5 января 1066 года скончался король Эдуард Исповедник, последний представитель англосаксонской Уэссекской династии. Прямых наследников Эдуард не оставил. Англосаксонская знать избрала новым королем Гарольда Годвинсона, сына эрла Уэссекса, приходившегося по материнской линии правнуком датскому королю Харальду I Синезубому. Кроме того, Гарольд был братом Эдиты, жены короля Эдуарда, так что можно сказать, что английская корона перешла в достойные родственные руки.

Но на корону заявил претензии герцог Нормандии Вильгельм II, утверждавший, что незадолго до смерти король Эдуард решил сделать его своим преемником и даже отправил к Вильгельму Гарольда Годвинсона, как наиболее влиятельного своего вассала, для принесения оммажа. Впоследствии, еще при жизни короля Эдуарда, Гарольд подтвердил правдивость сказанного Вильгельмом клятвой на святых мощах, но тем не менее занял престол. Если принять эту нормандскую версию как достоверную, то получается, что Вильгельм не захватил английский престол, а взял то, что принадлежало ему по праву. В таком случае, Тюдоры становятся единственной из англо-британских правящих династий, пришедшей к власти посредством свержения законного короля.

14 октября 1066 года в окрестностях Гастингса[3] состоялось решающее сражение между армиями Вильгельма и Гарольда. Гарольд погиб, его сторонники были разгромлены, и нормандский герцог стал править Англией как король Вильгельм I. Нормандская династия оставалась у власти до 1154 года, когда на английский престол взошел Генрих II Плантагенет, сын графа Жоффруа V Анжуйского и дочери короля Генриха I, четвертого сына Вильгельма Завоевателя. Прозвище Плантагенет, которое переводится с латыни как «росток дрока», Жоффруа V получил из-за цветка дрока, бывшего его эмблемой. Названием династии это прозвище стало много позже, при Тюдорах, и вот почему.

Старшая ветвь Плантагенетов пресеклась в 1399 году со смертью короля Ричарда II, которого сверг его двоюродный брат Генрих Болингброк, основатель Ланкастерской ветви Плантагенетов на английском престоле («династией» ее называть не очень-то правильно). Отцом Генриха был сын Джона Гонта, герцог Ланкастерский, третий (из выживших) сын короля Эдуарда III Плантагенета.

Потомки четвертого выжившего сына Эдуарда III, Эдмунда Лэнгли, герцога Йоркского, образовали ветвь Йорков, связанную с королем Эдуардом и по женской линии через его второго выжившего сына Лайонела Антверпа, герцога Кларенса. Прочие ветви для нашего повествования значения не имеют, так что их мы касаться не станем. Нам важно то, что внук Эдмунда Лэнгли Ричард, 3-й герцог Йоркский, называл себя Плантагенетом во время Войны роз, желая подчеркнуть свое родство по отцовской линии с Жоффруа V. А внучка Ричард Плантагенета Елизавета Йоркская стала матерью короля Генриха VIII Тюдора, который, по понятным причинам, очень дорожил родством с «настоящей королевской династией». Потому-то прозвище, болтавшееся без применения между Жоффруа V и Ричардом Йоркским, стало официальным названием династии.

А теперь давайте вернемся немного назад, в 1399 год, когда Генрих Болингброк[4] сверг Ричарда II и короновался под именем Генриха IV, став первым английским королем из дома Ланкастеров. Пробыв на престоле тринадцать с половиной лет, король Генрих IV передал корону своему сыну и тезке Генриху V, который стал одним из наиболее известных военачальников Столетней войны между Англией и Францией, длившейся с 1337 по 1453 год.

В 1408 году король Генрих IV решил женить своего старшего сына на французской принцессе. Этот брак должен был прекратить затянувшийся военный конфликт между Англией и Францией, которым, в идеале, предстояло объединиться под властью общего правителя, короля обоих государств. Как говорится, «что нельзя завоевать мечом, то можно заполучить при помощи брачного союза». Забегая немного вперед, скажем, что надежды короля не сбылись, но поначалу план казался блестящим.

Генрих IV умер 20 марта 1413 года. 2 июня 1420 года в кафедральном соборе Труа Генрих V женился на дочери французского короля Карла VI Валуа Екатерине и с того момента стал считаться наследником французской короны.

Екатерина, дочь короля Франции Карла VI и королевы Изабеллы Баварской, сыграла определяющую роль в истории династии Тюдоров, поскольку из ее лона вышел Эдмунд Тюдор, отец короля Генриха VII. Король Генрих V скоропостижно скончался 31 августа 1422 года в возрасте тридцати шести лет, как принято считать, от дизентерии, подхваченной им во время осады французского города Мо, находящегося к востоку от Парижа. Английская корона перешла к восьмимесячному сыну Генриха, известному как король Генрих VI. Регентом при короле-младенце стал Джон Ланкастер, 1-й герцог Бедфорд, младший брат его отца.

Генрих VI был слабовольным и недальновидным правителем, за которого думало и принимало решения его окружение. Ради поддержания выгодного для англичан мира (точнее – длительного перемирия) с Францией в 1445 году Генрих VI женился на Маргарите Анжуйской, племяннице жены французского короля Карла VII, сына Карла VI. Ожидалось, что от этого брака должен произойти прочный мир, благоприятный для обеих сторон, но французы не соглашались с территориальными претензиями англичан, предлагая им мир в обмен на возврат завоеванных земель.

В 1453 году Столетняя война завершилась поражением Англии, потерявшей почти все свои французские владения, за исключением Кале, который оставался под властью англичан до 1558 года. Неудачи во Франции ознаменовались психическим расстройством короля Генриха VI, который надолго стал безразличен ко всему окружающему. Скорее всего, то были проявления шизофрении, которую Генрих унаследовал от своего деда по матери Карла VI, заслуженно прозванного «Безумным». Безумие короля вкупе с противоречиями, накопившимися среди английской знати, привели к конфликту, известному под названием Войны [Алой и Белой] роз, в ходе которой боролись за власть Ланкастеры и Йорки. Кульминацией этой войны стало сражение, состоявшееся 22 августа 1485 года на Босвортском поле в Лестершире[5]. Король Ричард III из династии Йорков, сын Ричарда Плантагенета, потерпел поражение и был убит. Победитель – Генрих Тюдор, граф Ричмонд, сын Эдмунда Тюдора и Маргариты Бофорт, взошел на английский престол под именем Генриха VII.

Звезда Йорков закатилась, а звезда Тюдоров-Ланкастеров взошла. Да – «Тюдоров-Ланкастеров», именно так, ведь Оуэн Тюдор был женат на вдове Генриха V Ланкастера. Среди историков ходит такая шутка: «В Войне роз истребляли друг друга Ланкастеры и Йорки, а в итоге победили Тюдоры». В этой шутке скрыта историческая правда, поскольку Тюдоры имели к Ланкастерам весьма отдаленное отношение. Английская корона досталась им по древнему принципу «В борьбе обретешь ты право свое».

Напрямую Тюдоры правили Англией до 1603 года, а опосредованно продолжают править по сей день в лице своих потомков Виндзоров, одной из самых «невкусных» британских династий, интересных не столько своими представителями, сколько их женами. Но это – отдельная тема, в которую мы углубляться не станем, поскольку все хорошо в свое время[6], а наше время всецело посвящено Тюдорам и отчасти Стюартам.

В XIII–XIV веках самым влиятельным кланом в Уэльсе считались Тидиры из Пенминида, что на острове Англси[7], возвысившиеся благодаря службе у местного правителя Лливелина Великого и его преемников. Хорошо начав, Тидиры закончили плохо – осенью 1400 года они присоединились к антианглийскому восстанию, которое поднял знатный валлийский рыцарь Оуэн Глиндур, короновавшийся как Оуэн IV Уэльский. Королю Ричарду II удалось укрепить свою власть над Уэльсом при поддержке лояльных представителей местной знати и вообще всех валлийцев, согласных служить английской короне. Эта мудрая политика вызывала недовольство английских лордов, которым, с одной стороны, хотелось разделить валлийские земли между собой, а с другой – не хотелось чрезмерного усиления королевской власти. После того как Ричард II был свергнут Генрихом Болингброком, положение валлийцев ухудшилось, поскольку Генрих, по понятным причинам, всячески старался поддерживать английскую знать.

Непосредственным поводом к восстанию послужил конфликт между Оуэном Глиндуром и английским бароном Реджинальдом де Греем. Предметом спора были земли, которые каждая из сторон считала своими. При поддержке короля Ричарда Глиндуру удалось выиграть спор, но с приходом к власти Генриха чаша весов склонилась на сторону барона де Грея, который сумел подвести Глиндура под обвинение в измене. Ради спасения жизни и имущества Глиндуру пришлось поднять восстание, другого выхода у него не было.

Глиндур пользовался широкой поддержкой среди валлийцев, благодаря чему подавление восстания оказалось весьма сложным делом. Вдобавок в 1402 году ему удалось заключить союз с французами. Загасить пожар удалось только в 1415 году, уже при Генрихе V, который перезахоронил останки свергнутого короля Ричарда II в Вестминстерском аббатстве, со всеми положенными почестями, а повстанцам, в том числе и Оуэну Глиндуру, предложил помилование в обмен на лояльность. Глиндур то ли умер, то ли бежал куда-то, но он исчез с политической арены, а без него восстание окончательно пошло на спад.

Участие в этой авантюре стоило Тидирам владений, влияния и перспектив, поскольку они более не могли поступать на королевскую службу. Тем не менее Оуэну Тидиру в начале двадцатых годов XV века удалось получить должность при английском дворе. По поводу должности существует множество разногласий, но не так важна должность, как то, что Оуэн сумел произвести впечатление на вдовствующую королеву Екатерину Валуа. Они были ровесниками – обоим немного за двадцать. Смерть мужа-короля стала для Екатерины сильным ударом, но этот удар не лишил ее способности радоваться жизни. Вероятность второго брака королевы сильно озадачивала высшую английскую знать, поскольку из такого «мезальянса» могли проистекать большие осложнения. Проще говоря, лорд, которому удалось бы жениться на вдовствующей королеве, сильно упрочил бы свои позиции, возвысившись над остальными лордами… Валлийский дворянин, не имевший никакой поддержки в кругах знати, казался наименьшим злом, поскольку от него нельзя было ожидать каких-то опасностей.

Наиболее романтическая версия знакомства Екатерины и Оуэна гласит, что стрела Купидона вонзилась в сердце королевы, когда она увидела Оуэна купающимся в реке. Красивый юноша, погожий летний день, жажда любить и быть любимой… Обстоятельства совпали наилучшим образом и где-то около 1430 года между Оуэном Тидиром и Екатериной Валуа был заключен брак, который оставался тайной для всех вплоть до смерти Екатерины, наступившей в начале января 1437 года. Таинственность, окружавшая этот союз, дала королю Ричарду III возможность называть сыновей Оуэна и Екатерины бастардами, но Эдмунд Тюдор и его младший брат Джаспер Тюдор (так звучала на английский лад валлийская фамилия) пользовались расположением короля Генриха VI и в 1452 году были официально причислены к членам королевской семьи в качестве вероятных наследников престола. Вряд ли бастарды могли бы удостоиться чести считаться родственниками короля. Что же касается расположения, которое Генрих питал к братьям, то оно объясняется весьма просто – Эдмунд и Джаспер были для короля своими людьми, единоутробными братьями, которым он мог доверять по стечению обстоятельств и зову крови, но при этом ни тот ни другой не имели возможности претендовать на престол, так что их можно было не опасаться.

5 января 1453 года Эдмунд и Джаспер были посвящены в рыцари, а спустя два месяца братья заняли места в палате лордов. Вслед за этим палата общин обратилась к королю с просьбой официально признать графов Ричмонда и Пембрука (такие титулы получили Эдмунд и Джаспер) своими единоутробными братьями. Король охотно удовлетворил эту просьбу, но…

Но 13 октября 1453 года супруга Генриха королева Маргарита Анжуйская родила сына, которого назвали Эдуардом. Акции Эдмунда и Джаспера резко упали в цене, но тем не менее часть своего влияния при дворе братьям удалось сохранить.

К тому времени дела англичан во Франции выглядели плачевными – была утрачена даже Нормандия, которую англичане считали дважды своей – и как вотчину Вильгельма Завоевателя, и как землю, завоеванную королем Генрихом V. Вдобавок на отношении подданных к Генриху VI неблагоприятно сказывалось его психическое расстройство, периодически выводящее короля из строя на длительный срок.

В 1455 году, со сражения при Сент-Олбансе[8], начался конфликт, получивший название Войны роз. Итогом этой войны стало воцарение в 1485 году двадцативосьмилетнего Генриха Тюдора, граф Ричмонда, сына Эдмунда Тюдора и Маргарет Бофорт, отец которой был правнуком короля Эдуарда III через его сына Джона Гонта, 1-го герцога Ланкастера. Генрих появился на свет 28 января 1457 года, спустя почти три месяца после того, как его отец умер от чумы.

Шансы Генриха Тюдора на занятие английского престола были не очень-то вескими, поскольку законность его происхождения, иначе говоря – законность брака его родителей, оспаривалась политическими оппонентами. Что же касается родства с Эдуардом III по материнской линии, то Бофорты, в отличие от Йорков и Ланкастеров, не рассматривались в качестве претендентов на престол. Но тем не менее престол достался Генриху и в этом ему немало поспособствовал его предшественник – король Эдуард IV, сын Ричарда Плантагенета, 3-го герцога Йоркского, взошедший на престол 4 марта 1461 года после гибели своего тезки, единственного сына короля Генриха VI.

«Добродетельной супруге можно простить один недостаток», – гласит старинная мудрость. То же самое можно сказать и о королях. Но у Эдуарда IV, как у правителя, недостатков было много – он не смог выстроить нужные отношения с английской знатью, обострил отношения с Ганзейским союзом[9] и потерпел неудачу в очередной французской кампании. Французский король Людовик XI, сын Карла VII, откупился деньгами, сохранив корону, а также Нормандию с Гиенью[10], которые очень хотели заполучить англичане. Когда Людовика пытались упрекать в слабости или трусости, он отвечал, что смог изгнать англичан гораздо проще, чем это удавалось его отцу, уповавшему на силу меча. Компенсация в семьдесят пять тысяч экю[11] и пожизненные ежегодные выплаты Эдуарду IV в размере пятидесяти тысяч экю в глазах английской знати выглядели поражением, ведь земли дороже денег и одна Гиень, не говоря уже о Нормандии, приносила гораздо больше средств. Пьянство, превосходившее пределы того времени, когда пить воду считалось вредным для здоровья, а также выдающееся распутство тоже не добавляли Эдуарду популярности. Дошло до того, что против короля в 1478 году составил заговор его младший брат герцог Кларенс… Но тем не менее Эдуард IV усидел на престоле до своей скоропостижной кончины, наступившей 9 апреля 1483 года. Его сына и преемника короля Эдуарда V ожидала худшая участь – его сместил опекун-протектор Ричард Йоркский, герцог Глостер, вошедший в историю как король Ричард III. Ну а Ричарда III, как уже было сказано выше, сверг Генрих, сын Эдмунда Тюдора.

Фон мы обрисовали, пора приступать к рассказу о королях из дома Тюдоров. Упоминания о некоторых событиях могут повториться, но недаром же говорят, что практика делает совершенным[12].

О детских годах короля Генриха VII известно мало.

Генрих Тюдор, граф Ричмонд, родился 28 января 1457 года в замке Пембрук, сохранившемся до наших дней. Его матери Маргарет Бофорт на тот момент исполнилось не то тринадцать, не то пятнадцать лет, но при этом брак с отцом Генриха Эдмундом Тюдором был для нее вторым. В детском возрасте Маргарет была выдана за Джона, сына своего опекуна Уильяма де Ла Поля, 1-го герцога Саффолка, но этот брак был аннулирован в 1453 году как несостоятельный – по существовавшим в то время правилам в брак разрешалось вступать по достижении двенадцатилетнего возраста, но не раньше. Что же касается родного отца Маргарет Джона Бофорта, 3-го графа Сомерсета, правнука короля Эдуарда III и племянника короля Генриха IV, то весной 1444 года он попал в опалу, был удален от двора и вскоре скончался при весьма туманных обстоятельствах.

После аннуляции брака король Генрих VI передал Маргарет под опеку Эдмунда и Джаспера Тюдоров. По замыслу короля, Эдмунд должен был стать мужем Маргарет, и он стал им 1 ноября 1455 года, вскоре после того, как вспыхнула Война роз, в которой Эдмунд сражался на стороне Ланкастеров. Жених был вдвое старше невесты – ему недавно исполнилось двадцать четыре года, но для того времени это был вполне приемлемый расклад. Женитьба на праправнучке короля Эдуарда III должна была укрепить позиции Эдмунда Тюдора в кругах английской знати, к чему, собственно, и стремился Генрих VI, благоволивший своим единоутробным братьям.

Вскоре после того как Маргарет забеременела, Эдмунд Тюдор попал в плен и 3 ноября 1456 года умер от чумы. Заботу о вдове и осиротевшем младенце принял на себя бездетный Джаспер Тюдор, граф Пембрук. В 1471 году, после того как Эдуард IV, первый король из дома Йорков, вернул себе престол, Тюдоры уехали в Бретань. Оуэна Тюдора уже десять лет как не было в живых – он был обезглавлен 2 февраля 1461 года по приказу Эдуарда, тогда еще носившего титул герцога Йоркского. Главой небольшого дома Тюдоров стал Джаспер, имевший все основания для того, чтобы опасаться как за свою жизнь, так и за жизнь своего племянника.

Генрих и его дядя пользовались покровительством герцога Бретани Франциска II. Формально он считался пленником, но этот статус был всего лишь уловкой, позволявшей Франциску отклонять требования короля Эдуарда о выдаче беглецов. В ноябре 1476 года, когда Франциск тяжело заболел, его окружение передало Генриха посланникам Эдуарда, но ему удалось бежать в порту Сен-Мало и укрыться в одном из местных монастырей, куда англичане не осмелились вторгнуться.

Война роз и суровость Эдуарда IV, считавшего (за редким исключением) смертную казнь единственно возможным наказанием для своих противников, существенно проредили ряды английской знати, и со временем Генрих Тюдор занял первое место среди Ланкастеров, несмотря на свое дважды сомнительное происхождение – во-первых, он был рожден в тайном браке, который признавался не всеми, а во-вторых, его мать была правнучкой Джона Гонта, которому молва записала в настоящие отцы некоего гентского мясника[13]. Слухи эти не имели подтверждения, но оказались невероятно живучими, а у времени есть такое свойство – все, что долго живет, начинает казаться истинным.

При жизни Эдуарда IV у Ланкастеров не было возможности для реванша, но всему в этом мире приходит конец. 9 апреля 1483 года Эдуард скоропостижно скончался, не дожив трех недель до своего сорок первого дня рождения. Обстоятельства его смерти неясны, но те, кто подозревают отравление, вряд ли далеки от истины, хотя более осторожные историки считают, что Эдуард умер от воспаления легких. Согласно воле покойного короля, его преемником стал двенадцатилетний сын, которого тоже звали Эдуардом, а опекуном при нем стал родной дядя Ричард, герцог Глостер. Мать юного короля Елизавета Вудвилл, происходившая из не самого знатного семейства Англии, но отличавшаяся большими амбициями, решила, что она лучше справится с управлением государством, нежели младший брат ее покойного мужа. Однако Ричарду удалось переиграть вдовствующую королеву, причем весьма элегантным образом – вдруг выяснилось, что Эдуард IV был помолвлен с леди Элеонорой Батлер, дочерью 1-го графа Шрусбери, и что эта помолвка не была расторгнута к моменту венчания покойного короля с Елизаветой Вудвилл. В результате брак с Елизаветой оказался незаконным, а рожденные в нем дети стали бастардами. Король Эдуард V автоматически лишился престола, который парламент при поддержке жителей Лондона предложил занять Ричарду, как единственному законному наследнику Эдуарда IV. 6 июля 1483 года Ричард короновался и получил третий порядковый номер.

В народе Ричард III вроде бы пользовался популярностью (так, во всяком случае, утверждают летописцы), но в кругах знати у него было много противников. В октябре 1483 года Генри Стаффорд, 2-й герцог Бекингем поднял восстание против короля, но уже 2 ноября того же года поплатился за свою опрометчивость головой. В пору подготовки восстания Елизавета Вудвилл решила выдать свою старшую дочь от Эдуарда IV Елизавету за Генриха Тюдора, чтобы объединить в одном лице симпатии Йорков и Ланкастеров. Мотивы вдовствующей королевы или незаконной вдовы короля были понятны. Ричард сверг ее сына Эдуарда, который, согласно наиболее распространенной версии, был убит в Тауэре вместе со своим младшим братом Ричардом. При таких обстоятельствах безутешная мать была готова пойти не только на союз с Ланкастерами, но и с самим дьяволом, лишь бы отомстить.

План с женитьбой на йоркской принцессе был хорош, несмотря на то что формально Елизавета считалась незаконнорожденной. Генрих принял предложение, публично поклялся в намерении жениться на Елизавете сразу же после заполучения английского престола и, при поддержке французов, начал готовиться к вторжению в Англию. Энергичный Ричард, при котором Англия быстро начала набирать утраченную было мощь, вызывал большое беспокойство у французов, которыми в то время правила принцесса Анна де Валуа, исполнявшая обязанности регента при своем малолетнем брате Карле VIII. Мы не будем останавливаться на характеристике Анны, скажем лишь, что она заслуживала данное ей прозвище «Великая Мадам».

В разгар восстания герцога Бекингема Генрих отправился в Англию с войском, преимущественно состоявшим из французских наемников, но известие о подавлении восстания и казни Бекингема вынудило его вернуться обратно в Бретань. Но отступление не означало поражения. 1 августа 1485 года Генрих Тюдор высадился в Уэльсе с четырехтысячным войском, преимущественно состоявшим из французов и отчасти из шотландцев. Место для высадки было выбрано с умом – валлийцы охотно поддержали потомка Оуэна Тюдора. А по мере приращения сторонников Генриха к нему начали присоединяться и представители английской знати, недовольные деспотизмом короля Ричарда. Сам Генрих не имел полководческого опыта, ибо ему никогда еще не приходилось воевать, но среди его сторонников был такой опытный полководец, как сорокатрехлетний Джон де Вер, 13-й граф Оксфорд, участвовавший в Войне роз на стороне Ланкастеров.

Король Ричард решил сыграть на опережение и выступил навстречу Генриху. Такое решение казалось обоснованным, поскольку войско Генриха росло с каждым днем и для Ричарда промедление было подобно смерти. Сражение между королем и претендентом на престол состоялось 22 августа 1485 года на Босвортском поле в Лестершире[14]. У Ричарда было больше войска (десять тысяч против пяти или шести тысяч сторонников Генриха), но Генрих, а если точнее, то граф Оксфорд, успел занять более выгодные позиции и распорядился своими силами гораздо умнее, чем Ричард. В результате войско Ричарда было разгромлено, а сам он пал на поле брани. Многие историки склонны считать сражение при Босворте финалом Войны роз, но на самом деле конец этой затянувшейся войне был положен 16 июня 1487 года, когда на поле близ лестерширской деревни Стоук сошлись войска короля Генриха VII и Джона де ла Поля, графа Линкольна, старшего сына Елизаветы Йоркской, сестры Эдуарда IV и Ричарда III. Упомянутому выше в связи с первым браком Маргарет Бофорт Джону де ла Полю, этот Джон приходился сыном.

Понять суть происходивших событий нельзя без знания предыстории.

В конце правления Ричарда III, после того как от тяжелой болезни (скорее всего – от туберкулеза) умер единственный ребенок Ричарда и его жены Анны Невилл принц Эдуард Миддлгемский, Джон де ла Поль был объявлен следующим по очереди претендентом на трон, поскольку он являлся ближайшим совершеннолетним родственником короля. Ричард вообще благоволил своему племяннику, осыпал его пожалованиями и всячески отличал, но при всем том после сражения при Босворте, в котором Джон участвовал на стороне своего дяди, король Генрих даровал ему прощение. Ничего удивительного в этом не было, ведь от нового короля, собиравшегося жениться на йоркской принцессе, следовало ожидать каких-то милостей по отношению к Йоркам. Да и вообще государю нужно быть выше распрей между его подданными, ведь все они – слуги одной и той же короны.

Не ко всем Йоркам король Генрих был столь снисходителен. Десятилетний Эдуард Плантагенет, 17-й граф Уорик, сын Джорджа Плантагенета, 1-го герцога Кларенса и внук Ричарда Плантагенета представлял для Генриха большую опасность как последний законный представитель дома Йорков и династии Плантагенетов по мужской линии. Казнить ребенка Генрих не стал, а заточил его в Тауэре.

Реваншистам из йоркской партии подвернулся под руку некий Ламберт Симнел, обладавший внешним сходством с королем Эдуардом V. Сходство было настолько выраженным, что в Симнеле впору было заподозрить одного из бастардов чересчур любвеобильного короля Эдуарда IV. Симнела обучили всему, что полагалось знать принцу, и подкрепили его статус признанием со стороны Маргариты, дочери Ричарда Плантагенета и супруги герцога Бургундского Карла Смелого. Маргариту Бургундскую можно назвать идейным вождем йоркистов, а реальным их предводителем был Джон де ла Поль, рассчитывавший использовать Эдуарда в качестве козырной карты. Другим козырем Джона стала поддержка Елизаветы Вудвилл, которая к тому времени успела разочароваться в своем зяте, оказавшемся слишком властолюбивым, на ее взгляд.

Надо сказать, что правление Генриха VII подверглось весьма серьезному испытанию. Он попытался было погасить мятеж, предъявив жителям Лондона в феврале 1487 года подлинного Эдуарда Уорика, но эта мера уже не могла остановить раскрученный маховик.

Концом мятежа стало поражение йоркистов при Стоун-Филде[15]. Джон де ла Поль и большинство видных сторонников йоркской партии пали на поле брани, а Ламберт Симнел попал в плен. Все ожидали, что Генрих прикажет казнить его, но король проявил милосердие – причем в весьма остроумной форме. Симнел был отправлен на королевскую кухню и со временем сделал карьеру при дворе. Умер он около 1535 года, в правление Генриха VIII.

Вернемся немного назад, к событиям, последовавшим после победы при Босворте, которую Генрих одержал в качестве законного короля. Да, именно так, поскольку датой своего восшествия на престол он объявил 21 августа 1485 года, день, предшествовавший сражению. Зачем? Затем, чтобы сам Ричард и его сторонники оказались бы изменниками, выступившими против своего законного короля, а владения изменников подлежали конфискации (недаром же говорится, что в корне всего происходящего лежат финансовые интересы).

Обещание жениться на принцессе Елизавете Генрих сдержал, предварительно восстановив ее и других детей Эдуарда IV в их законных правах. При этом со свадьбой Генрих не торопился – она состоялась только в январе 1486 года, а коронации Елизавета удостоилась только в конце 1487 года, после рождения сына Артура, названного в честь легендарного кельтского короля, предводителя рыцарей Круглого стола. Таким образом Генрих продемонстрировал гордость своими валлийскими корнями[16], а также выразил надежду на то, что правление его дома будет столь же славным, что и правление короля Артура (в существовании которого большинство современных историков обоснованно сомневаются).

Пышные крестины Артура подчеркнули единство Ланкастеров и Йорков, отраженное в королевском гербе, где белые розы были соединены с алыми в один цветок. Крестным отцом принца стал Джон де Вер, 13-й граф Оксфорд, один из наиболее видных Ланкастеров, а крестной матерью – вдовствующая королева Елизавета Вудвилл, представлявшая дом Йорков. Никто тогда не мог знать, что судьба отпустила Артуру недолгий срок жизни. Все, и в первую очередь – король, видели в нем наследника престола, в жилах которого кровь Ланкастеров смешалась с кровью Йорков, чтобы положить конец былой вражде.

Угли этой вражды продолжали тлеть. В 1490 году при бургундском дворе объявился не кто иной, как Ричард, младший сын Эдуарда IV, которого «признала» герцогиня Маргарита. Ричард рассказывал, что его брат, король Эдуард V, был убит, а сам он остался в живых по причине своего малолетства – Тюдорам-де не хотелось обагрять свои руки кровью невинного младенца. Самозванец был принят не только при бургундском, но и при французском дворе, несмотря на пункт мирного договора, по которому король Карл VIII обязывался не оказывать поддержки врагам Генриха VII. Но разве мог французский король упустить еще одну возможность посеять раздор на английской земле?

К шестому году правления Генрих VII успел хорошо укрепить свою власть, но воскресший из небытия принц Ричард внушал королю сильное беспокойство. Настолько сильное, что за поимку самозванца была назначена невероятно высокая награда в тринадцать тысяч фунтов! А самозванец тем временем был принят и при дворе императора Священной Римской империи Максимилиана I, который был отцом бургундского герцога Филиппа I (он же – Филипп I Австрийский). Признание со стороны двух могущественных европейских держав много значило, но свои претензии лже-Ричарду предстояло отстаивать в Англии, а не на континенте. А в Англии у него дела пошли не лучшим образом. 3 июля 1495 года лже-Ричард высадился в Кенте[17] с небольшим отрядом наемников, надеясь на то, что ему удастся поднять народ против Генриха, но этим надеждам не суждено было сбыться. Жители Кента предпочли сохранить верность королю Генриху, войска которого вынудили самозванца отступить в Ирландию, а затем – в Шотландию, к королю Якову IV Стюарту.

Яков вел свою политическую игру, главной ставкой в которой был союз с Испанией. Претендент на английский престол пришелся шотландскому королю весьма кстати. Для того, чтобы покрепче привязать лже-Ричарда к себе, Яков женил его на своей родственнице леди Кэтрин Гордон, которая, по свидетельству современников, отличалась невероятной красотой. При поддержке Якова IV лже-Ричард в сентябре 1496 года вторгся в Нортумберленд[18], располагая гораздо бо́льшими силами, чем при высадке в Кенте, но и в этот раз не смог поднять англичан против короля.

Не имея возможности подчинить Шотландию своей власти, король Генрих сделал оригинальный ход, предложив Якову жениться на своей старшей дочери Маргарет, которой на тот момент шел восьмой год. Этот брак открывал перед Стюартами возможность законного получения английской короны при отсутствии наследников у английского короля, что в конечном итоге и произошло. Окружение Генриха выступало против династического союза двух корон, но Генрих не видел ничего плохого в том, что в будущем английский престол может занять шотландец, ведь Англия все равно, при любых обстоятельствах, будет стоять выше Шотландии.

Яков принял предложение. Первым шагом к союзу Англии и Шотландии стало заключение пятилетнего мирного договора, сопровождавшееся высылкой лже-Ричарда, которому пришлось отбыть в Ирландию. В сентябре 1497 года неугомонный самозванец предпринял очередную попытку вторжения во владения английского короля – на сей раз в Корнуолле[19], но снова был разгромлен и на этот раз попал в плен. Выяснилось, что он фламандец и его настоящее имя Перкин Уорбек.

Там, где это было возможно, Генрих VII предпочитал обходиться без казней. Все ожидали, что Уорбек, доставивший королю столько неприятностей, будет показательно казнен, но самозванец признался в обмане, изобразил раскаяние и король оставил его в живых. Более того, Уорбек жил не в темнице, а при дворе, правда – под строгой охраной. Весной 1499 года он попытался бежать, но был схвачен и помещен в Тауэр, где вошел в сговор с содержавшимся там Эдуардом Плантагенетом, 17-м графом Уориком (выше о нем уже было упомянуто). Уорбек планировал очередной побег и новое выступление в образе принца Ричарда, а граф Уорик обещал ему поддержку вассалов своего отца. Заговор был раскрыт в ноябре 1499 года и на сей раз Уорбека повесили, а графу Уорику, сообразно его высокому положению, отрубили голову. Так, на рубеже XV и XVI веков были устранены все угрозы, исходившие от Йорков. Прямых законных потомков Плантагенетов по мужской линии больше не оставалось, карты короля Эдуарда V и принца Ричарда были разыграны, а «воскрешение» Ричарда III не представлялось возможным, поскольку перед захоронением в церкви монастыря Грейфрайерс его тело выставлялось на всеобщее обозрение в Лестере[20].

Символизм играет в политике важную роль. Борьба за символы и образы имеет такое же значение, как и борьба за власть. В конце октября 1494 года трехлетний принц Генрих, второй сын Генриха VII, получил от отца титул герцога Йоркского. Этот титул вошел в обиход в августе 1385 года, когда король Ричард II пожаловал его своему дяде Эдмунду Лэнгли. Король Эдуард IV сделал герцогом Йоркским своего второго сына Ричарда, а король Генрих VII превратил пожалование титула второму принцу в традицию, которая существует по сей день. Таким образом, принц Генрих, будущий король Генрих VIII, стал формальным главой дома Йорков, на что имел право и по крови, поскольку к этому дому принадлежала его мать.

В завершение этой главы можно сказать о Генрихе VII следующее.

Первое – он умел ждать и умел воспользоваться моментом.

Второе – у него не кружилась голова от побед; завоевав престол, он сумел усидеть на нем в сложной ситуации, когда все соседи были против него, а внутри страны, в ожидании лучшего часа, затаились уцелевшие сторонники Йорков.

Третье – он умел мыслить масштабно, как и положено государю, и мог жертвовать личными амбициями ради блага государства. Согласитесь, что далеко не каждый правитель способен предложить злейшему врагу руку своей дочери.

Четвертое – он не был жестоким и кровожадным, несмотря на то что вырос в сложной обстановке, когда неожиданный удар мог последовать с любой стороны (жизнь под гнетом постоянной опасности развивает в человеке подозрительность, которая служит лучшей почвой для жестокости).

Знакомство с королем Генрихом VII будет продолжено в следующей главе. Заодно мы познакомимся поближе с королевской семьей и узнаем, как было посеяно зерно, из которого впоследствии выросла англиканская церковь.

Современники описывали Генриха VII как стройного энергичного человека, невысокого, голубоглазого, с бельмом на левом глазу, которое лишало взгляд короля четкой направленности и вызывало смятение у тех, на кого он смотрел. «Внешне он был привлекателен, чуть выше среднего роста, хорошего телосложения, но худощав, – пишет Фрэнсис Бэкон[21] в своей “Истории правления короля Генриха VII”. – Его лицо выражало благочестие, что делало его немного похожим на монаха: не будучи отчужденным и замкнутым, оно не было и подкупающим и приятным, а скорее принадлежало человеку благожелательному. Однако оно проиграло бы под кистью художника, ибо выглядело всего лучше, когда он говорил».

Генрих VII отличался большим религиозным рвением. Он не пропускал ни одного богослужения и был верным мужем. Мы знаем только об одном, и то условном, бастарде Генриха – Роланде де Вельвиле, рожденном «некоей бретонской леди, чье имя осталось неизвестным», во время пребывания будущего короля в Бретани. Кто был безгрешным в юности, может упрекнуть Генриха Тюдора, а всем остальным лучше будет вспомнить свои похождения. К тому же наличие добрачных детей свидетельствовало о хорошем здоровье и качественной репродуктивной функции, что было немаловажно для любого правителя, ведь если для обычного человека продолжение рода является сугубо личным делом, то у правителей оно приобретает государственное значение – наличие законных наследников обеспечивает стабильность правления.

Мы никогда не узнаем, было ли благочестие Генриха искренним или же напускным, но тем не менее оно стало одним из основных достоинств первого короля из династии Тюдоров. Другим важным достоинством была рачительность. Всячески стараясь наполнять казну, в том числе и за счет высоких штрафов, налагаемых на провинившихся дворян, король тратил на себя весьма мало и старался держать все расходы двора под контролем. Роскошь пришла к Тюдорам только при Генрихе VIII, а его отец жил как феодал средней руки – не бедствуя, но и не швыряясь деньгами. Лишние расходы король мог позволить себе только в представительских целях, для того чтобы поразить своим величием подданных и иностранных гостей. Так что читая старинные отчеты о стоимости нарядов королевской семьи и ее слуг, надо отделять зерна от плевел – отличать представительские траты от обыденных. Но для интересующихся нужно сказать, что в начале своего правления, то есть – в самое сложное время, когда многое зависело от производимого впечатления, король Генрих тратил на одежду более двух с половиной тысяч фунтов в год. Конвертация денег во времени – занятие неблагодарное, ибо все обстоятельства учесть никогда не удастся и результат всегда окажется условно-приближенным, но применительно к ценам нынешнего времени эта сумма адекватна двум миллионам фунтов, вот как-то так.

К тому, что уже было сказано, можно добавить образ заботливого отца и верного супруга… Но никто не идеален, и наряду с достоинствами у каждого есть недостатки. Авторы, склонные все изображать в розовом свете, обычно упрекают Генриха VII в чрезмерном пристрастии к азартным играм и двойных стандартах. Король любил играть в карты и, бывало, много проигрывал, но при этом своим подданным он играть в азартные игры запрещал. Ослушавшимся грозили солидные штрафы, однако же на деле запрет действовал только в отношении простолюдинов, а дворяне спокойно «управляли мастями»[22], беря пример с короля.

К слову будь сказано, Генрих проводил свободное время не только за карточным столом. Известно, что он играл в подобие современного тенниса, более известного под своим французским названием «жё-де-пом»,[23] и вроде бы, играл неплохо.

Но азарт был далеко не главным недостатком Генриха. Главными его недостатками были алчность и пренебрежение законами. Дабы не быть заподозренным в преувеличениях или искажениях фактов, автор предоставляет слово Фрэнсису Бэкону, родившемуся в 1561 году, когда память о делах Генриха VII была совсем свежа. «В короле обнаружилась склонность, – пишет Бэкон, – которую впоследствии вскормили и разожгли дурные советники и министры, вследствие чего она обернулась позором его времени, а именно его пристрастие выжимать деньги из кошельков подданных путем конфискаций по уголовным законам. В то время она привела людей в еще больший трепет, ибо они ясно увидели, что это не вызвано необходимостью, а вытекает из характера короля, так как он тогда купался в богатстве, получив деньги по миру с Францией, добровольные приношения подданных и богатую добычу от конфискации имущества лорда-камергера и многих других. Первым из дел такого рода было рассмотрено дело лондонского олдермена[24] сэра Уильяма Кейпела, которому по разным уголовным законам присудили уплатить две тысячи семьсот фунтов, но он помирился с королем на тысяче шестистах».

В 1487 году король Генрих создал чрезвычайный суд, получивший название «Звездной палаты». Принято связывать это название с позолоченными звездами на потолке зала, в котором собирался суд, но есть и другие версии происхождения этого поэтичного названия: возможно, что изначально палата называлась «Охраняемой», а не «Звездной»[25]. Будучи комитетом королевского Тайного совета, Звездная палата могла выносить любые приговоры, за исключением смертных, по своему усмотрению, не сильно утруждаясь оценкой доказательств вины подсудимых.

Для защиты своих личных имущественных прав Генрих учредил при Звездной палате Совет знатоков права, в котором заправляли делами Эдмунд Дадли и Ричард Эмпсон. «А так как орудия для желаний и прихотей короля найти всегда легче, нежели для служения и чести, – пишет Бэкон, – то он в своих целях, вернее, свыше своих целей, привлек двух исполнителей, Эмпсона и Дадли, слывших в народе королевскими кровососами и обиралами, – мужей беззастенчивых, равнодушных к дурной славе и к тому же получавших свою долю хозяйского дохода. Дадли был хорошего роду и красноречив, один из тех, кто способен благопристойной речью выставить в добром свете любое ненавистное дело. Эмпсону же, сыну решетника, главное было добиться своего, не важно какими средствами. Итак, эти двое, по образованию юристы и тайные советники по должности… обратили закон и правосудие в источник бедствий и средство грабежа. У них было обыкновением обвинять подданных в различных преступлениях, придерживаясь поначалу видимости закона; когда же в суд поступал иск, они тотчас же приказывали заключить ответчика в тюрьму, однако проходили разумные сроки, а его не призывали держать ответ, но подолгу томили в темнице и с помощью разнообразных ухищрений и запугиваний вымогали огромный штраф или выкуп, говоря при этом о полюбовном соглашении и смягчении наказания. Под конец же, предъявляя обвинение, они перестали соблюдать даже видимость правосудия, а рассылали предписания схватить людей и доставить их к себе на дом, где заседал чрезвычайный суд, состоявший из них самих, да кое-кого еще, и посредством одного лишь допроса, без присяжных, вершили скорую расправу, присвоив себе право разбирать как иски короны, так и гражданские тяжбы. К тому же они распространяли королевскую власть на земли подданных… Лицам, пребывающим под опекой короля, далее по достижении совершеннолетия не позволялось вступить во владение их землями, иначе как по внесении огромного выкупа, много превосходившего любые разумные ставки.

Кроме того, они досаждали людям совершенно безосновательными исками по поводу нарушения границ королевских землевладений. Людям, объявленным вне закона за совершенные ими преступления, предоставлялась возможность получить помилование лишь ценой уплаты чудовищных сумм денег; гонители настаивали на строгом соблюдении закона, который в таких случаях предписывает конфискацию имущества. Более того, вопреки закону и здравому смыслу они утверждали, что объявленные вне закона должны понести наказание, предоставив королю в пользование на целых два года половину своих земель и рент. Они также запугивали присяжных, заставляя тех выносить требуемые вердикты, если же те ослушивались, заключали в тюрьму и штрафовали… Однако главным их орудием были уголовные законы; тут уж они не щадили ни великого, ни малого, не разбирались, применим закон или не применим, в силе он или устарел, пуская в ход все новые и старые статуты, притом что многие из них были приняты скорее ради устрашения, чем для строгого их применения. Под рукой у них всегда была толпа доносчиков, сыщиков и лжесвидетелей, так состряпать можно было что угодно: и состав преступления, и обвинительное заключение».

Что можно сказать в оправдание Генриха? Англия, разоренная во время Столетней войны и Войны роз, требовала больших вложений для восстановления хозяйства, а финансовый «кнут» позволял королю держать дворянство в подчинении. Но ни один правитель не вправе допускать попрания собственных законов. Беззаконие – это путь в бездну.

А теперь давайте рассмотрим зерно, из которого впоследствии выросла англиканская церковь. Королю Генриху, как воздух, был нужен союз с какой-то могущественной европейской династией. На Францию надеяться не приходилось, поскольку французы действовали по принципу «разжигай угли до тех пор, пока все не сгорит» и могли поддерживать только тех, кто сеял раздор на английской земле. Священная Римская империя германской нации[26] тоже не годилась в союзники по ряду причин, так что оставалась только Испания, возникшая в 1492 году в результате объединения королевств Арагон и Кастилия. Вскоре после рождения принца Артура начались переговоры о его брачном союзе с Екатериной Арагонской, дочерью Фердинанда Арагонского и Изабеллы Кастильской. Этот союз был оформлен договором, подписанным 27 марта 1489 года в испанском городе Медина-дель-Кампо. Если Генриху хотелось ускорить события – он настаивал на немедленном переезде трехлетней принцессы в Лондон – то Фердинанд с Изабеллой заняли выжидательную позицию. Династический союз с английской короной – дело стоящее, только сначала нужно убедиться в том, что корона крепко держится на голове отца жениха.

Корона удержалась на голове Генриха VII, и в начале октября 1501 года инфанта[27] Екатерина, которой шел шестнадцатый год, прибыла в Англию, где ей была оказана весьма теплая встреча. 14 ноября того же года в лондонском соборе Святого Павла состоялось венчание Екатерины и Артура, после которого счастье молодоженов продлилось недолго – 2 апреля 1502 года принц Артур скончался, скорее всего, от какого-то инфекционного заболевания. Известно, что Екатерина болела одновременно с мужем, но выздоровела. Большинство историков считают, что принца погубила английская потливая горячка, болезнь, о которой нам не известно ничего, кроме симптомов, описанных в старинных летописях. Фрэнсис Бэкон описывал ее следующим образом: «Болезнь эта была скоротечной как в каждом отдельном случае заболевания, так и в смысле длительности бедствия в целом. Если заболевший не умирал в течение двадцати четырех часов, то благополучный исход считался почти обеспеченным… Это была чума, но, по всей видимости, не разносимая по телу кровью или соками, ибо заболевание не сопровождалось карбункулами, багровыми или синеватыми пятнами и тому подобными проявлениями заражения всего тела; все сводилось к тому, что тлетворные испарения достигали сердца и поражали жизненные центры, а это побуждало природу к усилиям, направленным на то, чтобы вывести эти испарения путем усиленного выделения пота. Опыт показывал, что тяжесть этой болезни связана скорее с внезапностью поражения, чем с неподатливостью лечению, если последнее было своевременным… Эту болезнь считали не заразной, а вызываемой вредными примесями в составе воздуха, действие которых усиливалось за счет сезонной предрасположенности; о том же говорило и ее быстрое прекращение»[28].

По брачному договору приданое Екатерины составляло двести тысяч золотых монет. Половина этой суммы была выплачена при бракосочетании, пятьдесят тысяч принц Артур (точнее, король Генрих) должен был получить в течение полугода, а в следующем полугодии следовало произвести окончательный расчет. Поскольку муж рано умер, затею с династическим союзом английской и испанской корон следовало считать неудачной. Фердинанд потребовал от Генриха вернуть выплаченную половину приданого и выделить Екатерине долю, положенную вдове старшего принца. Пока шли переговоры, Екатерина жила при английском дворе под опекой свекрови, которая забеременела через месяц после смерти Артура – отняв одного ребенка, Бог послал королевской чете другого, но лучше бы Он этого не делал. Беременность протекала тяжело, роды, состоявшиеся 2 февраля 1503 года, были преждевременными, да вдобавок, насколько можно судить по дошедшим до нас сведениям, осложнились родильной горячкой. Девочку, которую родила королева, назвали Екатериной. Екатерина умерла 10 февраля, а назавтра, в свой тридцать седьмой день рождения, скончалась королева Елизавета. Король Генрих тяжело переживал смерть своего первенца, но смерть жены стала для него еще более сильным ударом. Шесть недель король провел в уединении в Ричмондском дворце[29], своей летней резиденции. От пережитых потрясений у Генриха обострился туберкулез, который и свел его в могилу спустя шесть лет.

Елизавета Йоркская родила Генриху VII троих сыновей и четверых дочерей. Шестой по счету ребенок и третий сын Эдмунд, появившийся на свет в феврале 1499 года, скончался на втором году жизни от неизвестной причины. Также в детстве умерли вторая дочь Генриха и Елизаветы, названная в честь матери, и Екатерина, последняя из детей королевской четы. Четверо выживших из семи рожденных – это вполне хороший расклад по тем временам, бывало и хуже.

Ко двору и к делам правления Генрих вернулся лишь в апреле 1503 года. Король сильно сдал, на лице его появились морщины, а в волосах – седина. Осанка уже не была горделивой, а движения утратили былую энергичность. Но в душе король оставался прежним азартным игроком, нацеленным на победу. Сорокашестилетний Генрих (а в то время после сорока пяти лет человек считался стариком) решил жениться на своей семнадцатилетней невестке-вдове. Вряд ли доминирующую роль в этом намерении играла страсть, ведь для правителей на первом месте стоят политические интересы. Генриху попросту не хотелось упускать выгодный династический союз, а также недополученную часть приданого.

Родителей Екатерины, и в первую очередь – ее мать, которая играла в браке ведущую роль, Генрих совершенно не устраивал в качестве жениха. Ничего личного – просто политика. Изабелла и Фердинанд опасались, что юная Екатерина не сможет влиять на Генриха, побуждая его действовать в интересах испанской короны, а раз так, то брак терял свой политический смысл для испанского двора. Да и сама Екатерина не горела желанием выходить замуж за свекра-короля.

Изабелла Кастильская предложила в жены Генриху неаполитанскую королеву Иоанну. «Иоанне было двадцать шесть лет, и все считали ее красавицей, – пишет Бэкон. – В семнадцать лет, всего через несколько месяцев после брака со своим племянником Фердинандом, она овдовела и больше не вышла замуж». Генрих наживку проглотил. Через два года венецианский посол Виченцо Квирини сообщал, что получил «абсолютно точные сведения о том, что король Англии решил заключить брак с юной королевой Неаполя, племянницей короля Испании; и что он уже послал к ней в Валентию своих посланников; сомнение вызывает лишь то, примет ли она предложение». С Иоанной у Генриха не сложилось, да и с другими кандидатками тоже – он так и умер вдовцом, а Екатерина Арагонская вышла замуж за младшего брата своего покойного мужа принца Генриха уже после того, как он взошел на престол.

Венчание короля Генриха VIII и Екатерины Арагонской состоялось 11 июня 1509 года, спустя три месяца после смерти Генриха VII. Невесте шел двадцать пятый год, а жениху вскоре должно было исполниться восемнадцать. Запомним одно обстоятельство – в июне 1529 года Екатерина поклянется на Библии в том, что до брака с Генрихом была «непорочной девицей, не знавшей мужа». В то же время некоторые люди из окружения принца Артура, в частности – его камердинер Уильям Томас и его кузен Морис Сент-Джон, объясняли кончину принца чрезмерным рвением на супружеском ложе. Обычно от чрезмерного рвения умирают в пожилом возрасте, но в жизни бывает всякое… Кому верить – приближенным принца или благочестивой испанской инфанте, которая ни в коем случае не могла принести ложную клятву на Священном Писании, ведь подобный поступок обрекал ее душу на вечные муки в аду? Ответьте на этот вопрос самостоятельно, сообразно вашим представлениям.

Итак, зерно было брошено в почву, осталось дождаться всходов. Но о всходах будет сказано в следующей главе, посвященной королю Генриху VIII, а пока что мы ведем разговор о его отце, которого оппоненты называли «джентльменом из Уэльса». В слове «джентльмен» нет ничего оскорбительного, даже наоборот, но в данном случае оно было призвано подчеркнуть «простецкое» происхождение короля, ведь между джентльменом и высокородным членом правящего дома лежит пропасть. Можно перекинуть через эту пропасть свой меч, но люди все знают и помнят… А еще Генриха VII называли «любезным», потому что в любой ситуации король предпочитал вести себя тактично, с соблюдением приличий. И это было правильно, ведь венценосной особе не подобает выставлять напоказ свои чувства, как это делают простолюдины.

Генрих VII скончался в Ричмондском дворце 21 апреля 1509 года. Объявление о смерти короля задержали на два дня, и за это время произошло подобие государственного переворота – члены королевского Тайного совета, от которых можно было ожидать чего угодно, оказались в Тауэре. Сам совет не был ликвидирован, просто новому королю требовались новые советники, а его окружению хотелось свести счеты с ненавистными угнетателями, которые, по выражению одного из современников, «душили благородных людей веревкой, свитой из монет». Принца Генриха провозгласили королем до объявления о смерти его отца, так было спокойнее, хотя на престол никто больше не мог претендовать.

9 мая Генриха VII похоронили в соборе Святого Павла. Траурная процессия выглядела впечатляюще – тело короля сопровождали около полутора тысяч плакальщиков и семьсот знаменосцев. Если Любезный джентльмен из Уэльса мог видеть свои похороны из потустороннего мира, то он явно остался довольным – о лучшем завершении жизненного пути нельзя было и мечтать.

При Генрихе VII в Англии началось зарождение капитализма – феодальные отношения стали постепенно заменяться капиталистическими. «Он [Генрих VII] издал… законы о поддержании торговли тканями и о сохранении шерсти внутри королевства, – пишет Бэкон, – и, мало того, еще и об ограничении цен на ткани, установив одну цену для более тонкой, другую для более грубой ткани. Я упоминаю об этом как потому, что это было редким делом – устанавливать цены законодательным путем, особенно на наши отечественные товары, так и ввиду мудрости, с которой составлен этот акт, не предписывающий цен, но задающий предел, которого они не должны превышать, так чтобы суконщик мог торговать в соответствии со своими возможностями».

Еще одним важным достоинством Генриха VII стала его любовь к просвещению. Король поддерживал университеты, в которые приглашал ведущих мыслителей того времени, поощрял географические открытия, спонсировал книгопечатание. Можно сказать, что Генрих привел Англию из темного Средневековья к светлому Возрождению[30]. Ну и вообще, при всех недостатках его правление было стабильным, а для истерзанной многолетними войнами Англии стабильность являлась лучшим из лекарств. Многие историки считают Генриха VII лучшим правителем из дома Тюдоров, и они в какой-то мере правы, ведь определения зависят от критериев. Если в качестве основного критерия принять стабильность и покой, то Генрих VII и впрямь окажется лучшим. Он превратил истерзанную многолетними раздорами страну в сильное и процветающее государство. Генрих VIII мог только радоваться наследству, полученному от отца. Вернее – должен был радоваться.

Королю Генриху VIII повезло дважды. Во-первых, он взошел на престол на пороге своего восемнадцатилетия, когда, с одной стороны, вся жизнь еще впереди, а с другой – человек уже не ребенок и способен взять бразды правления в свои руки. Во-вторых, впервые за многие годы никто не пытался отнять престол и корону у нового короля.

«Юный король в возрасте около восемнадцати лет, ростом, силой, сложением и чертами был одним из красивейших людей своего времени, – пишет о Генрихе VIII Бэкон. – Будучи склонен к наслаждениям, он, однако, жаждал и славы; так что в душе его был открыт путь через славу к добродетели. Не лишен он был и знаний, хотя и уступал в этом отношении своему брату Артуру. У него никогда не было ни малейших обид, разногласий или зависти по отношению к его отцу, королю, которые могли бы дать повод к изменениям при дворе или в совете при восшествии на престол нового государя; все свершилось в полном спокойствии. Он был первым наследником и Белой, и Алой розы; так что в королевстве не осталось теперь недовольных партий, и сердца всех обратились к нему; и не только сердца, но и взоры, ибо он был единственным сыном в королевском семействе. У него не было брата, а второй ребенок хотя и радует королей, но слегка отвлекает взоры подданных. То, что он был уже женат в столь юном возрасте, обещало скорое появление наследника короны. К тому же не было королевы-матери, которая могла бы как-то вмешиваться в дела правления или сталкиваться с советниками в борьбе за власть, пока король предается наслаждениям. Не было ни одного выдающегося или могущественного подданного, который мог бы затмить или заслонить собой фигуру короля. Что же касается народа и государства в целом, то они пребывали в состоянии того смиренного повиновения, которое должно было ожидать от подданных, проживших почти двадцать четыре года под властью столь благоразумного короля, как его отец, пришедший к власти не без помощи меча, проявивший столько мужества в отстаивании королевских прав и всегда победоносный при подавлении народных бунтов и мятежей. Корона, чрезвычайно богатая и усеянная драгоценностями, и королевство, обещавшее стать столь же богатым в ближайшее время. Ибо не было войн, не было голода, не прекращалась торговля; корона, правда, высасывала чересчур много, но теперь, когда она была полна и на голове у юного короля, можно было надеяться, что она будет требовать меньше. Наконец, он унаследовал репутацию отца, высоко стоявшую во всем мире. Он состоял в тесном союзе с двумя соседними государствами, некогда давним врагом и давним другом, Шотландией и Бургундией. У него были мирные и дружеские отношения с Францией, обеспеченные не только договором и союзом, но и тем, что Франция не имела ни нужды, ни возможности вредить ему, если учесть, что планы французского короля целиком были направлены на Италию[31]. Так что можно с полным правом сказать, что едва ли когда-нибудь встречалось столь редкое совпадение примет и предвестников счастливого и процветающего царствования, какое теперь находили в этом юном короле, названном в честь отца Генрихом VIII».

Сразу же по вступлении на престол Генрих VIII женился на Екатерине Арагонской, с которой он был обручен еще при жизни отца. Бракосочетание предшествовало коронации. Такая спешка объяснялась желанием Генриха взойти на престол женатым мужчиной, а не восемнадцатилетним юношей – второй король из династии Тюдоров смолоду привык просчитывать все свои шаги. Статус зятя могущественного испанского короля Фердинанда II тоже придавал Генриху веса. Кроме того, династический союз с Испанией обеспечивал королю поддержку императора Священной Римской империи Максимилиана I, связанного с Фердинандом двойным браком их детей[32].

Что же касается Екатерины, то после семи лет вдовства и неопределенности она наконец-то была вознаграждена за все свои страдания. Слово «страдания» здесь вполне к месту, поскольку Генрих VII не был щедр по отношению к невестке-вдове, а в середине 1505 года, вскоре после кончины Изабеллы Кастильской, принц Генрих, подстрекаемый отцом, опротестовал помолвку, после чего Екатерина перестала получать содержание из казны и бедствовала до тех пор, пока отец не прислал ей денег. Поводом для едва не состоявшегося разрыва было нежелание Фердинанда выплачивать оставшуюся часть приданого дочери, но, к счастью, незадолго до смерти Генриха VII Фердинанд согласился произвести полный расчет, и свадьба состоялась. Теперь дело было за наследниками, здоровыми дееспособными сыновьями, наличие которых существенно укрепляет положение правителя.

Июнь 1509 года выдался праздничным. 11 июня состоялась свадьба Генриха и Екатерины, 24 июня в Вестминстерском аббатстве прошла их коронация, а 28 июня Генриху исполнилось восемнадцать лет. Правда, в то время Англия была католической страной, а у католиков принято отмечать только дни рождения святых, но скоро ситуация изменится, и после Реформации англичане начнут отмечать дни своего появления на свет. Восемнадцатилетний король формально не считался совершеннолетним, поскольку совершеннолетие по традициям того времени наступало в двадцать один год. В первые два года царствования Генриху помогали управлять государством лорд-канцлер и архиепископ Кентерберийский Уильям Уорхэм, а также епископ Винчестерский Ричард Фокс, занимавший должность лорда – хранителя Малой печати[33]. Есть свидетельства того, что Фоксу Генрих VIII доверял больше, чем Уорхэму.

В пространной оде, написанной по случаю коронации Генриха VIII, Томас Мор[34] возвещает «конец рабства и начало свободы»:

Можно представить, насколько тяготила подданных внутренняя политика короля Генриха VII, если в оде, посвященной коронации его сына, выказывается такая радость по случаю «конца рабства». Отголоски прошедших времен слышны и в восхвалении молодого короля:

После смерти принца Артура Генрих VII постарался как можно лучше подготовить своего сына к управлению государством. Генрих-младший получил основательное образование, был хорошо развит физически, серьезно увлекался музыкой, причем не только как исполнитель, но и как сочинитель. Любимым развлечением Генриха была охота, на которой двухметровый молодец, сидевший на крупном коне, выглядел истинным Одином[36]. В рукопашном бою, фехтовании и стрельбе из лука Генрих достиг не меньших успехов, правда отец не позволял ему участвовать в турнирах, где недолго было получить увечье, а то и погибнуть. Правда, спустя некоторое время после коронации Генрих попытался принять участие под вымышленным именем в первом устроенном им турнире, но инкогнито короля было раскрыто с первого взгляда на его исполинскую фигуру. Тем не менее королю было с кем оттачивать свои боевые навыки, но соперники вели себя с осторожностью, и это не всегда нравилось королю, всецело отдававшемуся любому делу, будь то поединок, музицирование, охота или застолье.

Казалось, что вернулись благословенные времена короля Артура, и никто не мог предположить, что спустя четверть века автор хвалебной оды будет обезглавлен по приказу своего короля, что король скандальным образом аннулирует брак с Екатериной, и что к 1540 году в Англии не останется ни одного действующего монастыря…[37] «Tempora mutantur, et nos mutamur in illis»[38], – говорили древние мудрецы. Временам положено меняться, но плохо, когда они меняются к худшему, и когда перемены происходят слишком часто.

Первый тревожный звонок прозвучал вскоре после коронации, когда Генрих получил послание от французского короля Людовика XII. Послание было ответом на письмо, отправленное от имени Генриха его наставниками-епископами. Уорхэму и Фоксу то ли не хотелось отвлекать короля от празднеств по случаю свадьбы и коронации, или же они просто хотели поставить короля перед фактом. Подобно своим предшественникам, Генрих считал некогда завоеванные англичанами земли по ту сторону Ла-Манша своим владением, находившимся под французской оккупацией. Заключение окончательного мирного договора с Францией означало отказ от территориальных претензий, и Генрих воспринял инициативу своих опекунов как предательство интересов английской короны. Буря была сильной, сановники получили выволочку, но остались при своих головах и своих должностях.

Скажем прямо, что молодой король не испытывал особой склонности к делам правления, предпочитая проводить дни, а зачастую и ночи, в развлечениях. Недостатка в средствах он не испытывал, поскольку отец оставил ему более миллиона с четвертью фунтов и хорошо отлаженную систему наполнения казны. Однако же недаром говорится, что нет моря, которого нельзя вычерпать при должном старании. Молодой король тратил деньги не считая и не раздумывая, в результате чего спустя несколько лет оказался в затруднительном положении. Но пока еще жизнь его была похожа на бесконечный праздник. К месту можно вспомнить и другую старинную мудрость – «У отца-скряги сын может оказаться мотом». Если основатель династии Тюдоров облачался в роскошные одежды только по случаю, то сын носил их постоянно и обильно украшал драгоценными пуговицами, шитыми лентами и прочими атрибутами богатства. Генрих VIII гордился своей могучей статью и всячески старался подчеркнуть ее при помощи подплечников, надевания одной одежды поверх другой и прочих ухищрений, превращавших его из рослого и хорошо сложенного (по молодости) мужчины в истинного богатыря. Венецианский посол Себастьян Джустиниан сообщает в одном из своих посланий Совету десяти[39], что за первое десятилетие своего правления Генрих VIII потратил на одежды шестнадцать тысяч дукатов. В пересчете на современные деньги это более трех миллионов фунтов и, судя по дошедшим до нас дворцовым описям, Джустиниан нисколько не преувеличивал, скорее – преуменьшал.

Королева Екатерина забеременела сразу же после венчания и пока она вынашивала первенца, король завел интрижку с одной из придворных дам по фамилии Стаффорд. В то время при дворе состояли две сестры из благородного дома Стаффордов – Анна и Элизабет, и мы не знаем точно, какая из сестер удостоилась королевского внимания. Но здесь не столько важно имя, сколько сам факт – Генрих VIII был далеко не таким скромником, как его отец, и не стремился скрывать свои похождения, ведь королю никто не указ, кроме Бога.

Молодого короля нельзя было упрекнуть в недостатке религиозного рвения. Генрих вел себя, как положено истинному католику, с соблюдением всех норм и традиций, и благоволил католической церкви, которая продолжала укреплять свое влияние во владениях короля. Иногда Генриха VIII пытаются выставить безбожником, но такая точка зрения в корне неверна – король верил в Бога, но считал, что находится с ним в особых отношениях и ставил себя выше Церкви. Известно о паломничествах, которые Генрих совершал, словно простой христианин, без каких-либо поблажек. Так, например, в начале 1511 года король совершил паломничество к Священному Дому Божьей Матери Уолсингемской в графстве Норфолк, чтобы помолиться за здравие своего новорожденного сына Генри, причем прошел путь длиною более ста двадцати миль в одиночестве и босым. Тем не менее принц умер 22 февраля того же года, а первая беременность Екатерины завершилась 31 января 1510 года рождением мертвой девочки. Но после смерти сына Генрих пока еще сохранял надежду на то, что Екатерина сможет подарить ему здорового наследника, и продолжал время от времени разделять с ней ложе, не избегая при этом и других женщин.

1 октября 1511 года папа римский Юлий II, Венецианская республика, Фердинанд II Арагонский и швейцарские кантоны заключили антифранцузский союз, получивший название Священной лиги. Поводом к заключению союза стали опасения, которые вызывали у его участников активные и успешные действия короля Людовика XII на севере Италии. В ноябре к Лиге присоединился Генрих VIII, продолжавший мечтать о возвращении континентальных владений английской короны. Члены Королевского совета пытались отговорить Генриха от опасной и дорогостоящей войны с Францией, но английская знать не могла упустить столь удобный момент для сведения счетов с давними врагами. Даже если бы Генрих и не был расположен воевать, лорды и бароны втянули бы его в войну против желания. Шансы на победу были велики, ведь французам предстояло воевать с несколькими врагами, но…

Но между членами Лиги не было согласия, поскольку каждый пытался разыграть свою партию, а король Фердинанд и вовсе повел себя по отношению к своему зятю крайне некрасиво. Он сумел внушить Генриху мысль о том, что англичанам будет выгоднее ударить на французов с юга, при поддержке испанцев, а не с севера, как того требовали интересы Англии. В начале лета 1512 года в Испанию прибыло пятнадцатитысячное английское войско, которое не получило от Фердинанда ни поддержки, ни снабжения. Фердинанд был занят завоеванием Южной Наварры[40], а англичане были нужны ему лишь для того, чтобы не отвлекать часть своих войск на охрану границы с Францией. В октябре того же года англичане, подгоняемые голодом и болезнями, отправились домой, что называется, «с пустыми руками»…

Генрих не отказался от мысли поквитаться с французами, но заодно решил свести счеты с тестем и супругой, которая убеждала его следовать советам своего отца.

Некоторые историки склонны приписывать Екатерине победу над шотландцами, которая была одержана в бытность ее регентом во время отсутствия Генриха. Шотландский король Яков IV, женатый на Маргарите Тюдор, несмотря на заключенный с Генрихом VII мирный договор, продолжал оставаться убежденным врагом Англии, врагом, лелеющим мысль о реванше. Момент настал в 1512 году, когда появилась возможность убить одной стрелой двух птиц – помочь своим давним союзникам французам и захватить часть английских земель, пользуясь тем, что лучшая часть английского войска отбыла из страны вместе с королем. Однако 9 сентября 1513 года шотландцы были разгромлены в сражении на Флодденском поле. Шотландский король погиб, его войско было рассеяно, а окровавленную рубашку Якова Екатерина отправила в подарок Генриху вместе с известием о победе. Но сама Екатерина к разгрому шотландцев рук не приложила – английским войском командовал лорд-казначей Томас Говард, которому за эту победу Генрих возвратил титул герцога Норфолка, отнятый у его отца после битвы при Босворте, где тот сражался на стороне Ричарда III.

Разгром шотландцев не упрочил позиций Екатерины. Во-первых, Генрих прекрасно понимал, кому он обязан устранением угрозы с севера. Во-вторых, король видел в жене союзницу вероломного свекра, и изменить его отношение к ней могло только рождение здорового наследника престола, а сделать это никак не получалось – то у Екатерины случался выкидыш, то она рожала мертвых младенцев. Сложите вместе вероломство Фердинанда, неспособность Екатерины родить наследника и характер короля Генриха, который не умел долго ждать и не умел прощать обиды, и вы поймете, почему акции королевы упали ниже нижнего предела. 18 февраля 1516 года Екатерина родила дочь, которую назвали Марией, но Генриха не радовало, что на сей раз его ребенок родился вполне здоровым – король хотел сына.

В июле 1553 года Мария Тюдор взойдет на престол и войдет в историю как Мария Кровавая, но кто в 1516 году мог знать, что в доме Тюдоров окажется выраженный дефицит наследников мужского пола? «Трое мужчин и две с половиной женщины – что это такое?» Ответ на загадку, предназначенную для студентов-историков, прост: «династия Тюдоров». «Трое мужчин» – это Генрих VII, Генрих VIII и Эдуард VI, а «две с половиной женщины» – это королевы Мария I и Елизавета I, а также «королева девяти дней» Джейн Грей.

Кампания на севере Франции, начавшаяся весной 1513 года, оказалась малоуспешной и не заслуживающей особого внимания. Достаточно будет сказать, что к 1525 году английская казна опустела и Генриху пришлось заключить мирный договор, по которому он отказывался от некоторых территориальных претензий в обмен на контрибуцию. В целом все вернулось на круги своя, можно было и не воевать.

После одной из сестер Стаффорд фавориткой Генриха стала фрейлина Элизабет Блаунт. Современники отзывались о ней как о красавице, «превосходившей других в пении, танцах и во всех прочих видах проведения досуга». В 1519 году Элизабет родила мальчика, получившего имя Генри и традиционную для английских королевских бастардов фамилию Фицрой[41].

Генри оказался единственным из незаконнорожденных детей Генриха VIII, который был официально признан отцом. Его крестным отцом стал лорд-канцлер кардинал Томас Уолси. К шестому дню рождения Генри получил титулы герцога Ричмонда и Сомерсета, а также графа Ноттингема, к которым добавился ряд других почетных пожалований. Не имея законного наследника, Генрих явно решил сделать ставку на Генри Фицроя, которого для начала планировал провозгласить королем Ирландии. Но титул принцессы Уэльской, наследницы престола, так и остался за принцессой Марией, а в июне 1536 года, после женитьбы Генриха на Джейн Сеймур, парламент принял акт о престолонаследии, по которому Мария, дочь казненной Анны Болейн Елизавета и Генри Фицрой объявлялись незаконнорожденными – король «обнулил счет», ожидая законного наследника мужского пола от леди Джейн. Вскоре после того семнадцатилетний Генри скончался, как принято считать – от туберкулеза.

Передача престола бастарду, пусть даже и узаконенному, дело не очень-то надежное. В английской истории был всего один такой прецедент – в далеком 1037 году незаконнорожденный сын короля Англии, Дании и Норвегии Кнуда Великого Гарольд занял престол в обход законного сына Хардекнуда с согласия английской знати (и Хардекнуд с этим не согласился, но гражданскую войну предотвратила смерть Гарольда в 1040 году). В общем, Генрих VIII приберегал Генри Фицроя в качестве последнего козыря, который разыгрывается в завершение партии, но все же решил, что престол должен перейти к законнорожденному сыну.

В начале двадцатых годов XVI века место Элизабет Блаунт заняла Мария Болейн, жена сэра Уильям Кэри, дальнего родственника короля по линии матери. Кэри занимал должность эсквайра тела короля[42]. Обладатели этой придворной должности в прямом смысле отвечали за тело короля – одевали и раздевали его, охраняли его покой во время сна, подавали еду и напитки.

Начало дня в королевских покоях выглядело следующим образом. В шесть часов утра, пока король спал, слуги приступали к уборке. Закончив с ней, слуги будили эсквайров, комнаты которых находились рядом со спальней короля. Эсквайры помогали королю умыться и одевали его в его белье. Только им разрешалось видеть наготу короля, перед придворными, в чьи обязанности входило облачение короля в одежды, государь представал в белье.

Эсквайры тела проводили с королем больше времени, чем кто-то другой, и благодаря этому обладали значительным влиянием. Разумеется, отбор эсквайров был очень тщательным, ведь им короли в прямом смысле доверяли свою жизнь. Не совсем ясно, как начался роман Марии Болейн с королем – то ли Генрих выдал свою пассию замуж за верного Уильяма Кэри, то ли обратил на нее внимание после того, как она стала женой эсквайра.

Отец Марии сэр Томас Болейн был дипломатом, пользовался благосклонностью Генриха VIII и часто выезжал за границу с различными поручениями. Его супруга, леди Элизабет Говард, происходила из старинного аристократического семейства и была фрейлиной двух королев – Елизаветы Йоркской и Екатерины Арагонской. И по отцовской, и по материнской линии корни Марии тянулись к Эдуарду I Плантагенету. Об этом нужно помнить, когда речь зайдет о сестре Марии Анне, с которой Генрих сочетался браком. Помнить в том смысле, что мезальянс был не таким уж и мезальянсом, поскольку король женился на даме королевской крови.

Одной фавориткой любострастие Генриха не исчерпывалось – вокруг короля всегда вилось много женщин, но одни интрижки были мимолетными, а другие длились годами. Роман с Марией Болейн растянулся почти на пять лет и плавно перетек, если можно так выразиться, в роман с ее младшей сестрой Анной, которой судьба уготовила честь стать королевой Англии и заставила заплатить за это своей головой.

Подведем краткий итог первых десяти лет правления короля Генриха VIII. Со временем король приобщился к государственным делам и начал править самостоятельно, но при этом прислушивался к ближайшим советникам и не особенно стремился вникать в детали. Если Генрих кому-то доверял, то доверял полностью, правда, доверие обычно оказывалось недолговечным. Так, например, уже в 1511 году, еще до достижения королем возраста двадцати одного года, всеми делами вместо Ричарда Фокса и Уильяма Уорхэма стал заправлять духовник короля Томас Уолси, который в 1515 году стал кардиналом и лордом-канцлером, но в 1529 году попал в опалу и лишился своего огромного влияния. Но к Уолси мы еще вернемся, а пока что речь идет о первых десяти годах правления Генриха VIII.

Ничего выдающегося молодой король не совершил, разве что растратил средства, оставленные ему отцом. Он вступил в невыгодный для Англии военный союз, начал дорогостоящую и малоперспективную войну с Францией и так и не обзавелся законнорожденным наследником престола. Единственной победой, которую можно записать ему в актив (и то условно) стала победа англичан над шотландцами в сражении при Флоддене. Но давайте скажем, что с шотландским королем, женатым на твоей родной сестре, можно было бы выстраивать отношения иначе, можно было бы сделать их взаимовыгодными, ведь Англия, во всех смыслах, была ближе для Шотландии, чем Франция, которая рассматривала шотландцев в качестве занозы в лапе английского льва.

Дело шло к тому, что правление Генриха VIII окажется скучным в историческом смысле, не ознаменованным никакими поистине выдающимися событиями, но недаром же говорится, что «глядя на ягненка невозможно угадать, каким он вырастет». Генрих VIII по праву считается самым знаменитым британским монархом, который традиционно опережает в рейтингах и королеву Викторию, и Вильгельма Завоевателя. О Генрихе VIII написано множество книг и снято изрядно картин, Уильям Шекспир написал пьесу «Генрих VIII», а Камиль Сен-Санс – оперу с тем же названием. Но, пожалуй, самым оригинальным произведением, посвященным памяти этого короля, стал рок-альбом Рика Уэйкмана The Six Wives Of Henry VIII[43], выпущенный в 1973 году. В 2009 году Уэйкман исполнил альбом во дворце Хэмптон-корт[44] в ходе празднования пятисотлетия восшествия Генриха VIII на английский престол.

За время романа, длившегося, как принято считать, с начала 1522 года до осени 1525 года, Мария Болейн родила от Генриха дочь по имени Кэтрин, появившуюся на свет в 1524 году, а в марте 1526 года, уже после прекращения отношений с королем, у нее родился сын Генри. Король не признал ни Кэтрин, ни Генри, и этому есть логичное объяснение, ведь отцом этих детей с той же вероятностью мог быть и Уильям Кэри. Некоторые историки пытаются обосновать отцовство Генриха фактами пожалований, сделанных королем Уильяму Кэри, которые условно совпадают по времени с появлением на свет Кэтрин и Генри, но недаром же юристы стараются не принимать во внимание косвенные связи, поскольку «может быть» не означает «есть». Пожалования вполне могли даваться Кэри за его покладистость, за то, что он закрывал глаза на «шалости» своей жены и служил прикрытием для королевского романа. В 1528 году Уильям Кэри скончался во время эпидемии загадочной потливой лихорадки, и шестью годами позже Мария, не спросив дозволения короля и согласия своего отца, вышла замуж за некоего Уильяма Стаффорда, придворного джентльмена-распорядителя. Джентльмены-распорядители и леди-распорядители[45] стояли между дворецкими и обычными слугами – они надзирали за работой слуг и вообще следили за порядком. Привилегированное положение не означало высокого статуса – распорядители считались слугами со всеми вытекающими отсюда последствиями. Разумеется, должности распорядителей занимались незнатными людьми. Самовольный мезальянс Марии привел к ее удалению от двора и вскоре о ней все забыли.

Невозможно с точностью сказать, когда Генрих воспылал страстью к Анне Болейн, младшей сестре Марии. По одним сведениям, судьбоносная встреча состоялась в 1522 году, по другим – тремя или четырьмя годами позже. Молва приписывает Генриху VIII авторство известной народной песни «Зеленые рукава», упоминающейся в шекспировских пьесах. Якобы король отразил в ней свои чувства к Анне. Современные исследователи склонны сомневаться в авторстве Генриха на том основании, что стиль композиции, в котором она написана, дошел до Англии из Италии уже после смерти короля, во время правления его дочери Елизаветы. Но такой любитель музыки как Генрих VIII, оставивший после себя коллекцию из нескольких сотен музыкальных инструментов, на многих из которых он играл, вполне мог быть знаком с итальянскими музыкальными канонами лучше своих соотечественников.

По поводу того, что именно символизируют зеленые рукава, нет единого мнения. Одни считают их атрибутом куртизанок, другие – олицетворением любви как таковой, а третьи вспоминают о зеленых геральдических цветах Уэльса и Ирландии. А еще зеленый цвет может олицетворять и молодость, и процветание, и даже коварство в любви… Короче говоря, вариантов много, и каждый может выбрать тот, который нравится ему больше прочих.

В 1523 году один из новых королевских кораблей получил имя Марии Болейн, а в 1526 году со стапелей сошла «Анна Болейн» – Генрих не скрывал своих чувств и, надо отдать ему должное, умел произвести впечатление. Из сохранившихся писем Генриха к Анне видно, что он буквально был одержим страстью, которую она искусно разжигала, следуя принципу «не уступать сразу». И разожгла настолько, что король начал думать о браке. Правда, для этого ему следовало отделаться от первой жены.

Романтически настроенные авторы склонны объяснять аннуляцию брака Генриха с Екатериной Арагонской чувствами к Анне Болейн, вдруг вспыхнувшими в душе короля. Это не совсем так, точнее – совсем не так.

Расставание Генриха с Екатериной было предопределено еще до его встречи с Анной. Все подталкивало короля к этому шагу, начиная с того, что Екатерина так и не смогла подарить Генриху жизнеспособного наследника престола и заканчивая изменившимися внешнеполитическими приоритетами. Племянник Екатерины, известный и как испанский король Карлос I, и как император Священной Римской империи Карл V, сосредоточил в своих руках огромную власть. От отца, герцога Филиппа Бургундского, он получил бургундские владения, от матери, испанской инфанты Хуаны – Кастилию, Леон, Андалусию, Канарские острова и Испанскую Вест-Индию, от деда по материнской линии Фердинанда II Арагонского – Арагон, Каталонию, Валенсию, Руссильон, Неаполь, Сицилию, Сардинию и Балеарские острова, а от деда по отцовской линии Максимилиана I, эрцгерцога Австрийского – Австрию. Унаследованных земель Карлу было мало и он не упускал возможности добавить к ним то, что мог захватить. В июне 1522 года Карл посетил Лондон, где заключил помолвку с принцессой Марией, но тремя годами позже помолвка была расторгнута по инициативе жениха – Карл дал понять Генриху, что не нуждается в союзе с ним, и тем самым способствовал сближению Генриха с французским королем Франциском I, двоюродным племянником Людовика XII. Надежды Генриха на союз с Карлом давали Екатерине кое-какую защиту, а Франциску не было ровным счетом никакого дела до арагонской принцессы. Вдобавок ко всему в декабре 1525 года Екатерине исполнилось сорок лет, а Анна была на двадцать два года моложе…

Современники описывали внешность Анны Болейн по-разному, исходя из симпатий и антипатий, но если из множества описаний попробовать вывести условно-среднее, то получится портрет привлекательной смугловатой и темноглазой брюнетки с хорошей фигурой, живой, остроумной и с изысканными манерами («по манерам и поведению вы бы никогда не приняли ее за англичанку, поскольку она выглядела истинной француженкой», – писал французский дипломат и поэт Ланселот де Карль, присутствовавший на казни Анны). Венецианец Марино Санудо Младший, бывавший при английском дворе, записал в своем дневнике, что Анна Болейн «не самая прекрасная женщина в мире». «Не самая», но все же «прекрасная»… Ну а если попытаться охарактеризовать Анну одним словом, то лучше всего, пожалуй, подойдет слово «незаурядная». Она была поистине незаурядной женщиной, которую судьба вознесла высоко-высоко, чтобы потом бросить на плаху. Даже прозвище «Великая шлюха», данное Анне ее врагами, свидетельствует о ее незаурядности. Куртизанок в высшем обществе было много, а нравы при английском дворе, мягко говоря, не отличались особой строгостью, но Анна Болейн выделялась на общем фоне, словно павлин среди куропаток.

В Книге Левит Генрих нашел запрет: «…наготы жены брата твоего не открывай, это нагота брата твоего»[46], и понял, что отсутствие наследника – это кара свыше, а не простое стечение обстоятельств. Можно сказать и иначе: Генрих нашел удобный повод для развода с опостылевшей женой, причем не где-то там, а в Священном Писании. Можно предположить, что король читал Книгу Левит и раньше, но не вникал в смысл сказанного, а просто пробегал взглядом по строкам.

Весной 1527 года Генрих обратился к папе римскому Клименту VII с просьбой аннулировать его брак с Екатериной – именно аннулировать, а не расторгнуть. При этом король ссылался на запрет из Книги Левит. Екатерина настаивала на том, что ее брачный союз с принцем Артуром никогда не был консумирован, но король нашел свидетелей, которые утверждали обратное.

В июне 1529 года король и королева предстали перед судом, который возглавляли два папских легата[47] – лорд-канцлер кардинал Томас Уолси и прибывший из Рима кардинал Лоренцо Кампеджо. Несмотря на все старания Генриха, ему не удалось добиться желаемого вердикта – суд затянулся надолго, а 23 июля Кампеджо объявил, что дальнейшее рассмотрение дела будет происходить в Риме (этого требовал от папы Климента VII император Карл V, выступавший против аннуляции брака).

Вину за неудачу Генрих возложил на кардинала Уолси, пытавшегося угодить и папе римскому, и своему королю. В результате Уолси, которого из-за его огромного влияния называли «другим королем», был лишен высоких титулов и должностей, но при этом остался архиепископом Йоркским и отбыл из Лондона в свою епархию. Спустя год король призвал его к ответу по обвинению в государственной измене, но Уолси скончался по пути в Лондон от дизентерии. Впрочем, есть мнение, что он был отравлен теми, кто не желал его встречи с королем, но предположить можно все что угодно. Для нашего повествования история кардинала Уолси важна как один из примеров, которые помогают понять характер короля Генриха VIII. Если Генрих проникался к кому-то расположением, то доверял этому человеку безгранично и наделял его широкими полномочиями. Но доверие Генриха было сделано из хрусталя – от первого же удара оно разбивалось вдребезги и вместо милостей на бывшего фаворита обрушивался королевский гнев.

Теперь правой рукой короля стал Томас Кромвель, бывший секретарь кардинала Уолси. Сорокапятилетний Кромвель был, что называется, «на все руки мастер» – он успешно торговал шерстью и тканями, затем стал известным адвокатом, а после сделал карьеру на королевской службе. Вместе с богословом Томасом Кранмером, будущим архиепископом Кентерберийским, и еще одним бывшим секретарем Уолси, правоведом Стивеном Гардинером, Кромвель провел подготовительную работу к принятию в 1534 году Акта о супрематии, в соответствии с которым Генрих провозглашался верховным главой самостоятельной английской церкви.

«Хотя королевское величество по справедливости есть и должно быть верховным главой церкви Англии и признано таковым духовенством этого королевства на его конвокациях[48], – говорилось в Акте, – однако, для подкрепления и подтверждения этого, для содействия христианской религии в королевстве Англия, для подавления и уничтожения всех злоупотреблений, существующих в нем до сих пор, да будет властью настоящего парламента установлено, что король, наш верховный государь, его наследники и преемники, короли этого королевства, должен быть принимаем, признаваем, почитаем единственным на свете верховным главой церкви Англии, называемой Eccleaia Anglicane и должен владеть, присоединяя и объединяя, имперской короной этого королевства и всеми титулами, почестями, достоинствами, привилегиями, юрисдикцией и доходами, присущими и принадлежащими достоинству Верховного Главы церкви; нашему верховному государю и его наследникам и преемникам, королям этого королевства, должно принадлежать полное право и власть периодически инспектировать, производить визитации, поддерживать порядок, подавлять, исправлять, реформировать, сдерживать и всячески выправлять все те заблуждения, ереси, злоупотребления, проступки и беспорядки, которые всякого рода духовная власть и юрисдикция должна законным образом реформировать, подавлять, упорядочивать, исправлять, сдерживать, улучшать для угождения всемогущему Богу, для успеха христианской религии, для сохранения мира, единства, для спокойствия в королевстве; употребление каких-либо обычаев другой страны, иностранного закона, иностранной власти, предписаний и тому подобного противоречит вышесказанному»[49].

Акт о супрематии ознаменовал окончательный разрыв с Римом, которому предшествовали следующие события. В 1532 году Генрих и Анна Болейн обвенчались тайно, а 25 января 1533 года в Лондоне повторили венчание в торжественной обстановке. В мае 1533 года архиепископ Кентерберийский Томас Кранмер объявил брак короля с Екатериной Арагонской аннулированным как незаконный, а брак с Анной – законным. 1 июня 1533 года беременная Анна Болейн была коронована в Вестминстерском аббатстве, после чего папа Климент VII отлучил Генриха от церкви.

Отлучил – и отлучил, невелика беда. В ответ Генрих сделал английскую церковь независимой от папского престола и принял ее под свое начало. Папе оставалось только кусать локти, поскольку у него не было возможности повлиять на строптивого отступника. Дело было не столько в Генрихе, сколько в опасениях, что дурной пример английского короля окажется заразительным.

После аннулирования брака с Генрихом Екатерина Арагонская из королевы Англии превратилась во вдовствующую принцессу Уэльскую. Остаток своей жизни она провела в уединении, можно сказать – под домашним арестом, и умерла 7 января 1536 года. Известно, что во время бальзамирования тела Екатерины на ее сердце были обнаружены черные наросты, что наводит на мысль об онкологическом заболевании. Но в то время это странное обстоятельство было истолковано как доказательство отравления бывшей королевы. Впрочем, если бы Генрих хотел отравить Екатерину, то сделал бы это давно, как только брак с ней потерял свою ценность. Но использование ядов было не в характере Генриха, он скорее мог подвести опостылевшую жену под топор палача. Принцесса Мария, как незаконнорожденная дочь короля, лишилась права наследования престола, перешедшего к ее младшей единокровной сестре Елизавете, которую Анна родила 7 сентября 1533 года. Изменение порядка престолонаследия было подтверждено особым актом, принятом в том же 1534 году.

Дошедшие до нас портреты Екатерины соответствуют описаниям ее внешности, которые были сделаны современниками. Перед нами предстает светлокожая миловидная женщина со светло-каштановыми волосами, высоким лбом, серо-голубыми глазами и «мягким» подбородком, свидетельствующим о покладистом характере. Но при этом в вопросе сохранения своего брака с королем Екатерина Арагонская проявила завидную твердость… Положа руку на сердце, нужно сказать, что упорство дорого ей обошлось – она окончила свою жизнь опозоренной, вдали от двора, да вдобавок ко всему не имела возможности видеться со своей дочерью Марией (так пожелал король). А вот Анна Клевская, удостоившаяся чести стать четвертой женой Генриха, беспрекословно согласилась на развод и была за это щедро вознаграждена, а как именно – будет сказано в свой черед.

Браки короля Генриха VIII заслуживают того, чтобы всецело на них сосредоточиться, не отвлекаясь на прочие обстоятельства, связанные с одним из самых любвеобильных английских королей. Прочим обстоятельствам будет посвящена следующая глава, а в этой речь идет только о женах и о том, что имеет к ним самое непосредственное касательство.

Незаурядная Анна Болейн так и не смогла родить Генриху наследника. Родив Елизавету, она снова забеременела в 1534 году, но беременность закончилась выкидышем. К тому времени Анна уже успела наскучить Генриху, который отдалился от нее, но затем все же вернул супруге часть своего внимания, и осенью 1535 года стало известно, что королева снова пребывает в счастливом ожидании. Однако же и на сей раз снова произошел выкидыш, причем – случилось это в день похорон Екатерины Арагонской, что породило множество слухов, неблагоприятных для короля и его супруги. Впрочем, к тому времени у Генриха появилась новая пассия – фрейлина королевы Джейн Сеймур, приходившаяся Анне по материнской линии троюродной сестрой.

Некоторые авторы утверждают, что падение Анны подготовил канцлер казначейства и государственный секретарь[50] Томас Кромвель, соперничавший с королевой по части влияния на короля. Действительно, амбициозная Анна пыталась вмешиваться в дела правления и создавала Кромвелю определенные затруднения, но все же большинство историков склонны считать, что Кромвель был послушным орудием в руках короля, а не инициатором устранения королевы Анны. Суть разногласий между королевой и правой рукой короля заключалась во внешней политике – Анна была сторонницей союза с Францией, в то время как Кромвель отдавал предпочтение налаживанию отношений с императором Карлом V, а также в вопросе распределения конфискованного имущества монастырей. Со временем противоречия обострились настолько, что перешли в ожесточенное противостояние. В разыгранной партии победителем вышел Кромвель.

Для того чтобы развестись с Анной, Генрих заявил, что она вынудила его жениться на себе посредством колдовства. Это обвинение было подкреплено более весомым обвинением в государственной измене, каковой считалась супружеская неверность королю. В любовники Анне записали нескольких человек, в том числе и ее родного брата Джорджа, виконта Рочфорда, что дало возможность дополнительно обвинить королеву в инцесте.

17 мая 1536 года архиепископ Кентерберийский Кранмер официально признал брак Генриха и Анны недействительным. В тот же день были казнены мнимые (да, скорее всего – мнимые) любовники Анны, а саму ее обезглавили 19 мая 1536 года. Перед тем как умереть, Анна в очередной раз поклялась, что никогда не изменяла королю, но ее клятвы не имели никакого значения, поскольку исход был предопределен заранее и королеве предстояло умереть. Принцесса Елизавета была признана незаконнорожденной, как и ее старшая сестра Мария, а счет бракам Генриха «обнулился», благодаря чему король мог спокойно жениться на Джейн Сеймур, что и сделал 30 мая, на одиннадцатый день после казни Анны Болейн.

Принято считать, что время расставляет все по своим местам и воздает каждому по заслугам его. Взойдя на престол, дочь Анны королева Елизавета I реабилитировала свою мать. Из неверной изменницы Анна превратилась в героиню-подвижницу, пытавшуюся уберечь Англию от реставрации католицизма… Но, так или иначе, несчастная Анна Болейн по праву считается одной из наиболее влиятельных английских королев-консортов[51], женщиной, влиявшей на политику государства. Жаль несчастную Анну, жаль короля, который часто шел на поводу у своих низменных чувств, и еще жаль, что не сохранилось достоверных оригиналов прижизненных портретов Анны Болейн, ведь потомкам очень хотелось бы видеть ее настоящую, а не воображаемую.

Простимся на этом с Анной Болейн и перейдем к Джейн Сеймур, третьей жене короля Генриха VIII.

4 июня 1536 года леди Джейн была провозглашена королевой Англии, но ее коронацию Генрих решил отложить до рождения наследника престола. Забегая немного вперед, скажем, что наследника Джейн родила, но удостоиться коронации не успела – futura sunt in manibus deorum[52].

Новая королева выбрала себе девиз «Готовая подчиняться и служить», который как нельзя лучше отвечал ее кроткому характеру, столь непохожему на импульсивный характер ее предшественницы. Внешне Джейн тоже была противоположностью Анны – светловолосая, белокожая и какая-то «пресная». Один из приближенных Генриха, сэр Джон Рассел, сделал очень тонкое наблюдение по поводу различий между второй и третьей женами короля. «Чем богаче одевается королева Джейн, тем красивее она выглядит, а с Анной дело обстояло наоборот – чем богаче она была одета, тем хуже выглядела», – писал Рассел Артуру Плантагенету, 1-му виконту Лайлу, незаконнорожденному сыну короля Эдуарда IV.

В целом же современники сходились на том, что по части привлекательности Джейн уступает Анне, но это было не главным обстоятельством третьего брака короля. Главным было то, что Генрих и Джейн идеально подходили друг другу, как дополнявшие друг друга противоположности. Или, если угодно, не дополнявшие друг друга, а благотворно влиявшие друг на друга. В обществе Джейн король отдыхал от повседневных забот, находил умиротворение и отраду.

К слову будь сказано, что знакомство Генриха и Джейн, состоявшееся в сентябре 1535 года, когда во время путешествия по стране королевская чета остановилась во владениях Сеймуров, произошло под впечатлением контраста между юной спокойной скромницей и похожей на ртуть королевой. С одной стороны, Генрих питал страсть к ярким женщинам с независимым характером, но с другой – они быстро его утомляли и не давали того умиротворения, которое хотелось обрести в семейном кругу.

12 октября 1537 года королева Джейн родила мальчика, которого назвали Эдуардом. Ребенок родился здоровым, а вот матери не повезло – 24 октября она скончалась от родильной горячки. Обстоятельства смерти королевы Джейн запечатлены в английской народной балладе:

В те времена люди уже успели заметить, что от грязи происходят болезни, и потому старались поддерживать чистоту в своих жилищах, но до правильного сопровождения родов дело дошло только во второй половине XIX века, увы.

Королева Джейн нашла последнее пристанище в часовне Святого Георгия Виндзорского замка, и впоследствии Генрих завещал похоронить себя рядом с ней, своей любимой женой.

Сразу же после смерти Джейн убитый горем вдовец-король начал подыскивать новую жену, причем на сей раз подошел к делу основательно – с учетом политических интересов английской короны. Причина спешки заключалась не в том, чтобы было с кем делить ложе – дефицита в женщинах Генрих никогда не испытывал, такова уж привилегия королей, но одного наследного принца Эдуарда было недостаточно для сохранения династии, и королю требовались другие сыновья. Изначально Генрих хотел выбрать себе жену в высших кругах французской знати, где в качестве невест выступали дочь короля Франциска I Маргарита и три дочери лотарингского[53] герцога де Гиза.

Сватовство погубила самонадеянность жениха, который предложил кандидаткам прибыть в Кале, где он смог бы выбрать из них лучшую. Король Франциск ответил на это, что благородных француженок «не выставляют как лошадей на ярмарке», и на том дело закончилось. Впрочем, истинная причина отказа, скорее всего, заключалась в дурной репутации Генриха, который скверно обошелся с Екатериной Арагонской и Анной Болейн. Плохие примеры, как известно, не располагают к повторению. Согласно преданию, Мари де Гиз, одна из дочерей-невест лотарингского герцога, сказала по поводу сватовства английского короля, что хоть рост у нее высокий, но шея короткая, и эта острота вскоре облетела всю Европу.

Потерпев неудачу во Франции, Генрих обратил свое внимание на вдовствующую герцогиню Кристину Миланскую, младшую дочь датского короля Кристиана II и Изабеллы Габсбургской, родной сестры императора Карла V. Брак с Кристиной сулил большие политические выгоды, но та сказала, что могла бы выйти за Генриха лишь в том случае, если бы имела две головы – при таком раскладе одной можно было бы и лишиться. Убийство всегда выплывает наружу[54]– вся Европа знала настоящую причину казни Анны Болейн, и перспектива разделить ее горькую судьбу отпугивала потенциальных невест.

В конечном итоге Генриху пришлось «снизить планку» до одной из сестер герцога Клевского Вильгельма. Клеве было средних размеров герцогством на северо-востоке Священной Римской империи, население которого не превышало ста тысяч человек. Отношения Англии с Францией и Испанией были то плохими, то хорошими, но в 1539 году они оставляли желать лучшего, и угроза совместной франко-испанской интервенции была весьма высока. В такой ситуации женитьба на немке-протестантке могла обеспечить Генриху весьма ценную поддержку германских протестантов. Кроме того, король получал «плацдарм» на континенте, да и то, что герцог Вильгельм был женат на родной племяннице французского короля Франциска I, тоже могло оказаться полезным. Короче говоря, с политической точки зрения династический союз с Клевским домом представлялся весьма выгодным, и Томас Кромвель занялся его устройством.

Вильгельм согласился иметь дело с Генрихом лишь после того, как тот заявил, что не станет требовать приданого.

Ради экономии времени было решено обойтись без личного знакомства – Генрих выбирал невесту по портретам, написанным его придворным живописцем Гансом Гольбейном[55]. Старшая из сестер Анна понравилась королю больше, чем младшая, которую звали Амалией. Кроме того, Томас Кромвель сообщил Генриху, что все восхваляют красоту леди Анны, ибо и лицо ее, и фигура достойны всяческого восхищения.

К слову будь сказано, в те времена существовала практика работы над изображением роскошных одежд королей и знати в отсутствие их владельцев. Это делалось с той целью, чтобы не утомлять высоких особ длительным позированием. Художник намечал общий контур, рисовал лицо и руки, а затем, в уединении, переходил к выписыванию деталей одежды и украшений.

С портрета работы Ганса Гольбейна на нас смотрит довольно миловидная женщина, в которой можно найти отдаленное сходство с Джейн Сеймур, чей облик также был запечатлен Гольбейном. Внешность Анны можно назвать «заурядной», но ничего отталкивающего в ней нет. Это так, к слову.

По брачному договору, подписанному посланцами короля 4 сентября 1539 года, Генрих все же получал приданое в размере ста тысяч флоринов[56] (сорок тысяч – в день бракосочетания, а оставшуюся часть – в течение следующего года).

Очное знакомство состоялось 1 января 1540 года в Рочестере[57]. Сказать, что король был разочарован, означало не сказать ничего – Анна представлялась ему изящной и миловидной, но в действительности она оказалась крупной, нескладной и с грубоватыми чертами лица, которые Гольбейн изрядно смягчил, не для того чтобы ввести короля в заблуждение, а чисто по привычке. «Я не вижу ничего из того, что было представлено мне на портрете и в донесениях, – заявил во всеуслышание Генрих после встречи с Анной. – Мне неловко, что люди так ее восхваляли и она мне совсем не нравится!» Король вознамерился расторгнуть помолвку, но Кромвель убедил его не отправлять Анну назад, дабы не погубить окончательно свою репутацию и не лишиться единственного, пусть и плохонького, союзника на континенте. Король уступил и 6 января 1540 года обвенчался с Анной, но после брачной ночи объявил придворным, что «она совершенно непривлекательна, да вдобавок еще и дурно пахнет; я оставил ее такой же, какой она была до того, как я лег с ней». В принципе, неконсумированный брак можно было расторгнуть как недействительный, к тому же к весне 1540 года Генрих утратил интерес к союзу с Вильгельмом Клевским, поскольку на сей раз им овладела мысль о налаживании отношений с императором Карлом V.

Лидер консервативно-католической придворной партии Томас Говард, 3-й герцог Норфолк, попытался было убить одной стрелой двух птиц – избавиться от королевы-протестантки и заодно свалить своего заклятого врага Томаса Кромвеля. Вместо несимпатичной и «дурно пахнущей» Анны Клевской герцог подставил королю ее фрейлину, юную леди Екатерину Говард, приходившуюся Норфолку племянницей. Изящная Екатерина не шла ни в какое сравнение со «здоровенной фламандской кобылой» (так Генрих отзывался об Анне). Дело было за поводом для развода, который не пришлось долго искать, поскольку в свое время Анна была помолвлена с герцогом Лотарингским. Препятствием для брака с Генрихом это обстоятельство не стало, поскольку герцог Вильгельм официально заявил, что на момент заключения брачного договора его сестра не была связана никакими обязательствами, а вот в качестве предлога для расторжения брака оно вполне годилось. Генрих приказал установить, является ли Анна девственницей. «В первую же ночь я ощупал ее груди и живот, после чего понял, что она не девственница и потому и не стал с ней сближаться», – говорил теперь король, и те, кому пришлось выступить в роли экспертов, подтвердили его подозрения.

Анна повела себя умно. Она безропотно согласилась на аннулирование брака, который был объявлен недействительным 9 июля 1540 года (Томас Кромвель к тому времени был заключен в Тауэр по обвинению в государственной измене). В знак признательности Генрих назначил Анне более чем щедрое ежегодное содержание в четыре тысячи фунтов и пожаловал несколько поместий, среди которых был и Ричмонд, отнятый у семьи Анны Болейн. Анна осталась при дворе, где пользовалась почетом в качестве «любимой сестры» короля (так называл ее Генрих). Бывшей королеве поставили только одно условие – не покидать Англию. Генрих даже дал Анне позволение на повторное вступление в брак, но Анна этой привилегией так и не воспользовалась. Анна Клевская скончалась 17 июля 1557 года на сорок третьем году жизни, когда на престоле сидела ее падчерица Мария Тюдор.

Екатерина Говард, ставшая пятой женой Генриха VIII, была двоюродной сестрой Анны Болейн и троюродной сестрой Джейн Сеймур, а кроме того, она находилась в отдаленном родстве с королем. О дате рождения Екатерины нет точных сведений, но принято считать, что на момент выхода замуж за Генриха Екатерине было около восемнадцати лет. Венчание состоялось 28 июля 1540 года, в день казни Томаса Кромвеля. Генриху, кстати говоря, месяцем ранее стукнуло сорок девять лет, но, как известно, годы не могут служить преградой для любви, а на весах вечности тридцать лет – что пылинка…

О внешности Екатерины у нас тоже нет точных сведений. Есть один-единственный портрет работы Гольбейна, но не факт, что на нем изображена пятая жена короля Генриха… Но можно с уверенностью предположить, что Екатерина была симпатичной, а свежесть юности многократно усиливала ее очарование.

Знатный англосаксонский род Говардов, к которому принадлежала Екатерина, согласно семейному преданию, вел свое происхождение от Хереварда Уэйка, возглавившего сопротивление нормандцам-завоевателям. Многие из деяний Хереварда молва впоследствии приписала благородному предводителю разбойников Робин Гуду, но, в отличие от Робина, Херевард реально существовал. При Босуорте Говарды сражались на стороне короля Ричарда и потому впали в немилость у Генриха VII, но его сын в 1513 году возвратил Томасу Говарду титул герцога Норфолка, 2-го по счету. Дочь Томаса Говарда Элизабет была матерью Анны Болейн, а третий сын Томаса по имени Эдмунд был отцом Екатерины. В отличие от многих других знатных английских семейств, Говарды сохранили приверженность католической вере (и продолжают хранить ее по сей день).

Жизнь не очень-то баловала Екатерину. Мало того, что она была дочерью третьего сына, которому приходилось уповать на щедрость своих родственников[58], так вдобавок ее отец питал пагубную страсть к азартным играм. Когда Екатерине было около семи лет, ее мать скончалась, и девочка оказалась на попечении мачехи своего отца Агнес Говард, вдовствующей герцогини Норфолкской. В доме бабушки Екатерина познакомилась со своим дальним родственником Фрэнсисом Деремом. Знакомство быстро переросло во взаимную приязнь, но выходить за Дерема замуж Екатерине не хотелось, поскольку тот был беден, как церковная мышь, а практичная девица надеялась найти более выгодную партию. Но кто мог подумать, что ей достанется самая выгодная партия в королевстве?

Придворные должности занимались прочно и надолго, но иногда случались «оказии». Такой «оказией» стало появление при дворе Анны Клевской, которой потребовался личный штат. Томас Говард, 3-й герцог Норфолк, воспользовался случаем для того, чтобы пристроить племянницу во фрейлины к новой королеве. Оказавшись при дворе, Екатерина свела знакомство с молодым королевским пажом Томасом Калпепером, который заменил ей оставшегося в провинции Дерема.

Женившись на Екатерине, Генрих словно бы сбросил годы, составлявшие разницу в возрасте супругов, – он предавался веселью как во время своей беззаботной молодости. Празднества следовали одно за другим, и любая прихоть королевы, которую супруг ласково называл «розой без шипов», подлежала немедленному исполнению. Коронация Екатерины, по уже сложившейся традиции, была отложена до рождения сына, которого королева так и не родила.

Заметим, что у Генриха к тому времени возникли крупные нелады со здоровьем. Король был чрезмерно тучен, его мучила одышка, сильно болели ноги, покрытые трофическими язвами, но еще сильнее болела душа – Генрих жалел, что пошел на поводу у интриганов из придворной католической партии и предал смерти «своего верного Кромвеля». Архиепископ Кентерберийский Томас Кранмер воспользовался удобным случаем для того, чтобы нанести удар по Томасу Говарду и епископу Винчестерскому Стивену Гардинеру, который сначала поддерживал Генриха в противостоянии с Римом, но с течением времени примкнул к католической партии. Козырем в руках Кранмера стала королева Екатерина.

Надо признать, что Екатерина вела себя крайне опрометчиво и неосторожно. То ли она слишком надеялась на свои женские чары, то ли попросту была женщиной глупой, не понимавшей, с кем ей выпало связать свою жизнь. От Анны Болейн Генрих когда-то тоже был без ума, а закончился их роман весьма плачевно, и Екатерине следовало бы извлечь урок из этой истории, тем более что она касалась ее кузины. Первой роковой ошибкой Екатерины стала связь с Томасом Калпепером. Нет сведений о том, до каких пределов дошли их отношения, но они встречались наедине и обменивались весьма проникновенными посланиями. По уму, сразу же после замужества Екатерине стоило бы прекратить все отношения с Калпепером, но она этого не сделала. Второй роковой ошибкой было приближение Фрэнсиса Дерема, которого королева сделала своим личным секретарем. Позже ходили слухи, что Дерем добился этой должности посредством шантажа – якобы он угрожал Екатерине, что расскажет королю о их былых романтических отношениях. Вряд ли шантаж имел место, поскольку при огласке королевский гнев в первую очередь обрушился бы на голову Дерема, точнее – обрушился бы не гнев, а топор палача. Скорее всего, Екатерина неосторожно пошла на поводу у своих чувств, и чисто по-человечески ее можно понять, поскольку общение с пожилым и серьезно больным мужем вряд ли сильно ее радовало, но выходя замуж за короля, нужно понимать, что любой неверный шаг в этом ответственном супружестве чреват обвинением в государственной измене.

В интриге Крамера участвовал еще один человек из прошлой жизни королевы – ее учитель музыки Генри Мэнокс, который вроде как похвалялся близостью со своей ученицей в то время, когда она была подростком (в прежние времена на подобные вещи смотрели спокойно). Получив сообщение Кранмера, король призвал к ответу Мэнокса и Дерема. Первому удалось оправдаться, главным образом потому что он давно выпал из круга общения королевы, а вот второй сознался в том, что до замужества Екатерины состоял с ней в интимной связи, да вдобавок донес на Калпепера. Добрачную связь с Деремом Екатерина признала, а по поводу Калпепера сказала, что тот пытался добиться от нее взаимности при посредничестве фрейлины Джейн Болейн, леди Рочфорд, но не преуспел в этом.

Леди Рочфорд была супругой Джорджа Болейна, виконта Рочфорда, родного брата королевы Анны, казненного за кровосмесительную связь с сестрой. После казни мужа и золовки леди Рочфорд была удалена от двора, но каким-то образом вскоре сумела вернуться в качестве фрейлины своей тезки королевы Джейн Сеймур. Уже по одному этому можно судить о том, что это была весьма ловкая женщина. С учетом же родства с Анной Болейн, участие леди Джейн в интрижке королевы Екатерины выглядело особенно скверно.

Под пытками Калпепер сознался в том, что пытался склонить королеву к интимной близости и что королева была не против этого, но до близости дело дойти не успело. Леди Рочфорд показывала иное – по ее словам, королева и Калпепер давно уже состояли в связи. Письма королевы, адресованные Калпеперу, окончательно убедили Генриха в измене жены. Сказать, что Генрих был угнетен неверностью своей обожаемой «розы», означало не сказать ничего. Пожалуй, сильнее всего короля тяготил не сам факт измены, сколько неудачи, преследовавшие его на матримониальном поприще.

Дерема и Калпепера приговорили к смерти через повешение, потрошение и четвертование. Этот жестокий вид казни, полагавшийся мужчинам, признанным виновными в государственной измене, возник в середине XIII века при короле Генрихе III Плантагенете. Приговоренного сначала вешали, не давая при этом задохнуться до смерти, затем потрошили (заодно могли и кастрировать), после чего четвертовали и в последнюю очередь отрубали несчастному голову. Дерему пришлось пройти через это, а Калпеперу, как бывшему своему пажу, король оказал милость, заменив ужасную казнь на благородное обезглавливание. Любовников королевы казнили в декабре 1541 года, выставив их головы на всеобщее обозрение на Лондонском мосту.

Казнь Екатерины отложили до принятия парламентом акта об осуждении королевы и ее сообщников. Акт был принят 7 февраля 1542 года, а 13 февраля Екатерину и леди Рочфорд обезглавили в Тауэре. Их тела похоронили в Королевской часовне Святого Петра в оковах[59], бывшей приходской церкви Тауэра, рядом с телами Анны и Джорджа Болейн. Могила была безымянной, поскольку изменникам надгробий и посмертных почестей не полагалось.

С Екатериной Говард связано два предания. Согласно первому, в Хэмптон-корте можно увидеть ее призрак, ищущий короля Генриха для того, чтобы вымолить у него прощение. Согласно второму, перед тем как расстаться с жизнью, Екатерина сказала: «Я умираю королевой, но предпочла бы умереть женой Калпепера». На самом деле таких слов она не говорила, но история красивая и потому заслуживает упоминания.

Надо сказать, что, погубив королеву, архиепископ Кранмер не добился желаемого – многие из Говардов пострадали «за компанию» с Екатериной, но герцог Норфолк уцелел и сохранил свое влияние, возложив вину за случившееся на вдовствующую герцогиню Норфолкскую, которая не уделяла должного внимания воспитанию своей внучки. Да и сын герцога Генри Говард, граф Суррей, по праву считающийся одним из основателей английской поэзии эпохи Возрождения, продолжал пользоваться благосклонностью короля. Правда, счастье графа Суррея длилось недолго – в 1547 году он был казнен по обвинению в попытке захвата власти и реставрации католичества. Казнь состоялась 19 января, за девять дней до смерти Генриха VIII. А вот герцогу Норфолку снова повезло – его казнь, назначенную на 29 января, сначала отложили, поскольку накануне скончался король, а впоследствии герцог получил помилование от короля Эдуарда VI.

Очередная неудача не отвратила короля от мыслей о новой женитьбе. Генрих надеялся, что на сей раз ему непременно должно повезти, и надо признать, что эти надежды сбылись. Тридцатилетняя Екатерина Парр оказалась той идеальной женой, о которой Генрих мечтал на протяжении всей своей жизни. Сына или дочери она королю не родила, но зато установила хорошие отношения с принцессой Елизаветой и принцем Эдуардом. С ревностной католичкой принцессой Марией не менее ревностная протестантка Екатерина смогла добиться условного нейтралитета во имя благополучия королевской семьи (Мария на тот момент была второй в очереди престолонаследия после Эдуарда, а Елизавета стала третьей в этой очереди несколько позже, по завещанию своего отца).

Отец Екатерины Томас Парр принадлежал к знатному роду, а по материнской линии его предком был король Эдуард III, правивший на протяжении пятидесяти лет (с 1327 по 1377 год) и передавший престол своему десятилетнему внуку Ричарду II. При молодом короле Генрихе VIII Томас Парр занимал должности главного шерифа Нортгемптоншира и Линкольншира,[60] а его жена Мод была фрейлиной королевы Екатерины Арагонской. Первенец Томаса и Мод прожил недолго, так что родившаяся следом Екатерина стала старшим ребенком в семье. Девочку назвали в честь Екатерины Арагонской, которая стала ее крестной матерью – таким образом первая жена короля Генриха словно бы «передала эстафету» его последней жене.

Екатерина Парр появилась на свет около 1512 года, а в конце 1517 года ее отец скончался, оставив изрядное богатство, так что вдова с тремя детьми не бедствовала. Екатерина получила хорошее для тех времен домашнее образование – она владела французским, итальянским и латинским языками, к которым позже добавила испанский (он так и просился в компанию к трем первым языкам). Изначально Екатерина воспитывалась в католическом духе, но во взрослом возрасте стала убежденной протестанткой, противницей любых компромиссов с католической церковью (запомните это важное обстоятельство).

Первым мужем Екатерины стал линкольнширский рыцарь Эдуард Бург, умерший в начале 1533 года, на четвертом году своего супружества. Вскоре после того Екатерина вышла замуж за Джона Невилла, третьего Латимера, вдовца, который был на двадцать лет старше ее. В 1536 году барона заподозрили в симпатии к католическому восстанию, известному как Благодатное паломничество, но, с помощью герцога Норфолка и родственников Екатерины, ему удалось оправдаться.

В начале 1543 года Екатерина стала фрейлиной принцессы Марии. При дворе она познакомилась с Томасом Сеймуром, братом покойной Джейн Сеймур. Между Томасом и Екатериной возникла симпатия. Барон Латимер был тяжело болен и жить ему оставалось недолго, а Екатерине было всего тридцать лет, а Томас Сеймур был свободен… В общем, дело шло к тому, что Томас станет третьим мужем Екатерины, но судьбе было угодно сделать его четвертым по счету, пропустив вперед короля.

Генрих обратил на Екатерину внимание вскоре после ее появления при дворе. В начале марта 1543 года барон Латимер скончался, а уже 12 июля Екатерина вышла замуж за Генриха. Томаса Сеймура, от греха подальше, отправили с дипломатической миссией в Брюссель к штатгальтеру[61] Нидерландов эрцгерцогине Марии Австрийской.

После казни Томаса Кромвеля процесс реформации английской церкви затормозился и создались определенные предпосылки для католического реванша. Король Генрих, одной из главных черт характера которого было непостоянство, словно бы застрял на перепутье. С одной стороны, ему хотелось окончательно разойтись с Римом, а с другой – не хотелось полностью отказаться от всех католических обрядов. Екатерина же считала, что реформацию следует довести до конца, и, насколько могла, пыталась внушать это своему мужу. Поначалу она действовала крайне осторожно, но со временем стала более настойчивой. В 1546 году дошло до того, что Генрих, возмущенный тем, что жена осмеливается ему проповедовать и спорить с ним на религиозные темы, подписал ордер на ее арест. К этому шагу короля подтолкнули идейные противники королевы – епископ Винчестерский и лорд-канцлер Томас Ризли. Однако Екатерине удалось избежать ареста. Она смогла убедить короля в том, что спорила с ним лишь ради улучшения его самочувствия, для того чтобы заглушить страдания, которые причиняли Генриху незаживающие язвы на ногах. Тем не менее положение Екатерины на закате жизни ее супруга можно было сравнить с положением человека, балансирующего на натянутом канате, – любой неверный шаг мог закончиться для нее фатально. К счастью, ей удалось сохранить расположение супруга до последних его дней. Свидетельством тому может служить ежегодный пенсион в семь тысяч фунтов, который Генрих назначил Екатерине незадолго до своей кончины. Заодно король разрешил Екатерине вступить в брак после его смерти, если она того пожелает.

28 января 1547 года Генрих VIII скончался, а уже в мае Екатерина вышла замуж в четвертый раз, за Томаса Сеймура. Венчание было тайным, поскольку вдовствующей королеве не полагалось вступать в новый брак так скоро. Тайное стало явным спустя несколько месяцев, что привело к небольшому скандалу, не имевшему последствий, ведь Сеймур все же был дядей короля Эдуарда VI. В конце августа 1548 года Екатерина родила Томасу дочь и 5 сентября скончалась от родильной горячки. А в марте 1549 года Томаса Сеймура обезглавили по обвинению в государственной измене…

К слову будь сказано, и в шестом своем браке, будучи вынужденным передвигаться в подобии кресла-каталки, Генрих VIII продолжал оставаться любвеобильным. Есть сведения о том, что в 1545 году король увлекся еще одной Екатериной – вдовой Чарльза Брэндона, 1-го герцога Саффолка. Екатерина была четвертой женой герцога, а третьим браком он был женат на сестре Генриха VIII Марии Тюдор. Вроде как Генрих всерьез рассматривал возможность развода с Екатериной Парр для того, чтобы жениться на Екатерине Уиллоуби (такова была девичья фамилия вдовствующей герцогини). Однако же до новой женитьбы дело не дошло… Шесть жен и трое жизнеспособных детей, две дочери и один сын, таков был «семейный итог» второго короля из династии Тюдоров.

Кстати говоря, знаете ли вы фразу, помогающую школьникам запомнить детали биографии жен Генриха VIII? «Развелся – казнил – умерла, развелся – казнил – пережила» – просто и крепко впечатывается в память.

С «канонического» портрета работы Ганса Гольбейна Младшего, который датируется началом или серединой сороковых годов XVI века, на нас смотрит крупный и статный мужчина с приятными чертами лица, на котором выделяются проницательные глаза и волевой подбородок, обрамленный короткой рыжеватой бородой. Король стоит, широко расставив свои крепкие ноги, в правой руке он сжимает перчатку, а левой держится за золотую цепь, на которой к поясу подвешен кинжал. При внимательном разглядывании одежды бросается в глаза внушительных размеров гульфик, недвусмысленно намекающий на мужскую силу короля. Генрих изображен без короны и скипетра, но по выражению лица и позе сразу же становится ясно, что перед нами персона высокого ранга, а пурпурные одежды свидетельствуют о том, что эта персона принадлежит к правящему дому, ведь еще в самом начале своего правления Генрих установил, что носить пурпур могут только члены королевской семьи и никто более. Сведущий человек по одному лишь взгляду на парадные одежды мог определить титул их владельца. Так, например, рукава из золотого шелка были отличительным признаком герцогов.

Конечно же все придворные живописцы в той или иной мере льстили тем, кого им приходилось изображать, лесть, можно сказать, входила в число их обязанностей, но настоящие художники, а именно таким был Ганс Гольбейн Младший, умеют передать не только особенности внешности человека, но и его характер. Какие качества приходят на ум, когда мы рассматриваем портрет Генриха VIII? Властность, воля, ум, скрытность, проницательность… Так и хочется воскликнуть: «Настоящий король!»

Примечательно, что «настоящий король» получил от подданных прозвище «Старый медный нос». Да – именно «Старый медный нос», а не «Великий» и не «Мудрый». Как уже было сказано выше, Генрих очень скоро истратил средства, полученные от отца, и на протяжении всей последующей жизни частенько нуждался в деньгах, поскольку при любых обстоятельствах предпочитал жить на широкую ногу и много воевал. Однажды в голову короля пришла замечательная мысль, за которую кто-то другой рисковал бы заплатить жизнью. Король решил снизить содержание серебра в монете более чем наполовину – с девяноста процентов до сорока. Зачем чеканить шиллинги из чистого серебра, если можно поступить умнее – чеканить медные монеты и покрывать их слоем серебра. Слой этот был тонким и там, где монеты чаще всего касались пальцы, он вскоре облезал и из-под серебра начинала проступать медь. Сложилось так, что в первую очередь она проступала на носу короля, лицо которого было изображено на аверсе шиллинга. Отсюда и пошло прозвище «Старый медный нос». По этому поводу можно вспомнить выражение небезызвестного Дензила Холлиса[62], который говорил, что «порча монеты расшатывает устои государства». Впрочем, Генрих VIII расшатывал устои и более действенным образом, когда запустил процесс реформации английской церкви.

Семена, из которых проросла Реформация, посеял во второй половине XIV века богослов Джон Уиклиф, по инициативе и под руководством которого Библия была переведена на английский язык. Уиклифу был не по душе привилегированный статус духовенства, а также ему не нравилась пышность многих католических обрядов. Последователи Уиклифа, которых их оппоненты называли «лоллардами» («бормочущими»), пошли дальше и во имя обретения рая на земле стали отрицать церковные таинства, заупокойные мессы, пресуществление[63], монашество и саму необходимость папской власти. Сказать, что Уиклиф критиковал папство, означает не сказать ничего, поскольку он разносил в пух и прах сам принцип главенства папы римского над церковью, называя папу «антихристом» и «наместником Сатаны». Но до поры до времени эти революционные идеи бродили в низах общества, не имея возможности воплотиться во что-то более существенное, и такая возможность предоставилась в начале тридцатых годов XVI века, когда король Генрих разорвал отношения с папским престолом и принял английскую церковь под свою руку. В целом разрыв с Римом был выгоден для короля, поскольку делал его полностью независимым правителем, которому никто уже не мог навязывать свою волю «именем Христа». Кроме того, повальный роспуск монастырей принес королевскому дому много имущества и обширные земельные владения. В известной средневековой шутке «если аббат Гластонбери женится на аббатисе Шефтсбери, то у их наследника окажется больше земель, чем у самого короля» шуточной была только возможность брака между аббатом и аббатисой, но по части земельных владений все было правдой. В начале правления Генриха VIII монастыри владели четвертью всех земель королевства и, надо признать, использовали эти земли не самым эффективным образом.

Однако процесс церковной реформы создавал нестабильность в обществе, а любая нестабильность представляет угрозу для центральной власти. Но тут уж ничего не поделать – одно доброе дело заслуживает другого[64], если уж начал, то нужно продолжать.

По части «продолжать» у Генриха VIII были определенные проблемы, вызванные его непостоянством. Король недостаточно хорошо продумывал многие свои решения, часто шел на поводу у эмоций и не всегда мог отделить главное от второстепенного. Непостоянство – это первое, что приходит на ум при знакомстве с деталями правления второго короля из династии Тюдоров. Мы ведем речь о короле Генрихе VIII, а не об истории Англии первой половины XVI века, и потому не станем подробно разбирать Реформацию и прочие события того времени, а просто посмотрим, как короля «шатало из одной стороны в другую», подобно маятнику.

В начале правления Генриха, как уже было сказано выше, возвысился королевский духовник Томас Уолси, в 1515 году ставший кардиналом и лордом-канцлером. Генрих полностью доверял Уолси и не очень-то вникал в то, что делал его фаворит, а тот, пользуясь бесконтрольностью, изрядно злоупотреблял своей властью, сколотил огромное состояние и позволял себе вольности, не приличествующие духовной особе. Известно, что Уолси длительное время открыто сожительствовал с некоей Джоан Ларк, которая родила ему сына Томаса и дочь Дороти. Разумеется, порой Уолси случалось вызвать недовольство короля, но положение его казалось прочным… Но Уолси не смог помочь Генриху аннулировать его брак с Екатериной Арагонской или просто не захотел чрезмерно обострять отношения с Римом, и в одночасье лишился всего своего влияния. Правда, на первых порах Генрих оставил за ним должность архиепископа Йоркского, младшего из двух английских архиепископов, но вскоре обвинил в государственной измене и призвал на королевский суд, до которого Уолси не дожил.

Пример Уолси не стал уроком для его секретаря Томаса Кромвеля, который в 1531 году вошел в круг ближайших помощников короля. Убежденный протестант Кромвель стал главным проводником Реформации и одним из создателей англиканской церкви, доктринальную основу которой разрабатывал архиепископ Кентерберийский Томас Кранмер. За твердость, проявленную при секуляризации церковного имущества, Кромвель получил весьма показательное прозвище «Молот монахов» – он и впрямь действовал, как сокрушающий молот. В апреле 1534 года король назначил Кромвеля государственным секретарем и главным министром, в январе 1535 года Кромвель стал генеральным викарием по церковным делам, а в июле 1536 года – лордом – хранителем Малой печати, сменив на этой должности Томаса Болейна, отца казненной королевы Анны. Спустя несколько дней после вручения Кромвелю Малой печати король пожаловал сыну трактирщика и внуку кузнеца баронский титул…

В октябре 1536 года в Йоркшире вспыхнуло народное восстание, вошедшее в историю под названием «Благодатного паломничества». Вскоре восстание, ставшее самым масштабным из восстаний Тюдоровской эпохи, охватило всю Северную Англию. Повстанцы протестовали против разрыва с католической церковью, роспуска монастырей и вообще всей политики Томаса Кромвеля, а примкнувшим к восстанию представителям знати вдобавок не нравилось, что король сделал низкородного Кромвеля бароном. К марту 1537 года восстание было подавлено, и Кромвель сыграл в этом значительную роль, в очередной раз доказав королю свою верность.

Кромвель устроил брак короля с Анной Клевской. О выгодах, которые сулил Генриху этот союз, было сказано в предыдущей главе. Остается добавить, что организация брака была безупречной – Кромвель предоставил королю всю информацию о невесте, которую только можно было получить, разъяснил преимущества и отправил в Клеве придворного живописца Ганса Гольбейна Младшего для написания портретов сестер герцога. Единственным упущением стало заочное принятие королем решения о заключении брачного союза, но тут уж Кромвель не мог ничего сделать – герцог Вильгельм не стал бы отправлять сестер на смотрины к Генриху, а у того не было ни желания, ни возможности ехать в далекое германское герцогство. Тем не менее в том, что Анна ему не понравилась, Генрих обвинил своего верного слугу, и неудачный брак короля стоил Кромвелю головы. 10 июня 1540 года Кромвеля взяли под стражу по обвинению в государственной измене и ереси, а 28 июля он был обезглавлен (причем – не с одного удара). Если положить на одну чашу весов то, что сделал Кромвель для своего короля, а на другую – историю с женитьбой короля на Анне Клевской, то первая чаша, конечно же, перевесит, но у Генриха были свои весы.

Казнь «изменника» Кромвеля, инспирированная придворной католической партией, ознаменовала остановку процесса Реформации и реставрацию ряда католических обрядов и традиций. Еще при Кромвеле, в 1539 году, парламент принял «Шестистатейный статут»[65], который в народе метко прозвали «Плетью о шести хвостах». «Под видом хлеба и вина содержится действительно тело и кровь Христа», – говорилось в Статуте. Также в нем было сказано, что священники не могут вступать в брак после рукоположения, что обеты целомудрия и безбрачия обязательны для священнослужителей, что необходимо продолжать служить мессы и что «тайная исповедь обязательна и полезна». Несогласие с этим установлениями грозило суровыми карами, вплоть до сожжения на костре. «Шестистатейный статут», автором которого принято считать епископа Винчестерского Стивена Гардинера, отменял реформационные положения «Десяти статей», разработанных в 1536 году архиепископом Кентерберийским Томасом Кранмером. Разумеется, подобные метания не способствовали упрочению авторитета англиканской церкви.

В мае 1543 года было опубликовано «Необходимое учение и наставление для христианина», ставшее катехизисом церкви Англии. «Учение», в составлении которого король Генрих VIII принимал непосредственное участие, более известно под названием «Королевская книга». Отныне во избежание распространения еретических настроений всем подданным английской короны, за исключением знати и духовенства, запрещалось чтение любых религиозных сочинений, кроме «Королевской книги». В том числе запрещалось и чтение Библии, за хранение которой полагалось наказание. К тому времени маятник королевских предпочтений снова качнулся – измена Екатерины Говард отвратила короля от католиков, которых он теперь винил в том, что они погубили «верного и достойного» Томаса Кромвеля. В 1546 году Эдуард Сеймур, старший брат королевы Джейн, обвинил Генри Говарда, граф Суррея, в попытке захвата власти и реставрации католичества. Это обвинение, стоившее графу головы, стало началом очередных гонений на английских католиков, и неизвестно, чем бы все закончилось, если бы король прожил подольше. Но Генрих VIII скончался в Уайтхолльском дворце[66] 28 января 1547 года, унеся с собой свое непостоянство…

Последними словами короля стали: «Монахи! Монахи! Монахи!». Непонятно, к чему это было сказано.

15 февраля 1547 года Генриха VIII, согласно его воле, похоронили под хорами часовни Святого Георгия в Виндзоре, рядом с его любимой женой Джейн Сеймур. Заупокойную мессу отслужил епископ Гардинер. Генрих оставил деньги на ежедневные мессы за упокой своей души, которые должны были совершаться «до конца света», однако уже через год эти мессы перестали служить, поскольку при дворе Эдуарда VI взяли верх рьяные протестанты, отрицавшие молитвы за усопших как неспособные изменить их судьбу.

Согласно завещанию, которое Генрих VIII подписал 30 декабря 1546 года, после его смерти корона переходила к его единственному сыну принцу Эдуарду, а в случае, если Эдуард умрет, не оставив наследников, – к принцессе Марии и ее будущим детям. Следующей в очереди наследования короны и престола стояла принцесса Елизавета. Если же никто из детей Генриха не передавал корону своим потомкам, то она последовательно переходила к внучкам младшей сестры Генриха Марии Тюдор – Джейн Грей, Кэтрин Грей и Мэри Грей, родителями которых были дочь Марии Фрэнсис и Генри Грей, 3-й маркиз Дорсет. Последней в очереди наследования стояла Маргарет Клиффорд, дочь младшей сестры Фрэнсис Элеоноры и Генри Клиффорда, 2-го графа Камберленда. Отцом Фрэнсис и Элеоноры был Чарльз Брэндон, 1-й герцог Саффолк, ставший вторым мужем Марии Тюдор после французского короля Людовика XII, брак с которым продлился менее трех месяцев.

Перечислим наследников с порядковыми номерами и выделим тех, кому довелось побыть на престоле.

1. Эдуард, принц Уэльский, сын Генриха VIII и Джейн Сеймур.

2. Леди Мария Тюдор, дочь Генриха VIII и Екатерины Арагонской.

3. Леди Елизавета Тюдор, дочь Генриха VIII и Анны Болейн.

4. Леди Джейн Грей, дочь леди Фрэнсис Грей, дочери Марии Тюдор и Чарльза Брэндона.

5. Леди Катерина Грей, дочь леди Фрэнсис Грей, дочери Марии Тюдор и Чарльза Брэндона.

6. Леди Мария Грей, дочь леди Фрэнсис Грей, дочери Марии Тюдор и Чарльза Брэндона.

7. Леди Маргарет Клиффорд, дочь леди Элеоноры Клиффорд, дочери Марии Тюдор и Чарльза Брэндона.

Генрих VIII не включил в очередь наследования своих племянниц Фрэнсис и Элеонору, а также потомков своей старшей сестры Маргарет Тюдор, в свое время выданной замуж за шотландского короля Якова IV Стюарта. Во второй половине XVI века Стюарты начнут претендовать на английский престол, но в конечном итоге дело закончится тем, что престол достанется Якову VI Стюарту, потомку Тюдоров и по материнской, и по отцовской линиям.

Распоряжение одного короля мог изменить другой король. Эдуард VI, в обход своих старших сестер Марии и Елизаветы, назначит своей преемницей Джейн Грей, но ничего хорошего из этой затеи не выйдет.

Начнем с того, что в молодости королю Генриху VIII, тогда еще бывшему не королем, а принцем, крупно повезло – его обошла стороной загадочная английская потливая горячка, которую в наше время предположительно отождествляют с ортохантавирусной инфекцией. Ортохантавирусы, обитающие на территории Старого Света, вызывают так называемую геморрагическую лихорадку с почечным синдромом, для которой характерны лихорадка, выраженная общая интоксикация организма и поражение почек. Основными хозяевами ортохантавируса являются мыши и крысы, от которых вирус передается человеку. В наше время летальность при геморрагической лихорадке колеблется в пределах от одного до восьми процентов в зависимости от региона, но в XVI веке она могла быть гораздо выше, не только по причине отсутствия квалифицированной медицинской помощи, но и потому, что на начальной стадии контакта с новым вирусом вызываемое им заболевание протекает гораздо тяжелее, чем впоследствии, когда популяция успевает выработать коллективный иммунитет.

Старший брат Генриха принц Артур, скорее всего, умер от потливой горячки, так что и Генриха могла бы постичь та же напасть. Хорошее здоровье в данном случае защитой не служило – принц Артур, по свидетельствам современников, был крепким юношей, но тем не менее «сгорел» от болезни за неделю. Туберкулез, который свел в могилу основателя династии Тюдоров, тоже прошел мимо Генриха VIII, во всяком случае, у нас нет данных о том, что он болел чахоткой.

Биографов Генриха VIII терзает вопрос, на который нет однозначного ответа (и вряд ли он когда-нибудь будет дан), – как и почему довольно уравновешенный и в целом не жестокий человек превратился в мнительного деспота, по малейшему подозрению отправлявшего близких ему людей на плаху? Неверность Анны Болейн, стоившая ей головы, у многих историков вызывает сильные сомнения, в то время как неверность Екатерины Говард признается большинством. Невероятнее или, если хотите, – чудовищнее всего выглядит связь Анны с ее родным братом Джорджем. Опять же – Екатерина Арагонская, чье упрямство создало Генриху гораздо больше проблем, чем измена Анны Болейн, дожила свой век в относительно комфортных условиях, пусть и вдали от двора. И дело было не в том, что Екатерина была дочерью короля Фердинанда Арагонского и теткой императора Карла V, а отцом Анны Болейн был один из придворных Генриха. Тот позор, через который Екатерине пришлось пройти при аннулировании брака, ударял по достоинству ее родственников не меньше, чем ее казнь, если бы таковая имела место. Да и разрыв отношений с папским престолом, на который пошел Генрих ради Анны Болейн, с политической точки зрения был значимее порчи отношений с императором Карлом. Короче говоря, Генрих вполне мог избавиться от Екатерины более быстрым способом, но он этого не сделал. С другой стороны, Анну можно было не отправлять на плаху, а ограничиться расторжением брака, благо измена служила веским основанием для этого, тем не менее она была казнена.

Когда мы говорим о внезапных переменах характера (чаще всего эти перемены ведут в худшую сторону), то первым делом на ум приходят болезни, а стоит только вспомнить о любвеобильности Генриха, как сразу же возникает версия с сифилисом. Если сифилис не лечить, а в XVI веке его лечить не умели, то рано или поздно болезнь поразит головной и спинной мозг, а любое поражение головного мозга чревато изменениями характера. Однако же против сифилиса говорит отсутствие сведений о других симптомах этой болезни, главным образом о неврологических расстройствах, которые при сифилитическом поражении головного мозга непременно сопутствуют психическим. Сифилис отпадает.

Тучность короля, объем талии которого в последние годы жизни составлял пятьдесят четыре дюйма[67], наводит на мысль о сахарном диабете. При этом заболевании может развиваться дегенеративное поражение головного мозга, называемое «диабетической энцефалопатией». Для диабетической энцефалопатии характерны такие симптомы, как снижение памяти и интеллекта, а также расстройства, которые напоминают неврозы. А чем, в первую очередь, проявляются неврозы? Тревожностью, раздражительностью, снижением адекватности… Плохое заживление ран (а на ногах у Генриха были незаживающие язвы) может быть одним из диабетических симптомов. «Вывеска годится, – как говорил один литературный персонаж, – но здание вызывает вопросы». Тщательный анализ сведений о состоянии здоровья Генриха VIII не позволяет делать выводы в пользу сахарного диабета. В медицинские детали, интересные лишь врачам, мы углубляться не станем, а просто скажем, что сахарный диабет тоже отпадает. Что же касается тучности, то она была следствием постоянного переедания. Поесть Генрих любил, а с годами образ его жизни становился все менее подвижным, вот и результат.

Но почему же у короля появились язвы на ногах? Незаживающие язвы нижних конечностей часто возникают на фоне хронической венозной недостаточности, иначе говоря – являются следствием нарушения оттока крови по венам. Кровь застаивается, страдает кровоснабжение тканей, которые не получают должного питания, а недостаток питания приводит к омертвению тканей и появлению язв. Одними из ведущих причин нарушения венозного оттока крови из нижних конечностей являются избыточный вес и малоподвижный образ жизни. Согласно другой версии, язвы возникли на фоне цинги, заболевания, вызванного недостатком витамина С в организме. Цингой в XVI веке болели многие знатные люди, питавшиеся преимущественно мясом и сладостями. Обычные фрукты и овощи, которые росли на Альбионе, считались пищей бедняков, а то и вредной для здоровья едой. Но на королевском столе всегда присутствовали заморские фрукты – апельсины, гранаты, засахаренные лимоны, виноград, абрикосы – употребление которых было признаком богатства. Кое-что выращивали в Англии, в оранжереях, содержать которые могли только богачи. Известно, что Генрих особо любил абрикосы, клубнику и вишню, так что вряд ли его организм страдал от дефицита витамина С. Вдобавок ведущим симптомом цинги служит кровоточивость десен, а этого у Генриха VIII никто из современников не отмечал.

Одной из наиболее оригинальных версий является наличие у Генриха так называемого положительного антигена Келл, который не создает проблем своему обладателю, но может вызывать осложнения во время беременности, которые похожи на известный всем резус-конфликт. Организм келл-отрицательной матери принимает келл-положительный плод, унаследовавший положительный антиген от отца, за «чужеродное тело» и начинает атаковать его антигенами. В результате ребенок рождается нежизнеспособным или слабым, а нередко беременность может закончиться выкидышем.

В большинстве случаев кровь матери не смешивается с кровью ребенка до родов, а для выработки антител требуется некоторое время, поэтому, как правило, при первой беременности подобные конфликты между иммунной системой матери и плодом не возникают. Но при второй беременности антитела уже находятся в крови матери и могут сразу же атаковать плод.

Давайте оценим итоги беременностей жен Генриха VIII.

Первая беременность первой жены короля Екатерины Арагонской закончилась преждевременным рождением мертвой девочки. Второй ребенок – принц Генри, прожил немногим более пятидесяти дней. Третья беременность королевы завершилась выкидышем, четвертая – рождением мертвого мальчика и только последний ребенок королевской четы – принцесса Мария – родилась здоровой.

Не совсем так, как должно было быть, верно? Первая беременность закончилась выкидышем, а последняя – рождением здорового ребенка? Но неудачная первая беременность Екатерины Арагонской могла быть обусловлена какой-то иной причиной, а удачная последняя тем, что Мария унаследовала не положительный антиген Келл от отца, а отрицательный от матери. Или же (да простится нам столь дерзкое предположение) королева, угнетенная постоянными неудачами на поприще воспроизведения рода, решила забеременеть не от короля, а от какого-то другого мужчины… «Ну а почему бы и нет? – сказал бы на это великий сыщик Шерлок Холмс. – Королева жила при английском дворе, а не в гареме османского султана».

Первая беременность второй жены Генриха VIII Анны Болейн завершилась рождением здоровой принцессы Елизаветы, а вот вторая и третья завершились выкидышем. Все логично и укладывается в схему иммунного конфликта, не так ли?

Джейн Сеймур подтвердила версию, которую мы сейчас рассматриваем, рождением здорового принца Эдуарда.

Бросим в копилку еще один шиллинг – у келл-положительных мужчин после тридцати лет может развиваться так называемый синдром Мак-Леода, для которого характерны расстройства психики. Кому-то может показаться, что «Келл-версия», что называется, притянута за уши, но в нашем распоряжении нет сведений, позволяющих отмести ее в сторону.

Согласитесь, что выставление диагнозов «сквозь века» является весьма увлекательным делом, не так ли? Жаль только, что с вероятными болезнями Генриха VIII мы закончили, осталось только уделить немного внимания травмам, которые любезно зафиксировали для нас современники короля.

В 1524 году, во время турнирного поединка, копье соперника прошло сквозь зрительную щель шлема, защищавшего голову короля. Генрих свалился с коня и не сразу смог твердо встать на ноги. А годом позже Генрих упал в ров во время соколиной охоты. Во рву была вода, но тем не менее король сильно ушибся. Две эти травмы вряд ли могли вызвать изменения психики, поскольку сознания король в обоих случаях не терял, иначе говоря – сотрясения головного мозга не было. Но 24 января 1536 года на турнире в Гринвиче Генрих VIII упал с коня, а конь упал на него, и король около двух часов не приходил в сознание и заставил всех изрядно поволноваться. Пережитым волнением современники объясняли последний выкидыш Анны Болейн, произошедший пятью днями позже. А следствие по поводу измены королевы Анны началось в апреле того же года. Вполне можно предположить, что сотрясение головного мозга, полученное в Гринвиче, изменило характер «доброго короля Генри», сделав его совсем недобрым. Вполне логичная версия, верно?

Представление о правителях из дома Тюдоров было бы неполным без знакомства с их повседневной жизнью. Автору подумалось, что рассказ, описывающий один день из жизни короля Генриха VIII, наиболее яркого представителя династии, будет интереснее утомительного перечисления деталей, не связанных единым сюжетом…

Убранство спальной комнаты поражает воображение и заставляет задуматься над тем, кому нужно такое обилие ярких шелковых гобеленов и шпалер на стенах, ведь это помещение предназначено для сна. А вот мягкие ковры, сплошь покрывающие пол, ковры, в которых нога утопает, словно в весенней траве, здесь вполне к месту, поскольку они позволяют передвигаться бесшумно, не тревожа покоя короля, который раскинулся на огромной богато украшенной кровати. Балдахин и полог кажутся сотканными из золота и серебра, но на самом деле они сшиты из роскошных тканей и окаймлены пурпурной бархатной лентой. Пурпур – королевский цвет, лента словно бы указывает на то, что здесь спит король, добрый король Генри, на которого работает вся Англия вместе с Уэльсом и Шотландией, и потому король может позволить себе спать на восьми матрасах, набитых легчайшим пухом. Король всегда спит один. Женщины, с которыми его величеству бывает угодно разделить ложе, уходят сразу же после того, как король утрачивает к ним интерес.

Начало седьмого утреннего часа. Неслышными тенями по королевской спальне скользят грумы. Король любит чистоту, как телесную, так и во всем, что его окружает. Кто-то рассказал его величеству, что болезни происходят от грязи, и теперь тому из слуг, кто пропустит пыль или паутину, грозят нешуточные неприятности. Все зависит от настроения короля, от того, как ему будет угодно истолковать проступок – как оплошность или же как покушение на здравие монаршей особы. В первом случае провинившемуся грозит изгнание из дворца после крепкого внушения, сделанного одним из эсквайров, а во втором, не про нас с вами будь сказано, – веревка. Король добр к тем, кто верно ему служит, но он не умеет прощать, ибо прощение губительно для тех, на кого оно обращено.

После того, как уборка королевской спальни окончена, старший из грумов почтительно будит джентльмена, спавшего в ногах королевского ложа, а тот уже будит других эсквайров тела короля, которые спят рядом с покоями его величества. Помянув дьявола и всех слуг его (эти аристократы такие богохульники!), эсквайры наскоро приводят себя в порядок, накидывают на свои черные дублеты черные мантии и следуют в королевскую спальню. Накануне вечером его величество приказал разбудить его в семь часов, и это приказание исполняется в точности. «Ваше величество!» – трижды повторяет старший эсквайр, всякий раз повышая ненамного голос. Король не просыпается, он вообще отличается крепким сном, а после любовных игр – так особенно. Достигнув предела допустимой громкости голоса, старший эсквайр вытягивает руки вперед, ближе к голове короля и звучно хлопает в ладоши. Уловка сработала – его величество изволил проснуться.

Сообщив эсквайрам, что изволил спать крепко и отлично выспался, король в сопровождении хранителя королевского стула отправляется в помещение, предназначенное для облегчения. Там, в окружении висящих по стенам картин, стоит короб, сиденье которого обито бархатом и набито пухом, чтобы его величество не испытывал никаких неудобств во время отправления естественных надобностей. Внутри короба находится медная ваза. Подняв короб за прикрепленные по бокам ручки, можно заменить использованную вазу на чистую. Туалетной бумаги в те времена не было, вместо нее состоятельные люди использовали хлопковую или льняную ткань.

После того как нужные дела закончены, хранитель стула сопровождает короля в соседние покои, где установлена медная ванна, уже наполненная горячей водой. После омовения, которое король старается не пропускать, эсквайры помогают ему облачиться в свежую рубашку, после чего в дело вступают придворные, в обязанность которых входит одевать короля. Интересная деталь, которую по достоинству оценят современные люди, привыкшие читать всегда и везде, – на стене комнаты, где облегчался король, висит полка с книгами, чтобы при желании его величество мог бы скрасить свой вынужденный досуг чтением, не всегда же хочется беседовать с хранителем стула.

Одетый король отправляется в личную часовню, соседствующую со спальней. Обстановка здесь относительно скромная, но вся мебель изготовлена из ценных пород дерева и украшена резьбой. Среди гобеленов с изображением религиозных сюжетов, есть один с большим королевским гербом. Неслышно ступая по ковру, король опускается на колени перед висящим на стене крестом и пребывает в такой позе около десяти минут. Его величество молится не по расписанию, а по зову души и предпочитает делать это в уединении, но по воскресным и праздничным дням короля можно увидеть на мессе в главной часовне дворца. У личной часовни есть еще одно назначение – иногда король может встречаться здесь с королевой или кем-то из приближенных для решения каких-то строго конфиденциальных вопросов.

Из часовни король следует в трапезную, украшенную столь же роскошно, как и спальня. Здесь тоже висят шелковые гобелены с золотыми и серебряными нитями. Король любит гобелены, тратит на них большие деньги (он вообще не жалеет денег на то, что ему нравится) и содержит штат мастеров, которые ухаживают за гобеленами. Гобелены хранятся вместе с одеждой короля и королевским бельем в Большом гардеробе одеяний и постели, там же они чинятся и там же заказываются новые. У короля и королевы отдельные большие гардеробы, под которые отведен замок Байнардс[68], сгоревший вместе со всем своим бесценным содержимым во время Великого лондонского пожара 1666 года. Гобелены отражают статус места, в котором они висят. Шелк с золотом и серебром положен королевским покоям, в обычных помещениях можно увидеть гобелены из шерсти, а залы, предназначенные для приемов, по большей части украшены шелковыми гобеленами, но без золотого шитья. Ничего удивительного, ведь даже королям приходится считать деньги.

И в спальне, и в трапезной хорошо натоплено, но душновато, поскольку слуги, в первую очередь, заботятся о тепле, а не о доступе свежего воздуха, который изгоняет тепло и вообще считается вредным для здоровья.

В те времена основной обед подавался в полдень, но при желании король мог перекусить после пробуждения чем-то скромным, вроде холодной говядины с хлебом. Впрочем, к королевскому столу не могло быть подано всего одно блюдо, так что рядом с говядиной стояли баранина и рыба, а в завершение завтрака подавалось что-то сладкое, ведь король Генрих был известным сладкоежкой. При дворе шутили: «Зачем нужно тратиться на дорогие пряности для кухни, если король всем пряностям предпочитает сахар?» Генрих предпочитал завтракать в одиночестве, то есть в обществе своих эсквайров, но если нужно было обсудить с кем-то из приближенных срочные дела, то этот человек приглашался к завтраку и уже с рассвета был наготове, чтобы не пропустить встречу с королем. Дела, обсуждаемые за завтраком, относились к числу наиболее секретных, не предназначенных для чужих ушей. По знаку короля слуги и эсквайры удалялись до тех пор, пока их не позовут. Скромность трапезы вообще не предполагала присутствия посторонних лиц, поскольку взять со стоящего перед ним блюда кусок мяса или хлеба его величество вполне мог самостоятельно. Что же касается кубков, в которые наливалось вино или эль, то они были большими и налитого хватало надолго. Такая важная задача, как обеспечение королевских трапез чистым столовым бельем, находилась в введении хранителя королевского стула, отвечавшего и за нательное белье короля, и за столовую посуду (для короля она делалась не только из серебра, но и из золота). Надо ли уточнять, что в некотором смысле, исходя из своей близости к его величеству, хранитель королевского стула пользовался бо́льшим влиянием, нежели лорд-канцлер? Особого внимания короля удостаивалась длинная, расшитая тюдоровскими розами, салфетка, которой покрывали столовые приборы его величества. Если на этой салфетке обнаруживалось хоть малейшее пятнышко, то она летела на пол вместе с приборами и хлебом, который выставлялся на столе в первую очередь. Ложки и вилки Генриха VIII представляли собой единое целое – с одной стороны это была ложка, а с другой торчали два вилочных зубца. Король считал такой прибор более удобным, чем раздельные ложку и вилку. Многие аристократы вообще не пользовались вилками, пришедшими в Англию из далекой Византии через Италию, поскольку два зубца ассоциировались у них с рогами дьявола, но для Генриха удобство стояло выше предрассудков – лучше накалывать мясо вилкой, чем пачкать руки. По представлениям того времени, король Генрих был изрядным чистюлей, никогда не пренебрегавшим омовением рук и тела, и если бы Анна Клевская придерживалась тех же правил, то… Ну, тут все понятно, дальше тему омовений, пожалуй, можно и не развивать.

Иногда в романах или сериалах Генриха VIII изображают плохо воспитанным человеком, который хватает еду руками, а кости, недолго думая, бросает на пол. Судя по дошедшим до нас сведениям, второй король из дома Тюдоров обладал хорошими манерами, предпочитал пользоваться уже упомянутой вилкой, а кости складывал на особую тарелку, благо недостатка в посуде у него не было. Если что-то из еды, например пирожное, приходилось брать руками, то после король омывал пальцы в чаше с душистой водой и вытирал подаваемой ему салфеткой. Перед началом трапезы тоже полагалось омыть пальцы, ведь хлеб, многие сладости и фрукты брались руками. Описания официальных обедов, на которых подаваемые блюда исчислялись не только десятками, но и целыми сотнями, создают впечатление, будто без дюжины перемен король не трапезничал, но парадное следует отличать от непарадного – наедине с собой Генрих вполне мог перекусить куском холодной говядины или хлебным пудингом. Но, конечно же, то был не простой пудинг, которым питались йомены[69], – в королевский вариант в изобилии добавляли мед, орехи, кусочки сушеных фруктов, готовили его на сливочном масле и смягчали элем. По сути, то был уже не пудинг, а что-то вроде современного диетического торта без крема (да, «торт без крема» звучит абсурдно, но тем не менее подобные «торты» существуют).

Сегодня король не уезжает на охоту (середина весны с присущей ей распутицей не время для охоты) и не намерен предаваться с утра другим развлечениям. Он настроен серьезно, тем более что за последнее время накопилось много дел, требующих его внимания. Из личной столовой, которая также называется «малой», король направляется в расположенный рядом кабинет. Обычно кабинеты принято украшать портретами знаменитых людей или какими-либо диковинками, но Генрих предпочитает им собственные охотничьи трофеи, и это правильно, поскольку все, что напоминает о победах (в данном случае – над дикими зверями), настраивает короля на нужный деловой – победительный – лад. Трофеи не единственное украшение кабинета – по потолку вьется позолота, а стены расписаны картинами на библейские темы. В двух высоких книжных шкафах хранятся самые дорогие книги, которые король предпочитает иметь перед глазами, а также те книги, которые его величество любит перечитывать. Королевский библиотекарь регулярно представляет вниманию короля книги, изъятые при ликвидации того или иного монастыря, которые могут заинтересовать его величество. Многие из придворных завидуют библиотекарю, который живет на полном казенном довольствии, получая вдобавок десять фунтов в год и королевские одежды, которые его величество щедро раздаривает своим приближенным. Дело не столько в деньгах и подарках, сколько в спокойной жизни – библиотекарь, в отличие от многих других, не рискует навлечь на свою голову гнев короля. Важно, чтобы в библиотеке был порядок и не было губительной для книг сырости, а уж с этим королевский библиотекарь и его помощники справляются хорошо.

Письменный стол короля, сделанный из каштана, отделан красным бархатом и позолоченной кожей, но главным его украшением служат разнообразные миниатюры. Среди изображений, конечно, присутствует королевский герб. Стол соответствует как внешности, так и характеру своего владельца – он крупный, массивный, крепкий, как король, и в нем много потайных отделений, совсем как в душе короля, славящегося своей загадочной непредсказуемостью.

За чтением писем, выслушиванием докладов и диктовкой время летит быстро. Незадолго до полудня секретарь напоминает его величеству, что близится время обеда. Отдав несколько последних распоряжений, король выходит из кабинета, идет облегчиться, а затем следует в трапезную, благо обед сегодня не торжественный, иначе бы он проходил в расположенном поблизости приемном зале. Королева Джейн, сославшись на недомогание, решила обедать в личных покоях, о чем королю сообщает одна из фрейлин королевы. Король велит передать ее величеству, что посетит ее после обеда. Королева уже третий месяц пребывает в ожидании, и король надеется, что уж на сей раз Господь непременно пошлет ему наследника, чтобы престол, завоеванный отцом короля, не попал бы в чужие руки.

Сегодня разделить с королем трапезу приглашены архиепископ Кентерберийский Томас Кранмер и епископ Даремский Катберт Тансталл. Первому король благоволит, а второму не очень, а сами приглашенные относятся друг к другу, мягко говоря, без особой приязни, но его величество иногда не прочь позабавиться, сводя вместе каких-нибудь «непримиримых друзей», а кроме того, архиепископа Кранмера иногда полезно «щелкнуть по носу», напомнить ему, что он не является «единственной свечой, горящей во мраке». Епископы держатся напряженно, а его величество, словно бы не замечая этого напряжения, заводит разговор о мятежных «пилигримах», доставивших короне столько беспокойства[70]. Обоим епископам эта тема неприятна – Тансталла подозревают в скрытых симпатиях к католикам, а для Кранмера восстание «паломников» стало ударом, от которого он пока еще не смог оправиться. Но обоим приходится слушать короля, отвечать на его вопросы и пробовать те блюда, которые рекомендует отведать его величество. Королю нравится играть роль гостеприимного хозяина, а также нравится лишний раз подчеркнуть, что его кухня – лучшая из лучших, так что каждая рекомендация сопровождается хвалебными словами.

Согласно принятым традициям, первыми подавали супы, и сегодня то был гороховый суп с говядиной. Горох разваривали в кашу, как любил король, а перед снятием с огня суп приправляли чесноком и перцем, причем и того и другого должно было быть с избытком. После на стол подали каплунов, фаршированных свининой и луком, жареную свинину под французским соусом и баранину с тушеной капустой. Король отдал предпочтение баранине, которую нахваливал своим сотрапезникам, и потому два других блюда остались нетронутыми. С обильного королевского стола ничего не пропадало – то, что не было съедено его величеством и его сотрапезниками, доставалось слугам. Запив баранину элем, король велел подавать десерты, в роли которых сегодня выступали засахаренные вишни, тушенная в меде морковь, заварной крем с орехами и розовыми лепестками, любимые королем пирожные с начинкой из сладкого творога и модные у французов сыры, которые король не очень-то жаловал, но держал в меню, следуя просвещенным европейским традициям.

Скромность сегодняшней трапезы словно бы намекала приглашенным на то, что их удостоили высшего доверия – отобедать с королем по-свойски, без излишних церемоний. Оба епископа ушли впечатленными, каждый в глубине души считал, что король оказал честь именно ему, а не его коллеге, приглашенному просто «за компанию».

После обеда король ненадолго уединился в часовне, чтобы возблагодарить Господа за его милостивые дары, а затем проследовал в покои королевы, украшенные столь же богато, как и королевские. У королевы его величество провел около двух часов, беседуя на разные необременительные темы. В завершение своего визита король коснулся рукой живота супруги, в котором зрела новая жизнь, и с уверенностью сказал, что на сей раз его осчастливят сыном. Королева Джейн улыбнулась в ответ, давая понять, что она разделяет эти надежды и, со своей стороны, готова сделать все возможное для того, чтобы они претворились в жизнь.

От королевы его величество проследовал в свою спальню, где изволил почивать до ужина, который сегодня был подан позднее обычного – в шестом часу, потому что король заспался. Королева Джейн нашла в себе силы выйти к ужину, так что королевская чета трапезничала вдвоем (слово «наедине» здесь не к месту, поскольку вблизи всегда находилось несколько слуг). Король сказал супруге все, что хотел, во время послеобеденного посещения, так что ужин прошел в молчании, изредка прерываемом отдельными замечаниями. С учетом келейности трапеза получилась скромной – густой суп из телячьих ножек для короля, легкий куриный суп для королевы, пряная говядина в красном вине, жаренные на вертеле цыплята, баранина с сушеными сливами, три вида пирожных, орехи в меду и персики, выращенные королевским садовником в оранжерее. Персики были несладкими, но королю не столько нравился вкус, сколько сознание того, что заморские южные плоды могут быть выращены в Лондоне. А сладость не так уж и важна, ведь всегда можно посыпать еду сахаром, как это любит делать сладкоежка-король.

После ужина его величество снова побывал в часовне, а затем проследовал в свои покои и велел пригласить к нему фрейлину Элисон Ноллис, известную своим мелодичным голосом. Некоторое время король аккомпанировал на лютне пению леди Ноллис, а затем в королевских покоях наступила тишина, которую никто из придворных не осмеливался нарушить без зова. В десятом часу леди Ноллис ушла, а его величество распорядился приготовить горячую ванну. Медная ванна огромных размеров, в которой король мог чувствовать себя свободно, стояла в комнате, примыкавшей к королевской спальне с севера. Несмотря на предостережения лекарей, которые считали частое мытье в горячей воде опасным для здоровья, поскольку через открывшиеся от тепла поры в организм могли проникать болезни, его величество принимал ванну раз в два-три дня и находил ее крайне полезной, поскольку, по его мнению, горячая ванна благоприятствовала спокойному сну.

Переодевшись с помощью эсквайров в тонкую льняную рубашку, предназначенную для купания, король погружался в ванну. В воду добавлялись ароматные травяные настои, а после ванны эсквайры смазывали тело его величества розовым маслом, которое король любил не только из-за его приятного запаха, но и потому, что роза была эмблемой Тюдоров. Иногда его величество засиживался в ванной подолгу и придворным приходилось подливать горячей воды. Если ванна принималась вечером, то после нее короля облачали в ночную сорочку, поверх которой надевался теплый халат, а на голову – колпак, подбитый гусиным пухом.

Пока его величество принимал ванну, слуги готовили королевскую постель, которая днем находилась в разобранном виде для проветривания. Каждый вечер постель короля застилалась чистым бельем, причем предварительно ее внимательно осматривали – следовало убедиться, что в матрасах и между ними не спрятался какой-нибудь злоумышленник. Самый толстый нижний матрас, плотно набитый соломой, несколько раз протыкали кинжалом. После того, как постель была готова, рядом с ней ставили ночную вазу. Готовая постель не оставалась без присмотра – один грум находился в спальне до прихода его величества и у входа тоже стояла стража.

Сегодня процедура отхода его величества ко сну получилась упрощенной, ведь в ночную рубашку король облачился после принятия ванны. Оставалось только сменить халат и шапочку, надетые после принятия ванны на более легкую бархатную мантию и бархатный же чепец. Последней процедурой стала чистка зубов посредством куска тонкой льняной ткани. Прополоскав рот, его величество пожелал сыграть в домино с хранителем королевского стула и выиграл один фунт, после чего заснул довольным. Так прошел еще один из многих дней доброго короля Генри, да хранит его Господь вместе со всем королевством!

Принц Эдуард родился 12 октября 1537 года в Хэмптон-корте. Его мать, королева Джейн, успела порадоваться появлению сына на свет и принять участие в его крестинах, состоявшихся 15 октября (кстати говоря, крестной матерью принца стала его старшая сестра Мария). Осчастливленный король Генрих пожаловал сыну титулы герцога Корнуольского и графа Честера. Все было хорошо, и всеобщая радость царила в благословенном английском королевстве, но в ночь на 24 октября королева Джейн скончалась, как можно предположить, – от послеродовой инфекции. Король Генрих переживал смерть своей любимой жены так же сильно, как радовался рождению сына. Подданные короля тоже были рады, поскольку рождение наследника указывало на то, что Господь доволен королем, а также обещало в будущем спокойную передачу власти от отца к сыну. Очень часто, говоря о том, кто победил или проиграл в борьбе за престол, историки упускают из виду одно очень важное обстоятельство – те бедствия, которые эти войны приносили простым людям. Память о противоборстве Ланкастеров и Йорков еще была свежа, и повторения тех событий никому не хотелось.

Рождение Эдуарда упрочило позиции при дворе старших братьев его матери – Эдуарда Сеймура и Томаса Сеймура. Генрих благоволил своим шуринам, но не возносил их слишком высоко, при нем Эдуард не поднялся выше лорда-адмирала, а Томас стал лордом – смотрителем Пяти портов[71] (раньше эта должность называлась «Хранитель побережья»). Надо сказать, что братьям Сеймурам повезло дважды – во-первых, их сестра подарила королю здорового сына-наследника, а во-вторых, она ни разу не навлекла на себя гнев своего грозного супруга. Мы еще вернемся к Сеймурам, но пока что их можно оставить в стороне.

Считая Эдуарда «самой большой драгоценностью королевства», король Генрих уделял большое внимание всему, что было связано с принцем, начиная с условий его быта и заканчивая воспитанием. Бытовые условия можно охарактеризовать двумя словами «роскошь и чистота», а заботы об Эдуарде на первых порах были поручены Маргарет Брайан, достойной и проверенной женщине, начинавшей службу при дворе во фрейлинах у Екатерины Арагонской. Маргарет нянчила принцесс Марию и Елизавету, а также незаконнорожденного сына короля – Генриха Фицроя, так что лучше и опытнее нее найти было невозможно. Происхождение Маргарет было благородным, с примесью королевской крови – ее прабабка по отцовской линии Анна Глостерская была внучкой короля Эдуарда III Плантагенета (а также Маргарет приходилась теткой по материнской линии обеим казненным женам Генриха VIII – Анне Болейн и Екатерине Говард).

Маргарет Брайан была няней, хотя и называлась гувернанткой. Няни заботились о детях на протяжении первых трех лет жизни, а затем их сменяли «настоящие» гувернантки, в обязанности которых входило воспитание их подопечных. Такой гувернанткой для принца Эдуарда стала Бланш Милборн, которая прежде состояла при принцессе Елизавете (Бланш тоже будет связана родственными узами с королевской семьей, когда ее дальняя родственница Екатерина Парр станет шестой женой Генриха VIII).

Для своего времени король Генрих был весьма сведущим по части гигиены, несмотря на то что этой науки в XVI веке еще не существовало. Покои маленького принца содержались в еще бо́льшей чистоте, чем королевские, во всяком случае полы, стены и даже потолки мылись здесь как минимум дважды в день. Доступ к принцу был ограничен узким кругом лиц, причем они должны были быть полностью здоровы и не иметь свежих контактов с больными – то, что болезни могут передаваться от одних людей к другим, знали с давних пор. Да и Хэмптон-корт был избран в качестве резиденции принца из гигиенических соображений – воздух здесь был гораздо чище, чем в столице.

Принц рос, не зная ни в чем отказа. На содержание двора Эдуарда в первые годы его жизни ежегодно уходило около шести с половиной тысяч фунтов. «Конвертируя» деньги былых времен в современные, высокой точности добиться невозможно, проще будет сказать, что в Лондоне, самом дорогом городе Англии, фунт говядины в то время стоил три пенса[72]. Когда принц подрос, расходы на содержание его двора выросли еще примерно на тысячу фунтов. Историки любят цитировать леди Маргарет Брайан, которая в марте 1539 года писала в отчете, предназначенном для канцлера казначейства, государственного секретаря и лорда – хранителя Малой печати Томаса Кромвеля следующее: «Милорд принц пребывает в добром здравии и веселом расположении духа; хотела бы я, чтобы его величество король и вы, ваша светлость, могли видеть его прошлым вечером – менестрели играли, а его высочество танцевал так весело, что не останавливался ни на мгновение».

Верховное руководство двором принца Эдуарда было поручено Уильяму Сидни, заслужившему рыцарское звание на полях сражений. В 1517 году тридцатипятилетний сэр Уильям стал оруженосцем Генриха VIII и зарекомендовал себя настолько хорошо, что спустя двадцать лет король поручил его попечению своего наследника. Это выглядело логично, в отличие от замены сэра Уильяма на Ричарда Пейджа, в свое время пользовавшегося доверием Анны Болейн настолько, что его причислили к сонму любовников казненной королевы. К счастью, Пейджу удалось оправдаться и сохранить голову на плечах, но от двора его с позором изгнали. Но в 1537 году непредсказуемый в своих поступках король Генрих вдруг вспомнил о Пейдже и назначил его на должность главного шерифа Суррея,[73] а впоследствии сделал камергером[74] принца. Можно предположить, что Пейджу составил протекцию муж его падчерицы Анны Эдуард Сеймур.

Четырехлетнего Эдуарда один из современников описывал как красивого, упитанного и весьма высокого для своего возраста ребенка, у которого правое плечо было немного ниже левого. Примечательно, что такой же недостаток имелся и у старшего дяди принца по материнской линии Эдуарда Сеймура, так что не исключено, что оно было наследственным в роду.

В шестилетнем возрасте принц Эдуард начал учиться всерьез под руководством епископа Ричарда Кокса, королевского капеллана. В скором времени принцу назначили еще одного наставника – известного своей ученостью Джона Чика, которому предстояло обучать Эдуарда Священному Писанию, языкам, философии и прочим гуманитарным наукам. Помимо благородной латыни, международного языка образованных людей того времени, принц изучал французский, испанский и итальянский языки. Гуманитарные науки дополнялись геометрией, которую невозможно было изучать без знания математики, и ознакомлением с азами управления государством. При разных дворах к воспитанию наследников престола подходили по-разному, но Генрих VIII хотел дать сыну образование не хуже того, что получил сам, а по возможности – и лучше. По свидетельству современников, принц отличался прилежанием в учебе и демонстрировал впечатляющие успехи по всем предметам (впрочем, кто мог позволить себе иной отзыв о наследнике престола, особенно с учетом характера его отца?). Большое участие в судьбе пасынка принимала последняя жена Генриха VIII Екатерина Парр, стремившаяся, насколько это было возможно, заменить матерей всем детям своего мужа.

Религиозное обучение Эдуарда, разумеется, проводилось по протестантскому канону и было настолько глубоким, что на двенадцатом году жизни принц написал трактат о папе римском, в котором весьма аргументированно сравнивал главу католической церкви с Антихристом. Но при этом в детстве принц-протестант участвовал в мессах и поклонялся мощам и изображениям святых – подобное смешение канонов было в обычае того переходного времени. Дошедшее до нас письменное наследие Эдуарда показывает, что он обладал хорошим слогом и умел четко формулировать свои мысли, а это служит признаком не только образованного, но и умного человека.

1 июля 1543 года в Гринвиче был подписан мирный договор между Англией и Шотландией. Этот договор должен был положить конец вражде, длившейся на протяжении двух с половиной веков. Генрих решил закрепить союз браком между принцем Эдуардом и шотландской королевой Марией, дочерью Якова V Стюарта. Принцу шел шестой год, а королеве не исполнилось и года, но возраст жениха и невесты не мог служить препятствием для того, чтобы соединить две короны. Регент Шотландии Джеймс Гамильтон, граф Арран ратифицировал договор вскоре после его подписания и того же был вправе ожидать от короля Генриха, от которого, собственно, и исходила инициатива заключения династического брака. Однако Генрих не торопился с ратификацией, поскольку решил выжать из своего успеха (победы над шотландцами в сражении при Солуэй-Моссе в 1542 году)[75] как можно больше пользы. Генрих VIII требовал отправки королевы Марии к его двору и официального разрыва давнего союза между Шотландией и Францией. Эти требования привели к перевороту в Шотландии, в результате которого к власти пришла профранцузская партия архиепископа Сент-Эндрюсского, кардинала Дэвида Битона, которого граф Арран был вынужден назначить канцлером вместо англофила Арчибальда Дугласа, 6-го графа Ангуса. 11 декабря 1543 года шотландский парламент заявил о непризнании Гринвичского договора… Превосходный шанс на объединение двух соседствующих государств был упущен, упущен по вине английского короля, которому, во-первых, не стоило предъявлять шотландскому правительству чрезмерные требования, во-вторых, следовало лучше поддерживать своих шотландских сторонников. Впрочем, положение можно было бы выправить мирным путем при помощи подкупов и посулов, но король Генрих избрал путь меча, а не переговоров. В апреле 1544 года он приказал Эдуарду Сеймуру совершить поход на Шотландию и «предать все огню и мечу, сжечь город Эдинбург, разрушить и осквернить его, разграбить и забрать все, что возможно, дабы [у шотландцев] навсегда осталась память о Божьей каре, обрушившейся за их ложь и предательство». Эта кампания, превосходившая по жестокости все войны англичан с шотландцами, вошла в историю под названием «Грубого сватовства». Закончилась она предсказуемо – на помощь шотландцам пришли французы и в июне 1551 года между Англией и Шотландией был заключен новый мирный договор. Англичане остались ни с чем, а шотландцы воспрянули духом, сумев в очередной раз отстоять свою независимость. Начал «Грубое сватовство» король Генрих, а закончилось оно уже при короле Эдуарде, получившем шестой порядковый номер. Но Эдинбург англичанам все же удалось взять и сжечь. Случилось это в мае 1544 года. Что же касается королевы Марии Стюарт, то вместо английского принца она вышла замуж за французского – будущего короля Франциска II. К Марии Стюарт мы еще вернемся, а пока что продолжим рассказ о принце Эдуарде.

У Эдуарда сложились хорошие отношения с обеими старшими сестрами, которые часто посещали брата, и их отец, к концу жизни смягчившийся по отношению к дочерям и восстановивший их в правах престолонаследования, мог только радоваться такому ладу между его детьми. Мария, бывшая на двадцать один год старше брата, относилась к нему скорее по-матерински, чем по-сестрински, а вот Елизавета, разница в возрасте с которой составляла всего четыре года, была для Эдуарда старшей сестрой и заботливым другом.

К слову будь сказано некоторые историки, склонные к рассуждениям в стиле «что было бы, если бы…», считают, что королю Генриху следовало бы передать престол не малолетнему сыну, ставшему игрушкой в руках его властного дяди, а старшей дочери, которой на момент смерти отца шел тридцать первый год – уж Мария бы твердой рукой взялась бы за руль государственного корабля и так далее. Но что толку рассуждать о том, чего не было, особенно с учетом того, что передача престола дочери в обход сына вполне могла бы обернуться еще одной гражданской войной… Впрочем, переход престола к Эдуарду тоже вызывал некоторые опасения среди высших сановников государства, ввиду чего о смерти Генриха VIII, отошедшего в мир иной 28 января 1547 года, было официально объявлено только 31 января. Именно в этот день лорд-канцлер Томас Ризли сообщил парламенту о новом короле Эдуарде VI, взошедшем на престол в возрасте девяти лет и трех месяцев.

За Эдуардом стоял его старший дядя Эдуард Сеймур. Во избежание узурпации власти одним лицом Генрих VIII в своем завещании не стал назначать лорда-протектора (регента) государства, предоставив регентские полномочия шестнадцати душеприказчикам, которым следовало совместно управлять государством до совершеннолетия короля Эдуарда VI. В число душеприказчиков, в частности, входили Эдуард Сеймур, архиепископ Кентерберийский Томас Кранмер, лорд-канцлер Томас Ризли, епископ Даремский Катберт Тансталл и член Суда королевской скамьи[76] Томас Бромли. Однако же Эдуарду Сеймуру посредством подкупа очень скоро, а именно 4 февраля 1547 года, удалось добиться того, чтобы тринадцать душеприказчиков (то есть – подавляющее большинство опекунского совета) назначили его лордом-протектором, единоличным опекуном особы короля. К должности лорда-протектора Сеймур добавил титул герцога Сомерсета, а также назначил себя от лица племянника лордом-казначеем и граф-маршалом[77] – скромность явно не относилась к числу его достоинств.

Сын Эдуарда Сеймура, которого тоже звали Эдуардом, воспитывался вместе с принцем Эдуардом – король Генрих считал обучение в компании сверстников более полезным и хотел, чтобы его сын с малых лет привыкал управлять людьми. Эдуард Сеймур – старший составил весьма нехитрый план, согласно которому королю Эдуарду предстояло взять в жены его старшую дочь Анну, а Эдуард Сеймур – младший должен был жениться на потенциальной наследнице престола леди Джейн Грей. План был хорош, но как известно, любые намерения могут быть разрушены теми, чьи интересы они ущемляют. Младший брат Эдуарда Сеймура – старшего, женившийся на вдовствующей королеве Екатерине Парр, вознамерился составить конкуренцию своему брату… О том, чем закончилось противоборство между дядьями короля, будет рассказано в следующей главе, а в завершение этой хочется остановиться на весьма популярном в былые времена и основательно забытом к наступлению наших дней историческом романе американского писателя Марка Твена «Принц и нищий». Одним из главных героев этого романа является принц Эдуард Тюдор, а другим – мальчик из бедной лондонской семьи по имени Том Кенти. Действие происходит незадолго до смерти короля Генриха VIII. Стечение обстоятельств приводит к знакомству Эдуарда с Томом. Принц проводит Тома в свои покои, где дети шутки ради меняются своими одеждами – Эдуард надевает лохмотья Тома, а тот облачается в дорогой костюм принца.

«Если б я мог когда-нибудь одеться так, как ты, разуться босиком и хоть раз с наслаждением вываляться в грязи, зная, что никто меня не остановит и не станет бранить, я, кажется, мог бы смело отречься от короны.

– А я, милейший мой государь, если б мог хоть раз одеться в такие же платья, какие теперь на вас…

– Неужели это было тебе приятно? Ну, так что ж? Зачем же дело стало? Сбрось с себя твои лохмотья, мальчик, и облекись в этот великолепный костюм! Счастье наше будет скоропреходящим, но тем не менее мы им насладимся. Доставим же себе хоть кратковременное удовольствие, а потом облечемся опять каждый в свои одежды, прежде чем кто-нибудь явится, сюда, чтобы нам помешать.

Несколько минут спустя маленький принц Уэльский облекся в ободранные лохмотья Тома, а маленький принц нищеты красовался в нарядном костюме наследника английского престола. Оба они подошли к большому зеркалу и стали рядом друг с другом. О, чудо! Зеркало донесло им, что никакой перемены как будто и не последовало. Они с изумлением глядели то друг на друга, то на свои изображения в зеркале. Под конец принц воскликнул с недоумением:

– Не требуйте от меня ответа, всемилостивейший государь! Мальчику моего звания неуместно говорить об этом.

– В таком случае я сам скажу напрямик, что у тебя такие же волосы, такие же глаза, такой же голос и манеры, как и у меня. Мы оба одного роста, одинаково сложены и замечательно похожи лицом друг на друга. Если б мы оба остались раздетыми, то никто не мог бы с уверенностью сказать, который из нас ты и который принц Уэльский.»[78].

Дворцовый стражник принимает одетого в отрепья принца за нищего и выбрасывает его из дворца. Том пытается рассказать окружающим о случившемся, но ему никто не верит, в том числе и сам король Генрих VIII. Все думают, что с принцем приключилась душевная болезнь. Подчиняясь обстоятельствам, Том начинает свыкаться с ролью принца, а тот, в свою очередь, вкушает все прелести жизни мальчика из низов общества. Заканчивается все хорошо, как и положено в правильных романах, – принц возвращается во дворец, а Том, которого уже готовили к восшествию на престол после смерти короля Генриха VIII, получает почетный титул королевского воспитанника.

Роман завершается словами: «По тем жестоким временам царствование Эдуарда VI было на редкость милосердным и кротким. И теперь, расставаясь с ним, попытаемся сохранить о нем добрую память».

Да, истинно так – шестилетнее пребывание Эдуарда VI на престоле не было ознаменовано сильными потрясениями и тяжелыми испытаниями для его подданных. Но кто знает, каким бы мог стать этот король, доживи он лет до пятидесяти-шестидесяти. Генрих VIII начинал править тихо-мирно, но остался в истории в качестве одного из самых жестоких английских королей. К счастью или к несчастью (это уж кому как угодно думать), история не знает сослагательного наклонения – что свершилось, то свершилось, а альтернативные варианты годятся только для беллетристики определенного жанра.

1 февраля 1547 года высшая знать королевства присягнула Эдуарду как новому своему королю, а 20 февраля, на четвертый день после похорон Генриха VIII, Эдуард VI был коронован в Вестминстерском аббатстве. Во время коронации архиепископ Кранмер назвал Эдуарда «вторым Иосией»[79] и призвал его продолжить реформу англиканской церкви, дабы полностью «изгнать тиранию римских епископов из сердец подданных». Увы, библейский Иосия правил более тридцати лет, а Эдуарду VI судьба отвела всего шесть лет правления, точнее – шесть лет пребывания на престоле, поскольку почти все это время за короля правили другие люди.

Король умер, да здравствует король!

Эдуард VI стал третьим правителем из дома Тюдоров и последним из мужчин в этой недлинной, но очень яркой династии английских королей.

Герцог Сомерсет начал с того, что сильно урезал расходы королевского двора. Нужны были деньги на продолжение войны с Шотландией и, вообще, та роскошь, которая расцвела пышным цветом при Генрихе VIII, казалась лорду-протектору чрезмерной. И не только лорду-протектору… Но при этом герцог не отказал себе в удовольствии присвоить часть роскошных нарядов покойного короля, а заодно и наложил руку на его личную казну, короче говоря, вел себя так, словно наследником Генриха был он. В этих неблаговидных делах герцогу помогал хранитель королевского стула сэр Энтони Денни, влияние которого в последние годы жизни короля Генриха стало поистине безграничным. Расположение герцога Сомерсета позволило сэру Энтони остаться на должности хранителя стула и при новом короле, но ненадолго – только на переходный период, пока герцог утверждал свою власть.

Преемником Денни стал Майкл Стэнхоуп, состоявший в родстве с герцогом Сомерсетом, – он был единокровным братом второй жены герцога Анны, урожденной Стэнхоуп. Новый хранитель королевского стула завел при дворе новые порядки – расставил повсюду своих людей, тех, кто был угоден лорду-протектору, ввел режим строгой экономии (даже чересчур строгой, если говорить начистоту) и якобы в целях безопасности короля строго ограничил доступ к его особе, причем эти ограничения касались и сестер короля, и его мачехи Екатерины Парр. В результате Эдуард, не знавший ни в чем отказа и привыкший к широкому кругу общения, к тому, что его окружает множество людей, готовых ему услужить, оказался на положении арестанта, а королевский двор стал похож на тюрьму. Расположение Стэнхоупа имело для придворных гораздо бо́льшую ценность, чем расположение короля, потому их поведение оставляло желать лучшего. Мягко говоря, королевский двор не только потускнел, но и деградировал.

Женитьба Томаса Сеймура на вдовствующей королеве Екатерине вызвала недовольство и у короля, и у лорда-протектора. Первый расценил это как неуважение к памяти покойного отца, поскольку положенный срок траура еще не истек, а второй – как угрозу своему положению. Между братьями Сеймурами никогда не было особой приязни, вдобавок Томасу надоело находиться в тени своего старшего брата (в частности, он был сильно уязвлен тем, что король Генрих не включил его в регентский совет). Принцесса Мария, которую Томас Сеймур пытался использовать в качестве посредницы при заключении брака с Екатериной (та колебалась и Томас искал средства для того, чтобы эти колебания устранить), демонстративно отдалилась от мачехи, в то время как принцесса Елизавета продолжала поддерживать с ней отношения. Елизавета восприняла историю с браком философски – что случилось, то случилось, и нужно это принять, еще она понимала, что союз с Томасом Сеймуром был для тридцатипятилетней Екатерины последним шансом, ее «лебединой песней». Кроме того, Елизавете Томас Сеймур нравился, как мужчина. Принцессе шел четырнадцатый год, и по меркам того времени она считалась вполне взрослой для романтических отношений. Гувернантка Елизаветы Кэт Эшли, которая тоже была влюблена в Томаса Сеймура и сыграла в его судьбе роковую роль, рассказывала впоследствии на дознании о тех знаках внимания, которые Томас оказывал Елизавете, о том, как Екатерина поручила ей приглядывать за мужем и падчерицей, а также об обстоятельствах, приведших к разрыву между Екатериной и Елизаветой, – первая застала вторую в объятьях Томаса Сеймура. Принято считать, что роман между Томасом и Елизаветой не успел зайти слишком далеко и принцесса сохранила свою девственность, но многие историки склонны сомневаться в этом. Впрочем, не так уж и важно, перешагнул ли Томас запретные границы. Важно то, что после смерти Екатерины, которая, как уже было сказано выше, скончалась в сентябре 1548 от родильной горячки, Кэт Эшли начала внушать Елизавете, что теперь-то она сможет добиться желаемого, то есть – выйти замуж за Томаса Сеймура. Кэт имела на Томаса свои виды и ей хотелось быть подле него, а это могло случиться только в случае брака Томаса и Елизаветы.

Уяснив, что принцесса не против брака, Томас решил убить одной стрелой двух птиц – жениться на потенциальной наследнице престола и стать опекуном короля Эдуарда, сместив своего брата. Брак с Елизаветой открывал перед Томасом Сеймуром широкие перспективы. Если герцог Сомерсет мог рассчитывать только на то, чтобы сделать короля своим зятем, выше этого предела он подняться не мог, то Томас, при удачном стечении обстоятельств, мог стать королем-консортом – чувствуете разницу? Короче говоря, герцог Сомерсет был узурпатором, который крепко держал юного короля Эдуарда в своих цепких руках, но при этом не посягал на его жизнь, а Томасу Сеймуру, в случае женитьбы на Елизавете, было выгодно устранение короля Эдуарда и принцессы Марии. Амбиции Томаса Сеймура имели под собой почву – Томас пользовался определенным влиянием в придворных кругах, которое непременно возросло бы в случае женитьбы на принцессе Елизавете, ему, как лорду-адмиралу, подчинялся английский флот, кроме того, он сумел договориться с пиратами, орудовавшими на западном побережье. В обмен на поддержку мятежа пиратам была обещана полная свобода действий… Над головой одиннадцатилетнего короля, поглощенного изучением протестантской теологии, сгущались нешуточные тучи. К концу 1548 года обстановка при английском дворе стала предгрозовой – вот-вот должна была грянуть буря.

К чести герцога Сомерсета нужно заметить, что он попытался дать своему мятежному брату шанс оправдаться, для чего созвал заседание Тайного совета, на которое Томас не явился. К компромиссу с братом герцога подталкивал не только голос крови, но и голос разума, ведь удар по одному из Сеймуров неизбежно ослаблял позиции всего клана. Но после того, как Томас продемонстрировал намерение идти ва-банк, у герцога Сомерсета не оставалось другого выбора, кроме как покончить с братом, ведь из двух зол умному человеку положено выбирать наименьшее.

В ночь на 16 января 1549 года Томаса Сеймура схватили во дворце Хэмптон-корт при попытке проникнуть в королевские покои. В руке у Томаса был заряженный пистолет, из которого он чуть раньше застрелил одного спаниелей короля, а также при нем были обнаружены дубликаты ключей от покоев. История с попыткой похищения короля выглядит безумной авантюрой – ну как можно было надеяться провернуть такое дело в одиночку? Но нужно принять во внимание, что к тому времени Томас Сеймур успел завоевать расположение короля Эдуарда. Точнее, не завоевать, а купить – герцог Сомерсет довел короля до того, что ему приходилось лично изыскивать средства на свои нужды, и вечно открытый кошелек Томаса Сеймура был его величеству весьма кстати. Авантюрист Томас мог рассчитывать на то, что ему удастся убедить короля следовать за собой. «Жизнь вашего величества в опасности, и я пришел для того, чтобы препроводить вас в безопасное укрытие» или что-то вроде этого. Однако нельзя исключать и того, что Томаса заманили в Хэмптон-корт ночью при помощи какой-то уловки, а пистолет и ключи от королевских покоев добавили к тому, что было при нем, уже после задержания. Но, так или иначе, лорд-адмирал оказался в Тауэре.

В ходе следствия, устроенного Тайным советом, в числе прочих лиц была допрошена и принцесса Елизавета, которая твердо заявила, что при всех своих симпатиях к кому бы то ни было она не стала бы принимать никаких важных шагов без согласия совета, и что она ничего не знала о преступных замыслах Томаса Сеймура. Показания Кэт Эшли и казначея принцессы Томаса Парри подтвердили благоразумие Елизаветы, к которой, помимо всего прочего, был сильно привязан король Эдуард. Елизавета не пострадала, но эта неприятная история наложила отпечаток на всю ее дальнейшую жизнь. Елизавете будет уделено внимание в свое время, а пока что речь идет о короле Эдуарде и о той борьбе, которую устроили вокруг него братья Сеймуры.

Томасу Сеймуру предъявили обвинение в государственной измене по тридцати трем пунктам. Впрочем, для казни, состоявшейся 20 марта 1549 года, было бы достаточно и одного пункта, одного факта задержания при тайной попытке проникнуть в королевские покои с оружием в руках.

В октябре того же года в Тауэр угодил герцог Сомерсет, амбиции которого начали чрезмерно беспокоить остальных членов Тайного совета. Заговор против лорда-протектора возглавил Джон Дадли, граф Уорик и будущий 1-й герцог Нортумберлендский. Дадли был одним из приближенных Генриха VIII и продолжал верно служить его сыну, причем, в отличие от герцога Сомерсета, лорд Дадли считал, что юного короля нужно привлекать к решению государственных дел, чтобы, по достижении совершеннолетия, он был бы способен править самостоятельно.

Поняв, что Тайный совет целиком настроен против него, лорд-протектор увез короля в хорошо укрепленный Виндзорский замок и издал прокламацию, в которой говорилось, что король и государство находятся в опасности. Король Эдуард чувствовал себя в Виндзоре как в тюрьме, и в герцоге видел не благородного спасителя, а сурового тюремщика. 11 октября Сеймур был арестован по решению Тайного совета. В своих записях король Эдуард обвинил старшего дядюшку в неумеренных амбициях, тщеславии, необоснованном развязывании войн с Шотландией и Францией, вольном обращении с королевским имуществом, самонадеянности и прочих грехах.

Несмотря на крайне отрицательное отношение короля к герцогу Сомерсету, лорд Дадли, ставший не лордом-протектором, а «всего лишь» лордом – председателем регентского совета, предпочел обойтись без крайностей – он сохранил герцогу жизнь, а вскоре вернул ему свободу и членство в Совете. Лорд Дадли рассчитывал на то, что герцог усвоит преподанный ему урок, но герцог счел милость за слабость и начал плести интриги против Дадли. В октябре 1551 года герцог Сомерсет снова угодил в Тауэр по обвинению в государственной измене, а именно – подготовке к смене правительства. 22 января 1552 года герцог был обезглавлен, а в дневнике-хронике короля Эдуарда появилась следующая запись: «Герцогу Сомерсету отрубили голову на Тауэр-хилл[80] между восемью и девятью часами утра». Обращает на себя внимание не сама информация, а лаконично-бесстрастная форма ее подачи, словно бы речь шла не о родном дяде-опекуне, а о совершенно постороннем человеке. Впрочем, дневниковые записи Эдуарда вообще отличаются простотой стиля, сразу становится ясно, что они сделаны рукой истинного протестанта, противника «словесной роскоши».

Долгое время в британской историографии доминировала точка зрения, согласно которой герцог Сомерсет рассматривался в качестве мудрого правителя, едва ли не спасителя Отечества, которое едва не погубили безрассудство и расточительство короля Генриха VIII, а лорд Дадли выставлялся коварным интриганом, шедшим на поводу у своих амбиций и нисколько не заботившимся о благе государства. Но с семидесятых годов прошлого века навешенные ярлыки поменялись местами. Теперь эгоистичным интриганом принято считать герцога Сомерсета, а спасителем отечества – лорда Дадли, которому в октябре 1551 года был пожалован титул герцога Нортумберлендского.

После свержения герцога Сомерсета король Эдуард получил возможность набрать в придворный штат угодных ему людей, которые, разумеется, были разбавлены людьми лорда Дадли. Также лорд Дадли привлек Эдуарда к участию в заседаниях Тайного совета. Ранняя смерть Эдуарда не позволяет судить о том, насколько хорошо он был подготовлен к самостоятельному правлению, но один из современников писал о том, что лорд Дадли тайно посещал Эдуарда по ночам и давал ему инструкции относительно того, что нужно было сказать на предстоящем заседании. Таким образом лорд убивал двух птиц одной стрелой – навязывал королю свое мнение и показывал всем, что он, в отличие от герцога Сомерсета, считается с мнением его величества.

Известно, что перед смертью лорд Дадли перешел в католицизм, но с учетом обстоятельств – произошло это в правление королевы Марии, когда лорд ждал смертного приговора, – подобная метаморфоза не выглядит искренней, скорее всего, лорд надеялся, что возвращение к «истинной вере» сохранит ему жизнь. Но при Эдуарде VI лорд Дадли полностью разделял протестантские взгляды короля и, благодаря его поддержке, Англия продолжила движение по пути протестантизма… Весной 1547 года было издано несколько судебных приказов, подразумевающих очищение церквей от «предметов католического идолопоклонства», – от икон и статуй святых, настенных росписей и прочего, вплоть до витражей. Органы остались в церквях, но играть на них перестали. А 21 января 1549 года парламент принял Акт о единообразии, согласно которому для совершения религиозных обрядов следовало использовать новую «Книгу общих молитв и таинств, а также других церковных обрядов и церемоний по образцу англиканской церкви». Единая «Книга», написанная простым и понятным языком, была очень удобной, но протестанты находили ее слишком традиционной, то есть – слишком католической. Уже в 1552 году в «Книгу» пришлось внести изменения, в правление королевы Марии произошла реставрация католичества, а при Елизавете I, в 1559 году, «Книга» вновь была утверждена парламентом…

С экономической точки зрения правление Эдуарда VI выглядит крайне неблагополучным. Основных причин было три – чрезмерная расточительность короля Генриха VIII, затратные войны с Шотландией и Францией, а также массовое обнищание сельского населения, вызванное политикой насильственного отъема общинных земель и ликвидации общинного землевладения как такового. Отнятые земли отгораживались от наделов, оставшихся у крестьян, отчего эта политика получила название «огораживания земель». Огораживание нельзя считать грабежом в чистом виде, поскольку в большинстве своем английские крестьяне не были собственниками своих земельных наделов, а владели ими на правах аренды. Отъем земель вынуждал крестьян идти работать по найму, но работы на всех не хватало и многие скатывались к бродяжничеству. Разумеется, в такой ситуации часто вспыхивали восстания.

Порча монеты приняла систематический характер. С одной стороны, правительство вроде бы «выкручивалось» из тяжелого положения, снижая содержание золота и серебра в монетах, но, с другой стороны, такой подход подстегивал инфляцию. С 1540 по 1549 год цены выросли более чем на пятьдесят процентов, и непонятно было, что с этим делать. Многие из подданных, не без оснований, связывали невзгоды с правлением «временщиков» и надеялись, что их добрый король Эдуард по достижении совершеннолетия, наведет в стране порядок.

Надо сказать, что, по свидетельству лиц из его окружения, король обнаруживал хорошее знание основ финансовой системы государства. Изучение наук Эдуард продолжал до четырнадцати лет, но в последний год уделял больше внимания не наукам, а занятиям по верховой езде, фехтованию, стрельбе из лука и прочим физическим упражнениям. Освоил король и игру с мячом и ракеткой, столь любимую его покойным отцом. Эдуард был здоровым и крепким юношей, так что физические упражнения доставляли ему большое удовольствие. Также король начал выезжать на охоту, которая служила не только развлечением, но своего рода протокольным мероприятием, дающим возможность пообщаться с нужными людьми в неформальной обстановке. Король получал навыки, необходимые каждому знатному человеку, но некоторые историки усматривают в этом одно из проявлений коварства лорда Дадли, который таким образом якобы пытался отвлечь короля от государственных дел.

На созданном, как принято считать, в 1550 году портрете работы придворного художника Уильяма Скротса[81], который, к слову будь сказано, получал годовое жалованье в размере шестидесяти двух фунтов и десяти шиллингов, более чем вдвое превышавшее жалованье Гольбейна Младшего, на нас смотрит уверенный в себе юноша, отчасти копирующий победительную позу своего отца, изображенного Гансом Гольбейном. Скротс постарался придать взгляду юного короля проницательность и властность, но, между нами будь сказано, не очень-то преуспел в этом начинании. Перед нами – ребенок, царственный, но все же ребенок, поза и выражение лица которого наводят на мысль о его неуверенности в завтрашнем дне. А с чего бы несовершеннолетнему королю, служившему игрушкой в чужих руках, быть уверенным в себе и в своем завтрашнем дне? У всего сущего должны быть предпосылки…

Король в былые времена был не просто правителем государства, но и инструментом (да простится нам это прозаическое сравнение) для заключения династических союзов. Эдуарду прочили в жены то шотландскую королеву Марию Стюарт, то его кузину леди Джейн Грей, то французскую принцессу Елизавету Валуа[82], но король так и умер неженатым и бездетным.

С Джейн Грей у Эдуарда под конец жизни сложились теплые, но при том сугубо дружеские, отношения. В свое время Томас Сеймур рассматривал возможность брака между королем и леди Джейн, но этим планам не суждено было сбыться. К Джейн Грей мы еще вернемся и познакомимся с ней как следует, а пока что нужно сказать, что 21 мая 1553 года, когда король Эдуард болел и состояние его становилось все хуже и хуже, Джейн Грей была выдана замуж за Гилфорда, младшего сына лорда Дадли. А в июне 1553 года умирающий Эдуард подписал «Акт о престолонаследии», закреплявший изменение порядка престолонаследия, установленного Генрихом VIII. Теперь после Эдуарда престол переходил к Джейн Грей, а Мария и Елизавета исключались из числа престолонаследников. Сохранилось написанное и исправленное рукой Эдуарда «Распоряжение о престолонаследии», которое послужило основанием для составления вышеупомянутого акта.

Лорду Дадли, который с 1550 года был фактическим правителем королевства, отчаянно не хотелось, чтобы на престол взошла тридцатисемилетняя Мария, которая не нуждалась в советчиках и опекунах да вдобавок была католичкой. «Запад есть Запад, Восток есть Восток, и им не сойтись никогда» – скажет много позже, в 1889 году, Редьярд Киплинг[83]. Протестанты и католики тоже не могли сойтись вместе и мирно сосуществовать в пределах одного королевства. Установление протестантизма означало гонения на католиков, а реставрация католичества грозила обернуться гонением на протестантов. В верхах общества эти гонения означали тотальную «смену караула» – все мало-мальски важные должности переходили из одних рук в другие. На что мог рассчитывать лорд Дадли в случае воцарения Марии? Лучшим вариантом была бы опала с пожизненным удалением от двора и отъемом значительной части владений, но, скорее всего, лорда-председателя казнили бы по обвинению в государственной измене.

Согласно традиционной точке зрения, порядок наследования престола был изменен королем Эдуардом под влиянием лорда Дадли – женив сына на протестантке Джейн Грей, лорд Дадли уговорил короля назначить Джейн наследницей престола в обход Марии и Елизаветы. Но мы знаем, что Эдуард находился в хороших отношениях со своими старшими сестрами. Став королем, Эдуард в значительной мере отдалился от сестер, вдобавок протестантское окружение принца настраивало его против католички Марии, а Елизавета скомпрометировала себя отношениями с Томасом Сеймуром, но тем не менее между братом и сестрами не было вражды. А еще мы знаем, что Эдуард любил и глубоко уважал своего отца. Сам собой напрашивается вопрос – почему же король Эдуард VI изменил порядок наследования престола, установленный его отцом? Неужели влияние лорда Дадли на короля было настолько велико? Или, может, болезнь настолько ослабила волю Эдуарда, что ему можно было навязать любое решение, даже идущее вразрез с его представлениями?

Разумеется, лорд Дадли имел на короля определенное влияние, да и тяжелая болезнь может подтачивать волю, но для понимания мотивов Эдуарда нужно отставить в сторону личное и сосредоточиться на политике. Эдуард всячески старался укрепить основы протестантской веры. Разве мог он допустить реставрацию католичества, которая неизбежно произошла бы (и произошла) при воцарении Марии? Не мог, однозначно не мог. Кроме того, против Марии, а также против Елизаветы играло их происхождение – обе были рождены в браках, впоследствии признанных недействительными. Да, на закате жизни король Генрих признал Марию и Елизавету своими «полноправными» законнорожденными дочерями, но, как выражаются в народе, «пятно осталось после стирки», а любые пятна подобного рода могут создавать угрозу стабильности правления. Имелась и еще одна причина – ни Мария, ни Елизавета, не состояли в браке, то есть являлись в этом отношении «темными лошадками» – не было известно, за кого они могли выйти замуж, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Если бы Мария перешла в протестантство, то Джейн Грей не оказалась бы на престоле и не заплатила бы своей головой за девять беспокойных дней пребывания на нем. Но Мария была весьма тверда в вопросах веры. В марте 1551 года Мария посетила в Вестминстере Эдуарда – король пригласил сестру на встречу, которая происходила в присутствии членов Тайного совета. Короля и его сановников сильно беспокоил факт открытого посещения Марией католических месс. Пример старшей сестры короля, по выражению самого Эдуарда, «мог вызвать значительные неудобства», и король дал понять, что «более не способен терпеть» подобное поведение. Мария ответила, что не поменяет своей веры и не станет лицемерно скрывать свои убеждения и делать то, что им противоречит. Эдуард напомнил ей, что, как подданная короля, она обязана подчиняться королевской воле, но этот довод не возымел действия. Вскоре после того король Эдуард получил послание от императора Карла V, которому Мария пожаловалась на чинимые ей притеснения. Карл пригрозил Эдуарду войной, если тот не позволит Марии посещать мессу, Эдуард ответил, что законы короля должны соблюдаться всеми его подданными, без исключения, и на том назревающий конфликт между двумя братьями одной сестры был исчерпан. Марии пришлось подчиниться воле своего короля, но, зная ее характер, можно с уверенностью предположить, что она продолжала посещать мессы, но делала это в глубокой тайне.

Мы столько говорим о мессах, служивших «камнем преткновения» между англиканской и католической церквями, но в наши дни далеко не каждый знает, что это такое. Месса – это основная литургическая служба в римском обряде католической церкви. Месса включает в себя начальные обряды, литургию слова, евхаристическую литургию и заключительные обряды. Основу литургии слова составляют чтение Библии и Евангелия, а также проповедь. Во время евхаристической литургии, главной части мессы, совершается таинство претворения хлеба и вина в Тело и Кровь Христа.

В апреле 1552 года король Эдуард заболел оспой, за которой последовала корь (так записано в его дневнике), но благополучно выздоровел. В январе 1553 года Эдуарда настигла новая болезнь, ведущими симптомами которой были кашель и лихорадка. Король и его окружение не испытывали особого беспокойства, поскольку в холодное время года многие болели чем-то подобным. Антибиотиков в те времена не было, ставка делалась на покой, диетическое питание и прием симптоматических средств – успокаивающих, отхаркивающих, жаропонижающих и тому подобных. Разумеется, короля лечили лучшие врачи, но, несмотря на все их старания, болезнь не отступала. К марту того же года состояние здоровья короля ухудшилось настолько, что он совсем перестал выходить из личных покоев. В начале апреля тьму рассеял луч света – король стал чувствовать себя лучше и даже начал выходить на прогулки в Вестминстерский парк. Однако радость была недолгой – в конце апреля король снова слег. Врачей сильно беспокоила мокрота, которую отхаркивал король – она была гнойной, а временами в ней появлялась кровь. Лихорадка сохранялась, вдобавок тело короля покрылось язвами. Не зная, что еще можно сделать, врачи порекомендовали королю переехать в Гринвичский дворец, надеясь на целебное действие здешнего воздуха, но переезд только подорвал и без того истощенные силы короля.

12 мая 1553 года посол Священной Римской империи Жан Шейфве написал в очередном донесении императору Карлу о том, что Эдуард «сильно ослаб… тело его покрылось язвами… можно с уверенностью сказать, что ему уже не суждено выздороветь, настолько плохи его дела». К слову будь сказано, 5 сентября 1551 года Эдуард VI упомянул Шейфве в своем дневнике – имперский посол просил короля разрешить принцессе Марии посещать мессы и ожидаемо получил отказ.

В конце июня Шейфве докладывал об Эдуарде следующее: «Все твердо убеждены, что он умрет завтра, поскольку у него нет сил повернуться и он с трудом может дышать. Тело его более не подчиняется ему, все оно покрыто язвами, ногти и волосы выпадают».

Жан Шейфве немного ошибся с прогнозом, поскольку Эдуард умер 6 июля 1553 года около восьми часов вечера. Последними его словами были: «Я слаб. Господь смилостивился надо мной и принял мой дух».

При вскрытии тела короля было обнаружено поражение легких. Вариантов диагноза три – туберкулез, рак легких или пневмония, осложнившаяся абсцессом легкого. Правда, ходили слухи о том, что король был отравлен принцессой Марией или лордом Дадли, которому не терпелось сделать своего сына королем-консортом, но версия с отравлением Эдуарда выглядит малоубедительной – уж очень сильно течение заболевания и его симптомы отличались от того, что наблюдалось при отравлениях.

Согласно старинному преданию, перед тем как вручить Господу свою душу, король Ричард III проклял Генриха Тюдора и предсказал, что его дому «не будет ни долголетия, ни покоя, ни счастья». По поводу долголетия и покоя других мнений быть не может – Тюдоры правили «всего ничего», менее полутора веков, и их пребывание у власти нельзя назвать спокойным, но вот по поводу счастья однозначно судить нельзя, поскольку Генрих VII, завоевавший корону и сумевший удержать ее в своих руках, вполне может считаться счастливчиком.

8 августа 1553 года Эдуард VI был похоронен в часовне Богоматери Вестминстерского аббатства, построенной по завещанию короля Генриха VII. Соседство могил деда и внука выглядит символичным, ведь дед был первым королем из дома Тюдоров, а внук стал последним, поскольку после него правили только королевы.

Трактовки образа Эдуарда VI сильно разнятся. Одни авторы показывают эгоистичного и избалованного юношу, который стал марионеткой в руках своих опекунов, а другие представляют Эдуарда мудрым отроком, усердно готовившимся к правлению государством. А циники, каких среди историков хватает, называют Эдуарда «тенью великого отца» или «провокатором, устроившим династический кризис». Читатели вправе выбрать тот образ, который им больше понравится, король Эдуард возражать не станет.

Мария была по счету пятым ребенком и третьей дочерью короля Генриха VII и Елизаветы Йоркской. Волею судьбы она оказалась самой младшей из детей королевской четы, которым посчастливилось пережить полный опасностей младенческий возраст. Юная Мария считалась одной из красивейших принцесс Европы. Известный голландский философ Эразм Роттердамский, преподававший в Кембридже греческий язык и богословие и принятый при английском королевском дворе, отзывался о Марии с несвойственной ему восторженностью, говоря, что «природа доселе никогда не сподобилась создать нечто более прекрасное».

В декабре 1507 года Марию обручили с Карлом, сыном бургундского герцога Филиппа I и будущим императором Священной Римской империи. Этот династический союз сулил Англии великие блага, но… Но, как это часто бывает, реальность не спешила соответствовать надеждам – противоположная сторона под разными предлогами откладывала решение вопроса о свадьбе Карла и Марии, кроме того, деды жениха, император Священной Римской империи Максимилиан I и король Фердинанд II Арагонский, за спиной Генриха заключили тайный союз (перемирие) с Францией. Потрясенный таким вероломством, Генрих разорвал помолвку, и, надо признать, поступил совершенно правильно, поскольку существуют поступки, которые ни при каких обстоятельствах нельзя прощать.

У современного читателя, помнящего об «империи, в которой никогда не заходило солнце»[84], может возникнуть закономерный вопрос – почему для европейских монархов союз с Францией выглядел предпочтительнее союза с Англией? Начнем с того, что между Английским королевством и Великой Британией, включавшей в себя Шотландию и множество заморских колоний, нельзя ставить знак равенства. Англия была гораздо слабее Великобритании, а вот Франция в XVI веке была одним из сильнейших европейских государств, как принято говорить – «с большими претензиями».

Старший брат Марии Генрих VIII сумел утереть носы своим несостоявшимся родственникам – в августе 1514 года кардинал Томас Уолси заключил с Францией мирный договор, предусматривавший брак принцессы Марии с недавно овдовевшим королем Людовиком XII, который был на тридцать четыре года старше своей восемнадцатилетней невесты. Изначально Генрих VIII собирался выдать за Людовика свою старшую сестру Маргариту, вдову шотландского короля Якова IV Стюарта, но не сложилось – Людовика больше интересовала юная Мария, а прыткая Маргарита спустя год после смерти мужа вышла замуж за знатного шотландца Арчибальда Дугласа, 6-го графа Ангуса.

9 октября 1514 года Людовик и Мария обвенчались, а 5 ноября Мария была коронована в качестве королевы Франции. К слову будь сказано, одной из ее фрейлин была Анна Болейн. Мария выходила замуж по «долгу рождения», на самом деле пятидесятидвухлетний французский король был ей совершенно неинтересен, кроме того, она была влюблена в Чарльза Брэндона, 1-го герцога Саффолка, близкого друга ее брата Генриха VIII. Соглашаясь на брак с Людовиком, Мария поставила брату условие – если она овдовеет, то сможет снова выйти замуж за того, кто будет мил ее сердцу. Генрих согласился.

Супружество с Людовиком оказалось крайне недолгим – 1 января 1515 года «молодожен» умер, и окружение короля было склонно считать причиной его скоропостижной кончины чрезмерное усердие на брачном ложе. По тем временам, когда все плотское считалось греховным и ставилось ниже духовного, подобная причина была весьма распространенной (вспомним, что смерть принца Артура Тюдора тоже пытались объяснить аналогичным образом). После Людовика французский престол перешел к его двоюродному племяннику и зятю Франциску I, который хорошо относился к Марии и даже предложил ей помощь в заключении нового брака с тем, за кого она пожелает выйти замуж. Но в этом вопросе последним было слово Генриха VIII, который не собирался держать обещание, данное младшей сестре перед заключением брака с французским королем. Представители высшей английской знати, не желавшие возвышения герцога Саффолка, тоже выступали против его женитьбы на принцессе. Дело шло к браку Марии с герцогом Лотарингским Антуаном II или герцогом Савойским[85] Карлом III, но Мария все же вышла замуж за герцога Саффолка, которого король Генрих отправил за ней во Францию. Генрих подстраховался, взяв с герцога обещание не заключать брака с Марией, но голос любви оказался сильнее обязательств. 3 марта 1515 года герцог Саффолк и Мария Тюдор обвенчались во Франции. Тайное венчание вопреки воле короля приравнивалось к государственной измене и грозило потерей голов, но король Генрих хорошо относился к сестре и ее новому мужу, так что все закончилось благополучно. 13 мая 1515 года в Гринвичском дворце состоялась официальная церемония бракосочетания вдовствующей королевы и герцога, для которого Мария стала не то второй, не то третьей женой.

«Не то второй, не то третьей? – могут удивиться читатели. – Что за чушь?» Дело в том, что в 1505 году герцог обручился с Энн Браун, отец которой был губернатором Кале, и в том же году взял в жены леди Маргарет Невилл, недавно потерявшую своего первого мужа. Из-за обручения с Энн Браун, а также по причине близкого родства, брак с леди Маргарет был аннулирован. Энн Браун родила герцогу двух дочерей и умерла в 1511 году, так что брак с Марией Тюдор мог считаться для герцога и вторым, и третьим, если принимать во внимание союз с Маргарет Невилл. Аннулированные браки были «скользким местом» в биографии человека, поскольку одни признавали аннулирование, а другие – нет. На момент бракосочетания герцога и Марии Маргарет Невилл была жива, и потому многие рассматривали этот брак как незаконный, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Для того чтобы окончательно аннулировать брак герцога с леди Маргарет, понадобилось вмешательство кардинала Уолси, которому король Генрих поручил разобраться с этим делом.

В свою очередь, Мария выступила против стремления Генриха аннулировать свой брак с Екатериной Арагонской, ввиду чего отношения между сестрой и братом заметно охладели. Кроме того, Марии не нравилось возвышение ее бывшей фрейлины Анны Болейн, к которой она всегда относилась без особой приязни. В принципе, исходя из того, что в наше время принято называть «сословными предрассудками», Марию можно было понять, ведь королева-выскочка Анна Болейн заняла в придворной иерархии более высокое место, чем она, бывшая принцессой по рождению. Более того – королевские почести начали оказываться Анне еще до того, как она была коронована. Можно представить, с каким удовлетворением встретила бы Мария известие о казни Анны Болейн, доведись ей дожить до этого дня, но Мария до него не дожила – она умерла в июне 1533 года, спустя пять месяцев после того, как Анна стала королевой Англии, и современники считали это событие причиной смерти Марии (от «разбитого сердца» тогда вообще умирали очень часто).

Недаром говорится, что «распри между родителями падают на головы их потомков» – плохое отношение Марии Тюдор к Анне Болейн вызвало аналогичное отношение королевы Елизаветы по отношению к потомкам Марии.

Своему второму мужу Чарльзу Брэндону, герцогу Саффолку Мария родила четверых детей. Их первенец Генри, появившийся на свет в марте 1516 года, прожил всего шесть лет. В июле 1517 года Мария родила дочь, которую назвали Фрэнсис, около 1520 года у Фрэнсис появилась сестра по имени Элеонора, а тремя годами позже родился последний ребенок, которого тоже назвали Генри. Бытует мнение, согласно которому судьба может передаваться вместе с именем. Для Генри-второго оно оказалось справедливым – он умер в детстве, подобно своему брату Генри-первому, только прожил немного дольше, до одиннадцати лет.

Вскоре после смерти Марии пятидесятилетний герцог Саффолк женился на четырнадцатилетней Кэтрин Уиллоуби, своей воспитаннице, которая изначально предназначалась в жены Генри Младшему. Кэтрин родила герцогу двух сыновей – Генри и Чарльза, но они не имеют значения для нашей истории, поскольку в их жилах не было ни капли крови Тюдоров.

Нам важны Фрэнсис и Элеонора, в первую очередь – Фрэнсис, которая в марте 1533 года вышла замуж за Генри Грея, 3-го маркиза Дорсета. Жениху было шестнадцать лет, а невеста была на полгода младше его. Мария Тюдор успела порадоваться счастью своей старшей дочери. Изначально родители планировали выдать Фрэнсис замуж за сына герцога Норфолкского Генри Говарда, графа Суррея, который на тот момент считался самым завидным женихом в королевстве, и никто не мог предположить, что через четырнадцать лет жизнь его оборвет топор палача. Но Генри не устроил размер приданого Фрэнсис Брэндон (довольно, надо признать, скромного), и он женился на другой Фрэнсис, дочери лорда-камергера Джона де Вера, 15-го графа Оксфорда, о владениях которого говорили, что всаднику не объехать их и за месяц (надо сказать, что это было сильно преувеличено). Ну а Фрэнсис Брэндон вместо одного Генри вышла замуж за другого, который тоже угодил на плаху, но уже не по воле короля Генриха VIII, как Генри Говард, а по воле королевы Марии… Поистине, история Англии сложена из отрубленных голов аристократов! Известно, что приданое Фрэнсис выплатил Генрих VIII, не пожелавший, чтобы его племянница выглядела бедной невестой.

Титул маркиза Дорсета Генри Грей унаследовал от своего отца в тринадцатилетнем возрасте. По отцовской линии Генри находился в так называемом косвенном родстве с королевским домом – он был правнуком Елизаветы Вудвилл, жены короля Эдуарда IV, от ее первого брака с ланкастерским рыцарем сэром Джоном Греем из Гроби. Еще при жизни отца Генри был помолвлен с Кэтрин Фицалан, дочерью Уильяма Фицалана, 18-го графа Арундела. Род Арунделов был знатным и влиятельным, но женитьба на племяннице короля Генриха VIII для Генри Грея выглядела гораздо предпочтительнее союза с Арунделами, так что он расторг помолвку с Кэтрин, заплатив за взятое назад слово солидный штраф в четыре тысячи марок[86].

Точнее, штраф выплатила леди Маргарет Уоттон, мать Грея, воспринявшая разрыв сына с Кэтрин Фицалан и его намерение жениться на Фрэнсис Брэндон, мягко говоря, без энтузиазма. Кстати, чета Дорсетов осенью 1514 года была включена в состав свиты, сопровождавшей принцессу Марию Тюдор для бракосочетания с королем Людовиком XII, а в сентябре 1533 года леди Маргарет стала одной из крестных матерей принцессы Елизаветы, дочери Анны Болейн (при английском дворе каждый человек был связан множеством нитей с другими людьми, и порой очень забавно наблюдать за тем, как переплетались эти нити). Добрую женщину тяготила ответственность по опеке семейного имущества, свалившаяся на нее после смерти мужа. Ей хотелось сберечь отцовское наследство для сына в полной целости и потому ее огорчали последствия его «безрассудства» – необходимость выплатить штраф и раскошеливаться на расходы, связанные со свадьбой королевской племянницы. На таком торжестве ожидаемо мог появиться король, который повсюду появлялся в окружении пышной свиты… Ну, тут, пожалуй, все ясно, можно не углубляться в детали.

Герцог Саффолк, которому брачный союз старшей дочери с маркизом Дорсетом был весьма по душе, обязался взять на себя опеку над будущим зятем и заботы о его имуществе, кроме того, в деле принял участие король, против воли которого леди Маргарет пойти не могла. 24 мая 1533 года Генри Грей и Фрэнсис Брэндон обвенчались, а вскоре после этого маркиз Дорсет прислуживал королю во время торжественного обеда, состоявшегося в Тауэре накануне коронации Анны Болейн. Для того чтобы удостоиться подобной чести, маркиз был посвящен в рыцари Бани. В рыцарской иерархии рыцари Бани стояли выше обычных рыцарей, но изначально у них не было своего отдельного ордена, как, например, у рыцарей Подвязки[87] – почетнейший орден Бани появился только в 1725 году, по воле короля Георга I (упоминание бани в названии титула и ордена объясняется тем, что получению рыцарства предшествовало ночное бдение, включавшее в себя очищающий ритуал мытья в бане).

Кстати говоря, молва приписывала расстройство помолвки Генри Грея с Кэтрин Фицалан герцогу Саффолку. Как писал один из современников: «…старый паук [герцог] сплел паутину, в которую попался мотылек [Генри Грей]».

То, что король Генрих способствовал браку племянницы, наглядно показывает, что отношения между ним и его младшей сестрой хоть и охладели, но не были испорчены окончательно. На первый взгляд, чета Грей пользовалась расположением короля. Греи часто бывали при дворе, Генрих называл Фрэнсис и ее младшую сестру Элеонору «любимыми племянницами», но при этом маркиз Дорсет, несмотря на покровительство герцога Саффолка, не занимал никаких видных должностей, ну разве что принимал участие в военных кампаниях, но и на этом поприще ничего не достиг. Герцог очень хотел сделать своего зятя рыцарем почетного ордена Подвязки, но король Генрих упорно не желал оказывать маркизу подобную честь. Маркиз смог вступить в орден только после смерти Генриха, незадолго до коронации Эдуарда, во время которой он, вместе с герцогом Саффолком, отвечал за королевские регалии – скипетр и державу.

Фрэнсис Грей повезло немного больше, чем ее мужу, – она стала фрейлиной последней жены короля Екатерины Парр, с которой была очень дружна. Ни Фрэнсис, ни Элеонора не были включены Генрихом в перечень потенциальных наследников английского престола, в отличие от их дочерей. Короче говоря, не все было так гладко, как могло показаться на первый взгляд. Да и включение внучек Марии Тюдор в порядок наследования престола скорее носило декларативный характер, нежели было проявлением королевского расположения. Генрих хотел подчеркнуть, что в любом случае, даже если ни его сын, ни его дочери не оставят потомства, английский престол останется за Тюдорами, пусть и связанными родством с правящим домом по женской линии.

Первенец четы Грей, получивший имя Генри, умер в младенчестве, второй родилась девочка, которая тоже прожила недолго, а после того Фрэнсис родила троих жизнеспособных дочерей, в 1537 году – Джейн, в 1540 – Екатерину и в 1545 – Марию. Все девочки получили хорошее образование, включавшее в себя изучение древних языков, классической литературы, музыки и живописи. Воспитывались они в строгом протестантском духе. Можно предположить, что именно протестантские взгляды способствовали сближению Фрэнсис Грей с королевой Екатериной Парр. Фрэнсис довольно рано начала выводить свою старшую дочь Джейн ко двору, где та удостоилась покровительства королевы и подружилась со своим кузеном принцем Эдуардом. Ах, если бы только Фрэнсис могла знать, чем закончится эта дружба, то она держала бы дочь как можно дальше от двора… Как метко сказал один из современников Фрэнсис и Джейн, французский филолог и книгопечатник Анри Этьенн: «Si jeunesse savait, si vieillesse pouvait»[88].

К леди Джейн мы еще вернемся, а сейчас нужно сказать, что, несмотря на дружбу с ней, король Эдуард весьма холодно относился к маркизу Дорсету. Принято считать, что неприязненное отношение к маркизу внушил королю лорд-протектор герцог Сомерсет, у которого с маркизом были личные счеты. В частности, пожалование Уильяму Парру, брату королевы Екатерины, титула маркиза Нортгемптона молва объясняла желанием герцога Сомерсета унизить Дорсета, который весьма гордился тем, что был единственным маркизом в королевстве (за неимением других поводов для гордости годился и этот). Можно сказать, что герцог Сомерсет своими руками подтолкнул маркиза Дорсета к союзу со своим младшим братом Томасом Сеймуром. Томас планировал жениться на Елизавете, а короля Эдуарда собирался женить на Джейн Грей. Задумано было хорошо, но не сложилось. Томас Сеймур лишился головы, а маркиз Дорсет был вынужден предложить Джейн в жены Эдуарду Сеймуру – младшему, сыну герцога Сомерсета. Таким образом маркиз хотел доказать свою непричастность к заговору Томаса Сеймура, а, заодно и надеялся на то, что герцог Сомерсет проявит снисхождение по отношению к будущему родственнику. Брак Джейн с Эдуардом не состоялся, поскольку герцог Сомерсет вскоре лишился своего влияния и маркиз Дорсет начал искать покровительства лорда Дадли…

Оставим пока маркиза Дорсета вместе со старшей дочерью, и перейдем к его младшим дочерям.

Екатерина Грей, родившаяся в августе 1540 года, считалась самой красивой из сестер. 21 мая 1553 года Екатерина вышла замуж за Генри Герберта, сына Уильяма Герберта, 1-го графа Пембрука. Уильям Герберт был женат на Анне Парр, младшей сестре шестой жены Генриха VIII. Таким образом, внучка Генриха VIII заключила брачный союз с сыном свояка Генриха VIII. В тот же день Джейн Грей сочеталась браком с Гилфордом Дадли.

Во время конфликта между герцогом Сомерсетом и Джоном Дадли Уильям Герберт, пользовавшийся большим влиянием, поддержал лорда Дадли. Дадли щедро отблагодарил сэра Уильяма за поддержку, пожаловав ему (от лица короля Эдуарда) титулы барона Герберта и графа Пембрука, а также часть земельных владений, конфискованных у герцога Сомерсета. Сложился правящий триумвират, в который помимо Герберта и Дадли вошел Уильям Парр, маркиз Нортгемптон, брат королевы Екатерины и неформальный лидер английских протестантов. Женив сына на сестре будущей королевы Англии, Уильям Герберт укреплял свои позиции, а заодно устанавливал родственные отношения с могущественным лордом Дадли и маркизом Дорсетом, звезда которого наконец-то начала подниматься и могла бы подняться очень высоко…

Скажем прямо и без обиняков – чванливые аристократы, привыкшие к тому, что все их интриги заканчиваются успехом, сильно недооценивали принцессу Марию и не замечали, скорее – не хотели замечать, того потенциала, который сохранила на английской земле католическая вера. Легкомыслие привело их к поражению, причем последствия для всех были разными. Если лорд Дадли и его сын Гилфорд лишились своих голов, то Уильям Герберт, можно сказать, отделался легким испугом. После недолгой опалы он вернулся в Тайный совет и служил королеве Марии, продолжая при этом открыто демонстрировать свою приверженность протестантской вере (несмотря на свое прозвище «Кровавая», королева Мария часто бывала весьма снисходительной).

При Елизавете Уильям Герберт активно участвовал в восстановлении протестантизма и был у королевы на хорошем счету, благодаря чему в 1568 году получил должность лорда – распорядителя королевского двора, но вскоре лишился ее, поскольку навлек на себя подозрения в нелояльности и угодил в новую опалу. В 1570 году Уильям Герберт скончался в возрасте семидесяти лет, оставив титул и владения своему сыну Генри, который развелся с Екатериной Грей еще в 1555 году. Развод получился скандальным и выставил Гербертов не в лучшем свете. Увидев, что Мария побеждает, Уильям Герберт выставил невестку из дома и смог добиться развода, для которого, по сути, не было повода.

Королева Мария прекрасно понимала, что юная Джейн Грей стала игрушкой в руках знатных интриганов, а еще Мария помнила о том, что Фрэнсис Брэндон и ее мать в свое время выступали против развода Генриха с Екатериной Арагонской, и всячески поддерживали несчастную королеву. Поэтому история Джейн не отразилась на судьбах ее матери и сестер – леди Фрэнсис, Екатерина и Мария стали фрейлинами королевы Марии, для чего им пришлось скрывать свои протестантские убеждения. Леди Фрэнсис даже удалось добиться от королевы помилования своего мужа, которому грозило оказаться на плахе. Фрэнсис убедила королеву в том, что организатором и двигателем заговора был Джон Дадли, а маркиз Дорсет оказался среди заговорщиков по воле обстоятельств, но не по зову сердца.

К сожалению, маркиз Дорсет не сделал вывода из сурового урока, преподнесенного ему судьбой. Сумев выйти из воды сухим, он вскоре снова полез в воду, примкнув к заговору, целью которого была замена Марии ее сестрой Елизаветой. На сей раз он получил заслуженную кару, расставшись с головой 23 февраля 1554 года. В следующем году леди Фрэнсис вышла замуж за своего шталмейстера Эдриана Стоукса, после чего удалилась от двора вместе с младшей дочерью Марией и жила в одном из своих поместий. Мезальянс не мог не сказаться на положении леди Фрэнсис, но, видимо, здесь был тот случай, когда предпочтительнее руководствоваться голосом сердца, а не какими-то иными соображениями. Детей во втором браке у леди Фрэнсис не было – все ее беременности заканчивались неудачно. В ноябре 1559 года она скончалась в возрасте сорока двух лет.

В историю леди Фрэнсис вошла как жестокосердная мать. Это мнение основывается на словах ее дочери Джейн, которые сохранил Роджер Ашэм, писатель и ученый, служивший при дворах Эдуарда VI, Марии I и Елизаветы I. «Когда я нахожусь в обществе отца или матери, говорю ли я, молчу, сижу, стою или иду, ем, пью, веселюсь или грущу, шью, играю, танцую или делаю что-либо еще, я должна делать это так же совершенно, как делал Господь, когда создавал мир, в противном случае надо мной так резко насмехаются, мне так жестоко угрожают, а порой тут же щиплют, толкают и выражают свое недовольство другими способами (которые я не буду называть из соображений деликатности), и все это происходит настолько угнетающе, что мне кажется, будто я нахожусь в аду». И еще ходили слухи о том, что леди Фрэнсис убеждала Джейн выйти за Гилфорда Дадли посредством побоев. Что можно сказать об этом? С одной стороны, дыма без огня не бывает, с другой – люди склонны делать горы из кротовьих кучек[89].

Екатерина Грей служила королеве Марии до ее кончины, наступившей в 1558 году, а затем продолжила службу у королевы Елизаветы, но уже в более низком статусе фрейлины, не имевшей доступа в личные покои королевы. Если Мария помнила о добром отношении леди Фрэнсис к своей матери Екатерине Арагонской, то Елизавета знала о том, насколько плохо дочери Марии Тюдор, и сама она, относились к Анне Болейн, так что опала Екатерины Грей и ее младшей сестры выглядела закономерной (Марию королева Елизавета полностью игнорировала). Кроме того, Елизавета «держала в уме» установленный ее отцом порядок престолонаследия, в котором Екатерина и Мария шли после нее и, стало быть, могли использоваться в качестве «инструментов» теми, кто вознамерился бы свергнуть Елизавету.

Европейские монархи видели в Екатерине Грей потенциальную преемницу Елизаветы, да и сама Екатерина не исключала возможности своего воцарения, несмотря на то что Елизавета не торопилась с официальным подтверждением ее прав на престол. Испанский король Филипп II, сын и наследник императора Карла V[90], замыслил устроить брак Екатерины с кем-то из членов своего семейства. Вероятным кандидатом представлялся Карлос, принц Астурийский, сын Филиппа II и его первой жены Марии Португальской, наследник испанского престола. Однако после того как в июле 1559 года на турнире погиб союзник Филиппа французский король Генрих II Валуа, Филиппу уже не хотелось обострять отношения с английской королевой, и потому идея с женитьбой сына на Екатерине Грей была благополучно похоронена.

Сама же Екатерина с лета 1558 года была влюблена в Эдуарда Сеймура, графа Хартфорда, племянника покойной королевы Джейн Сеймур. Эдуард тоже был неравнодушен к Екатерине и в конце 1560 года влюбленные тайно обвенчались, не получив на это дозволения королевы Елизаветы. На церемонии, проведенной в доме Эдуарда по католическому обряду, присутствовала только родная сестра жениха Джейн Сеймур, названная в честь тетки-королевы. Своеволие закончилось тем, что супруги оказались в Тауэре, где 21 сентября 1561 года Екатерина родила своего первенца, названного Эдуардом. А 10 мая 1562 года архиепископ Кентерберийский Мэттью Паркер аннулировал тайный брак. Малютка Эдуард был объявлен незаконнорожденным, а его отца оштрафовали на три тысячи марок за соблазнение девственницы королевской крови.

Дело было не столько в том, что Катерина и Эдуард осмелились пожениться без согласия королевы, а в том, что мальчики, могущие родиться в этом браке, представляли для Елизаветы серьезную опасность – противники королевы вполне могли заявить, что на английском престоле должен сидеть мужчина, и устроить переворот.

В феврале 1563 года у Екатерины и Эдуарда, продолжавших жить в Тауэре, как супруги, родился второй сын, которого назвали Томасом. По приказу королевы супругов разлучили – Эдуарда вместе со старшим сыном отправили в Ханворт, в дом его матери герцогини Сомерсет, а Екатерина с младшим сыном оказалась в доме своего дяди Джона Грея в Эссексе. Обоим строго запрещалось покидать места своего пребывания – заключение в Тауэре сменилось домашним арестом.

Екатерина Грей умерла 26 января 1568 года в возрасте двадцати семи лет от туберкулеза, обострившегося ввиду всех перенесенных злоключений. Вскоре после ее кончины Елизавета разрешила графу Хартфорду вернуться ко двору, но ни она, ни ее преемник король Яков Стюарт не признали законность брака Эдуарда и Екатерины, поскольку в этом случае их сыновья могли бы претендовать на английский престол. Свидетельство, выданное при заключении брака, не сохранилось, никаких записей о нем в учетных книгах не было, единственная свидетельница Джейн Сеймур давно скончалась, а устное свидетельство католического священника, которого удалось отыскать герцогу Хартфорду, в глазах протестантов не стоило и фальшивого пенни.

Младшая сестра Екатерины Мария Грей, которую Елизавета презрительно называла «карлицей и уродиной», и впрямь была некрасива и мала ростом, который не доходил и до ста тридцати сантиметров. Но вот умом природа Марию не обделила, она получила столь же хорошее образование, как и ее сестры, и всерьез заинтересовалась богословием.

Какой бы ни была Мария внешне, лорд Дадли не мог пренебречь ею в своих планах – в мае 1553 года восьмилетняя Мария Грей была помолвлена со своим дальним родственником Артуром, единственным сыном Уильяма де Грея, 13-го барона Грея из Уилтона, которого Дадли тоже привлек к заговору. После свержения «королевы девяти дней» помолвка была расторгнута, а Мария, вместе с матерью и сестрой, была причислена к придворному штату королевы Марии.

Никто не ожидал, что Мария Грей сможет обратить на себя мужское внимание, но в 1565 году она вышла замуж (и по примеру сестры тоже тайно, без королевского дозволения) за начальника королевской гвардии Томаса Киза, незнатного вдовца с несколькими детьми от первого брака. Помня о том, как был аннулирован брак Екатерины, Мария подстраховалась, обеспечив свое венчание, пусть и тайное, достаточным количеством свидетелей. Историки расходятся во мнении о мотивах, побудивших Марию к мезальянсу. Одни считают, что она схватилась за первую же подвернувшуюся ей возможность, хорошо понимая, что с ее внешними данными второй возможности может и не быть, а другие склонны видеть в браке с «почти что простолюдином» тонкий расчет, мол, таким образом Мария хотела дать понять королеве Елизавете, что она не претендует на престол, дабы та оставила «карлицу» в покое. Более того, Мария публично заявила, что не собирается настаивать на своих правах на английский престол, но слова всегда остаются словами и потому значат мало – сегодня они произнесены, а завтра о них забыли. Королева Елизавета была крайне осторожной (то есть – весьма подозрительной) особой, нисколько не уступая по этой части своему отцу, кроме того, она весьма болезненно реагировала на любую попытку проигнорировать ее мнение. С королевой, черт вас всех побери, нужно считаться, потому что она – королева!

Волею Елизаветы Мария оказалась под домашним арестом, а несчастный Томас Киз был брошен в ужасную по условиям содержания Флитскую тюрьму[91], поскольку привилегия стать узником Тауэра была ему недоступна. В 1569 году Киз получил свободу и назначение на службу в одну из удаленных крепостей, где он и умер в сентябре 1571 года. Мария Грей все это время оставалась в домашнем заточении и только в мае 1572 года королева Елизавета смилостивилась и освободила ее. Поскольку вдовствующая и хорошо проученная жизнью Мария не представляла уже никакой опасности, в 1577 году Елизавета дала ей должность фрейлины и начала демонстрировать к ней сдержанное расположение. Возможно, королева находила в этой милости утонченное удовольствие или же просто хотела держать Марию перед своими глазами, ведь ей было слегка за тридцать и возможность повторного брака не следовало сбрасывать со счетов. Но до повторного брака дело не дошло, потому что Мария умерла 20 апреля 1578 года и была похоронена за счет королевы рядом со своей матерью в Вестминстерском аббатстве.

После смерти Марии единственной претенденткой на престол, указанной в завещании Генриха VIII, осталась Маргарет Стэнли, графиня Дерби, урожденная леди Маргарет Клиффорд, дочь Элеоноры Брэндон и Генри Клиффорда, 2-го графа Камберленда. Генри состоял в отдаленном родстве с домом Тюдоров по линии Маргарет Бофорт, матери Генриха VII. Элеонора вышла за него замуж в июне 1537 года. Генри Клиффорд, славившийся своей ученостью, держался вдали от двора и не ввязывался ни в какие заговоры, что позволило ему дожить до пятидесяти двух лет и умереть своей смертью в январе 1570 года, в кругу семьи. Второй семьи, поскольку леди Элеонора скончалась еще в сентябре 1547 года, оставив в утешение мужу рожденную в 1540 году дочь Маргарет, их старшего ребенка (двое младших сыновей четы Клиффорд умерли во младенчестве).

Маргарет Клиффорд не избежала внимания лорда Дадли, который, подобно хорошему рыбаку, забрасывал свои сети очень широко. Отец Маргарет владел обширными землями на севере Англии и занимал видное положение в кругах местной знати, поэтому изначально лорд Дадли хотел женить своего сына Гилфорда на Маргарет и даже попытался заручиться поддержкой короля в этом деле. Поддержка Севера значила для лорда Дадли многое, но Генри Клиффорд не пожелал выдавать свою единственную дочь за одного из младших сыновей лорда. Тогда лорд выставил другого жениха – своего младшего брата Эндрю Дадли, и отец Маргарет согласился на этот брак, но до венчания дело, по понятным причинам, не дошло.

7 февраля 1555 года, с согласия королевы Марии, Маргарет Клиффорд вышла замуж за Генри Стэнли, унаследовавшего впоследствии титул графа Дерби. Генри был рьяным протестантом, а Маргарет была воспитана в католической вере, кроме того, характеры обоих супругов были не очень-то покладистыми, так что их семейная жизнь представляла собой чередование разрывов и примирений. Закончилось все плохо – раздосадованный тем, что ему в очередной раз пришлось выплачивать долги своей чрезмерно расточительной супруги, сэр Генри оставил ее и стал жить с другой женщиной. К слову будь сказано по части мотовства он не уступал леди Маргарет, но семейные финансы находились в его руках, а к своим грехам люди относятся гораздо снисходительнее, нежели к чужим.

Известно о четырех детях, которых Маргарет родила мужу. Все они были мальчиками, первый и четвертый прожили недолго. Второй сын, которого назвали Фердинандо, скончался после недолгой, но тяжелой болезни в апреле 1594 года, в возрасте тридцати пяти лет, и ходили слухи, что он то ли был отравлен по приказу королевы Елизаветы, то ли потому что отказался участвовать в заговоре против нее. Третий сын Уильям прожил долгую жизнь и умер в сентябре 1642 года, когда ему перевалило за восемьдесят.

Уильям Стэнли, 6-й граф Дерби, примечателен тем, что некоторые исследователи считали его автором пьес, приписываемых Уильяму Шекспиру. По этому поводу можно сказать только одно – писать пьесы гораздо приятнее и спокойнее, нежели плести интриги и устраивать заговоры. К месту можно вспомнить слова, высеченные на надгробном памятнике леди Фрэнсис Грэй:

Уильям Стэнли удостоился чести стать героем весьма популярной в начале XIX века баллады под названием «Венок сэра Уильяма Стэнли». Баллада посвящена путешествию по миру протяженностью в двадцать один год. На самом деле сэр Уильям путешествовал три года и якобы побывал в весьма отдаленных местах, от Египта до России. Путешествие сопровождалось авантюрными приключениями, впрочем, общеизвестно, что никто так не приукрашивает действительность, как охотники и путешественники. Но настоящее «приключение» ждало Уильяма по возвращении в Англию. К тому времени его старший брат Фердинандо Стэнли, 5-й граф Дерби, скончался, оставив трех дочерей, с которыми у Уильяма возникла длительная тяжба, касавшаяся дележа наследства. При поддержке королевы Елизаветы, которая благосклонно относилась к сэру Уильяму (скорее из-за заслуг его отца, чем из-за кровного родства), он сумел получить значительную часть родовых земельных владений и выкупить то, что отошло к кузинам. В 1601 году королева Елизавета пожаловала Уильяму Стэнли орден Подвязки, а двумя годами позже король Яков I сделал его камергером Честера[92]. Расположение монархов свидетельствует о том, что сэр Уильям не внушал им никаких опасений. Утверждение на английском престоле шотландского короля Якова Стюарта аннулировало все права, которые могли проистекать из завещания Генриха VIII, так что Уильяма Стэнли можно считать последним из тех, кто теоретически мог занять престол, опираясь на этот документ.

Что же касается леди Маргарет, то в 1579 году она угодила под домашний арест за критические высказывания по поводу возможной женитьбы французского принца Эркюля Франсуа де Валуа, герцога Алансонского и Анжуйского, младшего сына французского короля Генриха II и Екатерины Медичи, на королеве Елизавете I. Маргарет была настроена против этого брака, поскольку он мог свести к нулю ее шансы на наследование английского престола, а она, как можно предположить, «держала в уме» подобную возможность. Формально леди Маргарет обвинили в том, что она наняла чернокнижника по имени Уильям Рэндалл для того, чтобы он наложил заклинания на королеву и узнал, как долго ей осталось жить. Подобные действия расценивались как государственная измена. Подданным не полагалось думать о смерти монархов и уж тем более пытаться установить дату окончания правления магическими способами.

Леди Маргарет пыталась объяснить, что Рэндалл состоял при ней в качестве лекаря и никаким колдовством не занимался, но это не помогло – Рэндалла казнили, а саму леди поместили под домашний арест, который продлился до конца ее жизни, наступившего в сентябре 1596 года. С одной стороны, леди Маргарет не повезло, с другой – она дожила до пятидесяти шести лет, весьма почтенного возраста по тем временам, и пребывание под домашним арестом нельзя было сравнивать с заключением в Тауэре.

Пожалуй, для потомков Марии Тюдор было бы гораздо лучше, если бы ее брат, король Генрих VIII, остановился в своем завещании на дочери Елизавете, а дальнейшее распоряжение английским престолом предоставил тем, кто был после него… Искушения растравляют душу, а несбывшиеся надежды отравляют жизнь.

К сожалению, в нашем распоряжении нет ни одного прижизненного портрета Джейн Грей и ни одного достоверного описания ее внешности. Многие из читателей сейчас могут вспомнить широко известное: «Она очень низкого роста и худая, но сложена красиво и изящно. У нее тонкие черты лица и правильный нос, гибкий рот и красные губы. Брови выгнуты дугой и по цвету темнее, чем волосы, которые почти что рыжие. Ее глаза сверкают, будучи карими, они отдают красным при ярком свете». Так якобы описал внешность Джейн генуэзский купец Батиста Спинола, находившийся в Англии во время недолгого правления «королевы девяти дней». Но на самом деле этот словесный портрет был составлен в начале ХХ века. Уверенно можно сказать только то, что Джейн Грей обладала приятной наружностью и была невысока ростом.

«Образы выдающихся людей создаются не столько современниками, сколько потомками», – сказал однажды Джордж Колтон[93]. Если бы наследование английского престола продолжилось по линии королевы Марии I, то сейчас Джейн Грей помнили бы как коварную интриганку, пытавшуюся отобрать престол у законной наследницы, старшей дочери своего отца и старшей сестры брата-предшественника. Согласитесь, что такое мнение имеет под собой основу. Если признавать за Джейн Грей право на престол, признанное за ней ее двоюродным дедом, то надо соблюдать все установления завещания Генриха VIII, по которому Мария шла сразу же после Эдуарда. Впрочем, можно забыть о завещании Генриха VIII и сказать, что любой правитель волен выбирать себе преемника по своему усмотрению. Так-то оно так, но предпочитать троюродную сестру единокровной не очень-то уместно… Это все сказано к тому, что любые обстоятельства можно рассматривать с разных точек зрения и любые оценки легко выворачиваются наизнанку. После католички Марии на престол взошла ее сестра-протестантка Елизавета, и коварная интриганка Джейн Грей превратилась в первую мученицу англиканской церкви. Одни руки подтолкнули несчастную девушку к престолу, а другие – к плахе, сама же она ни в чем не была виновата.

По сути, так оно и было – Джейн Грей ни в чем не виновата, она стала игрушкой в чужих руках. «Могла бы и не становиться! – скажут современные шестнадцатилетние. – Это был ее выбор. Сказала бы: “нет” и все тут!» Действительно, в наше время чаще родители подлаживаются к своим юным чадам, нежели чада к родителям, но так было далеко не всегда, особенно для женщин. При удачном стечении обстоятельств женщина могла стать королевой, но в детские годы она полностью зависела от родителей, главным образом – от отца, а в замужестве – от мужа. Джейн Грей не имела возможности уйти из родительского дома и начать жить самостоятельно – она просто не вписалась бы в эту самостоятельную жизнь. Если родители и влиятельный свекор настойчиво толкали Джейн к престолу, то выбор у нее был простым – соглашаться или покончить с собой.

Но пора уже переходить от рассуждений к фактам и уделить леди Джейн Грей персональное внимание. Принято считать, что она родилась в октябре 1537 года, но среди историков нет единого мнения по этому вопросу. Обобщенно можно сказать так – Джейн родилась не раньше мая 1536 года и не позже октября 1537 года.

По поводу образования Джейн тоже существуют разногласия. «Оптимисты» утверждают, что она, помимо родного английского, знала древнегреческий, древнееврейский (иврит), халдейский, арабский, французский и итальянский языки, а также латынь, международный язык ученых людей. «Скептики» сокращают перечень из восьми языков вдвое. По их мнению, Джейн владела английским, французским и древнегреческим языками, а также латынью. Надо сказать, что в четыре языка верится как-то больше, чем в восемь.

Стандартное гуманитарное образование того времени, помимо языков, включало в себя знание Священного Писания, трудов Отцов Церкви и знание истории. Судя по сохранившимся письмам Джейн, бо́льшая часть которых была написана в заключении, ее учителя не зря получали свое жалованье.

В начале 1547 года родители отправили Джейн в дом Томаса Сеймура. В этом не было ничего удивительного или неприличного – друг отца, постоянно вращавшийся при дворе, оказывал покровительство его дочери, чтобы та освоилась в придворных кругах. Но мы-то знаем, что Томас собирался выдать Джейн замуж за короля Эдуарда, и что этим планам не суждено было сбыться. Джейн выпало стать игрушкой в руках другого человека – Джона Дадли, 1-го герцога Нортумберлендского, о котором выше говорилось вскользь, мимоходом, без обзора его биографии. Настала пора исправить это упущение – надо же понимать, кем был человек, имевший шансы стать корнем новой правящей династии… Давайте представим, что Джейн Грей усидела на престоле, а ее сестры, упомянутые в завещании Генриха VIII, умерли бы одна за другой, а затем умерла бы и сама Джейн, не успев оставить преемников. Мог в таком случае король-консорт Гилфорд Дадли стать полноправным королем? Запросто!

Но вернемся к Джону Дадли. Вы помните, что для защиты своих личных имущественных прав Генрих VII учредил при Звездной палате Совет знатоков права, в котором заправляли делами Эдмунд Дадли и Ричард Эмпсон? Так вот, Джон Дадли был сыном упомянутого Эдмунда Дадли, который начал хорошо, но кончил плохо. В двадцать три года Эдмунд Дадли стал членом Тайного совета и со временем, пользуясь расположением короля Генриха VII, превратился в одного из богатейших людей Англии (если не самого богатого), но король Генрих VIII положил конец его благополучию – обвинил в государственной измене и предал казни. Дадли и Эмпсона казнили 17 августа 1510 года, когда Джону Дадли было около шести лет. В этом возрасте дети еще многого не понимают, но уже способны многое понимать, так что казнь отца и связанные с ней перемены не могли не отразиться на ребенке. Тяжелые потрясения и невзгоды закаляют волю или ломают ее. Как показали дальнейшие события, Джон Дадли был не из тех, кого легко сломать.

Спустя год после казни мужа мать Джона Элизабет Грей вышла замуж за Артура Плантагенета, внебрачного сына короля Эдуарда IV. В первом браке у Элизабет было три сына, а во втором она родила трех дочерей. Можно только порадоваться за женщину, которой после казни мужа удалось создать новую семью. За Джона тоже можно было порадоваться – его опекуном стал Эдуард Гилфорд, не самый последний человек при дворе, которого в 1519 году Генрих VIII назначил лордом – наместником Пяти портов и маршалом Кале. В 1525 году Джон женился на дочери Эдуарда Гилфорда, которую звали Джейн.

Король Генрих VIII заслуженно считается отцом английского военно-морского флота. Он унаследовал от своего отца всего семь небольших военных кораблей и на этой основе создал большой флот из пятидесяти трех кораблей с хорошо укрепленной базой в Портсмуте, централизованным управлением и отлаженным материальным снабжением. Флотская служба при Генрихе VIII стала считаться весьма почетной, поскольку король уделял флоту большое внимание. Джон Дадли показал себя с хорошей стороны, и в 1542 году Генрих назначил его лордом-адмиралом, главнокомандующим английским флотом. А незадолго до своей кончины король Генрих включил Дадли в число шестнадцати душеприказчиков, которым предстояло управлять государством до совершеннолетия принца Эдуарда.

Эдуард Сеймур, 1-й герцог Сомерсет, убедивший других опекунов назначить его лордом-протектором, изначально имел основания для того, чтобы опасаться Джона Дадли. Поэтому герцог принудил Дадли отказаться от должности лорда-адмирала, которая досталась младшему брату герцога Томасу Сеймуру. Флот считался наиболее боеспособной частью английской армии, кроме того, лорд-адмирал контролировал Пять портов, что усиливало его влияние. Напрашивается вопрос – почему герцог передал столь важную должность своему брату, а не занял ее сам? Ответ простой – должность лорда-адмирала не была синекурой. Контролировать флот и порты мог только тот, кто реально ими управлял, а на это у герцога, обремененного множеством других дел, не оставалось времени и сил. Брату герцог не очень-то доверял, но все же Томас был для него своим человеком, а Джон Дадли – нет. Взамен лорд Дадли получил титул графа Уорика и парочку малозначительных должностей, не дающих никакой реальной власти.

Жизнь показала, что в отношении лорда Дадли герцог Сомерсет допустил большую ошибку – Дадли относился к тем врагам, которых следует не ослаблять, а устранять. Пока герцог Сомерсет упивался своим величием, Дадли усиливал свое влияние в Тайном совете и придворных кругах, внушая всем мысли о некомпетентности и несостоятельности лорда-протектора. Важным преимуществом Дадли было умение находить общий язык с людьми, каковым Сомерсет не обладал. Сомерсет предпочитал приказывать и подавлять, а Дадли был сторонником компромиссов, и каждый, кто следовал за ним, понимал свою выгоду. Результат известен – в октябре 1549 года звезда герцога Сомерсета закатилась, а лорд Дадли стал фактическим главой государства в должности лорда – председателя регентского совета при юном короле. Свою расположенность к компромиссам, в том числе и с противниками, лорд Дадли доказал в феврале 1550 года, вернув герцогу Сомерсету свободу и женив своего старшего (из выживших) сына Джона на старшей дочери герцога Энн Сеймур. Но компромисс обернулся для лорда Дадли разочарованием, а для герцога Сомерсета – расставанием с головой на плахе. Что ж, бывает…

В принципе, у лорда Дадли, ставшего герцогом Нортумберлендским, все складывалось хорошо. Король Эдуард был благодарен ему за освобождение от деспотического лорда-протектора, и, что называется, плясал под музыку, которую играл его заботливый наставник. При этом Дадли сумел облечь свою власть в такую форму, которая нисколько не коробила юного короля. Можно было надеяться на то, что лорду Дадли удастся сохранить свое положение и по достижении королем совершеннолетия. В конце концов, ни один правитель не может управляться с делами в одиночку, без помощи мудрых советников.

А теперь попробуйте поставить себя на место лорда Дадли, как говорится – не для того, чтобы простить, а для того, чтобы понять. Вы родились в одной из богатейших и влиятельнейших семей королевства, но, когда вам было шесть лет, все изменилось – вы стали сыном казненного государственного изменника со всеми вытекающими из этого статуса последствиями. Но судьбе было угодно протянуть вам руку помощи – нашелся достойный опекун, который вывел вас в люди и выдал за вас свою дочь. Ценой великих стараний вам удалось добиться расположения короля, по воле которого был казнен ваш отец, и доказать всем, что фамилия Дадли чего-то стоит. В тонкой искусной игре вы сумели обставить такого грозного соперника, как старший дядя короля. Вы делали все возможное, а зачастую и невозможное, для того, чтобы достичь сияющей вершины… И вот, когда вы, наконец-то, на пороге своего пятидесятилетия достигли ее, судьба преподносит вам неожиданный и крайне неприятный сюрприз – юный король, на которого вы делали главную ставку в вашей игре, заболевает и все движется к тому, что болезнь сведет его в могилу. А следующей в очереди престолонаследия стоит старшая сестра короля, от которой вы не можете ожидать ничего хорошего…

Что вы будете делать при условии, что вы будете что-то делать?

Если судьбе угодно отобрать у вас один козырь, вы должны достать из рукава другой. Если угодный вам король собирается покинуть этот бренный мир, то вы должны усадить на престол другого угодного вам короля. Или – королеву, это уж как сложится. А если под рукой имеется юная кузина умирающего короля, имеющая с ним общего прадеда, основателя династии Тюдоров, то тут можно только порадоваться столь благоприятному стечению обстоятельств, особенно если у вас есть сын, годящийся ей в мужья. Короче говоря, если судьба преподносит тебе лимон, то сделай из него лимонад и наслаждайся напитком.

Традиционно инициативу изменения порядка наследования престола приписывали лорду Дадли, выглядевшему в этом деле главным выгодоприобретателем. Соответственно, «Распоряжение о престолонаследии», написанное королем Эдуардом, датировали маем 1553 – якобы король написал его незадолго до женитьбы Гилфорда Дадли на Джейн Грей (а если выразиться правильнее, то бракосочетание состоялось после написания «Распоряжения»). Однако в конце прошлого века появилось иное мнение, согласно которому решение об изменении порядка наследования престола было принято королем Эдуардом самостоятельно, без участия и ведома лорда Дадли, который узнал приятную новость только в июне 1553 года. Сторонники этой версии, основанной на анализе текста «Распоряжения», датируют документ началом 1553 года и считают, что он был написан королем, который рассчитывал прожить еще много лет.

Обратимся к тексту, в который рукой короля были внесены правки. Изначально Эдуард начинал новый порядок престолонаследия с нерожденных сыновей леди Фрэнсис Грей, за которыми поочередно шли сыновья Джейн Грей, Екатерины Грей, Марии Грей и Маргарет Клиффорд. При отсутствии сыновей у всех упомянутых женщин право наследования переходило к дочерям, начиная с дочерей Джейн Грей и так далее. Речь идет о передаче престола детям, которым предстоит появиться на свет в отдаленной перспективе. Разве умирающие делают подобные распоряжения? Конечно же нет. Если вникнуть в суть, то становится ясно, что причиной написания «Распоряжения» стало желание Эдуарда не допустить на престол Марию или Елизавету в случае отсутствия наследников у него самого.

Далее Эдуард пишет следующее: «Если после моей смерти их сыну исполнится восемнадцать лет, то он получит полное право управлять и распоряжаться всем имуществом». Эти слова окончательно подтверждают, что при составлении «Распоряжения» угроза скорой смерти перед Эдуардом не стояла. Но прошло совсем немного времени, и король понял, что конец его близок. Тогда он исправил «потомков Джейн Грей» на «Джейн Грей и ее потомков».

Если следовать этой версии, то лорд Дадли выглядит не организатором заговора, а человеком, которому невероятно повезло, – король назначил его невестку своей преемницей. Но тут возникает несколько вопросов.

Первое – мог ли Эдуард на протяжении длительного времени хранить столь важное решение в тайне от своего опекуна-наставника? Можно поставить вопрос и иначе – могло ли подобное намерение возникнуть без участия лорда Дадли?

Навряд ли, но точно судить мы не можем – одно предположение наталкивается на другое.

Второе – мог ли лорд Дадли не знать или хотя бы не догадываться о том, что король не желает допускать к престолу свою старшую сестру Марию?

Тут ответ однозначен – не мог. С учетом приверженности Эдуарда протестантской вере и его стараний по укреплению основ протестантизма, король не мог позволить, чтобы сестра возродила в Англии католичество. А Мария всем своим поведением давала понять, что так оно и будет. Лорд Дадли не был дураком и хорошо понимал, что к чему.

Третье – почему заодно с Марией права наследовать престол лишилась и Елизавета, с которой у Эдуарда в детстве были очень хорошие отношения, которые вряд ли могли улетучиться бесследно? Да – брак Генриха VIII с Анной Болейн был признан недействительным и эту старую историю можно было вспомнить в любой момент и обратить против Елизаветы. Но все же она была дочерью, а не внучатой племянницей Генриха VIII, и отец официальным образом признал ее право на английский престол… Зачем выстраивать варианты, по которым престол может перейти к дочерям внучатых племянниц, не упоминая при этом единокровную сестру? Елизавета была всего на четыре года старше Эдуарда, так что у нее были хорошие шансы стать преемницей брата в случае отсутствия у него детей. Но у лорда Дадли не было возможности женить своего сына на Елизавете и вообще не было возможности манипулировать ею, в отличие от Джейн Грей. Короче говоря, протестантку Елизавету Эдуард мог упрекнуть лишь в том, что в свое время ей следовало держать с Томасом Сеймуром, но урона чести принцессы эта история не нанесла, а Томаса давно не было в живых.

Четвертое – король Эдуард умирает, Марии он престол не оставит, и если допустить, что престол достанется двадцатилетней Елизавете, то женитьба Гилфорда Дадли на Джейн Грей выглядит весьма неразумным поступком. Любви между восемнадцатилетним женихом и шестнадцатилетней невестой не было. Есть мнение, будто Джейн принудили к этому браку, а Гилфорд, в силу своего возраста, не мог заключить его без одобрения отца. Попытка женить Гилфорда на Маргарет Клиффорд, предпринятая лордом Дадли в 1552 году, выглядела логичным желанием породниться с семьей юного и здравствующего короля. Таким образом, лорд Дадли упрочил бы свое и без того весьма прочное положение. Но брак Гилфорда с Джейн Грей таил в себе угрозу для всего семейства Дадли. Судите сами – Джейн стояла следующей в очереди престолонаследия после Елизаветы, а к преемникам первой очереди монархи часто относятся весьма настороженно, особенно если они не являются их детьми. Кроме того, Мария Тюдор, сестра Генриха VIII, и ее дочери были отрицательно настроены как по отношению к женитьбе Генриха на Анне Болейн, так и по отношению к самой Анне. Могли ли дочери и внучки Марии Тюдор, а также их мужья, рассчитывать на благосклонность Елизаветы? Навряд ли.

Лорд Дадли, выражаясь современным языком, крупно подставлялся, организовав брак сына с Джейн Грей. Вдобавок, весьма нелогичным выглядит «синхронное» бракосочетание Екатерины Грей с Генри Гербертом. Вроде как этот брак обсуждался с давних пор, когда король Эдуард здравствовал, и в то время родство с Греями шло на пользу Гербертам, но в конце мая 1553 года, когда король был при смерти, вряд ли имело смысл торопиться… Но все становится на свои места и выглядит предельно логичным, если допустить, что лорд Дадли и его ближайшие соратники знали о намерениях короля Эдуарда отстранить от наследования престола не только Марию, но и Елизавету.

«Распоряжение» вполне могло быть написано и тяжело больным королем. Людям свойственно обольщаться по поводу своего состояния и нередко неизлечимо больные люди бывают преисполнены оптимизма, ведь так хочется верить в лучшее, несмотря ни на что и вопреки всему. Даже в мае 1553 года Эдуард вполне мог надеяться на выздоровление и потому рассматривал в качестве своих преемников еще не родившихся детей. А после кто-то из близкого окружения короля, скорее всего – лорд Дадли, сказал ему что-то вроде: «Ваше величество, все сущее в руках Господа и промысел Его неведом нам, на всякий случай нужно поставить вперед Джейн Грей».

Изменение порядка престолонаследия было встречено многими высшими сановниками государства с неодобрением, хотя бы потому что король, пока еще не достигший совершеннолетия, не обладал всей полнотой власти и потому был не вправе отменять волю своего отца, одобренную парламентом. Но лорд Дадли поддержал короля, и несогласным пришлось пойти на попятный. Но, как известно, согласие, данное под давлением, стоит недорого – очень скоро многие из тех, кто поддержал отстранение Марии от наследования престола, встанут на ее сторону.

О том, что Джейн Грей не была расположена выходить замуж за Гилфорда Дадли, пишет папский нунций[94] кардинал Джованни Коммендони, но подробностей при этом не сообщает. И вроде бы о чем-то подобном сообщал кто-то из венецианских посланников при английском дворе, но об этом известно с чужих слов. Из писем, написанных Джейн Грей в заключении, следует, что об изменении порядка престолонаследия она узнала от своей свекрови леди Джейн в третью неделю июня и это стало для нее новостью. Подобная линия поведения узницы была единственно верной, поскольку указывала на ее непричастность к заговору, а как было на самом деле, никто не знает.

Вечером 6 июля 1553 года король Эдуард VI скончался.

9 июля в Сайон-хаусе, загородной резиденции Джона Дадли, перешедшей к нему от ее основателя герцога Сомерсета, Джейн Грей встретилась с пятью членами Тайного совета – своим могущественным свекром, Фрэнсисом Гастингсом, Уильямом Гербертом, Уильямом Парром и Генри Фицаланом. Джейн известили о смерти короля и о том, что свою корону он оставил ей. Судя по дошедшим до нас сведениям, Джейн пришлось долго уговаривать. Уговаривали Джейн все – и сановники, и родители, и муж, и другие родственники, так что, в конце концов, она согласилась принять корону Англии. На следующий день, после официального провозглашения королевой, Джейн торжественно въехала в Тауэр, по традиции[95] ставший ее резиденцией до коронации, которую планировали провести в скором времени, но до нее дело так и не дошло. Однако корона была изготовлена мгновенно – уже к 12 июня – и стала поводом для конфликта между Джейн и ее мужем.

Общеизвестная версия этого конфликта такова. Показав Джейн ее корону, лорд-казначей Уильям Паулет сказал, что Гилфорду Дадли тоже нужна корона, но Джейн не была расположена делить престол и власть с мужем. Она предложила Гилфорду титул герцога Кларенса, который обычно носили младшие члены королевской семьи, и не уступила, несмотря на давление со стороны свекра и свекрови. Принято считать, что в момент этого конфликта Джейн прозрела и осознала, что невольно стала участницей заговора и что для своего мужа и его семьи она была всего лишь «дорогой к престолу». Заодно биографы любят порассуждать о том, что кроткая и покорная Джейн Грей была не такой уж и покорной, раз осмелилась в одиночку пойти против семейства Дадли. Но, скорее всего, Джейн действовала по наущению своих родителей и при их поддержке – после того, как их дочь была провозглашена королевой, маркиз Дорсет и леди Фрэнсис явно решили пересмотреть отношения с Джоном Дадли, у которого к тому времени появилась еще одна серьезная проблема.

Лорд Дадли забыл старую мудрость, которая гласила: «Если не можешь быть хорошим, то будь осторожен». Он недооценил принцессу Марию, сочтя ее неопасным противником, который не сможет создать проблем. Однако еще 4 июля, пока король Эдуард был жив, Мария отбыла из своей ближней к столице резиденции Хансдон в северное поместье Кеннингхолл. Оттуда она бросила клич своим сторонникам, среди которых были не только католики, но и протестанты, имевшие основания для того, чтобы быть недовольными действующей властью – у одних имелись претензии к королю, других не устраивал деспотизм лорда Дадли, третьи не желали видеть на троне «не пойми кого» вместо старшей дочери короля… Из Кеннингхолла Мария перебралась в замок Фрамлингем, находившийся в двадцати пяти милях к юго-востоку от ее первого прибежища. Фрамлингем стал оплотом Марии, в котором она готовилась к отражению нападения сторонников королевы Джейн.

Говоря о поддержке претендентов на престол в былые времена, нужно учитывать, что лояльность подданных определялась не только личными симпатиями, но и соображениями высшей справедливости. Люди верили, что законные государи получают благословение свыше и потому в их правление государство процветает, а народ живет в благоденствии и достатке. Если же правитель не благословен Господом, то ничего хорошего при нем ожидать не следует – неурожаи будут сменяться мором и войнами. Поэтому, ради собственного счастья и счастья своих потомков, нужно поддерживать законных государей, а не разных там узурпаторов. Дочь Генриха VIII Мария в глазах большинства подданных английской короны выглядела законной правительницей в то время как права Джейн Грэй-Дадли на престол вызывали в народе большое недоверие.

Джон Дадли попытался схватить Марию, отправив с этим поручением своего сына Роберта во главе отряда в триста человек, но Роберт не смог исполнить поручения. Правда, он заставил присягнуть на верность королеве Джейн население нескольких областей на востоке Англии, но это не могло сыграть определяющей роли в противостоянии принцессы и той, которая заняла престол. Некоторое время лорд Дадли и его сподвижники тешили себя мыслью о предстоящем бегстве Марии за пределы Англии, которое стало бы для них избавлением, но Мария не собиралась делать своим врагам столь щедрые подарки. По части ума, расчетливости и предусмотрительности, она на голову превосходила лорда Дадли со всем его окружением вместе взятым.

Одна старинная мудрость гласит, что железо должно коваться горячим, а согласно другой, тот, кто потерял время – потерял все. 13 июля лорд Дадли выступил против Марии со всеми имевшимися у него силами, занял один замок и привлек по пути на свою сторону небольшие подкрепления, но через три дня ряды его сторонников начали таять и к 19 июля истаяли окончательно, а в Лондоне тем временем взяли верх сторонники Марии, под давлением которых члены Тайного совета низложили королеву Джейн и провозгласили королевой Марию. Лорду Дадли был отправлен приказ сложить оружие. Примечательно, что в роли главного сторонника Марии в Тайном совете выступил Уильям Герберт, 1-й граф Пембрук, считавшийся ближайшим сподвижником лорда Дадли, – ах, как переменчивы людские намерения и склонности!

19 июля Уильям Герберт, с согласия Тайного совета и отцов Лондона, провозгласил королевой Марию, и эта новость была встречена жителями столицы с одобрением – «свалившаяся с неба на голову» королева Джейн не воспринималась в качестве законной правительницы государства. Поняв, что сопротивление бесполезно, маркиз Дорсет, руководивший обороной Тауэра, приказал своим подчиненным сложить оружие. Игра была проиграна… Джейн и ее окружение остались в Тауэре, но уже в качестве узников, а Джон Дадли, получив известия из столицы, 23 или 24 июля 1553 года сдался Генри Фицалану, 19-му графу Арунделу. Получив известие о его сдаче, Мария выехала из Фрамлингема в Лондон в сопровождении десяти тысяч сторонников, число которых возрастало по мере продвижения к столице – те, кто прежде колебался или же решил присягнуть королеве Джейн, теперь спешили выразить свою преданность Марии. Следование из Фрамлингема в Лондон носило триумфальный характер – то был триумф закона над интригами.

3 августа 1553 года Мария въехала в Лондон в сопровождении сестры Елизаветы и множества своих сторонников. На этом кризис престолонаследия завершился, но самые интересные события были впереди.

Прозвище «королева девяти дней» было не совсем точным, поскольку Джейн Грей формально пребывала на престоле с 6 июля 1553 года, когда умер король Эдуард, до 19 июля, когда из хозяйки Тауэра она превратилась в его узницу. Так что более правильно было бы называть ее «королевой тринадцати дней», но молва, давшая прозвище Джейн Грей, отсчитывала срок ее правления с официального провозглашения, состоявшегося 10 июля. Впрочем, что девять дней, что тринадцать – все равно правление королевы Джейн было настолько коротким, что многие историки вообще не включают ее в число правителей из дома Тюдоров. Но подобный подход в корне неверен, ведь тогда из повествования выпадают и кризис престолонаследия 1553 года, и вообще все обстоятельства перехода короны от Эдуарда VI к Марии I. Знаете, чем история схожа с математикой? Тем, что из истории нельзя выбросить ни одного факта, точно так же как из математической формулы нельзя исключить ни одной переменной и ни одного знака.

Королева Мария прекрасно понимала, кто из ее врагов заказывал музыку, а кто под нее танцевал. 18 августа 1553 года в Вестминстер-холле состоялся суд над Джоном Дадли и его вторым (старшим из выживших) сыном Джоном Дадли – младшим, который был одним из ближайших сподвижников своего отца и был схвачен вместе с ним. Приговор не вызывал сомнений ни у кого, в том числе и у Джона Дадли – старшего, который не надеялся на снисхождение королевы, а только лишь молил ее проявить милость по отношению к его сыновьям. Отчасти эта милость была проявлена – Джон Дадли – младший, осужденный на смерть вместе с отцом, получил помилование, и вообще из пятерых сыновей лорда был казнен только Гилфорд, да и то вынужденно. Еще раз заметим, что Мария Кровавая была не такой уж кровожадной и чаще всего миловала легче, чем наказывала, но иногда была вынуждена проявлять непримиримую строгость, как того требовали обстоятельства. Оставить в живых Джона Дадли – старшего королева не могла, поскольку змея (то есть – заговор) погибает после того, как лишается головы. Да и подданные, столь горячо поддержавшие свою королеву, не поняли бы ее, если бы лорд Дадли, которого в народе считали воплощением дьявола и погубителем короля Эдуарда (многие верили, что Дадли отравил короля), остался бы жив.

Готовясь к смерти, лорд Дадли принял католическое причастие и сказал, что «бедствие, постигшее королевство и нас, заключается в том, что мы заблуждались в вере на протяжении шестнадцати лет», а перед казнью заявил, что к поступку, за который он сейчас должен заплатить жизнью, его подтолкнули другие люди, но никаких имен при этом не назвал. Последними его словами были: «Я заслужил тысячу смертей». Вряд ли раскаяние Джона Дадли и его предсмертное обращение в католичество были искренними, скорее всего он вел себя столь смиренно в надежде на то, что королева сохранит жизнь его сыновьям.

Джона Дадли – старшего считают и беспринципным интриганом, и спасителем отечества от тирании герцога Сомерсета, и человеком, который мог вернуть Англии ее былое величие, утраченное в правление короля Эдуарда VI, и идеалистом, чаяния которого опережали время, но, если обратиться к фактам, то можно сказать лишь одно – действия лорда Дадли едва не привели Англию к новой гражданской войне, которая могла стать продолжительной и разорительной, если бы не мудрость англичан, выбравших верный путь в сложной ситуации двоевластия. По части управления государством Дадли был ничем не лучше и не хуже Сомерсета, разве что предпочитал действовать более мягким образом и вел себя немного скромнее.

Вместе с лордом Дадли были казнены два сановника из числа наиболее видных сторонников Джейн Грей – Томас Палмер, в ведении которого находились земельные споры, и Джон Гейтс, занимавший ряд высоких придворных должностей, начиная с должности вице-камергера и заканчивая должностью канцлера герцогства Ланкастерского[96]. По свидетельству Джейн Грей, именно сэр Джон Гейтс убедил короля Эдуарда передать престол ей. Прочих своих врагов Мария предпочла помиловать и к самой Джейн Грей она относилась без враждебности. Но за спиной Марии стоял ее кузен, император Священной Римской империи Карл V, которому хотелось, чтобы «протестантская зараза» была выкорчевана на английской земле полностью, со всеми корнями. Младшие сестры Джейн Грей и ее кузина Маргарет Клиффорд не представляли в глазах Карла опасности, в отличие от Джейн, которая была официально провозглашена королевой. Следует признать, что с политической точки зрения Карл был абсолютно прав – даже будучи заключенной в Тауэр и полностью изолированной от общества, Джейн Грей служила угрозой для Марии, а значит, и для английского католицизма, и для союза Англии со Священной Римской империей.

13 ноября 1553 года состоялся суд над Джейн, которая в документах значилась как «Джейн Дадли», ее мужем Гилфордом, двумя его братьями и бывшим архиепископом Кентерберийским Томасом Кранмером. Примечательно, что Кранмер после прихода Марии к власти некоторое время (до 14 сентября 1553 года) оставался не только на свободе, но и при должности. Но неосторожные высказывания в защиту протестантизма обернулись для Кранмера обвинением в ереси и государственной измене. Архиепископу следовало вести себя осторожнее, ведь Мария и без того испытывала к нему неприязнь, поскольку Кранмер приложил руку к признанию незаконным брака Генриха VIII с Екатериной Арагонской.

Все обвиняемые были признаны виновными и приговорены к смертной казни. Джейн предстояло быть сожженной заживо или обезглавленной – «как пожелает королева», но королева предпочла отложить казнь, и все шло к тому, что Джейн и Гилфорд будут оставлены в живых. Об отношении Марии к Джейн наглядно свидетельствуют комфортные условия содержания «королевы девяти дней» в Тауэре, где ей даже разрешали гулять в саду без конвоя. Но…

Но для упрочения своего положения и предотвращения очередного кризиса передачи власти королеве следовало выйти замуж и обзавестись наследниками. Представители английской знати, выступавшие против брака королевы с иностранцем, прочили ей в мужья Эдуарда Кортни (Куртене), графа Девона, правнука короля Эдуарда IV по линии его шестой дочери Екатерины Йоркской. В конце 1538 года отец Эдуарда Генри Куртене, маркиз Эксетер, был казнен по обвинению в подготовке государственного переворота (вроде бы он хотел сесть на престол вместо Генриха VIII), а сам Эдуард, которому на тот момент было около двенадцати лет, угодил в Тауэр и находился там до 22 июля 1553 года, когда королева Мария вернула ему свободу (по просьбе его матери).

Английскую знать жених-иностранец не устраивал по вполне понятным причинам – велика была опасность того, что он станет действовать в интересах своей родины, пренебрегая интересами Англии. Император Карл склонял Марию к браку с кем-то из членов испанской королевской семьи, где самой подходящей кандидатурой был старший сын Карла принц Филипп. Брак королевы с принцем выглядел гораздо достойнее, чем выход замуж за одного из подданных, династический союз с одной из ведущих европейских держав мог принести большие политические выгоды, а, кроме того, Филипп мог стать для Марии помощником в делах правления, к которым она совершенно не была подготовлена.

Конфликт интересов привел к тому, что парламентарии попытались надавить на королеву. 16 ноября 1553 года делегация палаты общин подала Марии петицию, касавшуюся ее замужества. Парламент официально просил королеву избрать себе мужа-англичанина. «Если вы, наша палата общин, против нашей воли изберете нам супруга, который будет нам не по душе, то это может повлечь за собой нежелательные последствия в виде нашей кончины, – ответила делегатам королева. – Вступив в брачный союз не по любви, мы сойдем в могилу в течение трех месяцев».

Неуступчивость королевы привела к организации заговора, о котором будет подробно рассказано в следующей главе, посвященной королеве Марии I, а сейчас достаточно упомянуть о том, что на Пасху, 18 марта 1554 года, в четырех графствах – Хартфордшире, Лестершире, Кенте и Девоншире[97] – было запланировано одновременное выступление, к которому, как надеялись заговорщики, присоединится все королевство. Впоследствии организаторы заговора утверждали, будто хотели только лишь воспрепятствовать браку королевы с испанским принцем, но, скорее всего, в случае их победы на престол взошла бы Елизавета. К счастью для Марии, утечка информации о заговоре вынудила мятежников выступить раньше намеченного срока – уже 18 января 1554 года, и действия их не были слаженными, ввиду чего успехов на первых порах удалось добиться только Томасу Уайатту-младшему, возглавлявшему восстание в Кенте. Но к 8 февраля мятеж был полностью подавлен. 19 января, когда чаша весов колебалась то в одну, то в другую сторону, королева подписала распоряжение о казни Джейн и Гилфорда Дадли.

Заговорщики не собирались возвращать престол Джейн, во всяком случае, в нашем распоряжении нет ни сведений об этом, ни даже слухов, намекающих на подобную возможность. Тем не менее то ли под действием имперских послов и своего ближайшего окружения, то ли целиком и полностью по собственной воле, Мария решила устранить потенциальную угрозу своему правлению, и несчастной «королеве девяти дней» пришлось расстаться с головой – сожжение на костре, которым традиционно наказывали за измену женщин, показалось королеве слишком жестоким.

Первоначально казнь Джейн и ее мужа была назначена на 9 февраля 1554 года, но по просьбе королевского капеллана Джона Фекенхэма, который пытался «спасти душу» «королевы девяти дней», уговаривая ее принять католичество, казнь отложили на три дня. Старания отца Фекенхэма оказались напрасными, Джейн умерла как истинная протестантка.

В одиннадцатом часу дня 12 февраля 1554 года на Тауэр-хилл был обезглавлен Гилфорд Дадли. Джейн наблюдала казнь мужа из окна и сопроводила ее восклицанием: «О, Гилфорд, Гилфорд!» Для Джейн поставили эшафот во внутреннем дворе Тауэра, что можно было расценивать и как еще одну милость королевы Марии, избавившую свою родственницу от позора публичной казни, и как мудрую предосторожность, ведь в числе зрителей могло оказаться много сторонников «королевы девяти дней», которые были способны устроить беспорядки.

«Добрые люди, я пришла сюда, чтобы умереть, – сказала Джейн тем, кто был свидетелем ее казни. – Согласно закону, это неотвратимо. Действительно, то, что было совершено против Ее Величества, не являлось законным, и я с этим согласна, но я не желала этого и не дозволяла никому желать от моего имени. Я невиновна перед Богом и перед вами…» Присутствовавший на казни Джованни Коммендони сообщает, что с завязанными глазами Джейн не смогла найти плаху и одному из зрителей пришлось ей помочь. Положив голову на плаху, Джейн произнесла слова, сказанные перед смертью Иисусом: «Отче! в руки Твои предаю дух Мой!» Палач сделал свое дело хорошо, с первого же удара… Через одиннадцать дней после Джейн был казнен ее отец Генри Грей, 3-й маркиз Дорсет и 1-й герцог Саффолк.

В 1563 году, в правление королевы Елизаветы I, видный протестантский богослов и историк Джон Фокс опубликовал труд под названием «События и памятники этих последних и опасных дней, касающиеся церковных вопросов», более известный как «Книга мучеников Фокса». В этом труде Джейн Грей названа «великой внучкой Генриха VII», которая «славилась красотой и ученостью и, вне всякого сомнения, не была заговорщицей, а, скорее всего, стала невинной жертвой политического заговора». Такой образ Джейн Грей закрепился в истории и сохранился до наших дней. В нравоучительной литературе XVIII–XIX веков, предназначавшейся для детей и молодых женщин, Джейн Грей фигурировала в качестве достойной женщины и образцовой жены… Впрочем, каждый из читателей вправе иметь свое, особое, мнение по поводу «королевы девяти дней», правление которой стало одним из самых коротких в истории человечества. И в формировании этого мнения могут помочь многочисленные романы и фильмы, в которых Джейн Грей выступает на первом или на втором плане. В XIX веке ее печальная судьба легла в основу нескольких опер, а еще одна была написана в восьмидесятых годах прошлого века, но все они не имели особого успеха, а если уж говорить начистоту – то совсем никакого. «Не каждый повар способен приготовить из хороших продуктов вкусное блюдо», – гласит старинная мудрость. То же самое можно сказать и об авторах разных художественных произведений, начиная от романов и заканчивая операми и балетами – хороший сюжет не может служить гарантией успеха, успех замысла обеспечивается его воплощением.

Ну а о том, какой на самом деле была Джейн Грей, мы не знаем и вряд ли когда-либо сможем узнать, разве что в каком-то собрании старинных рукописей вдруг отыщутся ее дневники, не фейковые, а подлинные…

18 февраля 1516 года в Гринвичском дворце королева Екатерина Арагонская родила девочку. Все прошлые беременности королевы заканчивались плохо. Единственный жизнеспособный ребенок – принц Генри, появившийся на свет 1 января 1511 года, не прожил и двух месяцев, а обычно или у королевы случался выкидыш, или она рожала мертвое дитя. Но на этот раз все складывалось хорошо – девочка родилась здоровой. Обрадованный отец назвал ее Марией в честь своей любимой младшей сестры. Вообще-то Генрих мечтал о сыне-наследнике, но, как известно, маленькая рыбка лучше, чем пустая тарелка[98].

Принцами и принцессами принято восхищаться, приписывая им разные несуществующие достоинства, но Марии не приходилось ничего приписывать, поскольку она на самом деле демонстрировала незаурядные способности. В четыре года принцесса играла на вирджинале (так тогда называли все разновидности клавикордов)[99], а к девяти годам читала и писала на латыни. Характер у Марии с детства был твердым, об этом можно судить хотя бы по тому, что она никогда не плакала, если верить ее отцу, который считал это свойство большим достоинством.

С миниатюрного портрета, на котором Мария запечатлена в шестилетнем возрасте, на нас (точнее – куда-то вбок) смотрит светлолицая румяная девочка с рыжеватыми волосами и голубыми глазами. Выражение детского лица предельно серьезно, как и положено принцессе. Автор портрета точно не установлен, но предположительно он был написан фламандцем Герардом Хоренботом[100]. На груди Марии закреплена крупная прямоугольная брошь с надписью «императрица». Она и впрямь собиралась стать императрицей, выйдя замуж за своего кузена, императора Священной Римской империи Карла V, который был на шестнадцать лет старше нее. В июне 1522 года Карл, желавший заключить союз с Генрихом VIII, побывал в Англии и заключил помолвку с Марией, расторгнутую спустя четыре года ради женитьбы на другой своей кузине – португальской принцессе Изабелле, дочери короля Мануэла I и Марии Арагонской, приходившейся Карлу родной теткой. А вот Мария, на которую взрослый Карл произвел яркое впечатление, кажется, влюбилась и, в лучших романтических традициях, подарила свой портрет, чтобы он всегда мог иметь ее образ перед глазами.

Помолвка с Карлом стала второй в жизни шестилетней принцессы. Осенью 1518 года она была просватана за дофина[101] Франциска, сына французского короля Франциска I. Эта помолвка была расторгнута ради помолвки с Карлом, а в конечном итоге принцесса осталась при пиковом интересе, поскольку Карл от нее отказался, да и король Генрих охладел к союзу с императором и снова начал налаживать отношения с Франциском I. Некоторое время Генрих рассматривал возможность брака Марии с самим Франциском I или, как вариант – с его сыном Генрихом, герцогом Орлеанским, но хитроумный кардинал Уолси смог заключить союз с королем Франциском без внесения «залога» в лице английской принцессы. У Уолси по поводу Марии имелись свои планы – он планировал выдать ее за шотландского короля Якова V, сына Маргариты Тюдор, старшей сестры Генриха VIII. Связав английский и шотландский дворы узами второго династического брака, Уолси рассчитывал на крепкий союз между двумя королевствами с перспективой их объединения, но для Шотландии союз с Францией был важнее и потому первой женой Якова V стала французская принцесса Мадлен Валуа, третья дочь короля Франциска I[102].

Генрих не рассматривал Марию в качестве своей потенциальной преемницы, поскольку надеялся обзавестись сыновьями. Законнорожденными сыновьями, поскольку в 1519 году у короля появился незаконнорожденный сын – упоминавшийся выше Генри Фицрой. Однако к 1525 году надежды Генриха, связанные с Екатериной Арагонской, полностью улетучились. Осознав, что жена не сможет родить ему наследника, Генрих задумался о разводе, а заодно отправил Марию в замок Ладлоу на границе Англии и Уэльса, где она исполняла церемониальные функции и утверждала приговоры (вопреки широко распространенному заблуждению, титул принцессы Уэльской не был пожалован Марии официально, но ее так иногда называли люди из ее окружения). К сложной науке правления Марию во время пребывания в Ладлоу не приобщали, поскольку никто и подумать не мог о том, что ей придется править самостоятельно. Этот пробел в образовании впоследствии лишит Марию крайне важного для правителя качества – уверенности в себе как в политике, но тем не менее благодаря своему уму и умению правильно расставлять приоритеты и хорошо разбираться в людях, королева Мария I будет править до конца жизни…

В середине 1528 года, в самый разгар конфликта между родителями, Мария вернулась из Ладлоу в Лондон и более туда не возвращалась, поскольку вскоре новым хозяином замка стал ее брат Эдуард, принц Уэльский.

Что же касается общего образования принцессы, то его организацией занимался выдающийся испанский богослов и философ Хуан Луис Вивес, которого Томас Мор в 1522 году пригласил преподавать в Оксфорде. Екатерина Арагонская относилась к Вивесу с большим уважением и он, в свою очередь, платил королеве той же монетой и занял ее сторону во время истории с аннулированием брака (и по этой причине был вынужден покинуть Англию). Марию воспитывали в католической вере с углубленным изучением ее основ, также принцесса изучала языки – латынь, древнегреческий, испанский, французский – и много читала по плану, составленному для нее доктором[103] Вивесом. Разумеется, принцессу обучали верховой езде, а когда она стала уверенно держаться в седле, отец начал брать ее на соколиную охоту, которую Мария очень полюбила.

Аннулирование брака Генриха VIII с Екатериной Арагонской превратило принцессу Марию в незаконнорожденную дочь короля, но это было еще полбеды. Тяжелее всего Мария переносила разлуку с матерью, которую она любила сильно и искренне – Генрих использовал дочь как инструмент для давления на Екатерину. Все проблемы со здоровьем леди Марии (так теперь звали принцессу), начиная с месячных, которые долго не могли установиться, и заканчивая зубами, выпавшими почти полностью к двадцати годам, принято связывать с депрессией, вызванной разводом родителей и последовавшими за ним событиями. Перенесенные испытания не только закалили характер Марии, но и укрепили ее приверженность католической вере. Тем не менее после женитьбы Генриха VIII на Джейн Сеймур, которая всячески пыталась способствовать примирению своего мужа с его старшей дочерью, Марии пришлось признать отца главой англиканской церкви, а брак своих родителей – незаконным. Эта уступка, сделанная под принуждением, обернулась во благо – сначала Мария укрепила свое положение при дворе, а по Акту о престолонаследии 1544 года отец признал за ней право наследования престола после младшего брата Эдуарда (но при этом формально Мария продолжала считаться незаконнорожденной, как и ее младшая сестра Елизавета).

В правление Эдуарда VI Мария практически не появлялась при дворе, предпочитая придворной суете уединенную жизнь в своих владениях, где она продолжала исповедовать католичество с совершением всех положенных обрядов. Относительное спокойствие ей обеспечивало покровительство могущественного кузена Карла V, но только лишь относительное, поскольку на протестантское окружение короля и на самого Эдуарда поведение Марии действовало словно красная тряпка на быка. Неизвестно до чего дошло бы дело, не умри Эдуард так рано, но от лорда Дадли и его сторонников принцессе-католичке ничего хорошего ждать не следовало.

Дадли не стал сразу же объявлять о кончине Эдуарда, а призвал к нему Марию и Елизавету, якобы для прощания с умирающим. Но обеих сестер предупредили об устроенной ловушке. Известно, что Елизавету предупредил государственный секретарь Уильям Сесил, а имя человека, сообщившего Марии о смерти брата и происках лорда Дадли, осталось неизвестным. Но главное, что Мария была предупреждена…

Прежде чем перейти к рассказу о дальнейших событиях, нужно упомянуть о том, что Мария унаследовала от отца и деда страсть к азартным играм, которую она проявляла с детства. Вместо того, чтобы бежать за границу, под защиту Карла V, Мария решила остаться в Англии и бороться за престол, который по праву принадлежал ей. Пока лорд Дадли распространял прокламации, в которых народ пугали реставрацией католичества в случае прихода Марии к власти, она разослала по всей стране письма с призывами встать под ее знамена. Те, кто сохранил верность католицизму, присоединялись к Марии в надежде избавиться от притеснений, а протестанты были готовы сражаться за нее, как за законную королеву. Вдобавок многие представители знати имели основания опасаться лорда Дадли – неизвестно куда могли завести его неимоверные амбиции. Королевские солдаты не желали воевать за непонятно откуда взявшуюся королеву Джейн, да и флот, который лорд Дадли отправил в патрулирование с целью предотвращения возможной интервенции, полностью перешел на сторону Марии.

Правление королевы Марии I принято отсчитывать с 19 июля 1553 года, когда она была официально провозглашена королевой, но на самом деле ее правление началось 3 августа, когда Мария торжественно въехала в Лондон.

22 июля 1553 года император Карл V отправил из Брюсселя своим послам в Англии письмо, содержавшее рекомендации (или, если угодно – инструкции) для королевы Марии. «Поскольку Богу было угодно устроить все дела столь блестящим образом, – писал Карл, – мы советуем ей быть весьма осторожной на первых порах. Не следует торопиться с преобразованиями, которые могут дать нежелательные результаты, вместо этого следует проявлять уступчивость. Пусть она подчинится решениям парламента, который пока что воздерживается от всяких действий, направленных против религии и ее собственной веры, и слушает мессу келейно в своих покоях, не устраивая никаких публичных служб. Пусть она скрывает свои чувства, не пытается изменить существующих на сегодняшний день в Англии порядков и остерегается влияния некоторых советников. Лучше будет дождаться созыва парламента и попытаться завоевать расположение тех, кто войдет в его состав, чтобы при участии парламента принять те меры, которые позволяют нынешние английские условия. Таким образом, она постепенно улучшит положение дел. Она должна не только заботиться о благе королевства, но и дать понять всем своим подданным, что это и есть ее главная цель. Пусть во всех своих делах она будет таковой, какой она должна быть, – доброй англичанкой, и пусть она не дает повода думать, будто желает действовать по своему собственному усмотрению, вместо этого создавая видимость того, что во всех государственных делах стремится действовать с помощью и с согласия главных людей королевства, а также парламента. Вы также должны указать ей, что для управления государством и прочих не женских дел ей необходимо вступить в брак с человеком, который покажется ей наиболее подходящим для этой цели. И если ей будет угодно сообщить нам об этом до того, как она примет решение, мы не откажемся помочь ей в выборе [супруга] и откровенно сообщить наше мнение [о нем]».

Неделей позже император отправил своим послам новое письмо, в котором говорилось: «Относительно восстановления [католической] религии, вы можете сказать королеве, что мы одобряем рвение, с которым она собирается выполнить свой долг по ее восстановлению, дабы выразить тем самым свою благодарность Богу за ниспосланный им успех, но мы не можем не указать ей еще раз на те трудности, которые неизбежно возникнут на ее пути с самого начала. Следует опасаться, что основные ее сторонники, среди которых много еретиков, могут выступить против нее, и она, скорее всего, столкнется с оппозицией в лице большинства ее Совета и подданных, поскольку проповеди фальшивых учений совратили многих, особенно в Лондоне и в его окрестностях, в том числе и тех, кто выступил на ее стороне».

Пятидесятитрехлетний император был не только искушенным политиком и опытным правителем, но и хорошим психологом, знатоком человеческих душ. Он обоснованно опасался, что у Марии от успехов может закружиться голова и она наделает глупостей.

Имперские послы облекали инструкции императора в более категоричную форму. «Поскольку покойный король исповедовал новую религию, католическая церемония на его похоронах будет излишней, – писали они Марии 24 июля 1553 года. – Когда настанет время заняться религиозными делами, появится возможность выбрать более подходящий момент, и парламент, руководимый богословами, прелатами, священнослужителями и прочими лицами, назначенными Вашим Величеством, сможет издать соответствующий закон. Но спешка в этом трудном деле легко может помешать желаемому исходу, вместо того чтобы ускорить его».

С одной стороны, будучи рьяным протестантом, покойный король Эдуард VI заслуживал быть похороненным по протестантскому обряду, этого требовало элементарное уважение к его памяти. Но, с другой стороны, кроме уважения, была еще и любовь к брату, сохранившаяся в сердце Марии, несмотря на все былые трения между ними. Мария не могла позволить, чтобы ее брата «зарыли в землю, словно бродячего пса» (католики воспринимали протестантские похороны не как проводы к Богу, а как простое предание земле). Но совет, данный послами Карла, был хорош и от него не стоило отмахиваться. Мария нашла компромиссное решение – Эдуарда похоронили по протестантскому обряду, но накануне похорон и после них были проведены заупокойные католические мессы.

Что же касается главного совета кузена Карла, то его Мария исполнила наилучшим образом – королева опустилась на колени перед членами Тайного совета и со смирением молила их о помощи в делах правления. Стрела попала в цель – лорды сочли королеву неопасной и управляемой, однако же вскоре после коронации, состоявшейся 1 октября 1553 года в Вестминстерском аббатстве, Мария показала, что в некоторых важных для нее вопросах она может быть весьма и весьма неуступчивой.

Короновалась Мария по полному обряду, как и положено монарху, и стала первой коронованной правительницей в истории Англии – «королева девяти дней» короноваться не успела, как и королева Матильда[104], недолго правившая в далеком 1141 году.

Добиться чего-то значимого может только тот, кто подчиняет все свои стремления достижению заветной цели, кто не разменивается по пустякам и не позволяет себе идти на поводу у эмоций, ибо худших советников найти невозможно. По приходу к власти Мария освободила из Тауэра таких видных деятелей католической партии, как Стивен Гардинер, которому она вернула сан епископа Винчестерского и должность лорда-канцлера, и Томас Говард, 3-й герцог Норфолк. Если по поводу Гардинера вопросов не возникало, то благосклонность королевы к герцогу Норфолку выглядела странно, ведь он содействовал браку Генриха VIII со своей племянницей Анной Болейн, а в глазах Марии, пожалуй, не было худшего преступления. Более того, герцог устроил женитьбу короля на другой своей племяннице – Екатерине Говард, ядовитой «розе без шипов», и нельзя сказать, чтобы этот брак пришелся Марии по душе, ведь ее отец получил в нем ветвистые рога. Тем не менее герцог получил от Марии свободу, конфискованные ранее владения и должности, которых он был лишен по воле Генриха VIII. Мария смогла отринуть прочь гнев и понять, что видный католик, проведший в заключении около семи лет, будет верно служить королеве, вернувшей ему былое достоинство. И Мария не ошиблась – и в устройстве брака королевы с Филиппом Испанским, и в поддержке иных ее интересов, и в подавлении мятежей герцог Норфолк проявлял великое старание. Вдобавок ко всему, будучи истовым католиком, герцог не мог переметнуться в лагерь принцессы Елизаветы. Можно сказать, что лучшего слуги у Марии и не было.

Вот еще один штрих к портрету королевы Марии. В начале своего правления, когда позиции ее были непрочными, она издала прокламацию, в которой объявляла, что не станет принуждать своих подданных к возвращению в лоно католической церкви. Собственно, английский народ этого лона и не покидал. Простым людям было сложно усвоить нововведения короля Генриха VIII, которого на пути реформы швыряло из одной стороны в другую, будто корабль в шторм, а образцовый протестант король Эдуард VI прожил слишком мало для того, чтобы превратить Англию в «протестантский рай». Среди знати тоже было много сторонников католицизма, а сила протестантов заключалась в том, что они занимали все важные должности и могли диктовать свою волю остальным. Не стоило дразнить собак, пока в руке не было палки, поэтому Мария отложила решительные действия до коронации, а уж после дала себе волю – одних протестантских лидеров бросила в Тауэр, других сместила с должностей и удалила от двора, заставила парламент признать брак своих родителей действительным и отменить все религиозные установления короля Эдуарда, а с сестрой Елизаветой повела себя точно так же, как в свое время вел себя с ней самой Эдуард, – потребовала от нее посетить заупокойную мессу по Эдуарду.

Коса нашла на камень – Мария считала, что ее сестра не имеет права быть еретичкой, а Елизавета не могла посещать мессу без веры. Дело закончилось удалением строптивой сестры от двора, но ее опала длилась недолго, потому что Елизавета была умна и хорошо просчитывала расклады. А расклады были такими: Елизавета стояла следующей в очереди наследников престола после тридцатисемилетней сестры-королевы, не имевшей ни мужа, ни детей. В случае чрезмерного обострения отношений Мария могла лишить сестру права наследования престола, а то и казнить. Мало ли чего не случается между родственниками? К месту можно вспомнить хотя бы о судьбе несчастной Марии Стюарт, казненной по воле Елизаветы.

Елизавета избрала лучший способ примирения – изобразила следование душевному порыву, которому невозможно было не подчиниться. Явившись к Марии, она пала перед ней на колени, протянула к ней руки и сказала: «Я много думала и сожалею. Когда я не могла заснуть ночью, мне послышался ваш голос, говоривший: “Моя вера истинна и я с радостью умру за нее”. Если моя любимая сестра-королева могла бы умереть за свою веру, тогда и мне, Елизавете, надлежит прислушаться к голосу истины». Испросив в наставники католического священника, Елизавета приобщилась к «истинной» вере, чтобы отказаться от нее сразу же после своего восхождения на престол (тысячекратно правы те, кто считает, что Богу важны не условности, а искренность и усердие). Но вот усердия Елизавете не хватило – она не демонстрировала должного рвения во время посещения месс и вообще не старалась казаться доброй католичкой, что впоследствии сослужило ей плохую службу…

В вопросе выбора мужа Мария проявила упорство, которого ни лорды Тайного совета, ни парламент от нее не ожидали. После коронации позиции Марии существенно окрепли и теперь она могла позволить себе многое. Брак с английским лордом, тем более – с таким человеком, как Эдуард Кортни, проведший свои лучшие годы в заключении и ни на что не способный, означал для Марии полную и окончательную зависимость от английской знати, а королева стремилась быть игроком, разыгрывающим шахматные партии, роль фигуры, передвигаемой чужими руками, ее совершенно не прельщала. Испанский принц Филипп, сын императора Карла V, представлялся гораздо более перспективным кандидатом в мужья. Но у лордов было по этому вопросу другое мнение. «Мы усадили ее на престол, и мы ее с этого престола сбросим!» – сказали лорды и составили заговор незадолго до того, как 7 декабря 1553 года королева представила на одобрение Тайного совета брачный договор с принцем Филиппом. Договор был весьма благоприятным для Англии, но сам факт династической связи с вечно воюющими и крайне коварными Габсбургами не сулил английской знати ничего хорошего. Опять же – что такое договор? Слова, написанные пером на бумаге. История знает великое множество примеров того, как договоры с легкостью нарушались теми, кто мог себе позволить такое…

Было еще одно обстоятельство, побуждавшее англичан, вплоть до епископа Гардинера, выступать против брачного союза королевы с испанским принцем. В 1478 году Фердинандом Арагонским и Изабеллой Кастильской был создан Трибунал священной канцелярии инквизиции, который поддерживал чистоту католической веры довольно жесткими способами, памятью о которых служит известное выражение «костры инквизиции» (в этих кострах сжигались не только люди, но и книги). Ни Гардинеру, ни другим видным английским католикам не хотелось устраивать гонения на протестантов, которые еще сильнее раскололи бы и без того далеко не монолитное английское общество. Гардинер и его сподвижники придерживались принципа «куда свернет вожак, туда свернет и вся стая». Королева указала своим подданным верный путь, оставалось дождаться, пока жизнь общества войдет в старую привычную католическую колею. Костры только испортили бы дело (и жизнь показала, что они и впрямь его испортили).

Наиболее радикальную позицию занимал наименее знатный из заговорщиков – клерк Тайного совета Уильям Томас, который настаивал на убийстве Марии, но остальным просто хотелось не допустить брака королевы с испанским принцем. Подозрения относительно того, что заговорщики намеревались усадить на престол Елизавету, были весьма обоснованными, поскольку такой шаг полностью исключал попадание Англии в зависимость от интересов испанской или какой-то иной иностранной короны. Но никто из заговорщиков на допросах, весьма, надо сказать, пристрастных, не упомянул о намерении возвести Елизавету на престол, однако это не избавило принцессу от заключения в Тауэр, где она пробыла с 18 марта по 22 мая 1554 года, а затем была отправлена под домашний арест в Вудстокский дворец. Во имя спокойствия Мария собиралась казнить Елизавету, но против этого высказались почти все члены Тайного совета и королеве пришлось отказаться от жестокого намерения.

Во главе заговора встали богатые землевладельцы-парламентарии – Томас Уайетт-младший из Кента, Джеймс Крофт из графства Херефордшир[105], Питер Кэрю из Девона, а к ним примкнул Генри Грей, маркиз Дорсет, он же – герцог Саффолк, безрассудно надеявшийся обернуть заговор в пользу своей дочери Джейн (только вот вместо обретения уплывшей из рук короны Джейн пришлось расстаться с головой). Пятым в этот перечень можно добавить французского посла Антуана де Ноая, который всячески пытался помешать сближению Англии с Испанией и Германией (но при этом Франция продолжала разжигать антианглийские настроения в Шотландии). По дошедшим до нас сведениям – слухам, которые весьма часто подтверждались жизнью, – отвергнутый Марией Эдуард Кортни предназначался заговорщиками в мужья Елизавете, которую они все же собирались (явно собирались!) возвести на престол. Короче говоря, если совсем недавно вся Англия поддержала Марию в борьбе с королевой Джейн и стоявшим за ее спиной лордом Дадли, то теперь добрая половина Англии готовилась восстать против своей королевы… Ситуация была сложной, и это еще мягко сказано. Заговор объединил людей разного положения, имевших разные жизненные интересы, но все они хотели одного – не допустить в Англию проклятых испанцев, от которых никто ничего хорошего ожидать не мог.

К месту можно вспомнить Томаса Уайетта – старшего, отца Томаса Уайетта – младшего. Уайетт-старший является одним из основателей новой английской поэзии, которую он обогатил жанром сонета. Считается, что самые проникновенные свои произведения Уайетт-старший посвящал Анне Болейн, в которую был влюблен страстно и безнадежно (но при этом избежал неприятностей, пользовался благосклонностью Генриха VIII и умер своей смертью, от пневмонии). Стихи он писал замечательные, судите сами:

С конспирацией дело у заговорщиков обстояло плохо, поскольку информация о заговоре достигла ушей Марии несколькими путями – и от кого-то из придворных, и от епископа Гардинера, и от посла императора Карла V Симона Ренара, который высказался о Марии следующим образом: «Я нахожу королеву очень доброй и непосредственной. Но у нее отсутствует жизненный опыт, не говоря уже об опыте правления государством. Скажу откровенно – если только ее не защитит Бог, то она постоянно будет пребывать в заблуждении, обманутая либо французами, либо собственными подданными. Дело кончится тем, что ее отравят или устранят каким-то иным способом». Забегая немного вперед, скажем, что Марию устранила лихорадка неизвестной природы, скорее всего – вирусной, вызвавшая в XVI веке смертоносную эпидемию. Многие историки связывают раскрытие заговора с неосторожным поведением Эдуарда Кортни, который позволял себе болтать лишнее.

14 января 1554 года, для того чтобы побудить заговорщиков к действиям, по решению Тайного совета были преданы гласности условия брачного контракта между королевой Марией и принцем Филиппом. Заговорщики подобрали брошенную перчатку, не поняв, что их попросту провоцируют, и начали действовать 18 января при отсутствии согласованности между собой.

Мятеж Томаса Уайетта считается самым опасным выступлением против дома Тюдоров, и уже только по одному этому можно судить, насколько сокрушающим оказалось бы это выступление, если бы заговорщики слаженно ударили бы и в Кенте, и в Девоне, и в Херефордшире, и в Лестершире, где должен был возглавить мятежников маркиз Дорсет. Задумывалось хорошо, но не сложилось. Наиболее впечатляющими казались успехи Уайетта, который имел шансы занять Лондон, действуй он немного решительнее, а тот, кто владеет Лондоном, владеет всей Англией. Но Уайетт не проявил должной решительности, в то время как его оппонент Уильям Герберт, 1-й граф Пембрук, действовал крайне осмотрительно, и, дойдя до Ладгейтских ворот[106], Уайатт был вынужден остановиться, а 7 февраля 1554 года он сдался, и на том мятеж закончился. 11 апреля 1554 года Томас Уайетт – младший простился со своей головой на Тауэр-хилл, произнеся перед этим короткую речь, в которой было сказано о непричастности к мятежу принцессы Елизаветы и Эдуарда Кортни.

Симон Ренар от имени своего государя требовал казни Елизаветы, следуя принципу «подозрение равносильно убежденности», однако лорды Тайного совета, которым не хотелось очередной гражданской войны в случае смерти королевы Марии, решили сохранить Елизавете жизнь и, надо признать, не прогадали, поскольку ее правление стало самым благоприятным для страны из всех тюдоровских правлений. Кроме того, обе дочери доброго короля Генриха пользовались уважением в народе и казнь Елизаветы, не будучи подкрепленной вескими доказательствами ее вины, могла привести к новому мятежу. За казнь Елизаветы выступали только епископ Гардинер, которого пережитые злоключения ожесточили и сделали непримиримым, и император Карл V в лице своего посла Симона Ренара. Большинство же членов Тайного совета, который при Марии разросся до полусотни человек, советовали королеве проявить милосердие. Взвесив все «за» и «против», Мария согласилась сохранить сестре жизнь. Впрочем, не так уж и важно было, пребывает ли Елизавета в Тауэре или покоится в тауэрской часовне Святого Петра рядом со своей несчастной матерью. Важно было то, что отныне никто не осмеливался выступать против брака королевы с принцем Филиппом.

Выступать против брака парламент не мог, но он мог ставить условия. В апреле 1554 года парламентарии приняли «Акт о браке королевы Марии с Филиппом Испанским». По этому акту Филипп не получал никакой реальной власти и лишался права наследования престола после смерти Марии – в этом случае ему предстояло вернуться в Испанию. Филиппу запрещалось назначать иностранцев на какие-либо должности, кроме того, Англия отказывалась от участия в войнах, которые вела Испания.

25 июля 1554 года в Винчестерском соборе состоялось венчание Марии и Филиппа, полный титул которого отныне звучал так: «Филипп, Божией милостию король Кастилии, Арагона, Наварры, Англии, Франции, Иерусалима, Обеих Сицилий и Ирландии, хранитель Веры, эрцгерцог Австрии, герцог Бургундии, Милана и Брабанта, граф Габсбургский, Фландрский и Тирольский». Разница в возрасте супругов составляла одиннадцать лет – королеве шел тридцать восьмой год, а ее избраннику в мае исполнилось двадцать семь. Но, как известно, возраст любви не помеха, а уж в политике он вообще не имеет никакого значения…

Двумя месяцами позже у Марии прекратились месячные, она начала полнеть и у нее появилась тошнота. Придворные врачи решили, что королева беременна. Нужно уточнить два обстоятельства. Во-первых, в те благословенные времена обучение врачей оставляло желать лучшего, а основными учебниками служили труды римского врача Галена, написанные во II веке нашей эры. Университеты выпускали терапевтов, которые лечили болезни пилюлями, порошками, настоями. Хирургия и акушерство считались низким ремеслом, уделом простолюдинов. Во-вторых, не могло быть и речи о полноценном гинекологическом осмотре добропорядочной женщины, тем более – королевы. Диагноз беременности выставлялся на основании прекращения месячных, растущего живота и тошноты. Все эти симптомы у королевы Марии наличествовали.

Согласно Акту о государственной измене, принятому парламентом осенью 1554 года, в случае если королева Мария умрет, оставив наследника, то до его (или ее) совершеннолетия Филипп будет управлять королевством. Пусть вас не удивляет название документа, поскольку главный его смысл заключался в объявлении государственной изменой тех или иных действий. В частности, государственной изменой объявлялись замысел и действия, направленные на отстранение короля-регента от управления государством.

Портретист-голландец Антонис Мор в 1554 году написал портрет королевы Марии, сидящей в кресле, обитом роскошным красным бархатом. В правой руке королева держит красную розу Тюдоров, а в левой – перчатки, украшенные драгоценными камнями. В позе Марии проскальзывает напряжение, во взгляде – властность, а выражение лица, которое нельзя назвать красивым, свидетельствует о твердости характера.

Филиппу совершенно не хотелось упускать из рук английскую корону. В случае смерти Марии при отсутствии у них общих наследников престола Филипп планировал жениться на Елизавете. Так, во всяком случае, сообщает венецианский посланник при английском дворе Джованни Микеле, более известный как автор дурной шутки: «Беременность королевы закончилась выпусканием газов».

Пока что наследник ожидался, но Филипп решил подстраховаться. Он убеждал Марию в том, что ей следует изменить отношение к младшей сестре, и добился того, чтобы в апреле 1555 года Елизавете было разрешено вернуться ко двору, чтобы присутствовать при рождении наследника престола. Мария уступила давлению мужа, но отношения к сестре не изменила и видеть ее не желала. А вот Филипп оказывал невестке знаки внимания, расточал комплименты и пытался склонить ее к искреннему, а не показному, принятию католической веры (не забываем, что для английских протестантов Елизавета была «свечой во мраке»).

В конце апреля выяснилось, что никакой беременности у королевы не было и в помине, после чего политические акции Елизаветы, которые рождение Марией наследника или наследницы могло обесценить, сильно возросли в цене. В то, что королева, стоящая на пороге сорокалетия, сможет реально забеременеть, никто уже не верил, в том числе и сама Мария…

В сложившейся ситуации было бы верным решением не объявлять о мнимой беременности королевы, а отыскать здорового новорожденного мальчика и представить его обществу как сына Марии и Филиппа, тем более что по Лондону ходили слухи о том, будто королева родила мальчика. Но то ли Мария не могла пойти на подобный обман, то ли не имела возможности провернуть все с соблюдением строжайшей тайны, то ли была настолько потрясена неприятной новостью, что плохо соображала… А ведь у нее был шанс оставить Елизавету ни с чем.

Филипп, к которому Мария, судя по свидетельствам современников, питала довольно сильные чувства, отбыл на континент, где Карл V воевал с французским королем Генрихом II. Согласно легенде, Мария влюбилась в Филиппа заочно, еще до их первой встречи, когда увидела портрет работы Тициана, который доставил ей упомянутый выше Антонис Мор. Что ж, Филипп и впрямь был красивым мужчиной, этого у него не отнять.

Мария расценила спешный отъезд мужа как очередную кару свыше – не дав ей возможности родить наследника и наполовину отобрав у нее мужа, Господь словно бы говорил: «Я дал тебе власть, которую ты так вожделела, чтобы ты очистила Англию от еретиков, но ты не смогла достойно распорядиться Моим даром и не оправдала Моих надежд».

На этом моменте история доброй королевы Марии Католички заканчивается и начинается другая история – история недоброй королевы Марии Кровавой. Впрочем, нужно понимать, что прозвище «Кровавая» закрепилось за Марией в правление Елизаветы. Елизавета имела кучу причин для того, чтобы ненавидеть свою старшую сестру, а, кроме того, многим правителям свойственно всячески очернять и принижать своих предшественников, чтобы на их фоне выглядеть как можно лучше. Если уж говорить начистоту, то «Кровавой» Мэри было далеко до «Доброй» Бесс[107], которая, не моргнув глазом, отправила на плаху свою кузину Марию Стюарт (а Мария Кровавая, заметим, так и не казнила ненавистную ей Елизавету). Но в истории за королевой Марией I закрепилось прозвище «Кровавая», и этого уже не вычеркнуть…

Еще в ноябре 1554 года, в самом начале своей мнимой беременности, королева Мария инспирировала принятие парламентом «Акта о восстановлении законов о ереси», которые были отменены при Генрихе VIII и Эдуарде VI. Первым из трех восстановленных законов стал «Закон о ереси» 1382 года, принятый при короле Ричарде II, вторым – «Закон о подавлении ереси» 1401 года, когда правил король Генрих IV, и третьим – «Закон о подавлении ереси» 1414 года короля Генриха V.

«Во избежание ошибок и ересей, которые в последнее время возникли, разрослись и значительно усилились… – говорилось в законе, – да будет установлено и введено в действие властью нынешнего парламента, что закон, принятый на пятом году правления короля Ричарда II, касающийся ареста ошибочных и еретических проповедников, и еще один закон, принятый на втором году правления короля Генриха IV, касающийся подавления ересей и наказания еретиков, а также еще один закон, принятый на втором году правления короля Генриха V, касающийся подавления ереси и учения лоллардов, и каждая статья, раздел и предложение, содержащиеся в тех же трех Актах, и каждое из них, с двадцатого дня следующего января будут возрождены и навсегда пребудут в полной силе…».

Отныне протестантизм из «простой» ереси превратился в преступление, караемое по закону. Английская церковь вернулась под власть Рима, возродились монашеские ордена, а в храмах снова появились алтари, статуи, иконы и прочие атрибуты католичества. Правда, в области землевладения возврата к старому не произошло, поскольку новые владельцы отказывались возвращать свои поместья монастырям, и это было справедливым, ведь люди получили земли в качестве пожалований за службу от короля или же приобрели их на свои деньги. Сколь бы ни тверда была Мария в своем намерении повернуть историю вспять, отбирать земли у лордов она не рискнула, боясь вызвать восстание, по сравнению с которым все прежние беспорядки показались бы детскими забавами. Возрожденные монастыри жили за счет милостей королевы и ее окружения и могли только грустить о былом величии. Определенную помощь в реставрации католицизма Марии оказал Филипп, которому, как сыну и потенциальному преемнику императора Карла V, благоволил папа Юлий III.

Мария возрождала католицизм столь же жестко, сколь его искоренял ее отец. Первой жертвой «реставрации» стал священник и богослов Джон Роджерс, переводчик и комментатор первой авторизованной английской Библии. Епископ Гардинер приговорил Роджерса к сожжению, которое состоялось 4 февраля 1555 года в Смитфилде[108]. На казни присутствовали жена и одиннадцать детей Роджерса, младшего из которых держала на руках мать… Вина Роджерса заключалась в протестантском понимании причастия и в том, что он дал англичанам возможность читать Библию на родном языке. Следующим протестантским мучеником стал епископ уэльской епархии Сент-Дэвидс Роберт Феррар, сожженный 30 марта 1555 года… Перечислять поименно всех сожженных «еретиков» нет смысла, достаточно сказать, что на костер угодило не менее трехсот человек и что самым известным из сожженных был Томас Кранмер, встретивший свою смерть 21 марта 1556 года. Кранмер вернулся в католическую веру и несколько раз отрекся от «протестантской ереси», но ни одно покаяние не могло отменить его главного греха в глазах королевы – будучи архиепископом Кентерберийским, Кранмер аннулировал брак ее родителей. Такого Мария простить не могла. «Его вина и упорство против Бога и церкви были настолько велики, что ваше милосердие и милость здесь совершенно неуместны», – сказала королева членам Тайного совета, просивших ее помиловать Кранмера.

Тучи сгущались и над головой Елизаветы, которой так и не удалось убедить старшую сестру в своей приверженности католической вере. Скажем прямо – Елизавете, окруженной шпионами Марии, следовало демонстрировать гораздо больше религиозного рвения и крепко держать язык за зубами, а она не делала ни того ни другого. В какой-то момент Мария начала подумывать о том, чтобы сделать наследницей престола леди Маргарет, дочь старшей сестры Генриха VIII Маргарет Тюдор от ее второго мужа Арчибальда Дугласа.

Маргарет Дуглас воспитывалась при английском дворе и сдружилась с Марией, благо разница в возрасте у них была незначительной – каких-то четыре месяца. Король Генрих хорошо относился к своей племяннице (пожалуй, даже лучше, чем к дочерям), но та лишилась его расположения после того, как самовольно заключила помолвку с Томасом Говардом, дядей Анны Болейн и младшим братом Томаса Говарда, 3-го герцога Норфолка. Король узнал об этой помолвке после казни Анны Болейн и воспринял ее как попытку Томаса заполучить английский престол посредством брака с внучкой и племянницей королей. Жених и невеста угодили в Тауэр, где сэр Томас умер от болезни в конце октября 1537 года, не дождавшись исполнения смертного приговора. После его смерти Генрих VIII сменил по отношению к леди Маргарет гнев на милость, вернул ей свободу и даже включил в свиту своей четвертой жены Анны Клевской. Но вскоре Маргарет, бывшая весьма привлекательной женщиной, завела роман с другим представителем клана Говардов – с сэром Чарльзом, внучатым племянником герцога Норфолка и братом пятой жены короля Генриха Екатерины Говард. Но на сей раз опала была легкой и даже не сопровождалась удалением от двора, просто король перестал замечать леди Маргарет, но тем не менее она оказалась в числе фрейлин его последней жены Екатерины Парр. А в 1544 году леди Маргарет вышла замуж за шотландского аристократа Мэтью Стюарта, 4-го графа Леннокса, будущего регента Шотландии…

Королева Мария отвела леди Маргарет покои в Вестминстерском дворце, проводила в ее обществе много времени и как-то раз сказала Симону Ренару, что Маргарет лучше всего подходит на роль ее преемницы. Тем не менее Мария не стала изменять порядок наследования престола из политических соображений, опасаясь гражданской войны, которую неминуемо бы развязали сторонники Елизаветы, если бы новой королевой была провозглашена Маргарет Дуглас. Да и печальный пример Джейн Грей не располагал к передаче престола по линиям сестер Генриха VIII при наличии живых дочерей короля-реформатора.

В январе 1556 года Филипп получил от своего отца-императора Испанию, Нидерланды и все заморские владения испанской короны. К полученному наследству прилагался огромный долг в тридцать шесть миллионов дукатов. Филипп жил своей жизнью, в которой Марии не было места, однако в марте 1557 года он явился к ней для того, чтобы вовлечь Англию в очередную испано-французскую войну.

Мария и ее советники не были расположены сражаться за интересы испанской короны. Тем не менее 7 июня 1557 года война Франции все же была объявлена при следующих обстоятельствах. 25 апреля в Скарборо[109] высадился отряд из тридцати французских солдат во главе с Томасом Стаффордом, участником восстания Томаса Уайетта – младшего. Захватив местный замок, Томас провозгласил себя протектором королевства… Смешно? Нет, не смешно. Французы надеялись на то, что Стаффорд получит поддержку в народе и новое восстание отвлечет Марию от мыслей о войне с Францией. Вышло наоборот – Стаффорда никто не поддержал и 28 мая он лишился головы на Тауэр-хилле, а разгневанная Мария объявила Франции войну, которой прежде ей хотелось избежать. Главным событием этой войны стало взятие французами в январе 1558 года Кале[110], последнего английского владения на французской земле. Для Марии потеря Кале стала тяжелым потрясением. Перед смертью она сказала: «Когда я умру и меня вскроют, то найдут там Филиппа и Кале, которые будут находиться в моем сердце». Так, во всяком случае, сказано в «Хрониках Англии, Шотландии и Ирландии», составленных в XVI веке известным хронистом Рафаэлем Холиншедом.

В июне 1557 года Мария снова сочла себя беременной от посетившего ее Филиппа и написала в своем завещании, что Филипп должен исполнять обязанности регента до совершеннолетия их ребенка. Но и на этот раз беременность оказалась ложной. Можно сказать, что от романа с Испанией Англии не было никакой пользы – королева не смогла забеременеть от мужа-испанца, к своим торговым делам с Новым Светом испанцы англичан и близко не подпускали, а финансовые дела Англии тем временем все сильнее приходили в упадок. К сожалению, у потомков короля Генриха VII стало обычаем передавать своим преемникам пустую казну.

1558 год, начавшийся с потери Кале, вообще выдался нерадостным. Дела в благословенном английском королевстве окончательно разладились, а у королевы начались проблемы со здоровьем (возможно, онкологического характера), развившиеся на фоне стойкой депрессии. Мария считала, что все беды Англии и ее личные проблемы являются карой, ниспосланной ей свыше, – если Господь благословляет правителя, то его правление получается успешным, а если благословения нет, то ни на что хорошее надеяться не приходится. К основному заболеванию, проявлявшемуся нарастающей слабостью, болями в животе и частыми потерями сознания, в августе 1558 года добавилась лихорадка, эпидемия которой косила людей не хуже чумы. То явно было какое-то вирусное заболевание, но какое именно, сказать невозможно.

В конце октября Мария слегла и до своей смерти, наступившей 17 ноября, более не вставала. Филипп был далеко от умирающей супруги – сначала он занимался похоронами отца, умершего в конце сентября 1558 года, а после пытался навести порядок во Фландрии… Судьба Марии Филиппа нисколько не интересовала, ему было важно лишь одно – сохранить хорошие отношения с будущей королевой Елизаветой. Правда, получив известие о смерти Марии, Филипп написал из Брюсселя своей сестре Иоанне Австрийской, что искренне сожалеет, но, возможно, о сожалении было упомянуто только приличия ради.

Несмотря на то, что в завещании Марии было сказано о ее желании быть похороненной рядом с матерью в соборе Святого Петра в Питерборо[111], похоронили ее в Вестминстерском аббатстве. С церемониальной точки зрения нарушение последней воли Марии выглядело обоснованным, ведь Вестминстер служил последним пристанищем для монархов, а Екатерина Арагонская упокоилась в соборе Святого Петра в качестве принцессы Уэльской. В той же гробнице преемник Елизаветы I король Яков I Стюарт похоронит и Елизавету, приказав высечь следующую надпись: «Regno consortes et urna, hic obdormimus Elizabetha et Maria sorores, in spe resurrectionis («Союзницы в правлении и в могиле, здесь покоимся мы, сестры Елизавета и Мария, в надежде на воскресение»).

Летом 1558 года известный шотландский протестант Джон Нокс, бывший придворным капелланом в правление Эдуарда VI, опубликовал в Женеве памфлет «Первый трубный глас против чудовищного правления женщин», направленный против королевы Марии I и вдовствующей королевы Шотландии Марии де Гиз, бывшей регентом при своей дочери Марии. Опираясь на примеры из Библии, Нокс пытался доказать умственную неполноценность женщин, а также их абсолютную непригодность к правлению и вообще к занятию любых государственных должностей. «Мы видим, что в правление женщин простой народ угнетается, унижается истинная религия и жестоко проливается кровь христиан… – писал Нокс. – Древние же государства оказываются преданными и выданными чужеземцам, титулы и привилегии которых отняты у их законных владельцев. Ни тирания государей, ни глупость народа, ни дурные законы, изданные против Бога, ни счастье на этом свете не могут оправдать то, что осудил Бог. Обязанность, долг дворянства и общин, благодаря слепоте которых возвышена женщина, во-первых, поскольку они оскорбили Бога, дав власть той, которую он удалил от власти, они должны молить о милосердии, и, убедившись в своем прегрешении и достойном осуждении поступка, в знак искреннего раскаяния с общего согласия исправить то, что они совершили по незнанию, и без промедления лишить власти всех тех лиц, которые захватили ее насильственно и обладают ею, как тираны. То же обязан сделать и ослепленный простой народ, т. е. лишить власти и почестей это чудовище»[112].

Памфлет пользовался большой популярностью среди протестантов, а особый вес ему придавало сбывшееся пророчество: «Я не боюсь утверждать, что день отмщения, который настигнет это ужасное чудовище, английскую Иезавель, уже близок…» (королева Мария скончалась примерно через четыре месяца после публикации «Первого трубного гласа»). Тем не менее английский престол снова достался женщине, которая просидела на нем сорок четыре с лишним года и дала свое имя эпохе английского Ренессанса.

7 сентября 1533 года Анна Болейн разочаровала короля Генриха VIII, родив ему дочь вместо сына, о котором так мечтал король… Тем не менее рождение девочки, которую назвали в честь бабушек с отцовской и материнской сторон – королевы Елизаветы Йоркской и леди Елизаветы Говард, – было пышно отпраздновано и впору было поверить, что жизнь принцессы станет настоящим праздником…

Праздник закончился очень скоро – 17 мая 1536 года, когда Анна Болейн была обезглавлена в Тауэре. Принцесса Елизавета превратилась в леди Елизавету, поскольку брак ее родителей был признан недействительным. Генрих не хотел видеть Елизавету, поскольку она напоминала ему о матери-«изменнице» (или же о его собственной жестокости по отношению к женщине, которую он когда-то страстно любил). Девочка жила в удаленном Хэтфилдском дворце, конфискованном Генрихом VIII у церкви. Здесь же жили ее старшая сестра Мария и младший брат Эдуард, так что Хэтфилд вполне можно было называть «Детским замком Тюдоров». На долгие годы Хэтфилд станет прибежищем Елизаветы и именно здесь в ноябре 1558 года двадцатипятилетняя принцесса получит известие о смерти своей старшей сестры… Общее горе сближает – после казни Анны Болейн Мария, прежде называвшая Елизавету только «бастардом», смягчилась по отношению к ней и вспомнила о том, что существует слово «сестра», но хороших, по-настоящему теплых отношений между дочерями Генриха VIII никогда не существовало, даже при Екатерине Парр, которая всячески старалась создать подобие дружной семьи.

Елизавете принято приписывать знание множества языков, вплоть до валлийского, шотландского и ирландского, но с уверенностью можно сказать, что она в совершенстве владела латинским, итальянским, французским и греческим языками, поскольку этому есть документальные свидетельства – сделанные ею переводы. Свое образование Елизавета завершала под руководством видного ученого того времени Роджера Эшема, которого можно по праву считать первым английским педагогом-методистом. Эшем не просто обучал своих учеников, а старался увлечь их процессом учебы, побудить к развитию, привить вкус к образованию. Помимо Елизаветы, Эшем руководил обучением ее брата Эдуарда, а после некоторое время служил латинским секретарем (секретарем по иностранным делам) при королеве Марии.

Если Мария I вошла в историю как Мария Кровавая, то Елизавета известна под прозвищем «королева-девственница».

К сожалению, Елизавета не потрудилась объяснить миру, чем было вызвано ее стойкое неприятие брачных отношений. Принято считать, что к этому Елизавету подтолкнули трагедии королевской семьи – казнь ее матери и последовавшая за ней казнь Екатерины Говард. Добавьте к этому скандальное аннулирование первого брачного союза Генриха VIII, и вы тоже задумаетесь о том, много ли хорошего можно обрести в браке… Согласно преданию, еще в возрасте восьми лет Елизавета сказала своему близкому другу и будущему фавориту Роберту Дадли о том, что никогда не выйдет замуж, и пронесла верность принятому в детстве решению через всю жизнь…

Роберт Дадли, впоследствии получивший от Елизаветы титул графа Лестера, был шестым сыном того самого Джона Дадли, который попытался усадить на престол Джейн Грей в обход Марии Тюдор. Иногда несчастья приводят людей к счастью. Взойдя на престол, королева Мария отправила в Тауэр всех Дадли, в том числе и Роберта, который рисковал сложить свою голову на плахе заодно с отцом и старшим братом – ведь именно ему отец поручил арестовать Марию после смерти короля Эдуарда. Но Роберту повезло, причем дважды – во-первых, он сохранил голову на плечах, во-вторых, одновременное пребывание в Тауэре сблизило Роберта с Елизаветой, подругой его детских лет. Возможности общаться у них не было, но во время прогулок по двору Елизавета не раз видела Роберта в окне его темницы и, возможно, они даже обменивались знаками.

Леди Джейн Дадли, мать Роберта, через дворян из свиты Филиппа Испанского смогла заручиться покровительством принца, который убедил Марию вернуть свободу Роберту и двоим его братьям. Милость Марии далеко не всегда означала расположение – королева терпела присутствие братьев Дадли при дворе, пока в Лондоне находился Филипп, а после им было велено удалиться из столицы. Но тем не менее леди Джейн была возвращена часть конфискованного имущества семейства Дадли, которое, после смерти матери, смог унаследовать Роберт. В начале 1557 года Роберт, вместе с братьями Амброузом и Генри, сражались на стороне Филиппа, ставшего королем Испании, против французов. Генри погиб в кровопролитном сражении при Сен-Кантене[113] 10 августа 1557 года, а Роберт и Амброуз выжили и, по протекции Филиппа, в 1558 году, еще в правление королевы Марии, были восстановлены в правах вместе со своими сестрами Марией и Екатериной. Казалось, что дому Дадли не суждено обрести былого величия, но у Провидения имелись определенные виды на Роберта, входившего в близкое окружение Елизаветы Тюдор…

Но вернемся к Елизавете, которая не собиралась связывать себя брачными узами, но при этом не чуждалась романтических отношений (вспомним хотя бы Томаса Сеймура и того же Роберта Дадли). Согласно одной из версий, эти отношения не переходили определенных пределов, поскольку Елизавета боялась забеременеть. Это неудивительно, если вспомнить о том, как часто были неудачными беременности жен короля Генриха, а также о том, сколько женщин в то время умирало от родильной горячки и иных осложнений. Впрочем, причина неприятия брачных отношений могла заключаться и в физических или психических особенностях Елизаветы. Стремление к независимости тоже не следует сбрасывать со счетов. Когда королеве Марии вздумалось выдать сестру замуж, Елизавета заявила, что ее полностью устраивает ее положение и она намерена впредь сохранять его, даже вопреки воле сестры, поскольку «нет жизни, могущей сравниться с этой». Венецианский дипломат Джеронимо Липпомано писал в одном из своих посланий, что «присущее королеве честолюбие побуждает ее стремиться к абсолютной власти, не отягощенной чьим-то вмешательством». А шотландский дипломат Джеймс Мелвилл, служивший при дворе Марии Стюарт, сохранил в своих мемуарах слова, сказанные им королеве Елизавете в 1564 году: «Ваше величество знает, что если вы выйдете замуж, то останетесь всего лишь королевой Англии, а сейчас вы – и королева, и король. Я понимаю, что вы не потерпите над собой командира». Примечательно, что характер у королевы, избравшей стезю безбрачия, был живым, веселым и общительным. На роль девственницы скорее подходила сдержанная и холодно-отстраненная Мария. Выбор Елизаветы создавал ей определенные проблемы, поскольку она была не только женщиной, но и королевой, которая не могла не думать о том, кому она передаст свою власть.

Впрочем, в возрасте двадцати пяти лет о преемнике пока что можно было не задумываться. Молодую королеву гораздо больше волновал вопрос стабильности ее начинающего правления. Восстанавливая своих дочерей в правах наследования престола Генрих VIII не удосужился отменить парламентские акты, объявлявшие их незаконнорожденными. Для короля его воля стояла выше постановлений парламента, но в таком деликатном деле, как передача престола, «подводных камней» быть не должно. Кроме того, Елизавета не могла опираться на католическую партию, составлявшую окружение ее сестры, а «смена караула» в верхах всегда чревата проблемами, особенно если она сопровождается изменением религиозного курса.

К счастью для королевы и всей Англии, ей удалось осуществить все задуманное без потрясений. Отставки сановников сопровождались выражением высочайшей благодарности и иными наградами. Если горькую пилюлю подсластить, то проглотить ее будет легче. Многие из приближенных королевы Марии опасались оказаться в Тауэре, а то и вовсе лишиться голов, и почетная отставка была для них даром небес. Очень важным был выбор «десницы королевы» – второго человека в государстве, который управляет им на деле, обеспечивая исполнение монарших решений. Таким человеком стал Уильям Сесил, занимавший сначала должность государственного секретаря, а после назначенный лордом-казначеем. Но, вне зависимости от должности, с начала правления Елизаветы и до своей смерти, наступившей в августе 1598 года, Сесил был главным помощником королевы. Елизавета прекрасно понимала, что ей, как и всем людям, порой свойственно ошибаться, и потому наделила Сесила правом возражать ей ради блага государства. «Забудьте о моей гордости, – сказала она, – вы должны указывать мне путь, который представляется вам наилучшим, и давать мне советы, которые считаете нужными, будучи при этом неподкупным, верным и уважающим мою волю».

Выбор Уильяма Сесила мог показаться странным, поскольку при Эдуарде VI он был личным секретарем, иначе говоря – одним из самых доверенных помощников, лорда-протектора Эдуарда Сеймура, к которому Елизавета теплых чувств не питала (и это еще мягко сказано). В качестве государственного секретаря короля Эдуарда Сесил подписал акт о новом порядке престолонаследия, согласно которому престол передавался Джейн Грей. Сумев оправдаться перед Марией, Сесил перешел в католичество и служил по дипломатической части… Можно назвать его «хамелеоном» или еще как-нибудь, но Елизавета смогла поставить соображения государственного характера выше личных. Сесил был умен, обладал выдающимися организационными способностями, имел богатый чиновный опыт и отличался удивительной для человека его положения скромностью – он носил простую одежду черного цвета, пренебрегал драгоценностями, а глядя на обстановку его кабинета впору было подумать, что здесь работает обычный нотариус или сержант[114].

Первый парламент, созванный Елизаветой в декабре 1558 года и начавший работу 25 января 1559 года, не смог прийти к единому решению по части религиозной реформы – ни католики, ни протестанты не проявляли готовности к компромиссам. В итоге главные решения пришлось принимать королеве. Эти решения воплотились в очередной, третий по счету, Акт о единообразии, который восстановил Книгу общих молитв 1552 года и обязывал всех подданных английской короны принимать участие в воскресных богослужениях под угрозой штрафа в двенадцать пенсов (работники в среднем зарабатывали в день три или четыре пенса). Этот штраф был единственной карой религиозного характера. В отличие от отца и сестры, Елизавета не казнила за религиозные убеждения и даже отменила недоброй памяти законы о ереси. От священнослужителей королева требовала одного – признания монарха верховным главой английской церкви. Признавая главенство королевы, католические священники могли служить мессы, но только в храмах, любые публичные католические обряды запрещались. С одной стороны, такая политика импонировала католикам, которые могли поклоняться Богу согласно своим традициям, а с другой – принесение клятвы верности королеве отторгало английских католических священников от Рима. Мудрая политика королевы позволила сгладить религиозный раскол в государстве. Как говорится, «лучше сшить наспех, чем оставлять разорванным».

Первый созванный Елизаветой парламент занимался не только религиозными вопросами. 6 февраля 1559 года парламентская делегация, возглавляемая спикером палаты общин, подала Елизавете петицию о выборе супруга с благой целью продолжения династии и обеспечения наследников престола. «Теперь, когда на меня возложены заботы о народе и государстве, привлечение моего внимания к заботам о супружестве выглядит необдуманным и глупым, – ответила Елизавета. – Ради вашего блага я уже заключила брачный союз с супругом по имени Английское Королевство. И когда я умру, мне будет достаточно, если на моем мраморном надгробии будет написано: “Здесь лежит Елизавета, которая правила как девственница и умерла как девственница”».

Парламент допускал возможность брака королевы с иностранным государем или принцем, а из знатных англичан на руку королевы претендовал ее друг детства Роберт Дадли, которого Елизавета приблизила к себе, сделала шталмейстером и произвела в кавалеры престижнейшего ордена Подвязки. Шталмейстер ведал королевскими конюшнями и всеми королевскими лошадями, в том числе и кавалерией, но наиболее ценным преимуществом этой должности был свободный доступ к монаршей особе, и этой привилегией сэр Роберт пользовался постоянно. Испанский посол Альваро де ла Куадра сообщал королю Филиппу: «Я встретил [государственного] секретаря Сесила, который сказал, что королева ведет себя настолько странно, что он намеревается подать в отставку. Он [Сесил] доказывал, что наибольшая из опасностей, грозящих королеве, исходит от ее близости с лордом Робертом. Он [Роберт Дадли] сделался вершителем государственных дел от имени королевы и хочет жениться на ней к огромному вреду для королевства. В дополнение он [Сесил] сообщил о существовании заговора, имеющего целью убийство жены лорда Роберта».

С женой лорда Роберта вышла следующая история. В 1550 году Роберт Дадли женился на Эми Робсарт, дочери богатого норфолкского помещика сэра Джона Робсарта. Жениху и невесте было по восемнадцать лет, и брачный союз они вроде бы как заключили по любви. Но со временем любовь улетучилась, как это часто случается, причем настолько, что после своего возвышения сэр Роберт не привез жену в Лондон – она продолжала жить в провинции и это объяснялось ее болезнью (судя по дошедшим до нас сведениям, у Эми был рак груди). 8 сентября 1560 года Эми была найдена мертвой в своем доме, находившемся близ Оксфорда. Она лежала у подножия лестницы, ведущей со второго этажа на первый, и никто не мог сказать, при каких обстоятельствах она упала, поскольку все слуги, с дозволения хозяйки дома, ушли на проводившуюся в этот день ярмарку. При осмотре тела были обнаружены перелом шейного отдела и две раны на голове. Коронер[115] счел смерть леди несчастным случаем, но слухи ходили разные… Говорили, что убийство Эми организовал один из приближенных Роберта Дадли сэр Ричард Верней, и тем, кто желает ознакомиться с этой версией в деталях, можно рекомендовать роман Вальтера Скотта[116] «Кенилворт».

Слухи вынудили Елизавету назначить расследование, в ходе которого было установлено, что смерть Эми Дадли носила случайный характер (только вот многие этому не поверили). Сэр Роберт обрел свободу, но стать мужем королевы ему было не суждено. По меткому выражению одного из современников, «Роберт Дадли имел доступ к телу [королевы], но не к престолу». В сентябре 1578 года сэр Роберт женился на Летиции Деверё, урожденной Ноллис, приходившейся внучатой племянницей Анне Болейн, и этот брак расценивался окружающими как своеобразная месть королеве. Елизавета подкрепила это мнение, удалив Летицию от двора, но при этом сохранила приязнь к своему обожаемому Роберту, скончавшемуся от лихорадки в сентябре 1588 года. Вскоре после того фаворитом Елизаветы стал другой Роберт – сын Летиции от ее первого мужа Уолтера Деверё, 1-го графа Эссекса. Однако пасынок оказался недостойным светлой (несмотря ни на что) памяти своего отчима. В феврале 1601 года Роберт Деверё был обвинен в измене, признал обвинение, назвав себя «самым большим, самым подлым и самым неблагодарным из всех изменников, когда-либо живших на земле» и вскоре расстался со своей головой (весьма красивой, если верить портретам). По части веротерпимости Елизавета превосходила свою старшую сестру, Марию Кровавую, но по отношению к тем, кто был неугоден ей лично, проявляла решительность и жестокость, следуя древнему правилу «змея не причинит вреда, если отрубить ей голову».

Кстати говоря, Роберту Деверё приписывают авторство известной в свое время песни «Может ли она простить мои проступки?», которую он якобы написал в заключении, незадолго до казни.

Самой известной из жертв королевы Елизаветы I стала ее племянница, правнучка Генриха VII шотландская королева Мария Стюарт, дочь Якова V Стюарта и Марии де Гиз, также известной как Мария Лотарингская.

С учетом той роли, которую сыграла в истории дома Тюдоров Мария Стюарт, эта достойная, вне всяческих сомнений, особа заслуживает отдельной главы нашего повествования, иначе читателям не будет понятно, почему 8 февраля 1587 года она была обезглавлена в замке Фотерингей, том самом, в котором родился король Ричард III, последний правитель из дома Плантагенетов. Можно ли усмотреть в этом совпадении какой-то символизм? Да при желании символизм можно усмотреть в чем угодно, хотя бы и в том, что, казнив мать, Елизавета передала престол сыну – шотландскому королю Якову VI, ставшему английским королем Яковом I.

«Две молодые женщины в ту пору – самые желанные невесты в мире: Елизавета Английская и Мария Шотландская, – писал австрийский писатель Стефан Цвейг в своей, широко известной беллетризованной биографии Марии Стюарт. – Во всей Европе едва ли сыщется носитель королевских прав, еще не обладающий супругою, который не засылал бы к ним сватов, – будь то Габсбург или Бурбон, Филипп II Испанский или сын его дон Карлос, эрцгерцог Австрийский, короли Шведский и Датский, почтенные старцы и совсем еще мальчики, юноши и зрелые мужи; давно уже на политическом аукционе невест не было такого оживления. Ведь женитьба на государыне – по-прежнему незаменимое средство для расширения монаршей власти. Не войнами, а матримониальными союзами создавались во времена абсолютизма обширные наследственные права; так возникла объединенная Франция, Испанская мировая держава и могущество дома Габсбургов…

Для блистательно развивающегося зрелища этого поединка сестер история избрала двух артисток величайшего масштаба. Обе, и Мария Стюарт, и Елизавета, – редкостные, несравненные дарования. Рядом с их колоритными фигурами остальные монархи того времени – аскетически закостенелый Филипп II Испанский, по-мальчишески вздорный Карл IX Французский, незначительный Фердинанд Австрийский – кажутся актерами на вторые роли; ни один из них и отдаленно не достигает того духовного уровня, на котором противостоят друг другу обе женщины. Обе они умны, но при всем своем уме подвержены чисто женским страстям и капризам. Обе бешено честолюбивы, обе с юного возраста тщательно готовились к своей высокой роли. Обе держатся с подобающим их сану величием, обе блистают утонченной культурой, делающей честь гуманистическому веку… Но на утонченной личной культуре сходство между обеими женщинами и кончается: тем ярче выступает их внутренняя противоположность, которую писатели с давних времен воспринимали и изображали как типично драматическую. Противоположность эта такая полная, что даже линии их жизни выражают ее с графической наглядностью. Основное различие: Елизавета терпит трудности в начале пути, Мария Стюарт – в конце. Счастье и могущество Марии Стюарт возносятся легко, светло и мгновенно, как встает в небе утренняя звезда; рожденная королевой, она еще ребенком принимает второе помазание. Но также круто и внезапно свершается ее падение. Ее судьба как бы сгустилась в три-четыре катастрофы и, следовательно, сложилась как драма – недаром Марию Стюарт столь охотно избирали героинею трагедии, – в то время как восхождение Елизаветы свершается медленно, но верно… Ей ничто не давалось даром и не падало в руки с неба. Объявленная в детстве бастардом и заточенная родной сестрой в Тауэр в ожидании смертного приговора, эта скороспелая дипломатка вынуждена поначалу хитростью отстаивать свое право на самое существование, на жизнь из милости. У Марии Стюарт, прямой наследницы королей, на роду написано величие; Елизавета добилась его своими силами, своим горбом. Две столь различные линии жизни, естественно, стремятся разойтись в разные стороны. Если порой они скрещиваются и пересекаются, то переплестись не могут… У каждой из этих женщин в силу особенностей ее судьбы развились свои, только ей присущие качества. У Марии Стюарт незаслуженная легкость, с какою – увы, слишком рано! – ей все доставалось, порождает необычайную беспечность, самоуверенность и, как высший дар, ту дерзновенную отвагу, которая и возвеличила ее и погубила… Если для Елизаветы искусство правления – это партия в шахматы, головоломная задача, то для Марии Стюарт это одна из самых острых услад, повышенная радость бытия, рыцарское ристание. У нее, как однажды сказал папа, “сердце мужа в теле женщины”, и именно эта бездумная смелость, этот державный эгоизм, которые так привлекают к ней стихотворцев, сочинителей баллад и трагедий, послужили причиной ее безвременной гибели»[117].

Отрывок из цвейговской «Марии Стюарт» дает довольно полное представление о том образе, который запечатлелся в истории. Марии Стюарт посвящено значительное количество художественных произведений, начиная с исторических романов и заканчивая балладами. Первой постановочной картиной в истории кино стала «Казнь Марии Шотландской», снятая в 1895 году компанией Томаса Эдисона для изобретенного им кинетоскопа[118]. Гаэтано Доницетти, автор классической оперы «Лючия ди Ламмермур», в 1834 году написал оперу «Мария Стюарт», взяв за основу одноименную пьесу Фридриха Шиллера. У Александра Дюма, отца «Трех мушкетеров», есть роман «Мария Стюарт». Испанский поэт Лопе де Вега посвятил Марии Стюарт эпическую поэму «Трагическая корона». Из сюжетных картин, посвященных Марии Стюарт, можно собрать средних размеров галерею. И вообще, Мария Стюарт является наиболее популярным персонажем шотландской истории и одним из наиболее популярных персонажей истории английской. Пожалуй, у каждого из читателей этой книги есть свое представление о Марии Стюарт, жизнь которой была «сплошной драмой с элементами трагедии», как сказал Томас Маколей[119].

Но давайте на время забудем про образ и обратимся к фактам, чтобы понять, как и почему жизнь Марии Стюарт дошла до трагического финала и насколько в ее смерти, на деле, виновата королева Елизавета I.

Прежде всего следует упомянуть о главном. Английский парламент, послушный воле короля Генриха VIII, признал Марию и Елизавету незаконнорожденными на основании недействительности браков их матерей с королем. Так-то оно так, но есть один нюанс. Брак Генриха с Екатериной Арагонской, заключенный в полном соответствии с католической традицией и благословленный папой Юлием II, признавался Римом и всеми европейскими монархами, следовательно, рожденная в этом браке Мария считалась законной наследницей своего отца (что бы по этому поводу ни думал английский парламент). А вот Елизавета считалась незаконнорожденной, поскольку брак ее родителей был заключен с нарушением общепринятых правил, при живой законной супруге короля Генриха – Екатерине Арагонской. Мало того – в ответ на женитьбу Генриха на Анне и последовавшую за этим коронацию «блудницы» папа римский Климент VII отлучил Генриха VIII от церкви. Короче говоря, юридические позиции королевы Елизаветы были довольно слабыми. Ее запросто можно было обвинить в незаконной узурпации власти и заменить законной наследницей престола.

Кем именно? Марией Стюарт, правнучкой короля Генриха VII по линии его старшей дочери Маргариты Тюдор, выданной замуж за шотландского короля Якова IV из династии Стюартов. Сын Якова и Маргариты, король Яков V Стюарт, женился вторым браком на Марии де Гиз, старшей дочери Клода Лотарингского, герцога де Гиза, принадлежавшего к одному из знатнейших владетельных домов Европы. У супругов родилась дочь Мария, происхождение которой было не только абсолютно законным, но и наиблагороднейшим, в то время как род Томаса Болейна, отца Анны Болейн, вел свое начало от простых йоменов, записавших себе в предки (будем уж говорить начистоту) графа Эсташа II Булонского, состоявшего в родстве с королем Эдуардом Исповедником. Вдобавок ко всему сказанному, на Елизавету I бросали тень обстоятельства, при которых была казнена ее мать, обвиненная в супружеской неверности своему мужу и королю. В правление королевы Марии образ Анны Болейн всячески очернялся и демонизировался, так что в народной памяти она выглядела не просто «Великой шлюхой», а истинной Вавилонской блудницей… У Елизаветы были веские причины для того, чтобы опасаться Марии Стюарт, а Мария своим поведением разжигала эти опасения все сильнее.

Мария родилась 8 декабря 1542 года, а уже 14 декабря, после смерти ее отца, была провозглашена королевой Шотландии. Регентом при малолетней королеве стал Джеймс Гамильтон, 2-й граф Арран, правнук короля Якова II по линии его старшей дочери Марии. Граф был сторонником объединения Шотландии с Англией, ради чего пытался устроить брак между Марией и английским принцем Эдуардом, сыном Генриха VIII. Пожалуй, этот брак был бы наилучшим вариантом как для обоих государств, так и для самой Марии, но не сложилось. К власти в Шотландии пришла профранцузская партия во главе с кардиналом Дэвидом Битоном, и 7 июня 1548 года был подписан договор о браке королевы Марии Стюарт и дофина Франциска, сына французского короля Генриха II. Спустя два месяца пятилетняя королева Мария отбыла во Францию, ко двору своего будущего тестя – так было спокойнее и ее матери Марии де Гиз, и Генриху Французскому, который проникся к Марии симпатией, всячески ее баловал и дал блестящее образование. Но образование, как известно, еще не означает мудрости…

24 апреля 1558 года в соборе Парижской Богоматери состоялось венчание шестнадцатилетней Марии Стюарт и четырнадцатилетнего дофина Франциска. По приложению к брачному контракту, в случае отсутствия детей в этом браке, Шотландия отходила к французской короне. Приложение считалось секретным, но о нем знала вся шотландская знать, а также и английский двор. Шотландские протестанты, которых с каждым годом становилось все больше и больше, были против объединения с Францией, а Елизавета, занявшая английский престол в конце того же года, оказывала им всяческую поддержку и как единоверцам, и как политическим союзникам. Словно бы в ответ на это, в середине 1559 года Франциск и Мария включили в свой супружеский герб элементы герба Англии, обозначив тем самым претензии на английскую корону. Если кто не знает, то геральдика – это не изображения. Геральдика – это символическое отражение статусов и намерений. Разумеется, Елизавете такой поступок не понравился, и это еще мягко сказано.

10 июля 1559 года король Генрих II скончался. Его преемником стал дофин Франциск, правивший как Франциск II, а Мария Стюарт отныне была королевой Шотландии и Франции. В Шотландии тем временем началась протестантская революция, которую безуспешно пыталась погасить вдовствующая королева Мария де Гиз, в 1554 году ставшая регентом Шотландии. Мария Стюарт не могла помочь матери, поскольку вдовствующая королева Екатерина Медичи, правившая Францией от имени своего сына, слабого характером и здоровьем, не хотела обострять отношения с Англией. 11 июня 1560 года Мария де Гиз скончалась, и вскоре протестанты победили. 6 июля 1560 года в Эдинбурге был подписан мирный договор, положивший конец противостоянию англичан и французов в Шотландии. Согласно одному из условий договора, шотландская королева Мария Стюарт должна была отказаться от претензий на английский престол и признать Елизавету I законной королевой Англии. Мария Стюарт отказалась утвердить договор. То был уже второй тревожный звонок после английских львов на супружеском гербе, гораздо более громкий…

5 декабря 1560 года Франциск II умер, не дожив совсем немного до своего семнадцатилетия. Его преемником стал десятилетний младший брат Карл, известный как Карл IX, а Марии Стюарт пришлось вернуться в Шотландию. Протестанты подготовились к ее приезду, законодательно оформив разрыв Шотландской церкви с Римом, а католики надеялись на то, что королева, подобно своей родственнице и тезке английской королеве Марии, вернет католичеству его былое величие.

Мария уподобилась капитану, которому во время шторма нужно было провести свой корабль между трех скал – радикальных протестантов во главе с одиозным женоненавистником Джоном Ноксом, умеренных протестантов, возглавляемых лордом Джеймсом Стюартом и государственным секретарем Уильямом Мейтландом, и католиков, лидером которых был Джордж Гордон, 4-й граф Хантли. Не следует думать, что католики стали надежной опорой для своей королевы-католички – в 1562 году граф Хантли поднял восстание, но был разбит Джеймсом Стюартом. Джеймс Стюарт был незаконнорожденным сыном короля Якова V от его главной фаворитки Маргарет Эрскин. На первых порах Марии Стюарт целиком полагалась на своего единокровного брата, который был горячим сторонником сближения Шотландии с Англией. Умеренные протестанты являлись главной политической силой в стране и ряды их постоянно росли за счет тех, кто отходил от партии радикальных протестантов (радикалы, выражаясь современным языком, были слишком «душными»).

Марии следовало развивать и укреплять отношения с умеренными протестантами, а заодно и с английской королевой Елизаветой, но она сделала «прыжок в сторону», выйдя 29 июля 1565 года замуж за Генри Стюарта, лорда Дарнли. Мать Генри Маргарита Дуглас была дочерью Арчибальда Дугласа, графа Ангуса, и Маргариты Тюдор, вдовы короля Якова IV Стюарта. Таким образом, по материнской линии Генри приходился Марии троюродным братом. Отец Генри, Мэтью Стюарт, 4-й граф Леннокс, был правнуком другой Марии Стюарт – дочери шотландского короля Якова II Стюарта.

Брак с Генри Стюартом имел два важных политических последствия. Во-первых, он оттолкнул от королевы умеренных протестантов, поскольку знаменовал выбор курса на самостоятельное правление. Во-вторых, он усугубил опасения Елизаветы – мало того, что строптивая Мария отказалась от союза с Англией и не желала признавать права Елизаветы на английский престол, так она еще и вышла за муж за потомка Генриха VII Тюдора и Якова II Стюарта. Ребенок, появившийся на свет от таких родителей, мог твердо претендовать и на шотландскую, и на английскую короны (и он в конечном итоге обе этих короны заполучил).

В августе 1565 года Джеймс Стюарт, тремя годами ранее получивший от Марии титул графа Морея, попытался поднять восстание, но Мария не дала пламени разжечься как следует, и Стюарт бежал в Англию. Разуверившись в протестантах, которые осмелились восстать против нее, Мария приблизила к себе католиков, но при этом старалась соблюдать определенный паритет. Большой ее ошибкой была благосклонность по отношению к незнатным людям и разным иностранцам – так королева пыталась создать некий «противовес», чтобы не зависеть от шотландской знати. Но «противовес» оказался недостаточно тяжелым, и вместо обретения самостоятельности Мария только разозлила своих лордов. А еще королеве стало понятно, что, поспешив выйти замуж за Генри Стюарта, она совершила крупную ошибку – Генри был родовит и хорош собой, но не умен и совершенно не годился на роль помощника в правлении. Единственным его достижением можно считать участие в появлении на свет сына Якова, будущего короля Шотландии и Англии.

Яков родился 19 июня 1566 года и надо признать, что ему крупно повезло, поскольку, будучи беременной, его мать пережила сильнейшее потрясение, которое вполне могло привести к преждевременным родам. 9 марта 1566 года в покоях Марии, чуть ли не у нее на глазах, представители протестантской оппозиции убили личного секретаря и фаворита королевы итальянца Давида Риччо. Среди убийц был и Генри Стюарт, имевший личные счеты к любовнику своей жены, которого молва считала отцом носимого королевой ребенка. Мария пыталась защитить своего фаворита, но один из убийц пригрозил ей заряженным пистолетом, а другой – кинжалом. Возглавлял «мстителей» лорд Патрик Рутвен, рьяный протестант и убежденный англофил. Согласно свидетельствам современников, на теле несчастного Риччо насчитали пятьдесят семь ран.

Лорды хотели запугать королеву, но Мария сделала неожиданный и очень сильный ход, примирившись с мужем и графом Мореем. Этим она внесла разлад в ряды протестантской оппозиции. Многие видные протестанты были вынуждены бежать в Англию, а в шотландских придворных кругах на время воцарилось спокойствие. Но одно выигранное сражение еще не означает победы в войне. Марии следовало развивать свой успех, то есть всемерно укреплять свои позиции, но вместо этого она завела роман с Джеймсом Хепбёрном, 4-м графом Босуэллом, который на тот момент был наиболее преданным ее сторонником. Дальнейшие события стали еще одним примером того, что бывает, если чувства начинают доминировать над разумом.

Отношения между Генри и Марией очень скоро снова разладились. Ходили слухи, будто Генри Стюарт задумал короновать своего (своего ли?) малолетнего сына и править от его имени. Мария, в свою очередь, готовила почву для развода, который ни в коем случае не должен был дать повод для оспаривания законнорожденности малютки Якова. Не чувствуя себя в безопасности в столичном Эдинбурге, Генри Стюарт уехал в Глазго, к своему отцу. Изобразив очередное примирение, Мария побудила мужа вернуться в Эдинбург, где он остановился в усадьбе Кирк-о-Филд близ городской стены, ставшей его временной резиденцией (супруги жили порознь и к тому же Генри болел какой-то непонятной болезнью, которую одни историки считают сифилисом, а другие объясняют неудавшимся отравлением).

Рано утром 10 февраля 1567 года резиденция Генри Стюарта была разрушена взрывом большого количества пороха. Полуодетые тела Генри и его камердинера нашли в саду. Судя по всему, они пытались спастись из горящего дома, но были кем-то задушены… Неизвестно, кто был организатором убийства Генри, но молва приписала это злодеяние его жене и графу Босуэллу. Впрочем, Босуэлла подозревали всерьез, но в апреле шотландский Тайный совет снял с него все подозрения, а 15 мая 1567 года состоялось венчание Марии Стюарт и графа Босуэлла. Столь поспешный брак стал тройной ошибкой королевы. Во-первых, он укрепил подданных во мнении о причастности Марии и Босуэлла к убийству Генри Стюарта. Во-вторых, он выглядел вопиющим нарушением приличий, поскольку после гибели Генри прошло всего три месяца. А в-третьих, бракосочетание королевы-католички с протестантом оттолкнуло от Марии всех католиков, а поддержки протестантов оно обеспечить уже не могло. Лорды-протестанты, при бездействии католиков, подняли восстание, которое закончилось 24 июля отречением Марии в пользу ее сына Якова VI, регентом при котором стал Джеймс Стюарт, 1-й граф Морей. Босуэлл бежал в свои владения на Оркнейские острова, а закончил он свои дни в заключении в датском замке Драгсхольм, но обстоятельства, которые привели его туда, для нашего повествования значения не имеют. Важно то, что после поспешного бегства Босуэлла в спальне его эдинбургского дома был обнаружен серебряный ларец, в котором хранились восемь писем от Марии, написанные ею любовные сонеты и брачный контракт. Мы не можем судить о том, были письма подлинными или подделанными, поскольку сын Марии, король Яков I, предал их впоследствии огню, как порочащие память его матери, но современники считали их подлинными. Содержание писем свидетельствовало не только о том, что Мария изменяла Генри Стюарту, но и о том, что она была причастна к организации его убийства. Так-то вот.

2 мая 1568 года Мария Стюарт бежала из замка Лохлевен, ставшим ее тюрьмой. При поддержке некоторых лордов, недовольных политикой графа Морея, она попыталась поднять восстание, но потерпела неудачу и была вынуждена бежать в Англию, поскольку больше бежать ей было некуда, а остаться в Шотландии означало угодить на плаху. Марии шел двадцать шестой год и ей пока что можно было тешить себя надеждами на светлое будущее.

В нашем распоряжении нет ни одного портрета Марии Стюарт, написанного в период ее правления в Шотландии, но группа ученых из Университета Данди[120] на основании более ранних и более поздних изображений Марии и посмертной маски сумела реконструировать ее облик. Высокий лоб, темные глаза, прямой «классический» нос, красиво очерченный рот, волевой подбородок… По свидетельству современников, волосы Марии были рыжими, а кожа отличалась «сияющей» белизной. Добавьте к этому высокий рост (около ста восьмидесяти сантиметров) и вы получите портрет красивой эффектной женщины, обладающей подлинно королевской статью… Так и хочется воскликнуть: «Эх, к этому богатству еще бы ума побольше!» Ума или, если хотите – мудрости, Марии определенно недоставало, иначе бы она не упустила из своих рук власть над Шотландией.

Реальные (реальные, а не надуманные!) перспективы отрекшейся королевы были и хороши, и плохи. Хороши в том смысле, что ей удалось выбраться из всех выпавших на ее долю перипетий живой и здоровой. Плохим же было отсутствие шансов на возвращение власти над Шотландией, разве что сохранялась перспектива возвращения туда когда-нибудь по совершеннолетии сына в качестве «сугубо декоративной» королевы-матери. 23 февраля 1573 года между оставшимися в Шотландии сторонниками Марии и партией короля Якова VI было подписано так называемое Пертское примирение, в соответствии с которым Яков (окончательно и бесповоротно) признавался королем Шотландии, а вскоре после того с теми, кто продолжал хранить верность свергнутой королеве, было покончено насовсем.

Но Мария Стюарт была не из тех, кто легко сдается, а в ее рукаве был припрятан еще один козырь – право на английскую корону, которым она обладала как правнучка короля Генриха VII, первого правителя из дома Тюдоров…

Станет ли умный человек пилить сук, на котором он сидит?

Станет ли умный человек вызывать опасения у тех, в чьей власти он находится?

Станет ли умный человек сжигать свои мосты?[121]

Нет, нет и нет! Но Мария Стюарт была… Ладно, не будем порочить образ одной из самых драматических героинь британской истории, ведь каждый из читателей может составить свое мнение на основании фактов, предоставленных его вниманию.

«Хороший пес заслуживает хорошую кость, а плохой заслуживает плети», – гласит старинная мудрость. Елизавета отправила Марию Стюарт в благоустроенный Шеффилдский замок, построенный в середине XII века и отвечавший всем требованиям своего времени. Мария ни в чем не знала нужды, разве что не было прежнего почета, но свои желания следует подстраивать под текущие обстоятельства, разве не так? Но Мария, втайне от Елизаветы, начала переписываться с папой Григорием XIII, французским королем Карлом IX и некоторыми другими адресатами из числа влиятельных европейских политиков. Ожидаемого Елизаветой отказа от прав на английский престол Мария так и не сделала. Более того, пассивно или же с молчаливого согласия, она фигурировала в двух заговорах против королевы Елизаветы – заговоре, организованном флорентийским банкиром Роберто Ридольфи в 1571 году, и заговоре видного английского католика сэра Фрэнсиса Трокмортона, раскрытом в 1583 году. Тем не менее Елизавета не хотела «решить проблему окончательно», казнив беспокойную кузину, – королева сохранила Марии жизнь, но ужесточила условия ее содержания, приблизив их к строгому домашнему аресту.

Вершителем всех тайных дел в правление королевы Елизаветы I был ее государственный секретарь сэр Фрэнсис Уолсингем, считающийся основателем английской разведки и контрразведки. Есть сведения о том, что сэр Фрэнсис предлагал Елизавете казнить Марию, дабы не создавать почвы для новых заговоров, но королева не спешила следовать этому совету – то ли ей было жаль свою несчастную кузину, то ли она имела на Марию какие-то далеко идущие и неведомые остальным политические виды (Елизавета была прагматичной женщиной, и этого у нее не отнять).

В 1586 году сорокатрехлетняя Мария Стюарт, чувствуя, что годы утекают сквозь пальцы, словно песок, ввязалась в очередной заговор, устроенный Энтони Бабингтоном, приближенным лорда – верховного наместника Ирландии, граф-маршала и хранителя (то есть – тюремщика) Марии Стюарт Джорджа Толбота, 6-го графа Шрусбери. Существует мнение, согласно которому истинным организатором заговора был Фрэнсис Уолсингем, которому надоело «сидеть на пороховой бочке». Так или иначе, но заговор был раскрыт, и вниманию Елизаветы представили переписку, в которой обсуждались покушение на жизнь и возведение на английский престол Марии Стюарт. Чаша терпения королевы-девственницы переполнилась, и 8 февраля 1587 года Мария Стюарт была обезглавлена.

Да, разумеется, Елизавета поступила с кузиной, находившейся в ее власти, жестоко. «…Будьте милосерды, как и Отец ваш милосерд. Не судите, и не будете судимы; не осуждайте, и не будете осуждены; прощайте, и прощены будете; давайте, и дастся вам: мерою доброю, утрясенною, нагнетенною и переполненною отсыплют вам в лоно ваше; ибо, какою мерою мерите, такою же отмерится и вам»[122].

Но Мария уже не в первый раз демонстрировала желание завладеть английским престолом, проявляя тем самым черную неблагодарность по отношению к кузине-покровительнице, или лучше будет сказать – кузине-спасительнице, ибо именно в Англии она смогла найти пристанище после своего отречения и последовавших за ним событий.

Решение напрашивалось само собой, но в историю Мария Стюарт вошла как невинная жертва тирании… и в 1612 году, по воле сына Марии, короля Англии Якова I, ее останки были перенесены в Вестминстерское аббатство и захоронены вблизи от места упокоения английских королев Елизаветы I и Марии I. Смерть сглаживает все противоречия, а перед лицом Вечности люди забывают о былых распрях… Стюартам судьба назначила принять эстафету от Тюдоров, и с этим ничего не поделать.

Не судите строго несчастную королеву Шотландии Марию Стюарт и не очень-то счастливую королеву Англии Елизавету Тюдор. У каждой из них был свой путь, и каждая прошла его до конца…

Во второй половине XVI века в Англии началась промышленная революция, суть которой заключалась в развитии промышленности – переходе от мелких мастерских к крупным фабрикам, а также добычи полезных ископаемых (главным образом угля). Бурный рост текстильной промышленности стимулировал тонкорунное овцеводство, которое стало играть ведущую роль в сельском хозяйстве. В 1565 году в Лондонском Сити открылась Королевская биржа, первая товарная биржа Англии… К середине XVII века Англия превратилась в развитую торгово-промышленную державу и это произошло благодаря королеве Елизавете I, правление которой было не только спокойным и стабильным, но и мудрым. Елизавета понимала, что «стоя на месте далеко не убежишь», и потому покровительствовала тем, кто двигал страну вперед – промышленникам, купцам и финансистам, не обращая внимания на их происхождение. Возьмите любой роман Викторианской эпохи, посвященный жизни аристократии, и вы непременно встретите в нем сетования на то, что «деньги в наше время ценятся выше благородной крови». Подобная смена приоритетов произошла при Елизавете I.

Начало английскому королевскому флоту было положено при короле Генрихе VII, его сын продолжил дело отца, но не смог сделать Англию «владычицей морей», это превращение тоже произошло в правление Елизаветы, которую испанцы прозвали «королевой пиратов», потому что английские моряки систематически грабили испанские торговые корабли, а Елизавета это поощряла. Грабить нехорошо, это факт, но надо же было утверждать свою власть над морями, а для этого требовалось много средств. К тому же каперам (так назывались пираты на королевской службе) запрещалось грабить английские, союзнические и нейтральные корабли. Каперы нападали только на врагов Англии, в роли которых перманентно выступали испанцы, а испанцы точно так же поступали с английскими торговыми кораблями. Ну и вообще начало каперству положил в далеком 1288 году король Арагона Альфонс III, первым поставивший пиратов на государственную службу.

Днем славы английского военного флота стало 8 августа 1588 года, когда в проливе Ла-Манш близ французского города Гравелина англичане разгромили испанскую Великую армаду, которая лишилась двух третей своего состава и титула Непобедимой. Днем позже, в Тилбери[123], королева Елизавета выступила перед войсками, стянутыми сюда для отражения испанского вторжения. «Я знаю, что у меня тело слабой, хрупкой женщины, но у меня сердце и воля короля, причем – короля Англии, и я считаю возмутительным оскорблением то, что Парма или Испания, или любой другой европейский правитель осмелится вторгнуться в пределы моего королевства. И я скорее умру, чем позволю какому-либо бесчестью пасть на мою голову. Я сама возьмусь за оружие, я сама буду вашим генералом, судьей и наградой за каждый ваш доблестный поступок на поле боя».

Разумеется, елизаветинскую эпоху не следует идеализировать, поскольку идеальные времена и идеальные правители существуют только в воображении. Война с Испанией, начавшаяся в 1585 году и закончившаяся уже при короле Якове, требовала больших средств, периодически вспыхивали эпидемии, да и не каждый год выдавался урожайным, а в девяностых годах XVI века в Лондоне не раз происходили беспорядки, которые быстро удавалось прекращать. Одни историки любят вспоминать о том, как при Елизавете из Лондона вывозили в Ирландию и Нидерланды нищих, бродяг и воров, чтобы они несли там военную службу. Другие историки в первую очередь вспоминают принятый в 1597 году «Акт о помощи бедным» и «Закон о бедных» 1601 года. Эти документы легли в основу английской системы социальной защиты.

Частью елизаветинской эпохи стала «елизаветинская драма» – период расцвета английского драматического театра, начавшийся с восьмидесятых годов XVI века и продлившийся по двадцатые годы XVII века. Этот расцвет, в первую очередь, принято связывать с именем Уильяма Шекспира, но, кроме него, были и другие драматурги, а началось все с внимания, которое проявляла к театру королева Елизавета, с юных лет игравшая роли в любительских постановках и хорошо разбиравшаяся в тонкостях драматургии.

Образование Елизаветы было сугубо гуманитарным и в естественных науках она была несведуща, но тем не менее покровительствовала ученым, поскольку науки были полезны, а королева старалась развивать все полезное и идти в ногу с прогрессом. Так, например, в Ричмондском дворце был установлен первый в Англии (и, скорее всего, во всем мире) туалет со смывным устройством, изобретенный сэром Джоном Харингтоном, крестником королевы.

От своего отца Елизавета унаследовала любовь к чистоте. По свидетельству современников, королева ежемесячно принимала ванну, причем об этом сказано с уточнением «вне зависимости от того, было ли омовение ей нужно». Ничего удивительного. Вспомним, как в то время верили, что горячая вода раскрывает поры, через которые в тело проникают болезни. В целом же в быту Елизавета была весьма скромной, позволяя себе лишь одно излишество – королева очень любила сладости и в ее покоях они всегда были под рукой. Было, впрочем, и другое «излишество», если это можно так назвать, – Елизавета любила поспать подольше, она была явной «совой», а не «жаворонком», как ее старшая сестра. Известно, что королева боялась темноты и никогда не спала одна, при ней – по соседству с ложем или на ложе спала одна из фрейлин. Вдвоем спать не страшно, да и теплее…

Если Генрих VIII считается самым ярким правителем из дома Тюдоров, то Елизавету I можно (и нужно) назвать «самой прогрессивной правительницей». Отрадно, что она оставалась у власти на протяжении длительного срока и успела сделать много полезного.

На известном портрете Елизаветы, который можно увидеть в лондонской Национальной галерее[124], изображена некрасивая, скажем прямо, женщина, с крупноватым носом и грубоватыми чертами лица. Белая кожа, которой нередко восхищались современники, сравнивая ее цвет с цветом «благородной слоновой кости», была следствием косметических ухищрений. Кожу регулярно отбеливали смесью квасцов и буры (натриевой соли борной кислоты) с яичным белком, вдобавок на лицо каждое утро наносили свинцовые белила, не очень-то полезные для здоровья. Рыжие волосы, гармонирующие с золотыми узорами на платье, были накладными, поскольку Елизавета довольно рано начала лысеть. Но взгляд темно-карих глаз притягивает, а если долго рассматривать портрет, то лицо королевы начинает казаться красивым…

Выбор преемника был одной из главных проблем, стоявших перед Елизаветой. Одно время она собиралась передать престол Марии Стюарт при условии, что Мария обяжется не претендовать на него до конца жизни Елизаветы. Но Мария не собиралась поступаться своими правами даже на таких условиях, и это недальновидное упорство в итоге привело ее на плаху.

Екатерина Грей, как уже было сказано выше, скончалась в январе 1568 года от туберкулеза, а ее сестра Мария умерла в апреле 1578 года. Дети Екатерины считались бастардами, Мария после себя никого не оставила, а потомков Маргарет Клиффорд, умершей в 1596 году, Елизавета в качестве преемников даже не рассматривала.

Государственный секретарь и лорд – хранитель Малой печати Роберт Сесил, второй сын великого Уильяма Сесила, готовил почву для перехода английской короны к шотландскому королю Якову VI Стюарту. По сути, ее больше некому было передавать, к тому же из этого могли выйти две значительные выгоды для Англии, которая наконец-то объединялась с Шотландией, причем – ненасильственным образом, а, кроме того, получала в короли опытного правителя в зрелом возрасте тридцати с лишним лет. По крайней мере, можно было иметь уверенность в том, что Яков станет действовать во благо Англии.

Мнения историков расходятся. Принято считать, что Роберт Сесил начал переговоры с Яковом втайне от королевы, которая никак не могла определиться с преемником. Но ведь выбора у Елизаветы практически не было, а будучи человеком ответственным, она не могла позволить себе уйти, не назначив преемника, поскольку это привело бы к смуте. Но в то же время, как принято говорить – «чисто по-человечески», Елизавете тяжело было назвать своим преемником сына казненной ею Марии Стюарт, да и вообще к Стюартам она никаких симпатий не испытывала. Поэтому многие биографы склонны подозревать, что Сесил вел переговоры с ведома и согласия Елизаветы, которая делала вид, будто ничего об этом не знает.

Лишь стоя на краю могилы, королева выразила свою волю, причем сделано это было весьма необычным способом. К умирающей королеве явился архиепископ Кентерберийский Джон Уитгифт, который сказал: «Вы долгое время правили здесь, на земле, Ваше Величество, но вскоре Вы уступите свое правление Королю Королей – Господу Богу». Эти слова были просьбой назвать имя преемника, но к тому моменту Елизавета уже не могла говорить. Движением руки она указала на корону, стоявшую у ее ложа, и окружающие истолковали этот жест как: «Моим преемником должен стать король [то есть – король Яков]». Толкование было, что называется, «притянуто за уши», ведь не исключено, что Елизавета имела в виду что-то иное, например: «Вот вам корона, делайте с ней, что хотите, мне уже все равно». А может, эта история была выдумана Сесилом… Но, так или иначе, 24 марта 1603 года королева Елизавета I, которой шел семидесятый год, скончалась в Ричмондском дворце, и в этот день звезда дома Тюдоров закатилась.

Перед смертью Елизавета около месяца болела. Известно, что ее беспокоили жар в груди и сухость во рту и на языке, но эти симптомы не сопровождались ни кашлем, ни лихорадкой. Также королева жаловалась на головные боли, боль в костях и чувство холода в ногах, и все это не позволяло ей спать по ночам. Известно и о лопнувшем нарыве, который находился в горле, но все это не позволяет определить, чем именно болела королева. К физическим проблемам добавилась депрессия, которую придворные врачи называли «меланхолией». Елизавета говорила, что она хочет умереть, и отказывалась принимать лекарства.

Согласно распоряжению Елизаветы, бальзамирование ее тела не производилось, так что о состоянии ее внутренних органов ничего определенного сказать нельзя. Отказ от бальзамирования наводит на мысль о том, что Елизавете хотелось скрыть нечто – какие-то физические аномалии или то, что на самом деле она не была девственницей. Но, так или иначе, бдительность трех самых приближенных фрейлин, которые охраняли тело своей королевы, позволила Елизавете унести свою тайну в могилу. Точнее – в гробницу в Вестминстерском аббатстве, где уже покоилась ее старшая сестра Мария.

25 июля 1603 года в Вестминстерском аббатстве шотландский король Яков VI Стюарт был торжественно увенчан английской короной под именем Якова I. Пока Яков находился в Эдинбурге, он казался англичанам хорошим правителем, но после переезда короля в Лондон мнение о нем быстро испортилось. Яков бесконечно конфликтовал с парламентом, легко поддавался чужому мнению и окружил себя фаворитами, что дало повод подозревать его в гомосексуальных наклонностях. «Елизавета была королем, а Яков – королевой», – такой приговор вынесли Якову I англичане. Но это уже совсем другая история – история дома Стюартов…