить тем, кто пытается ее скрыть.

Сынтэк хотел спросить, что в этих книгах могло быть настолько опасным, но колебался. Нечто неосязаемое останавливало его, словно предупреждая, что знание может принести только боль и ничего не изменить. Возможно, сработала его интуиция, словно сенсор, реагирующий на опасность.

– Что именно может быть таким компрометирующим? – все-таки спросил Сынтэк, отбросив сомнения. Обязанность узнать правду оказалась сильнее. Может, это был другой вид инстинкта – чувство долга, которое привело его сюда.

Вместо ответа Чжимо протянула ему еще одну книгу. Сынтэк поудобнее устроился в бархатном кресле и открыл ее. Он знал язык Нуубов на уровне семилетнего ребенка и волновался, что не сможет ничего понять. Но ему повезло – он смог распознать слова и по ним и подробно нарисованным иллюстрациям догадался о содержании книги. Возможно, лучше бы он вообще не знал родной язык. Если бы он не смог прочитать правду, то продолжил бы жить, как раньше. Книга описывала события, происходившие на Ригеле на протяжении сорока семи дней, когда все окрашивалось в красный цвет. Сынтэк знал, что Ригель была родной планетой для их расы. В детстве, лежа на кровати и глядя в небо, Сынтэк слушал истории отца о предках, их решениях, боли и прекрасной, но печальной планете. Но то, что было описано в книге, отличалось от рассказов отца. Когда Сынтэк дочитал и поднял от книги голову, Чжимо заговорила:

– Они покидали планету не ради лучшего места, а потому что планета умирала. Много ли нашлось тех, кто хотел остаться?

Все хотели уехать. Редкий человек согласился бы дожидаться смерти на планете, где не могло вырасти ни одного растения.

– Планета умирала быстрее, чем мы предполагали. Каждый день тысячи Нуубов сгорали во время гроз, умирали в цунами, погибали от голода, заражались болезнями, убивали друг друга из-за пищи. Кто бы хотел остаться на такой планете?

Изначально планировалось отправить пять кораблей, чтобы переселить всех ригельцев, но планета разрушалась так быстро, что успели подготовить только два. Из пяти кораблей – всего два. Сынтэк снова посмотрел на иллюстрацию, которая изображала Ригель. Планета была окрашена не в зеленые и голубые цвета, как Земля, а в красный, будто ее залила кровь.

– Понимаешь, принятие решения, кто останется, а кто уйдет, занимает немало времени. В такой ситуации, когда нет ни секунды лишней, кто будет решать, кто может покинуть планету, а кто нет?

– Так их убивали в течение сорока семи дней? – спросил Сынтэк.

Чжимо лишь улыбнулась. Второе подтверждение его догадок.

– Всех?

– Всех, кроме тех, кто смог сесть на корабли.

Из двух отправленных кораблей до Земли добрался только один. Считалось, что второй взорвался при столкновении с астероидом, но это было неправдой. По словам автора этой книги, второй корабль захватили и убили всех на борту, чтобы забрать их провизию. Автор книги скрывался в машинном отделении и записывал все, движимый единственной целью – передать потомкам правду. Он писал, что те, кто выжил, проявляли невероятную жестокость, чтобы использовать силу Нуубов, и что в процессе погибло несколько детей. Если снова родится ребенок с такой силой, его жизнь соплеменники используют без сожалений.

Теперь Сынтэк понял, почему Чжимо так отчаянно пыталась скрыть Наин о других Нуубов. Чжимо с самого начала знала, что этот ребенок был особенным.

Но ведь отец говорил, что такие существа встречаются только в сказках. Неужели отец не знал о том, что такие дети уже рождались?

Сынтэк сжал кулаки. Внезапно его пронзило острое чувство тревоги. Отец говорил, что нельзя погружаться в прошлое, иначе не получится двигаться вперед. Чтобы защитить свой народ, находящийся на Земле, он и его союзники делали все возможное. Плавающие в безбрежном океане мира, они делали все, чтобы не утонуть, адаптироваться, привыкнуть и выжить, и для этого постоянно лгали о прошлом. Ради выживания им пришлось от многого отказываться. Сынтэк несколько раз открывал рот, пытаясь заговорить с Чжимо, которая безмятежно выбирала книги, но не мог. Чжимо наклонилась, достала одну из книг, лежавших внизу, и стряхнула с нее пыль.

– Мой отец совершил все эти поступки?

Тем не менее Сынтэк верил, что его отец был прав. И сам тоже считал, что его предки, которые покинули родную планету и не принуждали тех, кто не хотел уезжать, поступили правильно. Перегруженный корабль обречен на гибель, а путешествие через космос означает постоянные встречи с неизведанным. Поэтому кто-то, возможно, предпочел бы мирно провести остаток жизни дома. Он верил в истории о песнях для тех, кто уходил, и молитвах за мир для тех, кто оставался.

Чжимо присела напротив Сынтэка, так чтобы их глаза были на одном уровне. Она взяла его за руку и, поглаживая тыльную сторону его ладони, спросила:

– Ты любишь своего отца?

На этот вопрос было сложно найти ответ. Взгляд Чжимо, острый, как у профессионального детектива, проникал в самое сердце, но в то же время оставался безмятежным и спокойным, как бескрайний океан. У Сынтэка вспотели руки, и он в замешательстве ответил:

– Я не знаю.

Сынтэк никогда не задумывался, любит ли своего отца. Возможно, потому, что у него не было никого, с чувствами к кому он мог бы сравнить чувства к отцу. Если бы рядом был кто-то другой, он бы точно знал. Но с момента своего рождения и до встречи с Наин Сынтэк ни разу не покидал свою зону комфорта. В его мире был только отец. Сынтэк не знал разницы между любовью и дружбой, страхом и уважением.

– Я видела тебя, когда приходила к вам домой, – сказала Чжимо. – Ты всегда следил за мной через щель в двери, но ни разу не вышел, как будто дверь была зачарована. Хотя ты мог выйти. Если бы ты действительно любил отца, ты бы преодолел преграды, которые он поставил, и пошел бы дальше. Но ты боялся. Послушные дети не могут вырасти по-настоящему.

Чжимо словно пыталась без разрешения залезть к нему в душу, но почему-то он не чувствовал обиды. Она отпустила его руку.

– Я слишком много говорю о Гахане, но вряд ли это мог быть твой отец. Падение Ригеля случилось сотни лет назад.

Да, его отец не мог совершить это преступление. Ведь он тоже вырос на Земле. На мгновение Сынтэк почувствовал облегчение, но под пристальным взглядом Чжимо это чувство постепенно исчезло. Не его отец, но его дед, прадед могли быть причастны к этому. И если бы ситуация повторилась, отец повторил бы поступки своих предков. Это означало, что в его генах живет память о резне. Сынтэк побледнел.

– Тебя ужасает, что твои предки совершали такие поступки? – спросила Чжимо. Сынтэк, обхватив колени руками, кивнул. – Ты реагируешь добрее, чем я ожидала. Это хорошо. Признать ужас как ужас – это уже что-то.

Чжимо взяла одну из обожженных книг и начала перелистывать страницы.

– У каждого в сердце есть точка невозврата.

– Что это такое? – спросил Сынтэк.

– Граница между двумя сущностями. В сердце каждого человека есть две сущности, давай представим их как два круга, допустим, синий и красный. В начале жизни все остаются в синем круге, но по мере взросления кто-то пересекает границу и попадает в красный круг. Перейти границу – значит никогда не вернуться обратно в синий круг. Эта граница и есть точка невозврата. Я считаю, что после ее пересечения уже ничего нельзя изменить.

– Кто переходит эту границу?

– Люди, совершившие преступления. Точка невозврата – это что-то вроде срока давности для чувства вины. Когда этот срок истекает, что, по-твоему, происходит?

– Они больше не чувствуют вины?

– Да, оказавшись на границе, такие люди могут почувствовать вину в последний раз. Когда они пересекут эту границу, даже если их накажут за преступление, они не будут считать это наказанием. Поэтому последний шанс осознать свою вину доступен лишь на границе. Это не значит, что потом такие люди смогут искупить свои преступления или раскаяться. Это значит, что они будут осознавать свою вину и жить с ней до конца своих дней, страдая, проклиная себя каждое мгновение, считая себя монстрами и желая повернуть время назад.

– Но разве это не плохо? Страдать…

– Страдание – постоянный спутник жизни, разве нет? – Чжимо погладила Сынтэка по голове. – Переступив рубеж, человек больше не будет страдать. Он станет спокойным и счастливым и однажды повторит свои поступки. Потому что ему не будет больно. Он не будет видеть того, что находится перед ним, и будет смотреть лишь на недостижимое вдали, не осознавая, что стоит на земле, пропитанной кровью.

Сынтэк вспомнил глаза отца. Куда они смотрели, когда он говорил, что ради выживания нужно что-то оставить позади?

– Вот так и становятся демонами.

– Наин знает об этом?

– Она знает только приукрашенную, трогательную версию истории, которую ты тоже наверняка слышал: кто-то остался, а кто-то ушел. Правда бы слишком потрясла ее мир. Я хочу, чтобы Наин жила спокойной жизнью. Возможно, это эгоистично с моей стороны.

– Почему вы решили рассказать мне настоящую историю? – спросил Сынтэк.

– Кто-то должен помнить. Кто-то обязательно должен передать правду следующему поколению. Пусть сейчас эта правда скрыта, ее обязательно нужно сохранить. Чтобы никто не погряз в жестокости и все знали, что поступать подобным образом морально неправильно. Одним словом, ты станешь одиннадцатым хранителем этой тайной библиотеки. Наин мне кажется недостаточно надежной.

– Это действительно… возможно?

– Что?

– Разве это не семейное дело, передающееся из поколения в поколение?

Чжимо рассмеялась.

– Нет, вовсе нет. Тот, кто передал мне эту библиотеку, не был мне родней.

– Кто же это был?

Чжимо улыбнулась, но не ответила. Ее губы сложились в прямую линию, она тяжело вздохнула и отвела взгляд в сторону. Такую Чжимо Сынтэк не знал.

– Есть один человек, к которому у меня сложные чувства… – сказала Чжимо, и Сынтэк не стал спрашивать дальше.

– Но ведь я потомок того преступного рода…

– Ну, если ты вдруг решишь сжечь все эти книги и забыть обо всем, на этом история и закончится. Что тут поделаешь.

История, которую можно так просто стереть. Сынтэк продолжал обдумывать эту фразу. Если стереть правду, никто не вспомнит, как все было на самом деле. И это, возможно, облегчит жизнь. Другим Нуубам будет проще, если они никогда этого не узнают. Сынтэк не мог принять окончательное решение. Чжимо сказала, что он должен хорошо подумать, но времени у него было не так много.

Когда Сынтэк вышел из бромелиевой оранжереи, он остановился и повернулся к Чжимо, все еще стоявшей у двери.

– Почему вы не продолжаете это дело сами? – спросил он.

– Сынтэк.

– Да.

– Это секрет.

– Что именно?

– Для Наин.

– Но что именно…

Чжимо прервала его:

– Я собираюсь исчезнуть после того, как сделаю кое-что. Когда меня не станет, скажи Наин, чтобы она меня не искала. Понял?

Сынтэк не смог ничего ответить на это. Чжимо закрыла дверь за собой без колебаний. В последующие дни Сынтэк не навещал ее. Все слишком запуталось, но, понаблюдав за Наин и ее друзьями, он хотя бы начал понимать, что такое любовь.

Точка невозврата. Сынтэк вспомнил слова Чжимо. Разговор, который они вели тогда, все еще оставался для него не до конца понятным, ничего не было решено. Но сейчас он не вспоминал о том, что привело их к этой теме. Забравшись на верхушку пихты, росшей рядом с многоквартирным домом, Сынтэк смотрел в окно на Квон Тохёна, который уже несколько часов стоял на коленях в углу своей комнаты с опущенной головой. Квон Тохён то бил поклоны, прижимая лоб к полу, то сворачивался в комок и дрожал, как лист на ветру, а затем внезапно поднял голову и с исказившимся лицом принялся снова и снова тереть рукавом обои в углу пустой комнаты. Сынтэк спросил пихту:

– Он такой только сегодня?

В ответ раздался тихий шепот.

– Он каждый день такой?

Пихта замолчала. Тишина означала согласие.

– Значит, так и есть. Спасибо.

Квон Тохён стоял на той самой границе между синим и красным кругами в своем сердце.

Сынтэк не собирался следить за директором, но, когда увидел, что черный внедорожник остановился на пешеходном переходе перед жилым комплексом и директор за рулем, одетая не в аккуратный светло-фиолетовый деловой костюм, который он видел на ней в прошлый раз, а в черную толстовку и спортивные брюки, посильнее надвинула на глаза кепку, он инстинктивно понял, что должен пойти за ней.

Машина поехала не в сторону города, а к окраинам. Он поспешил за ней и каждый раз, теряя внедорожник из виду, спрашивал у придорожных цветов и деревьев, не видели ли они его. Сынтэк быстро понял простую схему взаимодействия: если он указывал правильное направление, растения молчали, а если ошибался, они издавали звуки. Следуя подсказкам, он обнаружил машину директора у подножия горы Сонёнсан. Место, где она остановилась, можно было найти, только свернув на обочину прямо перед въездом на скоростное шоссе. Там можно было развернуться и, проехав по грунтовой дороге, обогнуть небольшие теплицы и вернуться в город Сонён. Но директор свернула на обочину перед въездом на шоссе и не поехала к теплицам, а вышла из машины и пошла вглубь горы Сонёнсан по неведомой Сынтэку дороге.

Рядом было довольно много растений. Похоже, здесь до сих пор ощущалось слабое влияние Наин. Ветви деревьев плотно приникали друг к другу, а листья разрослись так густо, что лунный свет не проникал через кроны и лес на горе напоминал свод огромной пещеры. Тут не проходила туристическая тропа, поэтому не была проложена дорога. Издалека доносился свист дрозда, напоминающий флейту. Казалось, он указывал ему на место, где была директор. Внимательно прислушиваясь и следуя на звук, Сынтэк вскоре заметил впереди свет фонарика, мерцающий в темноте, как светлячок.

Растения опутывали его руки и ноги. Стебли переплелись между собой, образуя подобие сети. Сынтэк ломал и рвал ветви и лозы, извиняясь. Когда он приблизился к пятну света, то стал двигаться осторожнее, чтобы не выдать свое присутствие. Звуки рытья земли и приглушенные ругательства смешивались с тяжелыми вздохами. Подобравшись поближе, Сынтэк увидел темный силуэт человека. Каждый раз, когда он наклонялся, свет от экрана телефона, лежавшего на земле, выхватывал из темноты лицо директора, бледное, как у зловещего призрака. Директор копала землю лопатой.

Из-за крупных и крепких корней растений, которые успели вырасти за последние несколько дней, копать было непросто. К счастью, густая растительность помогала Сынтэку скрываться.

Копать землю можно по двум причинам: когда хочешь что-то закопать или выкопать. В этой дикой горной местности явно не планировалась высадка новых растений. Директор действовала ночью, в одиночестве, значит, поиски должны были оставаться в тайне. Возможно, дело было в каком-то ценном предмете, но уже не тот век, чтобы хранить деньги или драгоценности в лесу. Даже если бы здесь в самом деле было закопано что-то ценное, то вряд ли нужное место приходилось бы искать так, как это делала директор. Понаблюдав за ней, Сынтэк увидел, что директор копает в разных местах, словно забыла точное местонахождение клада.

Телефон директора зазвонил. Она бросила лопату и ответила на звонок. Свет исчез, и фигура директора превратилась в темный силуэт. Слышался голос на другом конце линии, явно сердитый, но слов было не разобрать. Директор глубоко вздохнула, дрожь пробежала по всему ее телу. Когда собеседник замолчал, директор, стараясь сохранить спокойствие, ответила слишком вежливо, так, что прозвучало даже пугающе:

– Я сама все устрою. Никто не видел, как я добралась сюда, так что не беспокойся.

Но собеседник перебил ее, повысив голос. Директор снова выждала, пока тот закончит, и продолжила уже с большей напряженностью в голосе:

– Они повсюду здесь рыскают, как саранча, и разрывают землю, а ты только наблюдаешь. Почему не запретил вход на гору? Не смог? Не нашел предлог?

Собеседник попытался что-то ответить, но на этот раз директор не дала ему возможности и закричала:

– Что будешь делать, если они наткнутся на кости?!

Ее голос был таким громким, что резал слух. Она продолжила возбужденно говорить:

– Ты должен был сам закопать тело! Почему поручил это ребенку? Теперь он даже не помнит, где закопал его. Мы приложили столько усилий, чтобы оградить это место от строительства, а теперь эта шумиха с растениями в новостях! Я не уйду. Никуда не уйду, пока не найду его тело.

Сынтэк боялся, что гулко и быстро колотящееся в груди сердце выдаст его. Растения вокруг тоже замерли, прекратив свои тихие разговоры. Директор не замечала, но все вокруг внимательно слушали ее разговор.

– Никто не знает? – повторила директор за собеседником и усмехнулась. – Как это никто не знает? С чего бы? Ты сам все разболтал! Перепугался до чертиков и дал взятку инспектору! А теперь говоришь, что никто не знает, а? Если бы ты просто сидел тихо, никто бы не заметил, что мальчишка исчез. Но нет, ты пошел в полицию и заплатил, чтобы расследование прекратили. Если бы ты просто сидел тихо… – Директор прервала свой крик, чтобы перевести дыхание. Затем, чеканя каждое слово, она продолжила, будто вынося приговор: – Даже если тело теперь найдут, то сделать ничего не смогут. Не командуй мной. Я сама все устрою.

Закончив разговор, директор снова взялась за лопату. Сынтэк затаился в зарослях, боясь, что малейший шорох выдаст его. Он сидел неподвижно до поздней ночи, пока директор, так и не найдя место захоронения, не покинула гору ни с чем. Ночь выдалась холодной, хоть и лето еще не закончилось, и плач дрозда звучал в ней как выражение глубокой скорби.

У выхода из учебного центра стояла знакомая машина. Несмотря на хаотично припаркованные автомобили родителей, приехавших забрать детей, и служебный транспорт центра, эта машина сразу бросилась в глаза. Не потому, что была знакома ее марка, а потому, что передний бампер был таким же разбитым, как у маминой машины, когда она въехала в защитное ограждение, преследуя преступника в прошлом году. Мирэ стояла в оцепенении, пока мама не опустила стекло с пассажирской стороны и не крикнула:

– Чего ждешь?

Мирэ едва не спросила, можно ли ей сесть. Конечно, в том, чтобы сесть в мамину машину, не было ничего необычного. Но мама никогда раньше не ждала ее у школы, так что Мирэ почувствовала себя почти под арестом. Особенно трудно от этой ассоциации стало избавиться, стоило только вспомнить, что она теперь знает об исчезновении Пак Вону.

– Куда едем? – как можно более беспечно спросила Мирэ, устраиваясь на пассажирском сиденье и застегивая ремень безопасности.

– Домой, конечно. Ты ела?

– М-м… так, перекусила.

Машина поехала по знакомому маршруту. Мирэ безучастно смотрела в окно. Она не решалась спросить, закончила ли мама работать или продолжает прямо сейчас. Она снова принялась дергать заусенцы. В окне отражалась мама за рулем. Мирэ, как дочь следователя, могла догадаться, что мама решила забрать ее сегодня не просто так.

– Можно тебя кое о чем спросить?

Мама заговорила, когда машина остановилась на красный сигнал светофора. Мирэ повернулась. Мама, оставив правую руку на руле, наклонилась и встретилась с Мирэ глазами.

– Почему ты тогда так внезапно спросила про Пак Вону?

– Я же сказала, просто интересно стало, – ответила Мирэ, стараясь казаться невозмутимой, но прозвучало это явно слишком неестественно. Она поняла, что продолжать спектакль бессмысленно – в игре с мамой ей все равно не победить. Сигнал светофора переключился на зеленый, и мама снова взялась за руль обеими руками.

– Думаю, что не просто так. Если бы это был кто-то другой, я бы еще могла поверить во внезапный интерес. Но не думаю, что моя дочь просто так спросила бы об этом. Или я плохо знаю свою дочь? – спросила мама, направляя машину за поворот.

Мирэ слегка ударилась головой о стекло из-за инерции и мысленно согласилась, что мама хорошо ее знает. Она наверняка не думала, что ошибается. Последний вопрос был лишь уловкой, чтобы выудить из нее ответ. Если бы Мирэ попалась на этот крючок, ей пришлось бы объяснять, почему она завела разговор о Пак Вону. Если бы мама задала этот вопрос на несколько дней раньше, Мирэ могла бы отговориться тем, что Наин интересовалась этим делом. Но солгать она не могла, возможно, из-за врожденной неспособности врать или потому, что выросла, наблюдая, как отец постоянно попадается на лжи. По крайней мере, ей не удалось бы скрыть, что Пак Вону не пропал без вести, а погиб.

Он действительно был мертв. Два года назад Пак Вону не просто исчез, он погиб в тот самый день. Его тело до сих пор лежало в лесу. Если Мирэ расскажет маме правду, то это будет равносильно заявлению в полицию. Машина въехала в подземную парковку дома. Мама не торопила Мирэ, и та промолчала всю дорогу, больше десяти минут. Казалось, что, если она не собирается отвечать, мама не станет ее допрашивать. Но так только казалось. Мама припарковала машину, выключила двигатель, взяла сумку с заднего сиденья и открыла дверь, чтобы выйти.

– Мам, – сказала Мирэ решительно. – В тот день мы были втроем: я, Наин и Хёнчжэ. Мы все видели.

Мама закрыла дверь обратно.

– Что видели?

Мирэ перестала дергать заусенцы и крепко сжала складки юбки. Она бросила карты на стол. Пусть раньше, чем планировала.

– Я знаю, где похоронен Пак Вону.

– Похоронен? – переспросила мама.

– Мы стали свидетелями убийства, – ответила Мирэ.

Она произнесла ту же ложь, которую когда-то сказала Наин и которая так ее возмутила.

Двадцать четыре часа назад перед учебным центром ее ждали Наин, Хёнчжэ и Сынтэк. Они предложили пойти домой к Наин, а потом все трое молча двинулись вперед с серьезными лицами. Когда Мирэ, не выдержав, спросила, что происходит, они уже миновали автобусную остановку. Мирэ хотела знать хотя бы, что за серьезная проблема их так беспокоит. Наин тяжело вздохнула, а Хёнчжэ, встретившись с Мирэ взглядом, все разъяснил. Он сказал, что полиция уже знает о смерти Пак Вону и что, по их предположениям, отец Квон Тохёна, пастор Квон, подкупил кого-то, чтобы дело замяли. Хёнчжэ говорил так лаконично и ясно, что у Мирэ не оставалось сомнений в услышанном. Она ощутила не разочарование или опустошенность, а страх. Мирэ схватила Хёнчжэ за руку и засыпала его вопросами: «От кого ты это узнал? Все в полиции знают, что произошло с Пак Вону? Все взяли деньги?»

Оказалось, что не все сотрудники полиции получили взятку. Мирэ с облегчением выдохнула, но ей тут же стало противно от мысли, что она могла назвать это облегчением. Пастор Квон подкупил только инспектора. Друзья не знали точно, какое положение занимал инспектор в участке и какое влияние имел. Мирэ тоже не знала всех подробностей, но слышала, что инспектор, кажется, возглавлял отдел расследований или занимал какую-то подобную должность. Она вспомнила, как кто-то из коллег говорил по телефону ее матери: «Кёнхе, надо хотя бы до инспектора дойти».

Подкуп инспектора не означал, что все в полиции покрывают преступника. Если бы стало известно, что полиция берет взятки, это привело бы к серьезным дисциплинарным взысканиям, вплоть до увольнения. Вероятнее всего, инспектор просто тормозил расследование, не распространяя информацию о том, в чьих это интересах. Наин была несколько удивлена. Она не могла понять, как такой вопрос мог быть замят инспектором, а не начальником полиции.

Мирэ вспомнила слова матери. Она говорила, что заявление об исчезновении несовершеннолетнего просто так не примут. Раз это даже не повод для расследования, значит, инспектор, получив указания закрыть дело, просто велел сотрудникам не рассматривать другие версии, кроме побега.

– Вчера та женщина так и сказала, – добавила Мирэ, имея в виду директора. – «Если бы все оставили как есть, никто бы и не заметил». Но пастор Квон, испугавшись, дал инспектору взятку и этим только усугубил ситуацию. Никто бы и не обратил внимания, если бы он молчал…

Сынтэк заключил, что, по сути, они ничего не могут сделать. Спустя несколько минут тяжелой тишины Хёнчжэ предложил раскопать тело Пак Вону и сделать вид, что они нашли его случайно. Мирэ согласилась, но Наин покачала головой.

– Как можно просто так найти Пак Вону, когда есть те, кто его убил, кто замял правду о его смерти и притворился, будто ничего не случилось? А как будет жить его отец? Он ведь даже не знает, почему его сын был в горах в тот день, почему умер и почему все эти два года пролежал там. Как можно жить, не зная правды? Вы уверены, что сможете всю жизнь жить с этим грузом, зная, что так и не раскрыли истину? Я не смогу, ребята, – сказала она.

Ее слова были правдой.

– Пастор Квон дал деньги инспектору, чтобы тот не расследовал исчезновение Пак Вона, – сказала Мирэ маме.

– Ты… как ты это узнала…

– Мама, помоги нам.

– Мирэ…

– Они все видели.

– Кто все видел?

Мирэ понимала, почему мать так настойчиво спрашивает. Исчезнувший два года назад старшеклассник на самом деле умер, и дочь детектива видела его смерть. Более того, дочь детектива обвиняла полицию в коррупции. Любое неправильное действие или слово могли привести к тому, что их семью обвинят в клевете или чем похуже. Но, несмотря на все это, Мирэ хотела, чтобы мать ей просто поверила, поэтому, даже осознавая всю нелепость ситуации, не могла перестать умолять.

– Мама, когда ты сказала, что расстаешься с папой, у меня было много вопросов, но я не задала ни одного. Ты сказала, что все равно любишь меня и что вы с папой расходитесь не потому, что ненавидите друг друга, а потому, что хотите жить каждый по-своему. Я ничего не поняла, но просто поверила тебе. Так что, мама, пожалуйста, просто поверь нам.

– Хорошо, поняла. Так кто же это видел? – спросила мама.

– Гора, – ответила Мирэ.

– Что?

Мирэ и сама не до конца понимала, что она имела в виду. Но ведь вчера Сынтэк говорил, что школа, дом Пак Вону, пригородная дорога, автобусная остановка и гора Сонёнсан были полны диких цветов, трав и деревьев, которые ждали, когда кто-то вытащит тело Пак Вону из-под земли. Такие свидетели, конечно, не могли бы дать показания ее маме.

Мирэ вспомнила план, который разработала вместе с друзьями. Руководила планом Наин. Она сказала, что если не все сотрудники полиции участвовали в сокрытии этого дела и если начальник отдела расследований не самая высокая должность в участке, то так даже лучше. Значит, есть кто-то выше, кто может уволить начальника отдела расследований. А это может сыграть на руку.

– Ведь его не просто так убили и захоронили, – сказала Наин. – Замешан один из сотрудников полиции. Это может быть самым убедительным доказательством. Почему пастор Квон просто так дал деньги инспектору? И почему именно его сын, Квон Тохён, встретился с Пак Вону в тот день, когда тот умер, и кто-то похоронил его в горах? Не покажется ли это подозрительным другим людям? Мирэ, расскажи об этом своей маме. Возможно, она сможет расследовать факт получения взятки. Ведь мы не можем сами подтвердить, брал ли он деньги. А я тем временем снова встречусь с Квон Тохёном и докажу ему, что Пак Вону ни разу не лгал.

Мирэ посмотрела маме прямо в глаза. Это было ее дело. Наин займется своим, а Мирэ – своим.

– Пак Вону похоронен на горе Сонёнсан.

Тохён не хотел встречаться с ним, поэтому поспешно развернулся, но даже в темноте Сокгу узнал его. Голос, знакомый до боли, окликнул Тохёна. Когда он слышал его в последний раз? Год назад? В смутно всплывающем воспоминании он видел себя плачущим перед Сокгу. Тохён старался не вспоминать об этом. После того дня он будто оборвал все связи с Сокгу. На прошлый день рождения Сокгу отправил Тохёну эмотикон с поздравлением и пожеланием хорошего дня, но Тохён проигнорировал его сообщение, и их отношения, казалось, окончательно прекратились. По крайней мере, так думал Тохён. Если бы они случайно встретились, то лишь мельком бы обменялись взглядами, а если бы кто-то спросил, дружат ли они, он бы ответил: «Раньше дружили, но теперь не общаемся, и я не знаю, чем он занимается». Однако, видимо, только Тохён так думал. Сокгу, словно встретив дорогого старого друга, улыбнулся и помахал рукой. Тохён почувствовал, как что-то кольнуло его в сердце. Словно какие-то шипы внезапно зашевелились внутри него. Тохён хотел бы пригрозить Сокгу, чтобы тот к нему больше не лез, и уйти, сделав вид, что они не знакомы. Но его тело не подчинялось, как будто шипы мешали ему двигаться.

Сокгу сказал, что в последнее время часто думал о Тохёне. В подтексте этой фразы явственно звучало имя Пак Вону. Сокгу всегда воспринимал их как друзей не разлей вода, поэтому определенно врал, что думал только о нем. Тохён молча слушал его. Сокгу сказал, что хотел позвонить, но боялся, что Тохён не ответит, поэтому просто пришел увидеться, а затем медленно побрел прочь. Тохён стоял, не двигаясь, слушая, как шаги Сокгу за его спиной затихают. Но после нескольких шагов Сокгу остановился и позвал его.

Тохён не обернулся.

– Но тебе Вону тоже не писал?

– Нет.

– И когда вы в последний раз виделись, он ничего тебе не сказал?

– …Ничего.

Сокгу, словно разговаривая сам с собой, пробормотал: «Понятно, значит, и тебе ни слова не сказал». Он добавил: «Черт, где же ты, Вону, что сейчас делаешь?» Но Тохён, бросив дежурное «пока», уже направился к входу в дом.

Воспоминания – странная штука. Стоит только зацепиться за одну ниточку, как они начинают разворачиваться безудержно, восстанавливая из малейшего фрагмента целую картину. Стоило Тохёну увидеть Сокгу, как его память начала извлекать все моменты, связанные с ним. Во всех воспоминаниях с Сокгу присутствовал Вону. Даже когда Тохён и Сокгу вдвоем сидели у здания додзё, они ждали Вону. Воспоминания о счастливых моментах упорно пробивались сквозь плотный барьер, возведенный несчастьем, и все чувства Тохёна моментально обострились. Эмоции, которые он старался подавить, начали пробуждаться, но инстинкт самосохранения заставлял его всеми силами пытаться их заглушить. Тем не менее из трещин в стенах пробивались ветви, и комната Тохёна вскоре превратилась в небольшой лес – влажный и душный, словно та гора.

Тохён достал из ящика упаковку снотворного и засыпал несколько таблеток себе в рот. Он знал нужную дозировку, но чувствовал, что для подавления эмоций ему сейчас нужно больше. Он лег в кровать и натянул одеяло на голову. Тело дрожало от страха. Чего он боялся? Что теперь его поймают? Что какая-то девчонка знает слишком много? Что его заставят понести наказание? Но этот страх был необоснованным. Защитный барьер вокруг Тохёна был прочен, как крепостная стена. Даже если одна праведная стрела найдет путь сквозь щель в стене, она не сможет нанести ущерб Тохёну, закованному в доспехи. Не станет препятствием на его пути, и он даже не заметит, что стрела его поразила. Это не страх, лишь незначительное беспокойство, досада, раздражение.

Всю ночь ему снились сны. Сны, в которых он убегал, хотя не знал, от чего именно. Единственное, что он помнил, – это то, что везде был Вону. Вону в десять лет, в двенадцать, в четырнадцать, в шестнадцать и в семнадцать. Все эти Вону постоянно следили за Тохёном. Проснувшись утром, он побежал в ванную, и его вырвало едкой желтой жидкостью. Но после рвоты в горле стало сухо и шершаво, и Тохён не мог сделать ни глотка воды. Казалось, будто изнутри его покрывает кора дерева. Чувство сухости в горле становилось все сильнее, распространялось на губы, щеки, шею и руки. Тело чесалось.

Весь день Тохён царапал тыльную сторону ладоней, шею и предплечья. И чувствовал, будто с его тела осыпается кора дерева.

– Что ты делаешь, придурок? – крикнул Уджун, когда они шли по коридору в столовую, и ударил Тохёна по руке. Удар оказался достаточно сильным, чтобы глухой звук разнесся по коридору. Проходящие мимо студенты укололи их взглядами, но тут же быстро отвернулись, подавленные мрачной атмосферой, и пошли дальше, торопясь в столовую. Тохён посмотрел на свою руку. Тыльная сторона ладони быстро покраснела от удара, но больше его раздражали красные ногти. Тохён заметил, что его руки и предплечья были все в крови и частицах отшелушенной кожи – так сильно он себя царапал. Но его это совсем не волновало. Кажется, Уджун был больше обеспокоен этим.

– Почему ты меня ударил? – спросил Тохён.

– Ты весь день только и делаешь, что чешешь руки. Я ударил тебя, чтобы ты пришел в себя, а ты принялся спорить! Забавно, не так ли? – сказал Уджун, улыбаясь Минхо. Тот подхватил его слова, чтобы разрядить обстановку, и сказал Тохёну, что тот слишком чувствительный и должен посмотреть на свои руки. Но Тохён, не отрывая взгляда от Уджуна, снова спросил:

– Но почему ты меня ударил?

– Я же сказал, чтобы ты в себя пришел. Ты ведешь себя как больной, придурок.

Как только Уджун закончил, Тохён ударил его по голове. Глухой звук снова разнесся по коридору. Не успевшие дойти до столовой студенты остановились и уставились на троицу друзей. Уджун, чуть повернув голову, с усмешкой пробормотал проклятие.

– И ты тоже в себя приходи, – сказал Тохён.

– …

– Ты тоже, похоже, с ума сошел.

Коридор, который был таким тихим, в считаные секунды превратился в поле боя. Один из учеников побежал в учительскую, но Тохён успел сломать Уджуну нос до того, как их разняли, – на все это ушло меньше пяти минут.

Тохён задумался, почему же сегодня так много людей действуют ему на нервы. Может быть, чтобы он пришел в себя? Если тебя ударят, придешь в себя? Не особо-то помогло. Он пытался прийти в себя, но сколько ни бил себя по щекам и голове, сколько ни ударялся лбом о стену – ничего не помогало. Может, если бьют другие, все иначе? Вряд ли, скорее это просто злит. Когда пастор Квон, вызванный в школу, поднял на него руку, не справившись с гневом, Тохён захотел в ответ просто сильно его толкнуть. Если бы повезло, то пастор мог бы даже удариться головой обо что-нибудь и умереть. Но Тохён не пошевелил и пальцем и молча принял пощечину такой силы, что аж челюсть затрещала.

Оплатить лечение сломанного носа для пастора Квона не составляло проблемы, но сумма, которую Уджун дополнительно запросил в качестве компенсации за шок и для обеспечения эмоциональной стабильности, значительно превышала ожидаемые траты. У пастора Квона не было другого выбора, кроме как согласиться на любые условия. Он перевел Уджуна из шестиместной палаты в одноместную и принес ему пончики, которые были так популярны среди молодежи. Услышав вопрос пастора: «Родители в курсе?» – Уджун, лежавший на кровати, сделал самый что ни на есть невинный вид: «Про что?» Пастор, не решаясь сказать вслух, что его сын убил человека, замялся, а Уджун, растягивая слова, ответил: «Ах, о том деле? Нет, не знают, я им не говорил». Пастору пришлось поблагодарить Уджуна, опустив голову, за смехотворную сумму, что тот запросил, пострадав от его непутевого сына. Свой гнев пастор сорвал на Тохёне, поскольку причиной был именно он, и ему пришлось выдержать.

Директор попыталась разнять их, одной рукой схватив пастора за руку, а другой отталкивая Тохёна в грудь. Она прикладывала все силы, чтобы развести их в стороны, но Тохён не двигался с места.

– Что ты стоишь как вкопанный? – воскликнула директор. – Быстро извинись перед отцом и иди к себе, давай же.

Тохён снова почувствовал приступ тошноты. Если бы удары действительно могли помочь, он бы предпочел получить еще один от пастора Квона. Пусть у них обоих болела бы голова, они смогли бы наконец просто начать дышать. Иногда он думал, что его нынешнее состояние ничем не отличается от смерти, но, глядя на лица пастора Квона и директора, всегда убеждался, что смерть была бы лучше. Глаза могут многое выразить. Можно увидеть, как кто-то желает твоего исчезновения, или жалеет тебя, или отчаянно о чем-то умоляет. И взгляды забываются не так просто, как слова. Он видел взгляды родителей и хотел, но не мог спросить: «Почему вы смотрите на меня так?»

В тот злополучный день пастор Квон прибыл на Сонёнсан через десять минут после звонка сына. Была полночь, и начинал моросить дождь. Хотя Тохён сказал, что был с двумя друзьями, на месте оказался только он один. Пастор тогда спросил, где остальные. Неужели они хотят свалить все на его сына? Но Тохён, плача, ответил, что они ушли, что они все время оставались внизу, что это он толкнул Пак Вону. Он сказал, что это его вина, что Пак Вону не просыпается и не дышит, сколько бы он ни звал его. Пастор ударил его по щеке и, схватив за шею, закричал:

– Ты не виноват, это была случайность! Ошибка, понимаешь? Приди в себя, хватит плакать!

Дальнейшее Тохён помнил смутно. Пастор достал из багажника лопату, которую взял из дома, и сунул ее Тохёну. Что он тогда сказал? Что никто не пойдет к пастору, у которого сын – убийца? Что Тохён сам должен убрать то, что натворил? Что нельзя никому об этом говорить? Где заканчивалась реальность и начиналась фантазия, он уже не понимал. Все это могло быть словами пастора, а могло оказаться просто плодами его воображения. Но одну фразу он помнил отчетливо.

Тохён открыл рот.

– Ты сказал, что я ни в чем не виноват.

– Что? – переспросила директор.

– Папа сказал, что я ни в чем не виноват.

– Этот… этот ублюдок!..

Лицо пастора Квона мгновенно побагровело от гнева.

– Если я ни в чем не виноват, почему вы велели мне молчать? Сказали, чтобы я ни слова не говорил. Если детектив спросит, велели сказать, что я ничего не знаю. Если я ни в чем не виноват, почему вы оба так себя ведете? Сон Уджун первым ударил меня, так что я просто ответил тем же. Почему вы на меня кричите?

– Ах ты, мерзавец!

– Ох, хватит! Перестань кричать, люди услышат! И ты, прекрати нести чушь и иди в комнату. Пожалуйста, быстрее, мне уже плохо от всего этого!

Голос директора звучал громче, чем у пастора, но Тохён устал слушать их обоих.

– Я действительно ни в чем не виноват, правда? Мама, ты ведь говорила, что Вону странный. Рассказывала всем женщинам в церкви, что с ним тяжело в классе. Говорила, что другие ребята могут стать такими же, как он. Просила меня не дружить с этим сумасшедшим, поэтому я и поступил так. Он все время нес бред. Я пытался привести его в чувство, потому что мы были друзьями, но все говорили, что, если дружить с ним, начнут думать, что и я сумасшедший. Папа говорил, что никому нет дела до этого. Никто не обратит внимания на смерть ненужного человека. Что я сделал не так? Если нужно было дать деньги, почему не отцу этого парня, а полиции? Деньги же все искупили, но его отец нуждался в них сильнее.

– Тохён, хватит, прошу! – взмолилась директор.

– Такие, как Вону, не приносят пользы обществу, так что лучше, чтобы их не было. Поэтому, мама, папа, не надо больше на меня кричать.

Тохён направился в свою комнату, но успел услышать, как за его спиной пастор Квон пробормотал: «Сумасшедший». Он закрыл дверь и прижался к ней спиной, обдумывая эти слова. Ему не казалось, что отец неправ. Тогда чем Тохён отличается от Пак Вону? Тот был сумасшедшим и заслужил смерть. Значит, он тоже ее заслуживает?

Тохён хотел снова открыть дверь и спросить. Он взялся за дверную ручку и почувствовал, как теплая липкая жидкость капнула на руку. Снова кровь, но не его. Ветки и листья быстро прорастали сквозь белые обои, покрывая пол теплой темно-красной кровью. В углу комнаты, на привычном месте, сидел Пак Вону. Снова объявился без приглашения.

В этот момент Тохён решил, что пора все закончить. Он больше не мог терпеть все это.

Тохён сел перед Пак Вону, обхватив колени руками.

– Сначала я не понял, почему ты в нашем доме. Я часто приходил к тебе в гости, но ты почти никогда не был у нас. Мама бы не одобрила, если бы узнала, что ты у меня в комнате. Сначала это было странно, но я забыл что-то важное. Ты умер. Ты упал с горы в тот день, а ребята даже не особо переживали о твоем исчезновении. Они клеили записки на твой стол, но лишь показухи ради. Люди всегда начинают проявлять интерес к человеку только после его смерти. Ты же не умер, а просто исчез. Пока ты был, они делали вид, что тебя нет, но, как только ты пропал, принялись искать. Смешно, правда? Они же знали, что ты сумасшедший, и верили в это. Мне это показалось таким смешным. Но ведь так и есть, правда? Ты всегда верил в инопланетян, как дурак. Так что это не моя вина. Ты сам виноват. Поэтому, пожалуйста, перестань меня преследовать. Убирайся.

Пак Вону только пристально посмотрел на Тохёна в ответ, а тот почувствовал, что терновый куст, обвивавший его сердце, исчез. Тохён медленно выдохнул и горько усмехнулся.

– Ничего особенного. Из-за такой ерунды…

Ночью пошел ливень такой силы, как будто небеса прорвало. Тохён распахнул окно и сел на пол, наблюдая за водой, заливавшей его комнату. Растения, облепившие его комнату, не желали умирать, сколько бы он их ни рвал. Он где-то слышал, что некоторые растения погибают от избытка влаги. Одеяло намокло, на полу собрались лужи. Небо за окном было совершенно черным. Даже туч не было видно, дождь лил словно из ведра. В тот день тоже шел дождь. Когда он увидел на своих руках кровь Вону, первые капли дождя упали на его ладони. Надо было позвонить в скорую и полицию, но в тот момент он не мог вспомнить ни один номер. Телефон выскользнул из его рук, и он несколько раз ошибся с паролем, в отчаянии бросил его, а потом снова поднял и с трудом дозвонился до пастора Квона. Просил помочь – не с тем, чтобы закопать тело, а чтобы спасти Вону. Тохён думал, что, возможно, неправильно выразился. Но уже неважно, никто больше не интересуется этими деталями, и все ненужные слова лучше забыть.

Когда через два дня он навестил Уджуна в больнице, тот заявил, что собирается сделать себе ринопластику. Тохён без эмоций смотрел на него, а потом вдруг улыбнулся и сказал, что это будет ему к лицу. Он передал Уджуну подарок от директора и ушел. По пути к автобусной остановке Тохён увидел толпу людей и решил их обойти. Ему не хотелось быть среди них, один вид толпы вызывал у него удушье. Он свернул в тихий переулок, достал из кармана пачку сигарет и закурил. Со второго этажа доносился голос ведущего новостей. Он говорил о необходимости сохранить гору Сонёнсан и провести на ней масштабное исследование растений.

– Если там начнут раскопки, то найдут Пак Вону, – сказал кто-то.

Тохён обернулся. Велосипед проехал мимо него и остановился.

– Если на горе начнут раскопки, то найдут Пак Вону, – повторила девушка, а затем сказала: – Встретимся завтра в одиннадцать ночи на горе Сонёнсан. У меня есть что показать.

Ю Наин. Та самая девчонка, которая заговорила с ним о Вону. Она знала, что его друг похоронен на горе. Но почему-то Тохён не чувствовал беспокойства. Он знал, что пастор Квон даст ей деньги и все закончится.

Но Тохён не рассказал об этом пастору Квону и следующим вечером отправился на гору один, как два года назад Пак Вону пошел туда на встречу с ним самим.

Увидев бегущего навстречу Чоннёля, Кёнхе поднялась с лавочки. Цикады, сидящие на гинкго, шумели с самого утра, и поэтому детективы, курившие на заднем дворе, ушли раньше, жалуясь на шум. Если бы они не ушли, пришлось бы переместиться на крышу или в кафе напротив полицейского участка, но в эту жару мысль о беседе на крыше, пусть и окрашенной в зеленый, но без единого деревца, ужасала. К тому же идти в кафе, чтобы заказать кофе и вести долгий разговор с коллегой-мужчиной, казалось Кёнхе немного неловким, и она все же не хотела прибегать к этому варианту. Поэтому все вышло как нельзя лучше. Говорят, что каждый год количество цикад уменьшается, следовательно, шума от них тоже меньше, но сегодня насекомые стрекотали громче обычного. Еще более удивительным было то, что, когда Чоннёль побежал к Кёнхе, листья гинкго задрожали, хотя погода стояла безветренная, и цикады разлетелись. Когда Чоннёль остановился перед Кёнхе, вокруг уже было тихо.

Хотя он пробежал всего лишь от главного здания до заднего двора, пот заливал его лоб и шею, вероятно из-за жары. Кёнхе спросила, как все прошло. Ее вопрос, возможно, обидел мужчину – уж не считает ли она его совсем бесполезным, поэтому он добавил к ответу свои впечатления, хотя его об этом не спрашивали.

– Я правда думал, что у меня сердце выскочит. Это было страшнее, чем ждать результатов полицейского экзамена. Помню, как я трясся тогда: если бы провалился еще раз, мне бы пришлось порвать с семьей. Но в этот раз я боялся еще сильнее.

– Так что он сказал?

– Сначала сделал вид, что не помнит, поэтому я спросил его, потерял ли он материалы по делу или же скрыл их. Он разозлился, сказал, что у него их нет.

– Тогда у кого они?

Чоннёль указал пальцем вверх. Кёнхе сразу поняла, что он имеет в виду, но ей нужны были однозначные и точные сведения, так что она повторила:

– Так у кого?

– У начальника отдела.

Услышав это, Кёнхе испытала облегчение, что ранг подозреваемого в получении взятки не слишком высок, но вместе с тем почувствовала раздражение – головной боли все равно не избежать. Она надеялась, что это будет конечной точкой. Если окажется, что материалы ушли еще выше, Кёнхе уже не сможет ничего сделать.

– Это он сказал? – переспросила она.

– Да, сказал, что грядет аудит и надо понять, на кого возложить ответственность в случае чего. Сделал вид, что ему это очень невыгодно, и лишь вскользь упомянул об этом. Руководитель группы сразу сбегает, когда чувствует угрозу для себя. Он подтвердил, что действительно забрал материалы дела, но дальше ничего не знает.

Кёнхе не была особо знакома с этим руководителем, но порадовалась, что у него именно такой характер. Если кто и будет прикрывать начальника отдела, то только руководитель группы. Таковы были внутренние порядки у вышестоящих.

Мирэ говорила, что кто-то скрывает правду. Правду о том, что Пак Вону, пропавший два года назад, умер. Конечно, полиция никогда бы не бросила все силы на расследование исчезновения семнадцатилетнего мальчика, но, если его убили и скрыли это, дело приобретало другой оборот. И все равно в день подачи заявления об исчезновении назначенный на дело следователь, Сим Чоннёль, допросил троих старшеклассников – последних, кто контактировал с Пак Вону. Если задуматься, полиция отреагировала удивительно быстро для начальной стадии делопроизводства.

– Два года назад ты принял дело об исчезновении Пак Вону и сразу приступил к расследованию по указанию руководителя группы? – спросила Кёнхе.

Чоннёль кивнул.

– А кто закрыл дело?

Чоннёль промолчал.

– Ты опросил свидетелей в день подачи заявления, а через три дня закрыл дело как «предполагаемый побег». Это было твоим решением?

– Так сказал сделать руководитель группы, – с тяжелым вздохом ответил Чоннёль, будто понимал, насколько это было постыдно. Он, вероятно, тоже считал, что необычно было за один день и выйти на свидетелей, и получить их показания, поэтому без вопросов последовал указаниям начальника команды не тратить силы на расследование. Сейчас не время винить Чоннёля. Но раз уж он осознавал, что поступил неправильно, Кёнхе решила, что стоит использовать это в своих интересах.

– Чоннёль, пойдем вместе обыщем церковь Сонён, – предложила Кёнхе.

– Что? Почему ты так резко сменила тему? – удивился Чоннёль.

Начальник отдела не стал бы трогать дело без причины. В год подают тысячи заявлений об исчезновении, но тот факт, что заявление о пропаже Пак Вону обработали так быстро, указывает на высокую вероятность того, что кто-то попросил замять дело. Первые подозреваемые – родители допрошенных учеников. Особенно стоит обратить внимание на Квон Тохёна, который общался с Пак Вону последним, в то время как другие двое уже ушли.

– Ты знаешь, что тогда показания взяли и у сына пастора Квона из церкви Сонён? – спросила Кёнхе.

– А… да, знаю, – ответил Чоннёль.

– Я чувствую здесь запах денег. Кажется, с той стороны, – Кёнхе указала в сторону церкви Сонён, – что-то передали на эту. – Затем ее палец остановился на окне офиса начальника отдела. – Как ты думаешь?

Чоннёль медленно кивнул.

– У тебя невероятный нюх на деньги, считаешь, я буду с тобой спорить? Да, думаю, ты права. Но даже если это так, как мы докажем, что деньги передавались два года назад? Очевидно, что это был не банковский перевод, а если деньги были взяты из пожертвований церкви, то вряд ли они оставили следы.

– Поэтому мы сначала проследим за пастором Квоном. Разберемся, куда утекали деньги церкви, шаг за шагом. Если все дороги ведут к одному, разве мы не окажемся у цели независимо от того, по какому пути пойдем?

Мирэ попросила подождать. Она сказала, что они с друзьями скоро добудут более убедительные доказательства, но на случай, если эти доказательства исчезнут или виновные до самого конца решат молчать, Мирэ рассказала об этом Кёнхе. Она попросила Кёнхе хотя бы вернуть тело Пак Вону его отцу, даже если не удастся поймать и наказать преступника. Кёнхе хотела спросить дочь, откуда у нее такая смелость, где и когда она стала свидетельницей убийства и почему только сейчас говорит об этом, но в итоге просто кивнула, решив, что нет причин отказываться от просьбы вернуть тело родным погибшего.

«В каждой ситуации есть свои приоритеты. Для кого-то чужая смерть – не самое важное, а несправедливость и отчаяние часто оказываются никому не нужны, – подумала Кёнхе. – Мирэ еще не знает, что кто-то так и остается в стороне, не найдя решения, и просто блуждает в пространстве. Надеюсь, что она никогда этого не узнает, но, вероятно, со временем поймет. Это и есть взросление. Но я хочу, чтобы она также поняла, что подобное можно предотвратить. И чем больше людей так поступает, тем лучше. Даже мягкая почва, если ее долго утрамбовывать, становится твердой».

Кёнхе решила вернуться в офис и направилась к главному входу. В тот же момент она услышала шаги в сторону заднего двора – кто-то шел на перекур, им повезло вовремя закончить. Чоннёль последовал за ней.

– Но кто проявляет интерес к этому делу? Ты ведь из-за кого-то этим занимаешься. Кто вдруг решил все это поднять? – спросил Чоннёль.

– Дети, – ответила Кёнхе.

– Дети? – удивился Чоннёль. – Четыре семнадцатилетних подростка?

– Да.

– Неужели в семнадцать лет они что-то понимают? – продолжал удивляться Чоннёль.

– Представь себе. Происшествие, о котором никак не смогли вспомнить следователи, дети не забыли за два года.

Чоннёль замолчал, словно проглотив язык, и неловко почесал затылок. Лицо его покраснело от стыда.

«По-прежнему ни души. Уже два дня, как Чжимо нет, – размышляла Наин, окидывая взглядом пустую комнату тети. – Она не открывала магазин и не появлялась дома. Единственная весточка, что пришла от нее за это время, – сообщение, что ей нужно куда-то уйти».

Наин написала Чжимо несколько сообщений и даже звонила, но та не ответила. Хотя, честно говоря, Чжимо часто исчезала на несколько дней без предупреждения, так что Наин не слишком волновалась. Но на душе у нее было неспокойно, и Наин очень хотела бы, чтобы в такой момент Чжимо была рядом. Даже если она пока не могла все рассказать тете, присутствие единственной родственницы само по себе принесло бы ей утешение.

Наин закрыла дверь комнаты Чжимо и спустилась во двор, где хозяйка дома, ухаживающая за садом и несколькими грядками, окликнула ее:

– Дорогая, подойди-ка сюда!

Старушка протянула ей корзину с только что вымытыми сливами, на которых блестели капли воды.

– Попробуй, они сладкие.

Наин посмотрела на время и опустилась на лавку во дворе. У нее оставалось в запасе десять минут до встречи с Квон Тохёном, и она подумала, что успеет съесть несколько слив. Она взяла спелую ягоду из корзины и укусила. Старушка села рядом и протянула ей влажную салфетку, чтобы Наин могла вытереть стекающий с подбородка сок. Наин кусала сливы, жевала сладкую терпкую мякоть и выплевывала косточки, размышляя, как начать разговор с Квон Тохёном. Она также обдумывала, стоит ли показывать ему свою силу и удастся ли изменить его мнение о Пак Вону, как уверял Сынтэк.

– У Квон Тохёна есть шанс признаться, – вспоминала Наин слова Сынтхэка. – Он мучается, чувствует угрызения совести. Ему не дали времени осознать свою вину, заставили поверить, что он ни в чем не виноват, и зреющее внутри него убеждение, что это на самом деле не так, доводит Квон Тохёна до безумия. Нужно, чтобы он признал свою вину, пока не стало слишком поздно.

Мирэ, присутствовавшая при этом разговоре, сказала:

– А это действительно возможно? – Она была полна сомнений, ведь Квон Тохён молчал о случившемся на горе Сонёнсан два года. Целых два года притворялся, что не знает о смерти друга. – Он мог стать еще более наглым. Кто знает, вдруг он решит подать на нас в суд за попытку оклеветать его? Если пастор Квон действительно подкупил полицию, то наверняка пойдет на все что угодно.

Сынтэк покачал головой и решительно сказал:

– Я видел глаза человека без эмоций. У него еще есть шанс. И у нас нет выбора, правда? Ведь нам очень нужно, чтобы он признался. Это наш единственный способ достичь справедливости.

Хозяйка дома аккуратно сложила косточки, выплюнутые Наин, на влажную салфетку.

– Зачем вы их собираете? – спросила Наин.

– Хочу посадить, – ответила старушка.

– И они снова вырастут?

– Слабые погибнут и станут удобрением, а сильные прорастут и снова дадут плоды.

Она обернулась и посмотрела на свой сад и грядки. Все растения – салат, перцы, помидоры и цветы – росли как по волшебству, и, конечно, во многом это была заслуга Чжимо, которая делилась с землей своей силой. Но нельзя было недооценивать и ежедневную заботу старушки. Даже самая плодородная почва не сможет защитить растения от насекомых, дождя, ветра и засухи.

– Ты не представляешь, какие они молодцы, – продолжала старушка. – Пробиваются сквозь землю и выдерживают все невзгоды. Ничто не сравнится с этой силой. Думаю, растения сильнее людей.

Растения тихонько шумели, будто соглашаясь с каждым словом бабушки.

– Бабушка, – тихо сказала Наин.

– Да?

– Кажется, вы им тоже нравитесь. Сад тоже любит свою хозяйку.

Старушка долго смотрела на Наин, а потом мягко улыбнулась:

– Ты совсем как твоя тетя. Все-таки кровь не водица.

– Почему вы вспомнили про Чжимо? – спросила Наин. Ей уже было пора выезжать, так что она встала со скамейки и пошла к велосипеду.

– Когда-то давно она сказала мне то же самое. Что растения все слышат. Поэтому, если хочется излить душу, можно поговорить с растениями. Это не будет считаться разговорами с самим собой. И знаешь, с тех пор я часто так делаю. И удивительно, но после таких разговоров мне всегда становится легче, как после беседы с другом.

Садясь на велосипед и ставя ногу на педаль, Наин вдруг оглянулась на старушку.

– Я уверена, что сейчас она занимается тем, во что верит. Если моя тетя похожа на меня.

Крутя педали, Наин направилась к подножию горы Сонёнсан, где договорилась встретиться с друзьями. Слова хозяйки крепко засели у нее в голове. Выстоять и выжить – это уже сила. Пусть пастор Квон и пытается решить все деньгами, но если они выдержат до конца, то смогут победить.

С приближением назначенного часа ее тревога усиливалась. Похоже, не только ее: Хёнчжэ тоже часто поглядывал на часы. Возможно, Квон Тохён не придет. Точнее, очень вероятно, что он не придет. Никто не согласится прийти на место, где погиб его друг. Если только он на самом деле не хочет вернуться сюда. Если раньше он не мог прийти сюда из-за страха. Если ему нужна чья-то поддержка или предлог, чтобы вернуться.

– А что, если он не появится? – спросил Хёнчжэ. До одиннадцати ночи оставалось пять минут, но лес был тих и пустынен – ни следа чьего-то присутствия, кроме них самих.

– Думаю, он придет, – сказала Мирэ. – У меня есть предчувствие.

Наин тоже так думала. Квон Тохён обязательно придет, хотя бы из любопытства.

– Но действительно ли безопасно нам разделяться? – снова спросил Хёнчжэ.

– Да, будет легче поговорить наедине.

Наин попросила друзей отойти на время, чтобы поговорить с Квон Тохёном с глазу на глаз. Участие Мирэ и Хёнчжэ по-прежнему было необходимо в этом деле, но Наин сначала хотела сказать кое-что лично.

Прошло полчаса, но Квон Тохён так и не появился. Однако никто из них не сказал, что он, вероятно, не придет, и не предложил уйти.

Сорок семь минут спустя, когда Хёнчжэ уже открыл было рот, чтобы все-таки признать, что, наверное, ничего не выйдет, из зарослей поблизости донесся шорох. Кто-то приближался. Наин всмотрелась в темноту – и наконец кусты раздвинулись, и на поляну ступил Квон Тохён. После школы он не пошел домой, а все это время слонялся по округе. Квон Тохён был все еще одет в школьную форму, за спиной у него болтался рюкзак, но Наин не обращала на это внимания. Она думала лишь о том, что он все-таки пришел.

Разговор не задался, как и опасались дети. Наин и Квон Тохён стояли чуть в стороне, а Мирэ, Хёнчжэ и Сынтэк наблюдали за ними из укрытия, пытаясь успокоить свое волнение за подругу. Наин злилась все больше, глядя на Квон Тохёна, – тот сначала пытался отрицать все, а затем заявил, что никто не поверит Наин, что бы она ни сказала.

Парень вел себя крайне неприветливо, словно его не беспокоило, что он пришел на встречу с человеком, который знает о нем правду. В конце концов он швырнул рюкзак в кусты и толкнул Наин в плечо, явно показывая, что готов к драке. Сынтэк вскочил на ноги, но Мирэ удержала его, зная, что это лишь усугубит ситуацию. Они оба тревожно наблюдали за разворачивающейся сценой, как вдруг раздался глухой звук удара. Но вопреки опасениям Сынтэка, ударили не Наин, а она сама. Наин стояла, вытянув сжатую в кулак руку, а Квон Тохён, согнувшись, держался за живот.

Резко стало тихо. Не было слышно ни шепота растений, ни порывов ветра. Лишь голос Наин разорвал эту немую тишину:

– Он был еще жив. Если бы ты сразу позвонил в скорую, он бы выжил.

Этот человек действительно был на грани сумасшествия.

Сынтэк был прав. Квон Тохён, который сейчас пробирался сквозь заросли, отличался от того Квон Тохёна, что он видел совсем недавно. Он был похож на умирающее дерево, сожженное молнией, или куст, скрученный засухой. Он видел перед собой добычу, но был настолько истощен, что не мог пошевелиться, как ослабленный зверь на последнем издыхании. Однако у него все еще оставались силы, чтобы сделать последний рывок и броситься на орла, который ждал его смерти, – или, по крайней мере, выглядело это именно так. Квон Тохён никак не походил на человека.

Он посмотрел на Наин, затем повертел головой по сторонам. Наверное, хотел убедиться, что никого больше нет, но высокие заросли надежно скрывали собой Мирэ, Хёнчжэ и Сынтэка. Джунгли казались железной клеткой, из которой Наин не могла выбраться, но то же было справедливо и для Квон Тохёна.

Парень молчал. Он даже не спрашивал, почему его позвали, ждал, что Наин заговорит первой. Всю прошлую ночь она размышляла, что сказать, составляла порядок реплик, несколько раз прогоняла в голове сценарий разговора, но, встретившись лицом к лицу с Квон Тохёном, совершенно забыла, что именно хотела сказать. В мыслях все перепуталось. Но какой теперь смысл в подготовленных речах и последовательности фраз? Нужно было любой ценой заставить Квон Тохёна сойти с той позиции, которую он крепко занимал вот уже два года.

– Я позвала тебя, чтобы дать шанс, – сказала Наин.

Квон Тохён рассмеялся.

– Какой шанс?

– Признать, что ты сделал, и попросить прощения. Я о том, что произошло здесь два года назад. О том, что сделали ты и твои друзья.

– Говори прямо. Что я сделал? Я ничего не знаю.

– Два года назад, в тот день, ты позвал сюда Пак Вону.

Квон Тохён замолчал, перестав сыпать колкостями в ответ. Его взгляд стал жестким. Наин боялась, что Квон Тохён потеряет самообладание. Боялась, что так и не успеет сказать все что нужно.

– Ты был с Сон Уджуном и Ким Минхо. Вы велели Пак Вону принести деньги, но он пришел с пустыми руками. Это было девятого июля, после одиннадцати вечера.

Квон Тохён нахмурился.

– Не ходи вокруг да около, говори прямо.

– Я знаю, что произошло. Два года назад ты толкнул Пак Вону и случайно убил его, а потом закопал здесь.

Лицо Квон Тохёна исказилось не от гнева или раздражения, а как будто он проглотил что-то неприятное. Истину, которую он не хотел признавать. Но он попытался сохранить лицо и рассмеялся.

– И ты решила заговорить об этом только сейчас? Два года молчала и вдруг пришла пора изменить ситуацию? Интересно, что же вдруг развязало тебе язык.

На самом деле, у Наин не было особой причины. Она узнала правду всего несколько недель назад. Она растерялась от неожиданного вопроса, но, увидев слегка подергивающиеся уголки губ Квон Тохёна, поняла, что не стоит отвечать на все его вопросы.

– Разве нельзя рассказать об этом сейчас?

– Теперь-то, спустя два года? Ты смешная. Ты понимаешь, что твоя фантазия о справедливости зашла слишком далеко? Все это уже в прошлом. Мы встретились с Пак Вону здесь, да. Но что с того? Как встретились, так и разошлись. Именно это я и сказал полиции, и нас отпустили за отсутствием доказательств. Кто тебе поверит? Даже полиция решила, что он сбежал. Что ты знаешь, чтобы вот так обвинять меня?

– Если ты не признаешься, я сама пойду и все расскажу.

– И кто тебе поверит?

– Пусть не верят. Я все равно расскажу. Расскажу, где закопан Пак Вону, найду его тело и буду повторять, что здесь случилось, пока мне не поверят.

Квон Тохён снова рассмеялся, но его взгляд метался. Он был напуган. Его сердце наверняка билось очень сильно. Кто-то поднял на поверхность то, что он считал давно похороненным. То, чего не существовало, снова стало реальностью.

– Никто тебе не поверит. – Квон Тохён старался говорить насмешливо и самоуверенно, но в его голосе сквозила напряженность. Тревога, что все может рухнуть, что пострадает его невиновность в глазах других, его неприкосновенность. Наигранное спокойствие Квон Тохёна дало трещину.

– Почему? Потому что твой отец подкупил полицию? – Наин решила перейти к следующему пункту своих обвинений. Этот аргумент мог сильно разозлить Квон Тохёна и спровоцировать его на удар, но Наин не боялась его кулаков. – Заплатил полиции, чтобы они молчали, – продолжила Наин, – чтобы похоронили секрет его сына, чтобы замяли исчезновение того парня. Правда? Поэтому все было так быстро улажено.

Судя по выражению лица Квон Тохёна, он знал о подлых делах своего отца. Если бы не знал, было бы только хуже. Наин почувствовала, что именно сейчас Квон Тохён разозлится. Ее ожидания оправдались.

– Кто ты такая, черт возьми? – прошипел Квон Тохён, стиснув зубы. – Где ты это подслушала? – Он злился по-настоящему.

– Я не подслушивала. Я все знаю. Ты думал, никто не узнает?

– Да что ты вообще знаешь? – Квон Тохён сжал зубы сильнее. В его взгляде пылала такая ярость, словно он готов был броситься на Наин в любую секунду.

– Рассказать тебе все с самого начала? В ночь с девятого на десятое июля два года назад ты с друзьями пил здесь. Когда алкоголь закончился, вы позвонили Пак Вону, чтобы он принес денег. Но Пак Вону пришел с пустыми руками. Что сказали твои друзья? Что он опоздал на полчаса. Спросили, почему он не принес деньги. Посмеялись, что он, поди, опять искал инопланетян по дороге к вам.

Наин попыталась воскресить в памяти сцену, которую видела раньше, но в этом не было необходимости. Растения вокруг снова показывали те события, превращая их в образы, понятные только ей. Квон Тохён не мог видеть этого, но перед глазами Наин четко развернулась сцена той ночи. Голоса Сон Уджуна и Ким Минхо стали слышны так, будто они находились с ними на горе прямо сейчас.

– Черт возьми, ты опоздал на полчаса. Даже извиниться не хочешь? Мы тут замерзли, пока тебя ждали. – Голоса Сон Уджуна и Ким Минхо продолжали раздаваться в голове Наин. – Что ты несешь, дурак, замерзли летом? Если холодно, разведи костер. Принес деньги? Эй, мы тебя позвали, чтобы ты занял нам денег. Думал, мы хотели с тобой просто потусить? Ну ты даешь! Чем ты занимался? Опять искал этих своих инопланетян? На этот раз они тебе ответили? Встретиться хотят? О, я тоже хочу увидеть инопланетян!

Наин повторяла вслух слова, которые слышала.

– Спускайтесь первыми, – сказал тогда Квон Тохён Сон Уджуну и Ким Минхо.

– Почему вы вдвоем снова разговариваете без нас? Считаете себя лучшими друзьями? Мы тоже хотим дружить с Вону! – так ответили друзья Квон Тохёну. Увидев, как Наин повторяет их слова, Квон Тохён нахмурился. Видимо, он хорошо помнил этот разговор.

– Я быстро поговорю и догоню вас, так что идите вперед. Не поняли, что ли? – продолжала Наин.

– Замолчи. Прекрати, – приказал ей нынешний Квон Тохён.

– Почему ты меня позвал? Просто хотел повидаться, – не отступала Наин.

– Я сказал прекратить, – предостерег Квон Тохён. Но Наин его не слушала. Она понимала, что сейчас он не только злится, но и напуган. Еще бы, как тут не испугаться, когда перед тобой внезапно воспроизводят разговор двухлетней давности! Наин хотела, чтобы Квон Тохёну было страшно. Он должен был бояться тогда и все эти два года.

– Не для того, чтобы вымогать деньги. Я знаю, у тебя с ними туго. – Наин не сбавляла обороты, видя, как Квон Тохён нервничает.

– Эй! – крикнул он, отбрасывая в сторону рюкзак. Но Наин говорила и говорила, глядя прямо на него. Ей было дурно, но она произносила каждое слово четко и ясно, чтобы не запнуться.

– Отвечай, придурок. Когда к тебе обращаются, нужно отвечать. Ты что, меня игнорируешь? Отвечай, говорю! Из-за твоих дурацких разговоров тебя никто не воспринимает всерьез! Веди себя нормально, перестань нести чушь. Меня раздражает твоя тупость.

– Заткнись! – Квон Тохён толкнул Наин в плечо. Девушка пошатнулась, но не упала.

– Теперь вспоминаешь, верно? Так что не притворяйся, будто ничего не знаешь, – сказала Наин.

На что были похожи ее слова? На укол иглой или пробитие стены гвоздем? Трудно сказать, но было ясно, что что-то прорвалось сквозь крепость вокруг сердца Квон Тохёна. Как мать своей смертью пробила дыру в его мире, так и Пак Вону пробил дыру в мире Квон Тохёна. Потеряв рассудок или показав свою истинную природу, Квон Тохён сжал кулаки и бросился вперед. Наин на мгновение подумала просто уклониться от удара, но поняла, что этого будет недостаточно, чтобы остановить разъяренного старшеклассника. Она слегка согнула колени, выравнивая центр тяжести, и встала в защитную стойку. Но когда кулак Квон Тохёна полетел ей в голову, Наин присела еще глубже, уводя тело из-под высокого удара, и нанесла прямой удар Квон Тохёну под ребро.

Парень согнулся пополам, обхватив руками живот. Наин била точно в уязвимое место, и боль должна быть мучительной.

– В следующий раз ударю сильнее, до потери сознания, – предупредила Наин.

«Черт, инструктор ведь велел не использовать тхэквондо в драках», – с горечью подумала она. Но, учитывая ситуацию, ее действия можно было бы расценить как самооборону. Если бы Наин не уклонилась, то потеряла бы как минимум один зуб, а если бы просто уклонилась, то Квон Тохён бы продолжал атаковать, пока не нанес бы ей хоть один удар. И вряд ли бы на одном остановился.

– Похоже, ты все вспомнил, так что я продолжу, – сказала Наин.

Квон Тохён только тяжело дышал, держась руками за живот. Наин снова сжала кулаки, но не для того, чтобы ударить, а чтобы набраться смелости произнести следующие слова:

– Он был еще жив.

В тот момент, когда Квон Тохён звонил своему отцу, спускаясь с горы.

– Если бы ты сразу позвонил в скорую, он бы выжил.

Пак Вону был жив. Еле слышное дыхание Пак Вону уловил цветок, росший у его губ. Спина Квон Тохёна, которая до этого вздымалась и опускалась, замерла. Наин больше не слышала его тяжелое дыхание. Лишь через какое-то время он выпрямился. Как можно было описать выражение его лица? Как бы Наин ни пыталась, не могла найти подходящих слов.

– Хватит с меня этих шуточек, – пробормотал Квон Тохён.

Его полное нежелание верить напомнило Наин, как она сама не хотела признать правду о себе, даже видя ростки между своих пальцев. Поверить означало бы разрушить всю свою предыдущую жизнь, и Квон Тохён инстинктивно понимал, что после такого шага не сможет вернуться назад.

– Ты же хотел спасти его, правда? Ты не собирался убивать его. Поэтому ты звонил отцу, просил о помощи. Тогда сделай это сейчас, исправь то, что не смог тогда. Пока не стало слишком поздно, скажи, что Пак Вону здесь. Так он сможет вернуться к своей семье. До каких пор ты собираешься оставлять его здесь? Исправь все, пока не стало слишком поздно.

Взгляд Квон Тохёна был направлен куда-то в пустоту, за плечо Наин.

– Исправить? – с усмешкой произнес Квон Тохён. – Зачем мне это делать?

Теперь он посмотрел Наин прямо в глаза.

– Ты сказала, что Пак Вону был жив? Значит, ты следила за ним и видела нас? Почему же ты сама тогда не вызвала помощь? Ты просто убежала, оставив умирающего человека. А теперь чувствуешь вину и притворяешься праведником? Не требуй чего-то от меня ради собственного успокоения.

– Я не видела этого. Гора мне рассказала, – сказала Наин. Теперь начиналось самое важное. Пора было переходить к настоящей причине, по которой она позвала сюда Квон Тохёна, и к последней возможности разрушить его оборону. Она должна была показать Квон Тохёну, что Пак Вону не лгал. То, что Пак Вону не лгал, не делало его смерть справедливой или менее трагичной. Но, по крайней мере, Квон Тохён должен был знать это.

«Я встречусь с Квон Тохёном снова, – вспомнила Наин слова, которыми убеждала друзей вчера. – Я покажу ему, что Пак Вону никогда не лгал. Он должен это понять. Если они действительно были близкими друзьями и Квон Тохён пытался спасти Пак Вону, а сейчас мучается из-за этого, он должен знать правду и искренне извиниться перед Пак Вону. Если он будет мучиться всю свою жизнь, то пусть это будет от знания правды».

– Растения на этой горе наблюдали за произошедшим, – произнесла Наин. – Они рассказали мне, что ты и твои друзья позвали Пак Вону в тот день и что твоя мать перекапывает эту гору по ночам, пытаясь найти тело Пак Вону.

Конечно, Наин не ожидала, что Квон Тохён сразу же ей поверит.

– Так ты с Пак Вону в каком-то клубе инопланетян познакомилась? Ах, смешно до слез. Тогда ты, должно быть, знаешь, что он всегда был странным. Может, и ты такая же, раз не замечала этого.

– Это причина, по которой Пак Вону должен был умереть?

– Да, он поэтому и умер.

Квон Тохён внезапно посерьезнел.

– Все его ненавидели, потому что он вечно говорил всякие странные вещи. Его боялись и ненавидели, потому что он портил атмосферу в классе и в любой момент мог выкинуть что-то странное. Я много раз говорил ему прекратить, но он был настолько не в своем уме, что даже не мог услышать, что я говорю.

– Если инопланетяне существуют, то у Пак Вону не было причины умирать.

– Это не может быть правдой…

– Это правда.

Наин сняла кроссовки и носки, встала босыми ногами на землю. Она почувствовала влажную почву. Затихшие было растения снова зашумели, и, как будто по чьему-то сигналу, подул ветер. Вся энергия из ее тела устремилась в ступни. Кожу немного жгло.

Некоторые события происходят, как будто их ждали. Как будто в мире нет вечных тайн. Как бы она хотела встретить Пак Вону немного раньше.

– В мире действительно существуют инопланетяне, – сказала Наин, пристально глядя на Квон Тохёна. – Потому что я одна из них.

Полосы синего света начали расходиться от ее ног, заполняя все пространство вокруг. Они устремлялись далеко, озаряя самые темные уголки горы. На травинках и деревьях, на тонких ветвях и широких листьях проступили светящиеся сосуды, и закрытые бутоны цветов раскрылись.

Квон Тохён пораженно смотрел на светящуюся землю.

– Когда Пак Вону был маленьким, он встретил инопланетянина в этих горах. Он горевал из-за дерева, которое считал вместилищем души своей мамы и которое умирало. Тогда инопланетянин спас дерево, сделав его бессмертным. А затем инопланетянин сказал Пак Вону: «Ты не должен забывать это дерево. Ты должен приходить сюда каждый день, потому что дереву тут одиноко».

Квон Тохён уставился на ноги Наин, на твердые стопы, излучающие энергию.

– Пак Вону никогда не лгал.

– Что?..

– Ты и твоя семья сделали из Пак Вону посмешище.

Квон Тохён медленно поднял голову и встретился взглядом с Наин. Его глаза покраснели, белки его не просто имели красноватый оттенок, а стали ярко-красными, как будто готовы были вот-вот пролить кровь.

Теперь у Квон Тохёна появилась тайна, которую он не мог бы никому рассказать, а даже если бы рассказал, никто бы ему не поверил. Но на этом все не закончилось. Самый дорогой друг, который когда-то был его спасением, был одинок, страдал и в конце концов умер. Этот грех, как синие вены растений, отпечатается в каждом уголке его тела. Может быть, он не выдержит, и его тело сломается. Но справится он с этим или нет – его личное дело. Это не забота Наин. Она протянула руку и указала в сторону. На участок земли, на котором ничего не росло.

– Там, верно?

– …

Взгляд Квон Тохёна упал на полосу голой земли, достаточно узкую, чтобы принять в себя одного человека. Пустынный клочок земли.

– Там место, где был похоронен Пак Вону. Только там растения не растут.

Из красных глаз потекли прозрачные слезы. В полузабытьи Квон Тохён смотрел на место, где два года назад он похоронил Пак Вону. Медленно он отступал от точки невозврата – в мир, полный вины, страданий, огромного горя, в жестокую реальность. К счастью, он не стал демоном. К несчастью, он все еще был человеком. Медленно разваливаясь на части внутри себя, Квон Тохён упал на землю и закричал.

Со временем он будет осознавать это все больше и больше. То, что он убил своего лучшего друга. И то, что, сколько бы он ни извинялся, друг никогда этого не услышит. Что он будет жить в мире, где невозможно получить прощение.

Квон Тохён плакал и кричал во весь голос. Этой ночью он вернулся в свой личный ад.

– Что это?

– Почва с удобрениями. Взял немного у мамы на балконе. Думаю, так они будут расти лучше.

Наин собиралась сказать, что этим растениям не нужна почва с удобрениями, чтобы не увянуть, но, представив, как Хёнчжэ нес пакет от самого дома, промолчала и улыбнулась.

– А где Мирэ?

– Если она пропустит дополнительные занятия, потом будет трудно наверстать, – сказал Хёнчжэ. Он это понимал как никто другой.

Наин кивнула. Полицейская лента ограждала место захоронения Пак Вону по периметру, но Наин без колебаний перешагнула через нее. Она села перед маленьким ростком, который пробился через рыхлую землю, и заверила Хёнчжэ, который нервничал позади нее, что все будет в порядке.

С ее разговора с Квон Тохёном прошла неделя. Парень сам пришел в полицейский участок и рассказал всю правду. Но его слова звучали так сбивчиво и путано, что их трудно было назвать признанием. Как потом Мирэ узнала от мамы, Квон Тохён повторял одно и то же снова и снова:

– Простите. Мне очень жаль. Простите, пожалуйста. Это я… Простите. Мне жаль. Очень жаль. Я виноват.

Смешанные с рыданиями извинения и мольбы были едва слышны. Преклонив колени, Квон Тохён словно обращался к кому-то невидимому.

Ким Минхо и Сон Уджун тоже были вызваны в полицию, и слух об этом быстро распространился по школе, учебному центру и всему городу. Благодаря признанию Квон Тохёна тело Пак Вону обнаружили за три часа. Вот так быстро Пак Вону, которого никто не искал два года, наконец-то нашли. Ким Минхо и Сон Уджун не применяли к Пак Вону физического насилия и не помогали прятать тело, но их обвиняли в соучастии. Из-за этого Ким Минхо лишился права выступать на соревнованиях тхэквондо от города, и оба они были исключены из школы. Квон Тохёна обвинили в убийстве. Хотя физических доказательств было недостаточно, чистосердечное признание сыграло решающую роль. На предстоящих судах будут выяснять, было ли убийство преднамеренным, существовал ли план и почему Квон Тохён с друзьями скрыл факт свершения преступления и спрятал тело. Но прежде всего следователь сказал, что Квон Тохёна необходимо направить на лечение: есть подозрения на шизофрению. Хотя лечение должно быть длительным, Квон Тохён пообещал сотрудничать со следствием и принять любое наказание.

Квон Тохён встретил отца Пак Вону по дороге из полицейского участка в изолятор. Увидев его, он снова разрыдался, упал на колени и начал просить прощения. Вместо того чтобы кричать и бросаться на юношу с кулаками, называя его убийцей и спрашивая, почему он так поступил с его сыном, отец Пак Вону вспомнил, что Тохён был самым близким другом Вону, поблагодарил его за то, что он хоть и запоздало, но все рассказал. Он сказал: «Как отбудешь свое наказание и искупишь вину, приходи потом ко мне, пообедаем вместе». Эти слова вызвали у Квон Тохёна еще больше слез. Его громкие, как у ребенка, рыдания долго разносились по парковке полицейского участка.

Пак Вону, который спустя два года вернулся к отцу в виде праха, лишь на короткое время оказался в его объятиях, а затем отправился в колумбарий на встречу к матери. Журналисты набросились на отца Пак Вону по дороге, но тот, не проявив ни капли гнева, лишь сказал, что рад снова обрести сына, и вернулся к повседневной жизни. Медленно, шаг за шагом.

Кёнхе, ведущая расследование по делу пастора Квона, обнаружила подозрительно крупные пожертвования. Обнаружив источники поступления средств, она выяснила, что некоторые студенты учебного центра за огромные деньги получали частные уроки от сотрудников. Чтобы скрыть незаконность таких «дополнительных услуг», директор заставляла родителей вносить платежи под видом пожертвований. Это привело к закрытию учебного центра и началу масштабного расследования в церкви. В ходе расследования как раз и всплыло, что пастор Квон также подкупил полицейского, чтобы замять дело Пак Вону. Наин узнала об этом от Мирэ, а потом и из новостей.

Еще неделю спустя по Сонёну пошли слухи о духе горы. Кто-то утверждал, что дух горы в образе демона, призрака, дракона, тигра или оленя разозлился на сокрытие правды о смерти старшеклассника и заставил растения в горах бурно расти, чтобы привлечь внимание к месту преступления и сделать тайное явным. Наин считала эти слухи вполне правдоподобными. Хотя она не была ни духом, ни зверем и не жила в горах, ее гнев действительно заставил растения разрастись. Она ожидала, что люди будут часто приходить на гору, но страх перед духом Сонёнсан оказался сильнее, чем уважение к человеку, когда-то похороненному здесь. Посетителей не прибавилось.

К счастью, росток был цел. Наин вздохнула с облегчением, потому что боялась, что, разрывая землю, полицейские повредили корни.

– Как оно? Все нормально? – спросил Хёнчжэ.

– Да, оно все еще живо.

Наин приподняла листья молодого растения. Она заполнила небольшой горшок, который принес Хёнчжэ, привезенной им же почвой и пересадила в него растение. Чжимо однажды сказала, что для того, чтобы растение снова укоренилось в мертвой земле, потребуется время, как это когда-то было с землей, где теперь располагалась «Бромелия». Наин предполагала, что из-за газов, выделяемых разлагающимся телом Пак Вону, растения не могли расти на этом участке. Но потом она нашла этот росток. Его не было тут раньше, но перед встречей с Квон Тохёном Наин заметила стебель, пробившийся через землю. Может быть, дух Пак Вону и не вселился в это растение, но Наин все равно решила подарить его господину Паку.

Хорошенько утрамбовав почву в горшке, Наин накрыла росток рукой. Чувствуя, как энергия собирается в ладони, она повторяла про себя: «Не умирай, не увядай, будь здоровым и живи дольше, чем отец Пак Вону». Хёнчжэ, наблюдая за ее действиями, сложил ладони вместе. Оба на какое-то время погрузились в искренние молитвы.

Отец Пак Вону предложил им по бутылочке энергетика. Он сказал, что у него их полно благодаря журналистам – те приносят ему целые ящики, когда приходят за интервью. Господин Пак казался таким же, как и раньше. Перед приходом Наин и Хёнчжэ он наводил порядок после обеда и готовился открыть магазин. Опасения Наин о том, что он мог измениться в худшую или лучшую сторону, оказались напрасными. За время, что прошло с десятого июля, когда Пак Вону не вернулся домой, до этого дня его отец научился жить без оглядки на утрату. В отличие от Квон Тохёна, он стойко преодолел все трудности, и теперь, когда земля под ногами стала тверже, его жизнь медленно возвращалась в нормальное русло.

– Это вам. – Наин протянула гостеприимному хозяину небольшой горшок, который держала в руках.

Господин Пак, казалось, принял растение с недоверием и спросил с беспокойством:

– Эм-м-м, я никогда не ухаживал за растениями, вдруг оно у меня погибнет?..

– Не беспокойтесь, все будет хорошо. Если оно начнет расти, просто пересадите его в горшок побольше. Со всем остальным оно само справится, – ответила Наин.

– Правда? Но почему вдруг растение? – удивился он.

– Просто так. Оно вырастет большим и красивым, так что не волнуйтесь. Растения, как и животные, привязываются к людям. Оно услышит все, что вы ему скажете.

Мужчина, улыбаясь, посмотрел на горшок в своих руках. И только спустя какое-то время тихо ответил:

– Ладно, ладно. Спасибо. Мне было одиноко, но теперь буду растить его, как родного ребенка.

Он поставил горшок на подоконник. Наин хотела предложить, чтобы господин Пак дал растению имя, но поняла, что не стоит: скорее всего, имя у него и так скоро появится. Пак Вонсын вышел с ними на улицу.

– Берегите себя. И еще…

Он, вероятно, хотел сказать, чтобы они приходили почаще, но побоялся стать для молодых людей обузой. Он был благодарен, что они навестили его и были так к нему добры. Раньше он думал, что от одного вида школьников в форме ему будет больно вспоминать сына и он будет опускать голову, но теперь ему стало легче. Эти дети были похожи на его сына, они были такими же добрыми и заботливыми, он был очень счастлив и хотел как-то их отблагодарить. Он долго думал, что бы предложить, а потом вспомнил, как сын всегда просил купить ему жареной курицы на праздники.

– Если захотите курицы, приходите. Я вам закажу.

Наин и Хёнчжэ не раздумывая кивнули и сказали, что обязательно придут. Правда, вскоре оказалось, что Хёнчжэ в ближайшее время прийти не сможет.

Хотя светофор у пешеходного перехода горел зеленым, Наин не двигалась с места, а лишь смотрела на Хёнчжэ, не отрывая взгляда. Зеленый свет помигал и сменился красным, и только тогда Наин спросила:

– Почему ты не сказал мне раньше?

– У тебя же была куча других дел.

С его лба катились ручейки пота. Руки у Наин были грязные после пересаживания цветка, и она никак не могла стряхнуть с них землю. Бутылочка энергетика, вытащенная Пак Вонсыном из холодильника, нагрелась от температуры воздуха и ее тела. Надо бы поскорее прийти домой и помыться, только и думала Наин еще пару минут назад, но теперь слова Хёнчжэ, сказанные как бы между делом, словно опустошили ее сознание. На место мыслей о душе пришло осознание того, что Хёнчжэ уезжает учиться за границу. Его старшая сестра, изучающая в университете искусство, этим летом отправится в Америку по программе обмена студентами. Мать Хёнчжэ собиралась поехать следом и решила взять с собой и Хёнчжэ. Они уже нашли и дом, где они будут жить вместе, и школу. Хёнчжэ сказал, что билеты уже куплены и через месяц он улетает.

Наин понимала решение Хёнчжэ не говорить ей раньше из-за действительно безумных хлопот и проблем, но все же ей было обидно, что она узнала о его отъезде только сейчас, хотя все было решено еще в начале года. Разве месяц, тридцать дней – это много времени? Нет. Если учесть, как быстро пролетают каникулы, то момент расставания с Хёнчжэ наступит незаметно и скоро. Поэтому Наин подумала, что тратить драгоценное время, которое они могли бы провести вместе, на обиды и жалобы, почему Хёнчжэ не рассказал ей все заранее, было бы бессмысленно.

Хотя она знала, что это не навсегда, что Хёнчжэ уезжает всего на два с половиной года и приедет на зимние каникулы, легче не становилось. Наин печалила не невозможность снова увидеть Хёнчжэ, а факт того, что их компания больше не сможет делить все моменты своей жизни на троих. Они не смогут вместе справляться с горестями, тайком от взрослых пить алкоголь, заказывать ночью еду, вздыхать, проверяя тесты друг друга, и мечтать о жизни без университета. Всего этого Наин будет сильно недоставать.

Ее нос защипало от слез.

– Мирэ знает?

Хёнчжэ кивнул. Это снова задело Наин: Хёнчжэ сказал Мирэ, но не сказал ей.

– Я сказал Мирэ гораздо раньше. Она просто пожелала мне удачи в учебе и попросила привозить подарки каждый раз, когда я буду возвращаться в Корею.

Очень в духе Мирэ. Наин поняла, что, если сейчас заплачет, это будет очень неловко в сравнении с хладнокровной реакцией подруги, поэтому сдержала свои слезы. Хёнчжэ сказал, что будет часто писать, но Наин все равно боялась. Она боялась, что за время разлуки между ними вырастет непреодолимая стена из разных воспоминаний и пережитых событий, в которых другой не смог принять участие, и что они примут эту стену как должное при взрослении и изменятся настолько, что больше не смогут понять друг друга. Но Наин еще не знала, что такие стены могут возникать, даже когда люди находятся рядом, и что, несмотря на это, близкие люди могут продолжать идти вместе по жизни.

Светофор снова загорелся зеленым. Хёнчжэ махнул рукой на прощание и стал переходить дорогу, но Наин внезапно схватила его за рукав.

– Я еще не знаю.

– Что?

– Причину вашей ссоры с Мирэ. Вы ведь поссорились? Между вами чувствовалась напряженность, вы почти не разговаривали.

– Ах, это…

Хёнчжэ, кажется, был смущен. Таймер на светофоре начал отсчитывать сорок пять секунд.

– Ничего особенного. Просто в тот день, когда я сообщил Мирэ, что уезжаю учиться за границу, я также признался ей в своих чувствах.

– Признался?

– Да, я сказал, что она мне нравится.

– Ты? Ты признался ей, а она отказала?

Хёнчжэ кивнул. Чтобы перейти дрогу, осталось около двадцати секунд. Хёнчжэ осторожно освободил рукав рубашки из пальцев Наин и продолжил говорить:

– Извини за эту неловкость между нами. Мне было сложно рассказать тебе об этом. Ну, я просто хотел признаться перед отъездом, и после нескольких трудных дней я пережил отказ.

Наин только открывала и закрывала рот, не зная, что сказать.

– Так вот, у Мирэ, похоже, кто-то уже есть, поэтому не спрашивай у нее, почему она мне отказала.

Хёнчжэ быстро перебежал дорогу за оставшиеся десять секунд и снова помахал ей с другой стороны. Наин было трудно понять, как реагировать на признание друга, но она была благодарна, что Хёнчжэ ушел так быстро. У нее снова защипало в носу, когда она смотрела на его удаляющуюся спину. Когда Хёнчжэ говорил с ней, он улыбался, как всегда. Кажется, друг вырос. Когда только успел? И теперь больше не плачет.

По дороге домой Наин еще раз обдумала слова Хёнчжэ и принялась гадать, кто мог бы нравиться Мирэ. Если у нее и есть кто-то, это, скорее всего, необычный человек, пришла к выводу она.

А цветочный магазин тем временем был закрыт уже неделю.

Даже зная, что посаженные Чжимо цветы не умрут, Наин каждый вечер приходила в магазин, чтобы ухаживать за растениями. Иногда заглядывали клиенты, которые не видели объявления в соцсетях о закрытии на время, и Наин каждый раз, заслышав шаги, бежала к входу в надежде, что это Чжимо. Хотя Наин и знала, что тетя никогда не возвращается без предупреждения.

В тот день, когда Наин пошла на встречу с Квон Тохёном, Чжимо ушла. Пустота в комнате звучала гулко, словно комната, потеряв хозяйку, беспрестанно вздыхала. Сначала Наин думала, что Чжимо скоро вернется, но на третий день, испугавшись, что что-то могло случиться, она решила подать заявление об исчезновении. Именно в тот момент, когда ее терпение начало иссякать, Чжимо прислала сообщение.

«Не ищи меня, позаботься о себе. Не жди. Я вернусь».

Как только Наин получила сообщение, сразу же попыталась позвонить тете, но телефон Чжимо уже был выключен. Раз Чжимо сказала ждать, оставалось только подчиниться. Раньше она тоже иногда исчезала на несколько дней, так что беспокоиться не стоило, но на этот раз все казалось иным. Будто она… может не вернуться. Почему – Наин не знала. Просто чувствовала, будто связывающие ее с Чжимо узы оказались разорваны.

В темной оранжерее Наин присела перед своим любимым белым цветком.

– Ты знаешь, куда ушла Чжимо? Она, наверное, тебе сказала, да? – спросила она, но цветок молчал. – Какой же ты верный, – тихо сказала она, проводя пальцами по лепесткам. Если бы она сжала слишком сильно, лепестки могли бы опасть, но на их месте обязательно выросли бы новые.

«Когда этот цветок только начал прорастать, он, наверное, и не знал, что находится на Земле. Не знал, где он вообще. Наверное, просто изо всех сил стремился к солнцу, не подозревая, что почва не впитает воду, что на него будут смотреть с презрением, что впереди его ждет много испытаний. Если бы он знал, что с другими семенами, то, возможно, сдался бы еще в земле. Но как и я, он мог только двигаться вперед и потому появился на свет. Но я не жалею. Даже зная, что эта планета не моя, я не одинока. Нельзя просто взять и вернуться обратно под землю», – подумала Наин.

Продолжая мягко постукивать пальцем по лепесткам цветка, она вдруг услышала, как кто-то открывает дверь, запертую на ключ. Она была уверена, что это Чжимо. С улыбкой Наин поднялась. Но в дверях стояла не Чжимо, а Сынтэк. Видимо, он думал, что в магазине никого не будет, потому что выглядел таким же удивленным, как и Наин.

– Почему у тебя ключи от магазина?

Ключи были только у Чжимо и Наин. Когда Наин пошла в школу, Чжимо подарила ей копию ключей вместе с рюкзаком и сказала, что оранжерея теперь принадлежит им двоим. «Ты всегда можешь прийти сюда, даже если меня нет». – Наин и сейчас помнила ее слова.

– Твоя тетя дала их мне.

– Почему?

– Потому что она передала оранжерею мне.

– Оранжерею?! – закричала Наин.

Сынтэк мягко прикрыл уши руками и кивнул. Наин не могла смириться с тем, что Чжимо передала оранжерею ему, когда она сама должна быть здесь, и продолжала засыпать парня вопросами. Но Сынтэк молчал, все так же прикрывая уши. Лишь дождавшись, когда ее гнев утихнет, он начал говорить:

– Если ты разозлишься, мне велели тебе передать.

– Что?

– «Ты все равно не будешь следить за оранжереей».

Наин не смогла возразить. Сынтэк сказал, что тоже не знает, куда ушла Чжимо. Она лишь вручила ему ключи, попросив присмотреть за всем здесь. Сынтэк планировал продолжать продавать растения. Он не учился в школе и мог заботиться о цветах так же хорошо, как Чжимо.

– Но ты же собирался уехать отсюда?

– Пока отложил это.

– Отложил?

– Да, на время.

Сынтэк сказал, что собирается прибраться и, если Наин не хочет помогать, ей лучше уйти. Наин без колебаний встала, пожелала ему удачи и вышла из оранжереи. Несмотря на то что Сынтэк получил оранжерею, Наин все еще могла приходить туда, и, хотя она сама не могла управлять всем так же хорошо, как Чжимо или Сынтэк, чувство обиды все равно не покидало ее. Наин медленно отошла от оранжереи, останавливаясь через каждые несколько шагов, чтобы еще раз оглянуться. Чжимо обосновалась на этой мертвой земле, чтобы вырастить Наин. Чтобы Наин могла пустить корни и жить. Обдумав это, Наин решила, что когда Чжимо вернется, то обязательно расскажет ей, что теперь крепко укоренилась здесь.

На следующий день к Наин пришла Мирэ. В прогнозе погоды обещали, что к ночи пойдет дождь, и к восьми часам вечера крупные капли действительно забарабанили в стекло. Наин, слушая мерный шум, заметила, что окно в соседней комнате открыто. Она побежала закрыть его и увидела снаружи знакомый зонт.

– Мирэ!

Подруга, стоявшая у ворот, подняла голову.

– Ты ко мне пришла?

Мирэ кивнула. Она сказала, что из-за расследования ее мать уже несколько дней не появлялась дома, и попросилась на ночевку. Нужные вещи уже были у нее с собой. Мирэ также сказала, что виделась с отцом. Тогда Наин поняла, почему Мирэ пришла к ней. Она заварила две тарелки лапши и порезала арбуз на десерт. Несмотря на то что Мирэ сначала говорила, что не голодна, она съела все и улеглась на диван. Закончив мыть посуду, Наин вернулась в гостиную и села напротив Мирэ, немного стесняясь. Та, закрыв глаза, гладила свой полный живот. Наин уже хотела было предложить посмотреть какой-нибудь фильм, чтобы поднять настроение подруге, когда Мирэ, словно прочитав ее мысли, заговорила:

– Со мной все нормально, не беспокойся. Йоханна ненадолго уехала в командировку, но мы на связи, так что я пришла не потому, что мне грустно.

Мирэ все еще не открывала глаз.

– Скоро я усну, так что не переживай за меня. Правда, все в порядке.

– Теперь тебе… нормально видеться с отцом?

Мирэ сказала, что ее отец выглядит одиноким. И таким слабым, будто может умереть в любой момент. Это огорчало Мирэ.

– А что поделать.

Затем она продолжила:

– Завтра будет лучше, чем сегодня. Я так думаю. Иногда мне кажется, что я слишком мало времени проводила с отцом, а иногда он все еще видится мне слабым человеком, который не может справиться даже с собственным одиночеством. Это беспокоит меня, но что поделать. Все равно нужно верить, что завтра будет лучше. И если случится что-то плохое, я просто выдержу это.

Мирэ, которая всегда казалась взрослой, на самом деле больше всех боялась несчастий, которые могут прийти завтра. Но, несмотря на это, она стойко переносила свой страх. Мирэ положила руку на голову Наин.

– Эй, инопланетянка.

– Да, это так, но звучит странно.

– Удивительно. Моя подруга – инопланетянка. Ю Наин просто не может оставаться равнодушной к несправедливости, она такая глупышка. Но знаешь, кажется, герои всегда такие.

Мирэ мягко похлопывала Наин по голове.

– Ты молодец. Когда ты ударила Квон Тохёна в живот, это было очень круто.

Затылок у Наин будто обожгло огнем. Она бросила взгляд на Мирэ. Та все еще не открывала глаза, – к счастью, потому что Наин была уверена, что покраснела. Внезапно она захотела задать один вопрос. Но для этого нужно было начать с разговора о Хёнчжэ – сказать, что она теперь в курсе, что он собирается учиться за границей и что он признался Мирэ, но был отвергнут. Только после этого Наин могла спросить Мирэ: «Кто тебе нравится?» Но она решила не спрашивать и отвернулась. Подруга все равно рано или поздно скажет ей. Когда-нибудь.

– Мирэ.

Рука Мирэ, которая хлопала по голове Наин, замерла. Судя по тому, что ее дыхание стало ровным, подруга уснула. Но Наин все равно нужно было сказать, что у нее на душе.

– Спасибо за то, что ты всегда мне веришь.

Одно слово от кого-то может сделать так, что вся жизнь человека обретает смысл. Плечи Наин увлажнились от росы на мокрой траве. Нужно было взять дождевик. Крупные капли воды висели на ставших огромными листьях. После ночного дождя ранним утром на горе стоял густой туман. Слушая веселые приветствия растений, Наин нашла Кымок, улеглась перед ней в траву и рассказала обо всем, что произошло за это время. Кымок сказала, что все это время наблюдала за ней и болела за нее. Все растения вокруг молились, чтобы Наин не проиграла Квон Тохёну, чтобы она смогла проявить всю свою силу и чтобы ее голос был услышан. Наин также поделилась одной новостью, которой Кымок, кажется, не знала. Она рассказала, что, когда Кымок еще не полностью превратилась в дух дерева, ее мать навестила ее и извинилась за то, что пришла слишком поздно. Растения вокруг попросили Наин передать это Кымок. После этих слов девушка, заключенная в дереве, долго молчала. Когда прохладный ветер начал развеивать туман и срывающиеся с трепещущих на ветру листьев капли зазвучали, как мелодия из музыкальной шкатулки, Кымок сказала:

– Я рада это слышать. Мама дала мне имя Кымок, потому что я ее золотая, драгоценная дочь.

Очень подходящее имя.

– Кымок, меня зовут Наин. Я девятый росток, который пророс последним из всех. Я появилась на свет самой последней на бесплодной земле, где больше не могло родиться никакой жизни.

Так что Наин означает «чудо».