До реформы 1862 года в каждом городе существовала своя, обособленная от уездной полиция, затем уездную и городскую полицию объединили. Отдельная городская полиция сохранилась только в губернских городах, городах, подведомственных градоначальствам[1], и некоторых уездных и безуездных городах, посадах и местечках, список которых утверждался законодательно.

Штаты городских полиций были двух видов:

1. Законодательно установленные для конкретного города. Обычно законодательно утверждались штаты для городских полиций крупных городов, или городов, имеющих особое значение.

2. Так называемые «Нормальные штаты городских полицейских управлений», утвержденные еще в 1862 году. По этому штату все городские полицейские управления империи, не имеющие законодательно утвержденного штата, делились на три разряда.

Руководитель городской полиции назывался полицмейстером. Каждое полицейское управление имело канцелярию, которой руководил секретарь. В ее штат входили два столоначальника и регистратор.

Для канцелярий полицмейстеру выделялись средства, на которые он закупал писчебумажные принадлежности и нанимал необходимое ему количество писцов. На эти же средства содержались сторожа и рассыльные. Так как средств катастрофически не хватало, на наем сторожей и рассыльных зачастую не тратились, поручая выполнять их обязанности городовым.

Крупный город делился на несколько частей (или участков), которыми руководили частные (или участковые) приставы. В некоторых городах (обычно в тех, в которых существовали законодательно установленные до реформы 1862 года штаты) были только части, в некоторых (обычно в тех, где штаты либо не были законодательно установлены, либо были установлены после 1862 года) – только участки, в некоторых были и части, и участки[2].

Приставу, так же как и полицмейстеру, полагалась определенная сумма на канцелярские расходы.

В некоторых городах, штаты полиций которых были утверждены законодательно, существовали должности околоточных надзирателей; наиболее близкий сегодняшний аналог – участковый инспектор.

Низшее звено городской полиции составляли городовые и полицейские служители.

В тех городах, в которых штаты полиции не были законодательно установлены, число городовых определялось по следующим правилам: «в городских поселениях, число жителей которых простирается до двух тысяч обоего пола, полагается не свыше пяти городовых, а в городских поселениях, в которых число жителей превышает две тысячи душ обоего пола, число городовых определяется по расчету, полагая не более одного городового на каждые четыреста душ населения»[3]. При этом каждый пятый городовой становился старшим, а остальные четверо – младшими. В городах, в которых штаты полиции были установлены в законодательном порядке, число городовых определялось этими штатами, однако если штатом было предусмотрено городовых меньше, чем по одному на каждые четыреста жителей, то количество городовых увеличивалось, исходя из этого расчета.

Некоторые функции полицейских выполняли дворники, которые были обязаны не только контролировать движение населения в своем доме (старшие дворники очень часто занимались пропиской и выпиской жильцов), но и смотреть за соблюдением общественного порядка, не пускать в дом и на двор посторонних подозрительных личностей, оказывать помощь городовым и другим чинам полиции в задержании правонарушителей и доставлении их в полицию.

Ночью городовым помогали сторожа. Обыватели каждой улицы были обязаны либо самостоятельно, в очередь, охранять покой своих соседей в ночное время, либо скидываться и нанимать для этого постороннего человека. Обычно все скидывались, но денег собирали так мало, что нанять могли только старого или малого. От такой сторожевой команды проку было мало. Разве что компанию городовому составить, чтобы он ночью не скучал.

Кроме вышеперечисленных должностей в состав некоторых городских полиций входили:

– сыскные отделения;

– речная полиция – в Нижнем Новгороде, Рыбинске и Санкт-Петербурге;

– конно-полицейская стража – в Санкт-Петербурге, Москве, Нижнем Новгороде и Астрахани;

– Нижегородская ярмарочная полиция.

В отличие от городских полицейских управлений, штат уездных полиций всех губерний Российской империи, по общему учреждению управляемых, был утвержден законодательно и являлся одинаковым.

Главой полицейского управления в уезде являлся исправник. У каждого исправника был помощник. В уездном полицейском управлении полагались секретарь, два столоначальника и регистратор. Кроме этого, исправник на отпускаемые ему деньги нанимал писцов, рассыльных и сторожей.

Полицией непосредственно уездного города мог руководить либо полицейский надзиратель (если город был небольшим), либо городской пристав (в более крупных городах). У такого пристава даже мог быть помощник. Если уездный город был большим, но собственной полиции ему не полагалось, то в нем тоже могло быть несколько участков, или даже частей, каждой из которых заведовал полицейский надзиратель, или пристав. В таком городе могли быть и околоточные надзиратели.

Совсем маленькие города полицейских исполнительных чиновников не имели, если это был уездный город, то в нем полицией руководил помощник исправника, а если это заштатный городишко, то его под свою опеку брал становой пристав.

Кроме того, полицейские надзиратели с полицейской командой могли быть на железнодорожных станциях (они отвечали непосредственно за станционный поселок, линию отчуждения железной дороги обслуживали жандармы), на заводах, в шахтах, рудниках, в крупных селах и поселках.

Естественно, что в населенных пунктах, в которых имелись исполнительные чиновники полиции, были и городовые (по приведенным в разделе «Городская полиция» нормам).

Уезд делился на несколько станов, во главе каждого из которых стоял становой пристав. На отпускаемые ему 300 рублей в год он должен был нанимать письмоводителя и содержать канцелярию. До 1903 года становому приставу подчинялись урядники, сотские и десятские.

Должность урядника была учреждена в 1878 году. Это нижний чин уездной полиции, нынешний аналог сельских участковых. Существовали пешие и конные урядники.

Должность сотского и десятского была выборной, их выбирал сельский сход, сотского – от части стана, называемой сотней, десятских – от селений. Если сход не находил кандидата на вышеуказанную должность, то общество скидывалось и нанимало десятского или сотского, заключив с ними договор. Десятские подчинялись сотским, а те – уряднику и становому. В их обязанности входило поддержание общественного порядка, оказание помощи в розыске и задержании подозреваемых в правонарушениях, охрана арестованных при становой квартире, их конвоирование, работа рассыльных. На практике сотские и десятские становились бесплатными слугами станового пристава, особенно это касалось тех, кто проживал в том населенном пункте, где была квартира станового.

В 1903 году в губерниях, по общему учреждению управляемых, была введена уездная полицейская стража. Должность полицейского урядника в этих губерниях была ликвидирована, взамен была введена должность урядника полицейской стражи. Количество урядников увеличилось, и урядник стал полагаться в каждой волости, ему подчинялись стражники.

После учреждения уездной полицейской стражи должности сотских упразднили, а десятских вывели из подчинения становых и урядников, подчинив их непосредственно крестьянскому самоуправлению – сельским старостам и волостным старшинам. В уезде полагалось иметь одного стражника на 2500 человек населения. Задумка была хорошая: вместо выбираемого или нанимаемого миром безоружного крестьянина в помощь уряднику поступали несколько строевых нижних чинов, надлежащим образом вооруженных и экипированных. Но в 1905 году началась революция, власть свела стражников в отряды, которые дислоцировались в уездном городе или в распоряжении станового пристава. Урядник в селе остался один на один с преступниками. Стражники в уездных городах изнывали от безделья, а урядник не знал, за какое дело хвататься. Такое положение просуществовало до 1913 года до реформы В. Ф. Джунковского[4], который большую часть стражников из уездного города перевел «на землю», в подчинение урядников.

С этого времени уездная стража имела следующую структуру: часть (до 25 %) составляла конные команды, которые находились в уездном городе и при становой квартире, а оставшаяся часть стражи распределялась по уезду: в подчинении каждого урядника находились несколько стражников.

Стража имела двойное подчинение: по всем полицейским вопросам уездная полицейская стража подчинялась исправнику, становым и полицейским надзирателям, стражники еще и урядникам. Общее руководство вооружением, конским снаряжением и строевым обучением всей стражи в губернии осуществлял начальник ГЖУ, непосредственное – его помощник и адъютант, а при «недостатке в губернии чинов ОКЖ» – специально назначаемые офицеры этой стражи. На практике такие офицеры были в каждой губернии. Их полагалось по одному на каждых 300 пеших или 150 конных стражников, т. е. один офицер полагался на несколько уездов.

Эти офицеры, получая неплохое содержание, непосредственным руководством стражников занимались плохо, так как свои должностные обязанности были вынуждены исполнять периодически, наездами, перемещаясь по уездам, от команды к команде. Многие из них, понимая, что из-за больших территорий, которые следовало объезжать, спрос с них будет невелик, вообще от исполнения своих обязанностей отлынивали.

Непосредственно на месте стражниками должны были руководить унтер-офицеры отдельного корпуса жандармов. Но так как их тоже не хватало, то практически повсеместно одного из стражников в команде делали старшим, он-то и осуществлял ежедневное руководство командой, получая за это дополнительно до 100 рублей в год.

Землевладельцы, фабриканты, общественные учреждения и частные общества могли приносить ходатайства об учреждении на их средства дополнительных должностей исполнительных чиновников, урядников, команд конной или пешей полицейской стражи. Такие ходатайства рассматривал: от землевладельцев об охране их имений – губернатор (закон принимался во время революции, нужна была оперативность в принятии решений), от иных лиц – министр внутренних дел.

Пик таких ходатайств пришелся на революционные 1905–1908 годы. В некоторых губерниях по таким ходатайствам даже были учреждены полицейские должности, не предусмотренные законом, – помощники становых приставов.

Крестьянин Новоторов, мужчина лет 47–50, будучи на базаре в селе на расстоянии от места своего жительства 18 верст, в этот день и затем на другой не вернулся домой, вследствие чего жена его заявила об этом.

За отсутствием моим из стана за 75 верст, урядник, узнавши, что Новоторов пьянствовал в трактире с какими-то женщинами, а вечером уехал по направлению к своей деревне. Разыскивая пропавшего и предполагая, не находится ли он где-либо в деревенских шинках, урядник вместе с женой его с дороги увидал привязанную к луговой изгороди на расстоянии от села в 2 верстах и от дороги в 300 саженях лошадь, запряженную в сани. Подойдя к ней, жена Новоторова признала ее за свою. При дальнейших розысках по кочкарным лугам, изредка покрытым мелким можжевельником и соснами, урядник нашел и самого Новоторова с явными признаками насильственной смерти и ограбления, о чем за отсутствием моим он тотчас же доложил только что прибывшему в мой стан молодому судебному следователю из кандидатов N-ского окружного суда.

Следователь, обыскав окружающую местность, где находился труп, взял с собой рычаг, на котором оказались следы крови и волосы, произвел вскрытие трупа, причем на теле покойного оказалось 18 колотых ран, кроме раздробления черепа, а в горле трупа оказался обломок клинка ножа длиной около 1 вершка и шириною 1/2 вершка. Я по случаю распутицы, дальнего расстояния и массы разных поручений пробыл в стане после убийства двое суток и уже на третьи приехал ввиду посланного за мной нарочного. Придя к следователю, я нашел его взволнованным ввиду того, что не удавалось открыть виновных. Урядник же доложил мне, что день убийства был базарный, что найти виновных трудно и что он задержал тех проституток, которые с Новоторовым гуляли.

Вообще все поиски, как следователя, так и урядника, ни к каким благоприятным результатам не привели, и мне даже пришлось тотчас же разочаровать урядника освобождением из-под стражи проституток, так как было установлено, что они с Новоторовым пили два часа, а затем он уехал из трактира один, уже сильно выпивши. Они же оставались до закрытия трактира с другими любителями женского пола.

Также пришлось установить, что в трактире в момент отъезда Новоторова около восьми часов вечера народу оставалось очень мало, и вслед за ним никто не выходил. Я прежде всего счел необходимым осмотреть место преступления, на что следователь заметил, что осмотр местности бесполезен, так как время теплое, все следы сапог и т. п. растаяли, и что около трупа нет ничего такого, что могло служить для пользы дела, и что лучше поездить по ближайшим селениям.

Но я все-таки, идя от следователя и надевши охотничьи сапоги, пригласил с собой двух своих знакомых и пошел осматривать то место, где был убит Новоторов.

Местность эта волнообразная, кочкарная, луга покрыты мелким лесом. В одной из мелких балок по указанию урядника и найдены были следы преступления – взрытый снег и вообще следы борьбы. Около того места, где лежал труп, я нашел несколько мундштуков от папирос, из коих два обратили на себя мое внимание. Они были фабрики «Бостанджогло», и на них ясно были [видны] пятна кровяных пальцев. Другие были вдвое толще первых, без всякой надписи – эти, как мне известно, курил лишь местный врач, третьи – фабрики «Персичан», каковые курил всегда мой урядник и, наконец, известные крученые из бумаги «ножки». Будучи затем уверен, что убийца, как бы он ни был неопытен, не возьмет с собой поломанного ножа, я стал искать его по лугам на более отдаленном расстоянии, и розыски мои увенчались успехом. Саженях в 70–90, теперь уже точно не помню, в моховом болоте на ледяном дне, покрытом сверху на две четверти водой, я увидел складной нож с черной ручкой с остатком клинка. Нож был складной с деревянной ручкой, в конце которой было ввернуто медное колечко.

Рис. 1. Коробка от папирос «Пахарь» фабрики М.И. Бостанджогло.

Радости следователя не было конца, когда находившийся у него кончик клинка, найденный им при вскрытии в горле убитого, с точностью пришелся к остатку его в черенке. Следователь просил меня тотчас же принять меры к обнаружению владельца этого ножа, но я, прежде этого, под видом покупки себе папирос, обошел все лавки, спрашивая папиросы только фабрики «Бостанджогло», которые все простолюдины уже бросили курить, предпочитая «Персичан», но ни в одной лавке и трактирах таковых не оказалось, и все лавочники усердно предлагали мне «Персичан», «Даферм», «Богданов» и т. п., уверяя, что папирос «Бостанджогло» давно уже они не держат.

Один из числа многих лавочников, кстати сказать, мой товарищ по охоте, у которого я засиделся долго сравнительно с другими, разговаривая о предстоящей весенней охоте, сначала не поверил, что я ищу папиросы-дешевки для себя, а потом сказал, что уж если я так хочу именно этой дряни, то, чтобы послал в деревню Уколово в трактир, содержатель которого в прошлый базар скупил у него всю эту заваль. Я тотчас же туда отправился, застав в трактире не самого хозяина, мне, конечно, известного, а сына его, 20-летнего парня, оказавшегося страшно дерзким и нахальным, только что вернувшимся из губернского города, где служил кем-то вроде «вышибалы».

Лицо его и глаза ясно показывали: «что мы-де дело имели с чинами повыше вас». Оставив понятых около трактира и взяв с собой только своего рассыльного вместо ямщика, я потребовал от сидельца его свидетельство на право торговли или доверенности, но он вместо ответа наговорил мне дерзостей. На сделанное мной ему надлежащее внушение прибежала из соседней комнаты его мать и, узнавши меня, привела сына к должному повиновению, и парень стал хоть куда. Зная, что содержатель трактира не сознается, что он покупал, а тем более продавал папиросы, не имея на это узаконенного свидетельства, я побоялся приступить прямо к делу и, спросив себе пива, сказал, что еду в соседнее село, и страшно захотел пить, а затем начал ругать своего рассыльного, что он забыл взять мою дорожную сумку с пищей, а главное, с папиросами; на это любезная хозяйка предложила мне какой-то вяленой рыбы, а что папирос она бы и дала, да не держат они их, так как патент стоит пять рублей, а местные крестьяне-раскольники не курят, курят только проезжие, а потому расчету [заниматься продажей папирос] нет. Вскоре пришел и сам хозяин и, узнав, в чем дело, сказал:

– Да вот я на базаре купил немного папирос для себя и дорогих гостей, так, пожалуй, угощу и вас. – И принес откуда-то из сеней две пачки ржавых[6] папирос именно фабрики «Бостанджогло».

Выкурив штуки две, я спросил хозяина:

– Где вы купили такую редкость?

И получил ответ, что в прошлый базар в селе. Угостив хозяина пивцом, я сказал ему, чтобы он не стеснялся продавать папиросы кому угодно и что я даю слово не преследовать за это, вынудив этим хозяина сказать мне, что он по усиленной просьбе продал за четыре-пять дней не более пяти пачек и в том числе две приходившему к нему вечером в понедельник в 10 часу какому-то молодому простолюдину из деревни Огибной.

При дальнейшей беседе мне удалось узнать, что этот парень покупал у него водки и на закуску воблу, которую разрезал на стойке складным ножом с черным черенком. При этом он выносил к трактиру два стакана водки какому-то пассажиру, которого будто бы вез на своей лошади до деревни Огибной. Объяснив затем доброму хозяину цель своего прихода, я, составив коротенький протокольчик, прямо из трактира поехал в деревню Огибную, где и дознал, что на базаре из числа молодых простолюдинов, описанных трактирщиком, приметен был только Федор Серов, но лошади своей у него нет.

Придя в дом Серова, я застал его молодую бабенку, которая при виде меня побледнела и при [всем своем] желании встать не могла. Федора дома не оказалось. По объяснениям жены и соседей, он ушел в соседнюю деревню в гости к зятю. На [мой] вопрос, где та одежда и белье, в которых был Серов в прошлый понедельник на базаре, жена его, едва двигаясь, подала мне только что плохо вымытую белую ситцевую рубашку, на подоле которой оказались едва заметные ржавого цвета пятна. Штанов не дала, говоря, что не знает, куда муж девал их. Штаны были [мной] найдены в овинной яме; на них оказалось много кровяных пятен, и они почему-то были изорваны.

Пока я писал протокол, рассыльного своего вместе с местным урядником послал задержать Серова и привести прямо в мою канцелярию, а сам стал производить дознание о поведении и образе жизни Серова, а также имел ли у себя он нож, какой именно и т. д.

Большинство крестьян показали, что Серов поведения хорошего, хозяйством правит хорошо, пьет очень редко и никогда не судился, и что нож он иногда брал с собой в лес на заработки, похожий с тем, который я нашел. После этого я уже убедился, что убийца не кто другой, как Серов.

Когда я приехал домой, ко мне минут через 5–10 привели Серова. На первые мои вопросы он отвечал уклончиво, ни в чем не признаваясь. Когда же я показал ему внезапно нож и сказал, что вот [то], чем ты резал Новоторова, Серов затрясся и упал. Придя в себя, рассказал следующее. В базарный день в трактире он увидал сидевшего в отдельной комнате Новоторова, который, будучи выпивши, целовался с какой-то бабой, [и] заметил ему: «Смотри, старик, эти бабы тебя оберут». На это Новоторов ответил, что у него денег много, всех не вытащат. Напившись затем в трактире чаю и выпивши водки, Серов задумал взять у Новоторова деньги, но мысли об убийстве не было. Выйдя на улицу, он долго поджидал Новоторова, предполагая в темноте вынуть у него деньги. Новоторов вышел часа через полтора-два и направился на постоялый двор, где была его лошадь, но на улице Серов не решился его ограбить и пошел дорогой, ведущей к деревне, где жил он, и сел к нему в сани. Новоторов обрадовался соседу и просил править его лошадью. Таким образом, они доехали до деревни Уколово, где он заходил в трактир, купил водки и папирос, а Новоторов лежал в санях. После этого он, пользуясь темнотой, поворотил лошадь назад не по направлению к деревне Новоторова, а обратно через село в луга.

Новоторов протестовал, но так как Серов кричал на лошадь очень шибко, то пьяной воркотни Новоторова никто не слышал. Доехав до лугов, Серов начал обшаривать свою жертву, и, когда полез в карман штанов изнутри, Новоторов как бы вдруг отрезвел и стал упорно сопротивляться, причем показал преимущество своей физической силы. Тогда Серов, направляя одной рукой лошадь вглубь болота, другой вынул из кармана полушубка нож, [и] нанес им Новоторову нескольку ударов по лицу и, когда лошадь стала у изгороди, оборвал все пуговицы на его полушубке, и нанес ему [еще] несколько ударов ножом в грудь и живот, но Новоторов все еще сопротивлялся. Последний удар ножом он сделал ему в горло, где нож и изломался. Тогда он бросил его около трупа, а сам, выломав жердь, осколком добил Новоторова по голове, вынул деньги – 21 рубль, покурил, нашел нож, пошел к болоту, бросил его в сторону и, вымыв руки и полушубок, отправился по направлению к дому.

Весь добытый мною материал я передал следователю. Убийца был приговорен к восьмилетней каторге.

В делах обнаружения виновных в совершении того или другого преступления полицейским чиновникам, кроме указанных мер и приемов, допускаемых законом, сплошь и рядом приходится прибегать к разным уловкам по-своему, доходящим иногда до наивности и даже до смешного.

Рис. 2. Форма обмундирования станового пристава. Образцовый рисунок, 1884 г.[8]

В моей полицейской практике был такой случай: в 1878 году во время моего служения в Казанской губернии в одном селении на своем дворе оказался мертвым хозяин дома, старик лет 65.

Местный становой пристав произвел осмотр [тела] и надлежащее дознание, по которому обнаружено было, что смерть старика произошла от его старческой болезни, с чем согласился и осматривавший труп уездный врач, и что, хотя на голове умершего и оказалась опухоль, но сын покойного, Павел, и другие лица отозвались, что произошло это от падения старика со срубов при работе его на новом строящемся доме у него во дворе, чему они и были свидетелями. На основании изложенного тело было предано земле, а дознание по прежде существовавшему порядку представлено в полицейское управление на прекращение.

Служил я в то время исправником и, прочитавши все дознание, нашел в нем некоторое сомнение и недоразумение, почему никак не мог согласиться с заготовленным уже постановлением полицейского управления о прекращении дела. Выехав сам на место происшествия, я взял с собой все производство.

По тщательному негласному распросу разных лиц [из] соседних деревень, знавших покойного, мне удалось собрать сведения, что покойный был вдовцом, имел хорошее состояние: деньги, скот и разное другое имущество, и всем распоряжался всегда сам лично, не допуская ни до чего своего единственного сына Павла, который ленился работать, и потому держал его, как говорится, в ежовых рукавицах, и хозяйничать сыну не дозволял, что очень не нравилось снохе умершего, молодой жене Павла. При всем этом все отозвались, что старик с сыном и снохой жил хорошо и ссор у них никогда не было.

С юридической точки дознание подлежало прекращению, но мне все думалось, что в смерти старика виновен сын его Павел и преступление совершено из-за какой-нибудь корыстной цели.

Думая, как поступить, что сделать для раскрытия истины, я наконец решил: внезапно арестовал Павла и посадил его в арестантскую при квартире пристава, куда ранее сего тоже посадил переодетого полицейского, которому внушено было притвориться арестованным тоже по известному делу, и вместе с тем он должен был зорко наблюдать за Павлом. Таким образом, означенные лица просидели вместе одни сутки, и Павел все это время, как оказалось, ничего не говорил, а только все вздыхал.

На другой день, явившись в квартиру пристава, я взял два стакана, налил в них воды и в один из них влил часть кислоты, затем в особую чайную чашку налил воды с содой. Приготовив все это, я вошел в камеру к арестованным и стал уговаривать Павла рассказать всю правду о смерти отца его. Павел рассказал все то же, что и было объяснено при дознании, но при этом сильно волновался и то бледнел, то краснел.

На предложение мое сознаться во всем, Павел, стоял на своем, говоря:

– Знать больше ничего не знаю, я хорошо жил с отцом, все знают.

Тогда я, возвысив голос, сказал ему:

– Все ты говоришь неправду. Я узнаю, кто убил твоего отца. Вот мы сейчас увидим.

И тотчас же приказал войти в камеру [заранее] приготовленным [мной] трем посторонним свидетелям, а сам, обратившись к приставу, сказал:

– Прикажите, пожалуйста, принести два стакана и чайную чашку с водой, налив в них воды в каждую посудину наполовину.

Когда пристав с письмоводителем принесли заранее приготовленные два стакана и чайную чашку с водой, я тот стакан, в котором заключалась кислота, дал в руки Павлу, а другой, с чистой водой, мнимому арестованному (переодетому полицейскому), а сам взял в руки чайную чашку с содой и громко сказал:

– Вот. Смотрите все, я буду вливать из чашки в стаканы, и у того, кто виновен в смерти старика, пойдет из стакана пена и будет шипение.

После чего я вылил из чашки часть содержимого в стакан мнимоарестованного, и у того, конечно, в стакане ничего не произошло, а когда я влил из чашки остальное в стакан Павлу, у него моментально пошла из стакана пена и зашипела от соединения соды с кислотой.

Тогда Павел задрожал и выпустил из рук стакан, который, упавши, разбился вдребезги, и тотчас же Павел упал на колени и закричал:

– Ваше Высокоблагородие, виноват, вина моя, я убил родителя, наказал меня бог.

После этого Павел подробно рассказал, что, когда старик, отец его, с ним работал на срубах, то он, Павел, сзади сильно ударил отца кулаком по виску и нанес несколько ударов по голове, отчего отец свалился со срубов на землю с высоты трех аршин и тут же оказался мертвым.

Павел в страхе побежал к своему приятелю и рассказал ему обо всем и просил об этом никому не говорить. Совершил Павел убийство с целью воспользоваться деньгами и имуществом покойного отца и быть самостоятельным хозяином.

Дело, конечно, приняло другое направление, и виновный был передан в руки судебной власти.

Описанный мною случай, бывший назад тому 32 года, может служить ярким доказательством того, что в прежнее время в народе существовала особенно сильная вера в бога, под влиянием чего всякое суеверное обстоятельство имело сильное влияние на всякую преступную душу, как бы она черства ни была. Ныне же, я полагаю, при раскрытии преступлений ни о какой соде с кислотой не может быть и речи, ибо всякая искра совести у нынешнего преступника совершенно погасла.

К сожалению, формуляр В. П. Селезнева мы не нашли. Но так как он написал подробные воспоминания, его биографию можно восстановить по ним.

В 1854 году Селезнев окончил среднее учебное заведение (гимназию или реальную гимназию), поступил на военную службу и участвовал в Крымской войне. Был ранен в ногу под Евпаторией. Вышел в отставку из-за ссоры с эскадронным командиром и поступил на службу в Крымское соляное управление, откуда перед его упразднением в 1859 году Виктор Петрович был переведен в Екатеринославское[10] губернское управление. В 1860 году он был откомандирован в Комитет по освобождению крестьян, а оттуда переведен в Екатеринославскую палату государственных имуществ, где его назначили помощником контролера. В 1864 году палата была упразднена, и Селезнев «остался за штатом».

Селезнев к тому моменту был обременен семьей и нуждался в деньгах. Пробовал заняться коммерцией, но не получилось. Тогда местный полицмейстер, хорошо знавший способности Селезнева, уговорил его поступить на полицейскую службу. Конечно, у Селезнева были сомнения, и он сказал: «Я отвечал, что вообще чины полиции пользуются не совсем хорошей репутацией в общественном мнении и что при тех средствах, которыми они располагают, трудно быть исправным на службе и выйти из нее чистым». Однако надо было кормить семью, и Виктор Петрович по совету жены принял предложение.

Он прошел почти по всем ступенькам карьерной лестницы: начинал помощником пристава 2-й части Екатеринослава (на этом посту раскрыл ограбление помещицы Аксютиной), потом перевелся в Никополь на должность полицейского надзирателя (где раскрыл загадочное ограбление судебного следователя). Но, не поладив с никопольским городским головой, Селезнев перевелся на ту же должность в Верхнеднепровск (об этом повествуют главы про убийство еврейки с сыном и Мартина Грицая). Позднее его повысили до пристава 2-го стана Верхнеднепровского уезда (и он раскрыл произошедшую в почтовом отделении кражу из почтовой сумки).

В 1875 году Виктор Петрович получил от губернатора предложение занять должность исправника в Славяносербском уезде, которое и принял. Затем ту же должность Селезнев исправлял в Новомосковске, а потом, наконец, вернулся в Верхнеднепровск, где прослужил исправником 17 лет. В 1902 году он опубликовал свои воспоминания и, видимо, покинул службу, так как его фамилия больше в адрес-календарях не встречается.

В воспоминаниях Селезнева много подробностей полицейской службы, отношений начальников с подчиненными, подробностей борьбы с саранчой, конокрадами, недоимками по налоговым платежам и т. п. Все это мы опустили, оставив лишь очерки про сыск. Заинтересованные в полном варианте читатели без труда найдут воспоминания Виктора Петровича Селезнева на сайте РГБ.

Спустя полгода после моего поступления на службу[11] во вторую часть [Екатеринослава] был назначен новый пристав, некто Веркацкий, из отставных военных, человек очень хороший и нравственный. Приехал он однажды в часть, где застал меня, расстроенный и говорит:

– Вообразите, Виктор Петрович, в нашей части прошлую ночь случилось ужасное происшествие, и никто ничего не знал. Губернатор меня арестовал, а вам приказал исполнять мою должность и во что бы то ни стало открыть виновников преступления.

Происшествие заключалось в следующем: в Екатеринославе на проспекте был дом с флигелем во дворе, принадлежащий помещице Павлоградского уезда вдове Аксютиной. Дом этот стоял рядом с местом, где теперь находится Европейская гостиница. Дом нанимался, а флигель оставался для приездов в город хозяйки. При флигеле содержался дворник. Аксютина приехала в город со своим управляющим, человеком лет пятидесяти, и горничной. Ночью шайка замаскированных злоумышленников пробралась через слуховое окно в квартиру. Когда управляющий, услышав шум в доме, выскочил на двор, то тут еще на пороге ему был нанесен тупым орудием удар по голове. Он упал без чувств, и что потом происходило, не знает. Злоумышленники, предполагая, что он убит, отволокли его за амбар. Хозяйку же и горничную связали и прикрыли пуховиками, а затем приступили к грабежу: взяты ими полученная [Аксютиной] пачка денег из банка – 1200 рублей, дамские и мужские (управляющего) часы, 12 серебряных ложек с вензелем и много других золотых и серебряных вещей.

Часов в десять утра управляющий, лежавший за амбаром, очнулся и едва добрел до флигеля. Увидавши свою госпожу и горничную связанными, он вышел во двор и начал кричать. Пришли из дому жильцы, освободили связанных и послали за доктором, который забинтовал управляющему рану на голове.

Аксютина, вместо того чтобы об этом происшествии дать знать в часть или полицию, взяла с собой управляющего с забинтованной головой и поехала прямо к губернатору.

Полицмейстер, бывший у губернатора с рапортом, доложил, что в городе все благополучно, а между тем жертвы ночного разбоя были налицо. Полицмейстеру сильно досталось от губернатора, а пристава он приказал арестовать при гауптвахте на семь суток.

Рис. 3. Екатеринослав, общий вид. Дореволюционная открытка.

Выслушав все это от пристава, я сейчас же взял из части двух городовых и отправился на место преступления.

От Аксютиной и ее управляющего я ничего нового добыть не мог; дворника не было с ночи: он сбежал; жильцы главного дома тоже никаких сведений не дали; при осмотре квартиры и двора ничего не найдено. И во дворе и в доме скопилась масса народа. С такими сведениями я отправился в часть – придумывать план розыска преступников. В отдаленные от места происшествия питейные заведения я разослал нескольких городовых с тем, чтобы они выспросили у содержателей, кто из публики посещал их заведения перед происшествием за день-два и в тот вечер. Старшего городового части я послал осмотреть все места пустопорожние, как то: развалившиеся фабричные постройки, кирпичные заводы и тому подобное; приказав ему, чтобы, найдя где-либо признаки пребывания разбойников, ничего на месте не трогал и немедленно дал мне знать. Сам же я решил лично обойти питейные заведения, находящиеся поближе к месту происшествия.

Около 10 часов вечера в часть собрались разосланные мной по питейным заведениям городовые, [которые, как оказалось], ничего не добились. Старший же принес две пары старого штатского платья и две фуражки, которые нашел на кирпичном заводе, невдалеке от казармы сборной команды, среди сложенного в ярусы кирпича.

На другой день с раннего утра я разослал нескольких городовых по всем квартирам подозрительных лиц для того, чтобы расследовать и проверить, кто из них и где находился в день происшествия, а сам со старшим отправился на кирпичный завод, где было отыскано платье. Придя на место, я тщательно осмотрел его, но решительно ничего не нашел ни там, где оказалось платье, ни во всем кирпиче. Тогда мы зашли в печь, где выжигают кирпич, и мной была там найдена обложка с денег с надписью «1200 р.» и, кроме того, много окурков, бумага коих была, очевидно, вырвана из записной книжки. Большие окурки я взял с собой и отправился на соседний кирпичный завод, где также среди кирпича в одном месте нашел три пары штатского платья поношенного и три маски из картона самого незатейливого изделия. В каждых брюках в кармане оказалось по одной ложке с вензелем Аксютиной, а в кармане сюртука – золотые старые часы с серебряной цепочкой. При дальнейшем осмотре кирпича нашли еще одну пару платья, серебряную ложку и хорошие дамские часы с золотой цепочкой. Больше ничего не было найдено. Отсюда мы отправились в часть, и я осмотрел платье, найденное накануне, причем в карманах брюк нашел несколько листов такой же бумаги, из какой были свернуты взятые мной окурки.

После этого я отправился со старшим городовым по питейным заведениям. В одном из них после настоятельных расспросов я узнал от содержательницы, что два дня кряду перед происшествием заходили в заведение по утрам между 10 и 11 часами солдат с черными погонами и в старенькой шинели и с ним какой-то человек в простом мужицком платье, никогда прежде не посещавшие ее заведения. Они выпивали полкварты[12] водки, разговаривали вполголоса и часто шептались. Я описал ей приметы дворника; она признала их очень похожими и сказала, что ни мужика, ни солдата больше не видала. От городовых относительно подозрительных лиц серьезных сведений не было получено.

За текущими служебными обязанностями продолжать расследование в этом доме я не мог. Но имея уже такие данные в руках, вечером я отправился с докладом к полицмейстеру и сказал, что, по моему мнению, я завтра найду всех виновников преступления, так как имеющиеся данные дают несомненное основание предполагать, что оно совершено солдатами Екатеринославской сборной команды с участием дворника. Мое предположение разделял и полицмейстер, он немедленно поехал к губернатору и доложил ему все обстоятельно.

Вызвали и меня туда. Губернатор был со мной очень ласков и входил в самые мельчайшие подробности этого дела. Вследствие моей просьбы и заявления, что трудно в одно время разыскивать преступников и заниматься текущими делами, он приказал полицмейстеру немедленно освободить из-под ареста пристава; мне же он приказал ехать домой и отдохнуть, а также распорядиться, чтобы городовые, которые находились в розысках, эту ночь провели в отдыхе.

На следующий день в 9 часов утра я со своим старшим городовым был уже в казарме сборной команды. Вызвав фельдфебеля, я произвел обыск и в одной из солдатских кроватей под тюфяком нашел книжку, из которой были вырваны листы, найденные в брюках. Затем при обыске его самого также нашли в кармане шинели несколько листов, вырванных из той же книжки, и табак, тождественный с табаком окурков. После этого я взял солдата в отдельное помещение для допроса в присутствии фельдфебеля. Солдат страшно изменился в лице, да и фельдфебель имел вид растерянный. Когда уликами и убеждениями я уже привел солдата к сознанию[13], фельдфебель тут же заявил мне, что он от этого и еще других десяти человек рядовых отобрал сего числа более 1000 рублей и передал начальнику сборной команды капитану Бочкину. В том же, где они взяли эти деньги, они не сознались фельдфебелю, и по этому поводу должен был посетить казармы начальник.

Действительно, когда я собирался послать за начальником (это было около часа дня), он сам приехал и вручил мне деньги – 1000 рублей с лишними новыми кредитными билетами, объяснив, что об этом случае он не успел еще дать знать полиции, но хотел объявить уже после допроса солдат. Десять солдат сейчас же сознались в совершенном преступлении, а одиннадцатый запирался и не хотел сознаться. В преступлении этом по предварительному уговору участвовал и дворник, который тогда не был разыскан.

За такое успешное раскрытие преступления я получил личную благодарность от полицмейстера и губернатора.

После этого случая служба моя стала чрезвычайно трудной: где бы ни случилось в городе преступление, убийство или серьезная кража, полицмейстер, бывало, сейчас командирует меня, не стесняясь частью. Но еще сильнее одолевали меня командировки в праздничные и табельные дни в собор для наружного порядка во время богослужения. Прежде эта обязанность лежала на полицейских чиновниках 1-й части, так как собор по своему местонахождению входил в ее состав. Потом дежурили поочередно из всех частей; и не проходило праздника или табельного дня без того, чтобы за беспорядок не был губернатором арестован дежурный полицейский чиновник. Только мое дежурство всегда обходилось счастливо, вследствие чего полицмейстер и назначил меня на постоянное дежурство. Все эти разъезды по чужим частям и в собор вынудили меня, хотя и из очень ограниченного содержания, завести свою лошадь.

Расходы не по средствам и непосильная служба заставили меня при открывшейся в местечке Никополе должности полицейского надзирателя просить губернатора о назначении меня туда. Губернатор согласился, но сожалел, что я оставляю городскую службу, и обещал мне первую, какая освободится, вакансию пристава в городе. Я отказался, имея в виду, что в городе жизнь дорога, служба непосильная и, в конце концов, сделаешься несостоятельным. Таким образом, после 10 месяцев городской службы я очутился в уездном Никополе под начальством исправника.

Вступив в должность полицейского надзирателя Никополя, я вздохнул свободно, во-первых, потому что получил содержание более чем на 300 рублей в год, а во-вторых, потому что там не было той суеты и почти ежедневных преступлений, да и подальше я был от начальства. Служба моя в Никополе была делом удовольствия – за время около двух лет краж и серьезных преступлений не было; одна только была громадная работа с евреями, торговавшими хлебом. Во время навигации не было такого дня, чтобы крестьяне не жаловались на евреев за обвес. Судопроизводство в то время было очень затруднительно, поэтому большей частью дела эти приходилось кончать миром. Но случались более серьезные проделки, как, например, следующая: евреи устраивали под весами погреб и от доски весов проводили туда белую волосинку. В этом погребе сидел еврейчик и посредством волосинки то отдавал, то притягивал весы по стуку еврея, весившего хлеб. Такие дела передавались в суд.

Уголовное дело только одно было в бытность мою в Никополе, это – с местным судебным следователем Кречетом.

Кречет часто ездил в Екатеринослав, но всегда один за жалованьем, а также и за другими надобностями. Он был поляк-католик и знакомство вел по преимуществу с поляками. В имении великого князя Михаила Михайловича, находящемся в Херсонском уезде невдалеке от Никополя, жил врач, тоже поляк, Гарин, человек богатый и семейный. Кречет часто бывал у него. Однажды Гарин попросил следователя при поездке его в Екатеринослав получить из приказа общественного призрения 4400 рублей. Как-то я захожу к Кречету и узнаю, что он уже дня два как выехал в Екатеринослав и даже, против обыкновения, взял с собою письмоводителя. Мне говорят, что он не сегодня завтра возвратится. Спустя дня два перед светом (это было в летнее время) будят меня и говорят, что приехал верховой от следователя с заявлением, что в 7 верстах от Никополя у каменного моста разбойники связали следователя и ограбили и что он там и лежит. Я сию минуту отправился на станцию, чтобы взять лошадей и скорее отправиться на место происшествия.

На станции я уже застал запряженных лошадей в перекладную с ямщиком, которого прислал следователь, чтобы ехать за ним. Я поехал с одним десятским, который был у меня на дежурстве. Во время переезда от ямщика я узнал следующее. В экипаже Кречета отвинтилась и затерялась дорогой гайка, и почти у самого моста свалилось колесо. Поэтому, не имея возможности ехать далее, он послал ямщика в Никополь на станцию запрячь лошадей в перекладную, чтобы доставить его в Никополь и прислать других лошадей в экипаж. Следователь ехал из Екатеринослава домой. Отъехав версты четыре от предпоследней станции, он послал туда ямщика верхом за забытой там серебряной табакеркой; тот отпряг одну лошадь, съездил и привез забытую вещь, затем благополучно ехали до этого случая.

Рис. 4. Неточанка. Рисунок из «Прейскуранта экипажной фабрики С.П.Корявина». Клинцы, 1913. С. 13.

Прибыв на место происшествия, когда было уже совсем светло, я застал такую картину. Открытая неточанка[14] без одного колеса на самой почтовой дороге была опрокинута, и из нее все было выброшено. Следователь со связанными руками и ногами лежал головой на подушке, и во рту у него было несколько бумажек, совсем не мешавших, однако, говорить. Чемодан был открыт, замок в нем сломан, и из него выброшены вещи, а также три «дела» с изорванными листами. В двух-трех шагах от следователя валялся золотой хронометр с такой же цепью, довольно полновесной.

Прежде всего я освободил его рот от бумажных лоскутков, как видно, вырванных из «дел», а затем начал развязывать ему руки и ноги. Он был связан вожжами, оставленными, по его требованию, ямщиком в экипаже. Руки были связаны совсем слабо; едва дотронулись, [как] узел развязался.

Следователь это объяснил тем, что он все время старался освободить руки. Серебряная табакерка также отыскалась в десяти шагах от него. По освобождении потерпевшего от вожжей и бумажек он мне рассказал, что вез из Екатеринослава по поручению доктора Гарина 4400 рублей и что эти деньги, в отсутствие ямщика, неизвестными пятью злоумышленниками у него отняты. Деньги находились в чемодане, откуда взяты также разные золотые вещи. Злоумышленники после ограбления удалились по направлению к деревне Нечаевка в 2–3 верстах от почтовой дороги. Раньше явившемуся туда приказчику Нечаевской экономии он не позволил развязать себя для того, чтобы я мог видеть, в каком положении он находится.

Сообразив виденное мной и сообщенное ямщиком, я пришел к убеждению, что тут дело неладно. Но, чтобы не дать следователю заметить мое сомнение и подозрение, я выразил ему искренне соболезнование по поводу такого несчастья и сейчас же послал своего десятского в деревню Нечаевку с приказанием старосте оказать самое быстрое и усердное содействие розыску злоумышленников. Я распорядился, чтобы нарядили для этого верховых и в случае поимки преступников представили их в Никополь под строжайшим караулом. Потом разыскавши и собравши все вместе, мы со следователем сели на перекладную и поехали в Никополь. Дорогой я сказал Кречету, что по приезде в Никополь я только выпью чаю и сейчас же сам пойду в деревню Нечаевку, и просил описать приметы злоумышленников и платья их.

Но он мне на это ответил, что тогда сильно испугался и решительно ничего не помнит, тем более что на дворе было еще темновато, а эта катастрофа произошла очень быстро, почему он и не успел заметить злоумышленников. При этом он просил меня в тот же день послать с нарочным письмо к доктору Гарину, не особенно утруждать себя пространным дознанием по этому делу, а только составить протокол осмотра и с нарочным отправить его в суд.

Оттуда, мол, будет командирован следователь для производства следствия и, таким образом, они уже расследуют все детали этого дела с помощью его, Кречета. Я согласился с его мнением, сказав, что действительно так нужно поступить, чтобы не испортить дела, и мы по приезде в Никополь расстались.

Передав жене всю эту историю со своим мнением и напившись чаю, я поехал в деревню Нечаевку, предупредив жену, что ежели я сегодня не ворочусь, то, значит, я заеду к своей двоюродной сестре, живущей от этой деревни верстах в пятнадцати.

Приехав в деревню Нечаевку, я еще застал своего десятского, которому приказал сообщить дома, будто [я] напал на след злоумышленников, а сам поехал дальше. Между тем я полагал, что так как буду иметь дело с самим судебным следователем, то нужно на случай неудачи принять относительно себя все меры предосторожности, – по пословице: «Не суйся в воду, не спросясь броду». Я поехал прямо в Екатеринослав, явился к исправнику и обстоятельно все доложил ему, причем высказал свое подозрение, что все это устроил сам Кречет, и уверенность, что мне удастся доказать это фактически с разысканием даже денег. Исправник, выслушав все это, сейчас же, хотя уже было более девяти часов вечера, повез меня к губернатору.

Губернатор принял нас, вполне согласился с моим мнением и послал нас к прокурору для доклада об этом деле. Мне он сказал: «Вас же прошу поторопиться с производством этого дела». А так как я доложил ему об опасности быстрого командирования следователя, которое может испортить и прекратить все мои расследования, то он, обращаясь к исправнику, сказал: «Попросите прокурора не торопиться посылкой следователя, а его лично попросите завтра утром [прийти] ко мне». Мы с исправником прямо от губернатора отправились к прокурору и, на мое счастье, застали его дома.

Он выслушал все подробно и предложил немедленно отправляться и произвести самое тщательное расследование, пользуясь широчайшим образом статьей закона, где говорится, что чины полиции в отсутствие следователя располагают его правами. От прокурора исправник пригласил меня к себе ужинать, а после ужина я выехал обратно в Никополь.

Дорогой я узнал, что письмоводитель Кречета проехал на почтовых лошадях в Никополь за день до приезда его самого и что вещей у него было далеко немного, так что, по моему мнению, и это обстоятельство имело большое значение. Ямщик с предпоследней станции перед Никополем, везший Кречета, к своему показанию ничего не прибавил. Только на мой вопрос: «Подмазывали ли на станции неточанку?» – он решительно заявил, что не подмазывали.

Возвратившись домой в тот же день, перед вечером я зашел к Кречету, застал там Гарина, прочел им обоим составленный мной протокол осмотра и сказал, что сейчас отправляю его прокурору. Они нашли, что протокол прекрасно составлен. Когда же я передал, что все мои поиски злоумышленников остались напрасными, то Гарин чрезвычайно смутился, а Кречет в утешение сказал:

– Поверьте, это ничего не значит. Увидите, приедет следователь, вероятно, по важным делам, так он отыщет деньги и разбойников.

Но видно было по наружному виду Гарина, что он мало этому верил; жена Кречета тоже была в большом волнении и произносила только: «Это ужасно, это ужасно». Она жаловалась на то, что им нечем будет жить целый месяц, так как и жалованье, полученное в Екатеринославе, также ограблено. При виде искреннего горя Гарина и разыгрываемой супругами Кречет комедии мне стало тяжело на душе, и так как я был очень утомлен, то не остался ужинать и отправился домой.

На другой день рано утром я послал за письмоводителем следователя и от него узнал, что он взят был Кречетом в Екатеринослав неизвестно для чего, прожил там почти два дня, ничего не делая, а затем ему было вручено жалованье за месяц и довольно толстый пакет на имя жены Кречета; покупок было очень мало. Кречет приказал ему покупки и пакет отдать жене и предупредил, что это очень важный пакет и его нужно беречь, чтобы не потерять. Сообразив все это, я пришел к несомненному заключению, что Кречет всю эту историю с деньгами Гарина сам подготовил и устроил и ссылается на вымышленный грабеж. Гайка с колеса не могла свалиться сама: ее отвинтил Кречет, когда ямщик уехал за табачницею. По его же приказанию ямщиком были оставлены на неточанке вожжи. Письмоводителя он брал, собственно, для того, чтобы отослать в пакете жене деньги, принадлежащие Гарину. Я обо всех этих данных составил протокол с заключением: сделать у Кречета обыск.

Пригласив двух местных купцов для приcyтствия при обыске и захватив двух десятских, я отправился с ними на квартиру следователя Кречета. Его и жену мы застали пившими чай; оба при нашем появлении очень смутились. Он взволнованным голосом обратился ко мне с вопросом:

– Что это вы навели целую ватагу полиции и посторонних людей?

Когда я сказал, что мне предстоит сделать у него обыск, он начал горячиться, кричать, что этого не позволит, что это небывалая история – у следователя делать обыск.

– Как вы смели даже подумать об этом? – закончил следователь.

Жена его пришла в ужас и упала в обморок. Заметно было, что это искусственный обморок, но я все-таки послал за доктором. Как только я сделал это, она вскочила с кресла и хотела уйти, но я остановил ее, предупредив, что если она не исполнит моего приказания добровольно, то я заставлю силой выполнить его. Тут пришел доктор; я приступил к обыску.

Прежде всего был осмотрен комод, и там в первом же ящике я нашел более ста рублей денег. Затем при дальнейшем обыске в углу за большим в раме «Распятием Спасителя» я нашел все 4400 рублей. Осмотрев же корзину с порванными бумагами, я нашел не совсем изорванный конверт, на котором был адрес жены Кречета, писанный его рукой. Когда я вложил в него найденную мною пачку кредиток, то оказалось, что он как раз вмещает эти деньги. Я составил протокол обыска и постановление о домашнем аресте Кречета.

Сделав все это при страшной растерянности супругов, я ушел из квартиры Кречета. Гарина уже не было в Никополе, он отправился домой. Поэтому я послал за ним нарочного, и в то же время обо всем подробно донес исправнику и прокурору тоже с нарочным.

На другой день вечером около 10 часов приехал исправник со следователем по особо важным поручениям и застал у меня Гарина, который уже получил сполна свои деньги и заявил всем присутствующим, что только благодаря чуду его деньги не пропали и что он никак не надеялся на такой оборот этого дела. Изготовив в надлежащем порядке все бумаги по этому делу, я передал их прибывшему следователю.

Суд приговорил Кречета к лишению всех прав состояния и чинов и к ссылке на поселение не в столь отдаленные губернии Сибири.

В последнее время службы моей в Никополе вышли некоторые недоразумения с [городским] головой. Он начал требовать от меня содействия в его незаконных делах. Так как его поддерживал исправник, то я во избежание дальнейших неприятностей просил у губернатора перевода и в скором времени меня назначили полицейским надзирателем в г. Верхнеднепровске. Здесь открылось широкое поле для моей деятельности по раскрытию серьезных преступлений.

Рис. 5. Верхнеднепровск. Здание уездного земства.

Вскоре по вступлении моем в должность на главной улице города в питейном заведении была убита хозяйка его, еврейка, с 14-летним ее сыном. Помню хорошо, что это случилось накануне праздничного базарного дня, ночью, в начале октября месяца 1869 года. Дело было так: утром является ко мне старший десятский, докладывает, [что] в городе все благополучно, и уходит. Затем через полчаса он торопливо возвращается и докладывает, что случилось несчастье: в питейном заведении, невдалеке от моста, на главной улице города убита еврейка с сыном. Я наскоро оделся и с ним же отправился на место преступления. У дома, в котором лежали убитые, народу было масса; но мало этого, народ забрался уже и в комнату убитых. Я сейчас же удалил оттуда всех, оставив только двух понятых, десятского отправил за двумя другими десятскими, а сам зашел к исправнику и судебному следователю доложить о происшествии и последнего пригласить для осмотра. Следователь ответил, что он прийти не может, болен. Тогда я приступил к осмотру трупов, комнаты и всего находящегося в ней.

Труп еврейки (с несколькими рассеченными ранами) лежал на земляном полу вблизи большого деревянного открытого сундука. Замок был отперт, в замке торчал ключ, на котором висело несколько других ключей. Вокруг трупа огромная лужа крови. Мальчик, тоже убитый, лежал на печке, весь в крови, также [как и женщина] с раздробленной головой. Внизу на полу возле печки валялся топор, лезвие и рукоятка которого были в крови. В сундуке все платье было перерыто, и денег не оказалось нигде; окно и двери были совершенно целы. На столе стояла потушенная сальная свеча в подсвечнике и около нее лежала пачка простых фосфорных спичек. Преступниками не оставлено никаких предметов, которые могли бы служить уликой, но по всему видно было, что убийство совершено злоумышленниками, близко знавшими убитую еврейку.

Поставив караул в квартире убитых, я приказал никого не впускать туда, а сам отправился к евреям, жившим в том же доме, где совершено убийство, через коридор напротив. В этой квартире евреи были все спокойны, так что заподозрить их участие в этом преступлении я решительно не мог. Я начал расспрашивать их, с кем была знакома еврейка и кто ее посещал из более или менее подозрительных личностей.

Многие показали, что несколько дней у нее работал на дворе в качестве поденщика отставной солдат Фома Горбань, да и так вообще бывал у нее частенько и сиживал во дворе. Зная Горбаня за человека нетрезвого, ленивого и уже замеченного в небольших кражах, я сейчас же с понятыми и десятскими отправился к нему на квартиру, которая была, кстати, близко от места происшествия. Хозяина мы не застали дома, застали только его любовницу, спавшую на печи. Разбудив ее, я приказал ей слезть с печи и позвал к себе. На допросе она чрезвычайно растерялась; видно было, [что] она ночь провела без сна и пьянствовала. Я провел обыск квартиры. На столе найдены остатки хлеба, два пустых шкалика из-под водки и два кувшина, наполненных водкой; на лавке стояла миска с мутной водой розоватого цвета, в ней, вероятно, мылся Горбань.

На вопрос, где ее сожитель, она ответила, что он пошел на базар. Я сейчас же послал за ним десятского, а сам с понятыми расположился ожидать. Десятскому приказал, что если он найдет Горбаня, то чтобы очень за ним смотрел и привел сюда. Просидев около 20 минут, мы в окно увидели, что Горбань идет домой один с корзиной в руках. Войдя в избу и увидя меня с понятыми, он совершенно растерялся; даже корзина с съестными припасами выпала у него из рук. На мои вопросы он отвечал невпопад. Когда я его обыскал, то за обшлагом рукава солдатской шинели нашел 14 рублей: девять кредиток рублевыми билетами и одну пятирублевую в крови. Осмотрев [его] шинель, я на ней нашел много свежих кровяных пятен, происшедших, вероятно, от взмаха топора. У него на руках, хотя они и были вымыты, в складках кожи видны были следы крови. То же оказалось и на сапогах; хотя они были свежесмазаны, но кровь была явственно видна между подошвами.

Долго Горбань не сознавался в своем преступлении, лживо опровергая все фактические доказательства; но когда я нарисовал ему картину преступления и сказал, что еврейчик жив, все видел и рассказал, то тут уже Горбань перестал запираться и сознался.

Он рассказал следующее: месяца за три до преступления он по нужде заложил этой еврейке пальто своей любовницы за два рубля. Так как наступала осень, начались холода и ходить без пальто нельзя было, то любовница его не давала ему покоя. Наконец, не имея денег, он решился пойти ночью к еврейке и выпросить у нее пальто, обещая следуемые деньги отработать; в крайнем случае он намерен был отнять у нее пальто. С этой целью он почти уже на рассвете отправился к еврейке и, так как был хорошо с ней знаком, постучал в окно и просил ее отворить дверь. Он сказал ей, что желает выкупить пальто и принес деньги, а пришел так рано потому, что его любовнице нужно идти на базар. Еврейка долго не соглашалась отпереть дверь, но наконец отворила и впустила его в дом, где уже горела свеча, стоявшая при входе на столе. Едва войдя в комнату, он потребовал, чтобы еврейка показала ему пальто, но та, в свою очередь, упорно требовала прежде деньги, наконец согласилась, отперла сундук и вынула оттуда пальто. Горбань хотел было схватить пальто и убежать, но в то время, когда он отнимал пальто, еврейка ударила его по лицу. Это его взбесило. Оглянувшись кругом, увидел под скамейкой топор, схватил его, ударил еврейку по голове, а потом уже бессознательно начал наносить ей удары. В то время, когда он уже покончил с еврейкой, мальчик на печке начал кричать. Горбань и его хватил по голове топором, сначала обухом, а потом несколько раз ударил лезвием. После всего этого он взял находившиеся наверху в сундуке деньги, 22 рубля кредитными билетами, и пальто, потушил свечу, затворил все двери и ушел.

Горбань за это убийство присужден был к пятилетней каторжной работе.

По истечении нескольких месяцев прислал однажды за мной совсем во внеурочное время исправник и приказал мне сейчас же отправиться в подгородное село Пушкаревку для производства дознания по делу об убийстве крестьянина того села Мартина Грицая с целью ограбления. Через час я уже был на месте происшествия и увидел такую картину: на пороге избы, находившейся шагах в двадцати от ворот, лежал труп человека лет семядесяти. Большая половина трупа выдавалась во двор. Он был босой, в холщовой рубахе и таких же штанах, в которых левый карман был совсем вырезан. Рана нанесена ниже левой лопатки острым орудием и довольно широким; под трупом и около него видна была лужа крови. Я приступил к расследованию.

В избе находилась жена убитого, старуха, которая показала, что незадолго до рассвета кто-то постучался в окно, и ее муж, отворив дверь, вышел на двор. В ту же минуту он сильно вскрикнул, и затем все затихло. Подождав немного, она засветила свечку и, так как муж не возвращался, вышла в сени и слышит, что кто-то хрипит. Она заметила, что дверь на двор открыта. Тогда она взяла свечу и увидела, что муж ее окровавленный лежит на пороге совершенно без чувств. Разумеется, она пришла в ужас, начала кричать, но на помощь никто не приходил. Тогда она отправилась к соседям, которые и нашли убитого в том положении, как выше сказано.

Так как на месте преступления вещественных доказательств не было найдено никаких, то открыть убийц представлялось возможным только посредством расспросов. Вследствие этого я обратился к старухе за разъяснениями. Она рассказала, что муж ее на последней ярмарке в селе Лиховке продал две пары волов за 180 рублей; да, кроме того, у старика еще были свои деньги, сколько, она не знает, и что он деньги носил всегда при себе, это могли знать и посторонние. К ним в дом часто заходили соседи – мужики и бабы – поговорить, потому что старик был умным и добрым человеком. Часто заходил и сын убогонького соседнего помещика, жившего верстах в восьми от них за речкой, и всегда подолгу просиживал. Больше она не припомнила посетителей.

Из расспросов соседей об убогоньком помещике выяснилось, что это мелкопоместный дворянин Иван Воронов, который имеет двух сыновей и дочь. Старший сын лет двадцати пяти, малограмотный; долго шлялся по Кавказу и другим местам, теперь же живет у отца и занимается сапожничеством. Семья эта живет чрезвычайно бедно и хозяйством почти не занимается. Посторонние люди подтвердили показания старухи, что сын Воронова действительно часто бывал у убитого старика.

О старике сказали, что он слыл за богатого человека и имел деньги, которые всегда носил при себе. Сообразив, что этому кавказцу у убитого крестьянина нечего было делать ни по положению, ни по каким-либо общим интересам, я заподозрил его и, взяв понятых, поехал к Вороновым. По приезде к ним во дворе я застал младшего сына Воронова, мальчика лет пятнадцати. Подозвав его к себе, я начал [его] расспрашивать, но он был бледен и дрожал как в лихорадке. Несомненно было, что тут что-то неладно. Я его сдал десятскому, а сам с понятыми отправился в избу. В избе была бедность ужасная; в ней сидел старший сын Воронова Николай и шил простые сапоги. При моем появлении он заметно взволновался и побледнел. Когда я осматривал его руки, они дрожали. При расспросах старика Воронова о том, отлучался ли сын его куда-либо в эту ночь, он утверждал, что Николай никуда не отлучался, что он не совсем здоров, все утро проспал и только что встал с постели. Сам Николай сказал, что действительно он уже несколько дней не выходит из дому и всю последнюю ночь провел дома, так как ему нездоровится.

Видя, что тут ничего не добьешься, я оставил десятского с понятыми у Воронова смотреть за ними, а сам, взявши младшего сына Петра, отправился к соседнему помещику Гапоненко и там начал расспрашивать. Хотя Петр немного оправился, но таки в нем были заметны волнение и страх. Долго пришлось его уговаривать и увещевать, чтобы он сознался; я объявил ему, что брат его уже сознался, но я хочу еще и от него услышать, как было дело. Тогда он в присутствии Гапоненко рассказал следующее: еще накануне происшествия брат его водил в степь и говорил, что в эту ночь он его возьмет к старику Грицаю, что ему там нужно взять семена для баштана[15] и что когда он будет идти, то разбудит его. Действительно, ночью Николай разбудил его, и они степью и вброд через реку, а потом через огород, пришли к избе Грицая. Николай оставил его у ворот и приказал ему смотреть, чтобы никто не пришел, а сам постучал в окно. Что там происходило – он не видел и не знает, но слышал скрип отворяющейся двери в избе и вслед затем вскрик старика.

Потом, через несколько минут, брат вернулся к нему, и они ушли домой тем же путем. По возвращении домой, так как у них было белье мокрое от перехода через речку, то они зашли в свою клуню[16] и там переоделись в приготовленное заранее белье. Он из клуни вышел раньше, а затем [вышел] его брат, и они отправились в дом спать. В доме отец и сестра спали. Что случилось со стариком Грицаем, он не знает, но помнит, что когда они проходили мимо избы, то там слышался крик. Петра я оставил под присмотром у Гапоненко, а сам опять возвратился к Вороновым и обыскал Николая Воронова, но ничего не нашел. Затем я зашел с понятыми в клуню, где нашел две пары мокрого нижнего белья и спрятанный в соломе кровли полотняный сверток, в котором оказался карман, отрезанный от холщовых штанов, и в нем 275 рублей денег разными кредитными билетами. Николай Воронов сознался во всем и вместе с братом был передан суду.

После этого, спустя месяца два-три, я был в клубе и засиделся с компанией почти до рассвета. Перед моим уходом из клуба прибежал ко мне крестьянин из предместья Рыма с заявлением, что живущую по соседству с ним старуху дворянку Саржеву в эту ночь душили и ограбили. Так как это было верстах в трех от города, то я крестьянина отпустил, сказав, что сейчас приеду, а сам отправился на станцию, приказал запрячь в перекладную лошадей и, взяв с собою двух десятских, отправился на место происшествия. Приехал я, когда совсем рассвело. Саржевой уже не было дома; она, как мне сказали, ушла к соседям. Я пригласил ее в дом и приступил к расспросам, причем она рассказала следующее.

Несколько дней тому назад муж ее отправился в Киев на богомолье. Оставшись одна, она была совершенно покойна, так как никогда раньше, до этого происшествия, с нею не случалось ни воровства, ни грабежа. Так и накануне с вечера, поужинав и помолившись богу, она спокойно легла спать.

В доме, кроме нее, никого не было, так как она жила без прислуги. Около полуночи она услышала в комнате, где спала, шум и только что хотела зажечь свечу, как кто-то схватил ее за руки и повалил на кровать. Другой человек завязал ей глаза. В таком положении один человек держал ее на кровати и иногда давил ей горло, выпытывая, где спрятаны деньги. Денег у них много не было: в комоде находились всего 50 рублей кредитными билетами, да в запертом ящике столика, что стоял в углу с образами, находилось около 100 рублей медью и серебром. Вследствие того, что ее душили, требуя денег, она рассказала им все и отдала ключи. В этом положении она пробыла часа два, затем ее оставили [в покое]. После ухода грабителей Саржева развязала глаза и еще долго оставалась одна в доме, пока не начало светать. С рассветом она пошла к соседям. В доме, как оказалось, все было забрано, комод и сундук открыты, окно и двери отворены. Кто душил и ограбил ее, она не знает и подозрений ни на кого не заявила.

Пригласив понятых, я приступил к осмотру дома и нашел, что в окне было вынуто стекло; значит, преступники проникли в дом через отворенное снаружи окно. Дом Саржевой состоял из двух комнат и кладовой. Первые были отделены от кладовой сквозными сенями. Все двери были отворены; несколько ключей, связанных ленточкой, лежали посреди комнаты на полу; сундук, комоды и ящики были открыты и пусты: все в них находящееся было забрано. Всего денег, платья и белья – взято было больше чем на 800 рублей. У Саржевой на шее вокруг горла видна была сильная опухоль, и голос у нее хрипел. Никаких вещественных доказательств, уличающих преступников, в доме не найдено. При осмотре двора была найдена у порога медная солдатская пуговица, Саржева заявила, что таковой пуговки между ее вещами не могло быть.

При расспросах соседей и Саржевой о том, не посещал ли ее кто-нибудь и не видели ли соседи вблизи дома Саржевых кого-либо, узнать ничего не удалось, потому что никто и ничего не видел. Мне известно было, [что] во многих открытых в Верхнеднепровске кражах в известной степени часто бывал замешан богатый крестьянин Чабан, живущий против дома Саржевой, хотя улик против него никогда не было. На этот раз я тотчас же обратился к нему и произвел строжайший обыск как в доме, так и во дворе и в саду, но ничего не нашел. Тогда я отправился в кабаки, находящиеся вблизи места происшествия, и в одном из них узнал, что дня за два перед этой ночью заходил какой-то солдат в шинели и крестьянин Чабан. Первый из них заплатил за свои заложенные месяц тому назад сапоги 2 рубля. Затем они взяли полкварты водки и ушли; в шинке водки не пили. После такого показания еврея-шинкаря я опять возвратился к Чабану и допросил его о том, был ли он в шинке и с каким солдатом? Он решительно отрицал это, уверяя, что никогда ничего подобного не было. Не доверяя Чабану, я его арестовал и опять зашел к Саржевой, вновь осмотрел дом, двор и сад и в саду на берегу высохшей речки нашел кусок холста двадцати пяти аршин, который Саржева признала за свой. Тогда я перешел реку и начал осматривать стоявшие тут копны хлеба. В них я нашел все ограбленные вещи, за исключением немногих, а именно: не было куска холста и теплого пальто ее мужа. Несмотря на отрицания крестьянина Чабана и придавая серьезное значение рассказу шинкаря, я решился отправиться к командиру Феодосийского полка, расположенного в Верхнеднепровске, с просьбой дать мне сведения о штрафованных солдатах и командировать со мной офицера для производства у них обыска и отыскания того солдата, который выкупил в шинке сапоги и который был подробно описан шинкарем. На другой день утром ко мне явился офицер со сведениями о штрафованных солдатах. Так как вторая рота расположена была невдалеке от дома Саржевой, то, взяв еще фельдфебеля 2-й роты, который знал квартиры всех солдат, мы отправились в расположение 2-й роты. Штрафованных в ней было три человека, и мы начали с них обыски и допросы о том, где они находились в ночь происшествия. У первых двух, совершенно неподходящих к описанным приметам, мы нигде ничего не отыскали, и они доказали, что в ночь происшествия были в другом месте. Третьего, живущего ближе всего к месту происшествия, мы не застали дома: он был по назначению на службе. По описанию хозяина дома приметы этого солдата были схожи с приметами, переданными шинкарем, вследствие чего я сделал более тщательный обыск в его квартире и в саду. Здесь, за погребом, я заметил свеженарушенную землю, велел раскопать ее и в небольшой яме, заложенной дощечками, нашел завернутое в кусок полотна пальто, медные и серебряные деньги и 10-рублевую кредитку, всего денег там было 37 рублей. В то же время послан был фельдфебель за этим солдатом, который скоро и доставил его на квартиру. Оказалось, что он совершенно подходил к описанным приметам; притом у него как раз не доставало одной пуговицы [на шинели]. Солдат этот, по фамилии Синеруков, был допрошен, но в преступлении не сознавался и был отправлен офицером на военную гауптвахту. Там объявили ему, что Чабан во всем сознался, вещи и деньги все найдены. Тогда Синеруков повинился и объявил, что подговорен на это преступление Чабаном и что все деньги и вещи последний взял себе, а ему досталось лишь только то, что найдено у него. Кроме их двух, никого не было, он все время держал старуху, а Чабан укладывал и выносил вещи, а уж последний узел он нес сам и в это время, вероятно, оборвал пуговицу. Чабан все-таки не сознался, но оба были преданы суду и сосланы в каторжные работы.

Во время службы моей приставом 2-го стана Верхнеднепровского уезда я постоянно вызывался для раскрытия преступлений по распоряжению исправника и прокуратуры в 1-й и 3-й станы того же уезда. Почти всегда, за малыми лишь исключениями, расследования мои оканчивались успехом.

Помню, однажды я получил с нарочным предписание исправника немедленно прибыть в Верхнеднепровск и явиться к товарищу прокурора Лoшадкину, а для чего – не было сказано. Я сейчас же собрался, поехал и узнал от Лошадкина, что в почтовом отделении в Куцеволовке обворован сундук, в котором находилось денег на сумму более 5 тысяч рублей.

Так как следователь в то время был болен и на место происшествия поехать не мог, то товарищ прокурора просил меня поехать в Куцеволовку вместе с верхнеднепровским почтмейстером и расследовать это преступление. Он обратил мое внимание на то, что если не будут отысканы деньги, то пострадают многие почтовые чиновники.

Как ни устал я от разных поездок по своему стану и производства дела в 3-м стане, но нечего было делать, пришлось поехать. Пообедавши у почтмейстера, мы вместе отправились в Куцеволовку – я в качестве следователя, а он – депутата от почтового ведомства. По приезде туда мы застали на месте начальника почтового отделения, еще молодого и неженатого человека, в страшно угнетенном состоянии.

Также и еврей, служивший приказчиком почтовой станции, был этим происшествием сконфужен и перепуган, – все повторял, что теперь он пропал, потому что начальник почтового отделения его подозревает. Этот еврей был, по-видимому, чистосердечен.

Напившись чаю, я приступил к делу. Прежде всего я осмотрел комнату, в которой помещалось почтовое отделение. Она находилась в доме, где были другие комнаты – для приезжающих. Направо из коридора были две комнаты для проезжих, а налево – почтовое отделение и за ним комната начальника отделения. В комнате почтового отделения стояли несколько стульев, письменный стол и большой окованный железом сундук, в котором хранилась денежная корреспонденция. На полу валялись разорванные денежные конверты, с письмами внутри. Всего оказалось 23 конверта. Денег в них не было, сундук был разломан, и крышка его отбита. Я подумал, что с сундуком много было возни и что дело не обошлось без своего человека, хорошо знающего домашние порядки.

Хотя я и не заподозрил в этом приказчика-еврея, но для очистки совести обыскал все – прежде всего у него, затем у ямщиков, во всем дворе станции и в комнатах для приезжающих. При обыске станционной мастерской плотник заметил, что когда он утром, после происшествия, зашел в мастерскую, то в ней не оказалось топора, который был им найден уже в ямщицкой кухне, но кто его вынес из мастерской, никому на станции не было известно. Кухарка отозвалась, что после ужина из ямщиков никто в кухню не заходил, да и она никуда до самого рассвета не отлучалась.

Это обстоятельство еще более утвердило меня в мысли, что преступление совершено человеком, живущим на станции. Начальник отделения объяснил, что перед происшествием, днем, он получил почту из Кременчуга, вскрыл ее, записал все денежные пакеты в книгу и затем, уложив все в сундук, отправился в гости к соседнему помещику, где и заночевал. Вернувшись на другой день утром, он увидел, что его обокрали. Но при этом все казенное и его личное имущество было цело: взяты были только деньги из присланных денежных конвертов, а вырученные от принятия корреспонденции 56 рублей, находившиеся в сундуке, целы. Перед выездом он оставил ночевать и смотреть за квартирой брата своего, юношу лет 17. В комнате начальника отделения все окна и двери были целы; дверной крючок от двери в контору был оторван и валялся тут же на полу.

Относительно брата он сказал, что юноша ни в чем дурном не замечен, что взял он его к себе, чтобы приучить к службе и затем определить его на место, и живет он у него около шести месяцев. Этот брат, Николай Павлов, во время расспросов и обыска избегал встречи со мной, так что, не видя его, я не знал о его существовании, пока не сказали.

На другой день после моего приезда в Куцеволовку я допрашивал всех живущих на станции, но ни к какому результату не пришел. Преступление оставалось неоткрытым. Потом я вспомнил про Николая Павлова, позвал его и допросил. Он был довольно приятной наружности, по виду скромный. Когда я обратился к нему с просьбой рассказать все подробно, он слегка покраснел и, заикаясь, стал отвечать на мои вопросы. Через несколько минут он совершенно оправился и рассказал следующее.

С вечера перед происшествием, по выезде брата, он пил чай у еврея, приказчика станции, потом был в комнате проезжих; заперев снаружи висячим замком дверь отделения и комнаты брата, гулял вблизи двора. Часов около 9 вечера поужинал у еврея же и затем пошел спать. Так как было рано, то он еще раз ходил гулять около двора, часов в 11, причем квартиры не запирал на время своей отлучки. Придя домой и собираясь раздеться, он хотел запереть дверь на крючок, но крючка у двери не оказалось: вывалившись, он лежал на полу. Предполагая, что крючок выпал из двери от ветхости сам собой, и, видя, что в отделении все цело, он успокоился и лег спать. Спал он очень крепко, а проснувшись, увидел, что сундук разбит и разорванные пакеты валяются на полу, о чем немедленно заявил приказчику и послал нарочного за братом.

Такое детское объяснение Павлова, сбивчивость его ответов на мои вопросы и, наконец, невероятность столь крепкого сна, чтобы не слышать, как разбивают и ломают сундук, навели меня на мысль, что в этом преступлении дело не обошлось без его участия. Раз задавшись такой мыслью, я начал неотступно действовать на сердце и душу юноши, обещал ему, что если последует с его стороны сознание, то он, как молодой и даже несовершеннолетний, найдет заступников во мне и почтмейстере, и дело ограничится пустяками. Я подробно объяснил ему, какой страшной ответственности подвергает он брата своего и других должностных лиц. При этом брат его, начальник отделения, плакал и умолял его сознаться, так [как] ясно было, что разбить сундук без его участия было невозможно.

Наконец, после семичасового увещания и слез брата, Николай Павлов сознался и объявил, что он вынутые из конвертов деньги все уложил в три бутылки, спрятал их на селе у одного крестьянина в присьбе (завалинке), что в этом преступлении соучастников у него не было, что топор из мастерской он взял сам и так как мастерская запиралась, то обратно положить не мог и забросил его в кухню уже утром в отсутствие кухарки.

Хотя в это время уже была поздняя ночь, но я распорядился зажечь фонари, и мы все с компанией и повинившимся отправились к тому месту, где были спрятаны деньги. Пройдя версты полторы от станции, на правой стороне улицы мы подошли к избе, и действительно Николай Павлов, поднявши немного доску присьбы и раскопав землю, вынул три бутылки с деньгами. По сверке найденных сумм с книгой записей деньги оказались все налицо. Виновный был отправлен в тюрьму, а дело передано товарищу прокурора Лошадкину. За это дело я получил благодарность от прокурора и от почтового ведомства.

В 1882 году осенью[17], около 5 часов вечера, приходит ко мне почтмейстер местной почтовой конторы и заявляет, что из сумки, адресованной в город Бахмут, уворован пакет с 10 000 рублей, что сумка цела, а денег нет, что он теперь пропал и не знает, что делать и кого в том подозревать. Пакет с деньгами им самим положен в сумку, и она при нем заделана, запломбирована и запечатана; все цело: сумка, пломба и печати. Я посоветовал ему телеграфировать в Бахмут о немедленной высылке сюда сумки и сам отправился на почту. Первым делом моим было изучить, как, чем и когда заделывается почта, когда и с кем отправляется. Я просил почтмейстера быть откровенным и не скрывать ничего, хотя бы было и с его стороны какое-нибудь упущение. В результате расспросов я узнал, что состав конторы – почтмейстер и два почтальона, что почта отправляется на железнодорожную станцию Белую ежедневно в 5 часов утра, а заделывается окончательно между 11 и 12 часами ночи, и что почтальон, который едет с почтой, ночует в конторе; сундук с разными казенными бумагами, пломбой и печатью стоит в конторе.

Осмотрев сундук, я нашел его запертым небольшим висячим замком и узнал, что, заделав корреспонденцию, почтальон отправляется спать; а в это время, когда он уезжал с корреспонденцией, приходил другой почтальон и оставался в конторе все остальное время. Эти почтальоны дежурили в конторе через день. На другой день привезли и сумку, которая при осмотре оказалась совершенно цела, а из уведомления Бахмутской конторы видно было, что пломба и печать при получении тоже были целы. Почтальонами служили мещане: ростовский – Каракозов, лет 25, и славяносербский – Иванов, лет 19. Расспросив об образе жизни каждого из них, я узнал, что Иванов – нравственный и тихий юноша, жил у своих родителей, отец его занимался сапожным мастерством, был прекрасного поведения и хорошей нравственности. Каракозов нанимал квартиру со столом недалеко от конторы, у одного из славяносербских мещан; это был человек нехорошего поведения и на стороне имел любовницу. В день пропажи пакета с почтой должен был ехать Иванов, но в тот день Каракозов просил Иванова позволить поехать ему, так как по разным обстоятельствам на другой день ему нельзя было ехать.

Сообразив все и зная, что сам почтмейстер – честнейший человек и устроить этого сам не мог, я пришел к убеждению, что кражу денег совершил один из почтальонов конторы, посредством подобранного ключа к сундуку, т. е. вскрыл сумку после ухода почтмейстера, вынул пакет с деньгами и затем, отперев сундук, достал пломбу и печать и заделал сумку так, как до того она и была.

Вследствие сего я обоих почтальонов, каждого отдельно, посадил под арест и сделал обыск, как в квартире Каракозова, так и у любовницы его, но нигде ничего не нашел. Потом я сделал обыск в доме Иванова, где нашел во дворе в сложенном в сажень булыжнике оболочку с денежного пакета в 10 тысяч рублей, но самих денег и конверта с адресом не нашел.

Несомненно, нужно было полагать, что пакет уворовал Иванов; поэтому к допросу Иванова я приступил прежде всего. Но он на все мои вопросы отвечал ясно, клялся в своей невинности и все время так страшно плакал, что действительно нельзя было не поверить ему, что он невиновен. Каракозов же был угрюм, как-то подозрительно смотрел и неохотно отвечал на мои вопросы.

После допроса Иванова и Каракозова я поместил их на ночь в одну комнату.

На почте от станционного приказчика я узнал, что утром приходил сторож из конторы на станции и требовал лошадей, как ему показалось, далеко раньше, чем обыкновенно бывало. Ямщик показал, что из конторы он поехал прямо на станцию железной дороги и почтальон, забравши почту, отправился в свое помещение, и что они приехали на станцию раньше, чем всегда приезжали. Сторож конторы отвечал, что он ничего не знает, так как по уходе почтмейстера он ушел в свое помещение и лег спать, а затем перед рассветом его разбудил Каракозов и послал за лошадью, тогда как прежде ни он, ни другой почтальон за лошадьми не посылали на станцию – лошадей всегда подавали к известному часу.

Опрошенные мной на станции сторожа и дежурные телеграфисты ничего не сказали. Один же из жандармов и сторож из казармы, стоявшей за станцией, заявили, что они рано утром видели, как почтальон Каракозов шел по полотну дороги со стороны, противоположной станции; но откуда он шел – не знают; что при нем было – не видели.

Возвратившись со станции, я опять потребовал Каракозова к допросу, на основании новых обстоятельств, но он был еще угрюмее прежнего и отозвался, что так как времени было много до прихода поезда, то он гулял по полотну дороги.

Ничего не добившись от Каракозова, я обратился к почтмейстеру и от него узнал, что замочек к сундуку, где хранились пломба и печать, он два года тому назад купил в Славяносербске в одной из железных лавок. Я попросил его пойти со мной в эту лавку, где узнал, что такой точно, как принесенный нами замок, купил здесь один почтальон, которого фамилии торговец не знает, но лично его узнать может. В других железных лавках около того времени почтальон Каракозов, как прямо [его] называли купцы, приходил и спрашивал замочек по этому образцу, но у них таких замков не нашлось. Когда привели Каракозова в лавку, где он купил замок, то хозяин лавки признал в нем того именно покупателя.

Теперь несомненно было, что пакет с деньгами выкрал Каракозов. Но он упорно от признания отказывался; сознавался, что действительно замок купил, какой лавочник ему дал, а сам не подбирал. Этот замок, по его словам, испортился, и он забросил его. Вечером того дня, т. е. через два дня после происшествия, приехал из Екатеринослава губернский почтмейстер Несвятский; еще через день-два ожидался на ревизии губернатор. Поэтому нужно было во чтобы то ни стало привести Каракозова к сознанию. В противном случае, если денег не найти, то, хотя улики были очень серьезные, результат получился бы совсем неэффектный.

Поэтому я придумывал все средства к тому, чтобы заставить его сознаться и открыть, где спрятаны им деньги. Спрятал же он их, вероятнее всего, в лесу возле вокзала, где гулял.

Несвятский по приезде немедленно посетил меня, много говорил по делу о пропаже денег и был совершенно согласен со мной, что деньги уворовал Каракозов. Но где же деньги и где их отыскать? Я ответил, что нужно еще немного подождать, авось сознается, и это непременно случится, только нужно время.

Несвятский пожелал видеть арестованных. Хотя это уже было поздно вечером, но мы отправились в кордегардию, и там Несвятский много говорил с ними, желая привести к сознанию, но результатов никаких не получилось. Когда же мы уходили, то Каракозов обратился ко мне и стал просить посадить его на ночь отдельно от Иванова, так как Иванов своими просьбами сознаться в преступлении решительно не дает ему покоя. Видя, что присутствие Иванова имеет все-таки некоторое влияние на его черствую душу, я решил оставить их вместе и на эту ночь.

Затем я вызвал Иванова и сказал ему, чтобы он усилил свои просьбы: затем я допустил мать Иванова повидаться с сыном там же, в присутствии Каракозова, и мы ушли.

На другой день утром, в 6 часов, разбудили меня и сказали, что пришел старший десятский из полиции, что я ему очень нужен. Десятский передал, что Каракозов требует меня немедленно, хочет сказать что-то важное. Разумеется, я, предвидя его сознание, быстро оделся, зашел за губернским почтмейстером, и [мы] вместе отправились в полицию.

Там я вызвал Каракозова в Присутствие. Он явился расстроенный, с красными воспаленными глазами и говорит, что содержаться с Ивановым он далее не может; тот не дает ему ни минуты покоя и уже две ночи не спит. Если так будет продолжаться, то он сойдет с ума. Тогда я предложил Каракозову сознаться; этим он разом успокоит и себя, и несчастного Иванова, который через него невинно сидит. Я прибавил, что мы с губернским почтмейстером облегчим его участь, если он сознается.

– А деньги, – прибавил я, – все равно отыщу, и вы ими не воспользуетесь. Кроме того, через ваше запирательство деньги в лесу может кто-нибудь найти и воспользоваться ими. Вы же по тем сильным уликам, которые открыты против вас, навсегда пропадете в каторжных работах. Наконец, я вас не разъединю до тех пор с Ивановым, пока не отыщу денег.

Каракозов, немного подумав, сказал:

– Это ужасно. Я вам сознаюсь: уворовал пакет с деньгами я, обложку положил в камни во дворе Иванова, чтобы отстранить от себя подозрение, а деньги в том же пакете, в котором они находились, я действительно спрятал в лесу. Поедем, я укажу.

Тотчас на место отправились я с губернским почтмейстером, понятые и Каракозов в сопровождении десятских. По указанию Каракозова в лесу найдены были действительно все деньги. По возвращении нашем в город деньги были немедленно вручены местному почтмейстеру. Иванов выпущен на свободу, а Каракозов передан суду, ввиду сознания понес более легкое наказание. Я же от губернского почтового начальства получил благодарность.

Происходил из обер-офицерских[18] детей. Родился в 1854 или 1855 году (на 1 июля 1895 года ему сорок лет). После окончания валуйского уездного училища 23 января 1878 года он поступил на службу чиновником с правами писца 2-го разряда в канцелярию воронежского губернатора.3 марта 1880 года был определен помощником пристава города Воронежа. 28 ноября 1881 года был перемещен полицейским надзирателем в город Нижнедевицк, а 12 мая 1882 года на ту же должность в Новохоперск. Указом Сената № 73 от 21 июля 1883 года получил первый классный чин коллежского регистратора со старшинством от 23 января 1883 года. В том же году был награжден орденом Св. Станислава 3-й степени за труды по истреблению в Новохоперском уезде саранчи и назначен приставом 1-го стана Коротоятского уезда.

«20 апреля 1888 г. перемещен приставом 1-го стана Новохоперского уезда. 26 июня 1888 г. за отличную усердную службу пожалован кавалером ордена Св. Анны 3-й степени.23 января 1889 г. указом Сената произведен за выслугу лет в коллежские секретари. 1 января 1890 г. за усердную службу пожалован кавалером ордена Св. Станислава 2-й степени. 17 января 1892 г. назначен помощником Богучарского уездного исправника. 23 января 1891 г. указом Сената произведен за выслугу лет в титулярные советники. 30 января 1892 г. за своевременное предупреждение покушения на ограбление и убийство землевладелицы Новохоперского уезда дворянки Тревковской (?) ему была объявлена благодарность губернатора. 23 января 1894 г. указом Сената произведен за выслугу лет в коллежские асессоры.

С 5 февраля 1894 г. он начал карьеру по тюремному ведомству, когда был назначен помощником коротоякского уездного исправника с откомандированием к временному исполнению должности начальника Воронежскойгубернской тюрьмы.11 августа 1894 г. Н. Ф. Воюцкий назначен начальником Воронежской губернской тюрьмы.

Сохранились некоторые подробности его службы в этой должности. В июле 1896 г. в докладной записке губернатору Н. Ф. Воюцкий писал о том, что состоял на службе помощником богучарского уездного исправника и, согласно своему желанию, был командирован для временного исполнения обязанностей начальника губернской тюрьмы. Временный переход его в г. Воронеж вызывался как желанием бывшего господина начальника губернии его превоходительства Евгения Александровича Куровского, так и его семейными условиями, требовавшими устройства детей в губернские учебные заведения. Детей у него [Воюцкого]было четверо. После утверждения его в должности начальника тюрьмы «возвращение к прежней службе явилось затруднительным». А между тем в службе «по полиции» он пробыл непрерывно около 18 лет, проходя последовательно все должности до помощника исправника включительно. Он писал, что «освоился с этою службою более, чем с ныне занимаемою», переходя на которую он в силу изложенных условий «льстил себя надеждой», что этот переход будет временным. Он просил в случае открытия вакансии в полиции перевести его обратно хотя бы на должность помощника исправника. В итоге он 18 января 1897 г. попросил о переводе его в приставы 4-го стана Воронежского уезда».

В 7 верстах от города Новохоперска Воронежской губернии на левом берегу реки Хопер расположено большое имение «Ильмень», принадлежащее великим князьям Кириллу, Борису и Андрею Владимировичам. Здесь имеются вальцовая паровая мельница, винокуренный завод, в имении в больших размерах ведутся коневодство и скотоводство. Усадьба занимает громадную площадь, на которой живописно разбросаны различные службы и домики для служащих. Царящие здесь чистота и опрятность носят немецкий характер. С начала осени и до весны, когда работают паровая мельница и винокуренный завод, число рабочих в их имении доходит до 500 человек, они главным образом набираются из селений Новохоперского и соседнего Борисоглебского уездов, за исключением людей для таких обязанностей, которые требуют специальных знаний, как то: винокура, механиков, помощников их, машинистов и т. п.

Рис. 6. Новохоперск. Астраханская улица. Дореволюционная открытка.

В 1903 году при паровой мельнице состоял помощником механика некто Чернышев, уроженец Саратовской губернии. Это был молодой человек лет двадцати пяти, недавно женившийся на красивой 16-летней девушке. Молодые занимали небольшой домик в три комнаты особняком на самой окраине усадьбы – саженях в трехстах от мельницы, вели замкнутый образ жизни и слыли за людей богатых.

В феврале месяце 1903 года я, находясь по делам службы в одной из отдаленных волостей, ночью получил с нарочным донесение от урядника о совершенном в «Ильмене» зверском убийстве с целью грабежа жены помощника механика Чернышева. Оставив тотчас же все дела, я быстро собрался и выехал в «Ильмень». Надо было проехать на лошадях около семидесяти верст, и как я ни торопился, но прибыть на место смог только к вечеру, то есть, к вечеру другого дня после обнаружения преступления.

Путь лежал через город Новохоперск, а потому я, сгорая нетерпением узнать подробности преступления, пока перепрягали лошадей, заехал к исправнику Королеву. Предупредительный исправник, получив сообщение от управляющего имением о совершенном преступлении, рано утром командировал в Ильмень до моего прибытия полицейского надзирателя и одновременно уведомил [о случившемся] судебного следователя. Исправник мне с грустью сообщил, что ни дознанием, ни следствием виновные этого дерзкого и возмутительного преступления не обнаружены, между тем городское население взволновано и ждет от нас успокоения.

Губернатор по телеграфу требует принятия энергичных мер к раскрытию преступления. Всю надежду исправник возлагает на меня.

Рис. 7. Форма обмундирования уездного исправника. Образцовый рисунок, 1884 г.[20]

Не теряя времени, я приступил к чтению полицейского дознания и протоколов судебного следствия и из прочитанного узнал следующее: муж покойной дежурил в паровом отделении мельницы ежедневно от 12 часов дня до 12 часов ночи. По окончании дежурства он обыкновенно отправлялся домой. Двери сеней его квартиры имели прочный запор и отворялись женой лишь после того, как она убеждалась по голосу, что пришел именно муж.

В роковую ночь Чернышев, окончив свое дежурство и подходя к квартире, нашел двери открытыми. Пройдя несколько шагов по направлению к комнате, он почувствовал под ногами какую-то жидкость и, когда зажег спичку, глазам его представилась ужасная картина: труп его жены лежал в луже крови, голова была отделена от туловища. С диким криком выбежал он из сеней и, рыдая, стал звать людей.

Крик его вскоре был услышан сторожами и рабочими, и к квартире обезумевшего мужа собралась толпа. В комнатах, в сундуках и в комоде все имущество было выброшено на пол и в беспорядке разбросано по комнатам. Ограблено из комода около 5 рублей серебряных денег, никелированные карманные часы, несколько золотых колец и некоторые малоценные серебряные вещи – всего на сумму около двадцати рублей.

Из протокола осмотра трупа было видно, что на измятом и частью завернутом подоле платья имеются следы мельничной муки, на лице и руках порезы, видимо, от ножа, голова отрезана, надо полагать, ножом, и в несколько приемов, в закоченелых руках покойной остались несколько светло-русых волосков. У крыльца в сугробах выпавшего в ночь преступления снега имелись кровавые следы – это убийца, очевидно, обмывал руки. У самой квартиры и кругом ее под окнами было много человеческих следов, но разобраться в них и выделить следы [обуви] преступников не представлялось возможным.

При частном разговоре судебный следователь высказал предположение, что выяснение преступников, – это вопрос времени и, пожелав мне успеха, он вместе с полицейским надзирателем уехал домой.

Приступая при таких условиях к розыску преступников, я, прежде всего, потребовал список всех людей, работающих на мельнице, их там оказалось около 250 человек.

Поместившись затем в одном из свободных помещений мельницы, я начал наружный осмотр всех рабочих, имея в виду найти свежие следы крови, порезов на руках и лице, надрывов платья и тому подобных признаков, указывающих прямо или косвенно на участии в преступлении. Вскоре у одного из первых подвергнутых осмотру рабочих оказались на передней части пиджака ясные следы крови.

Присутствовавший при осмотре главный мельник, однако, разочаровал меня, разъяснив, что кровотечение из носа у рабочих на мельнице явление обычное. Объясняется это тем, что мучная пыль, попадая в нос, раздражает кровеносные сосуды. Задача моя вследствие этого сделалась труднее, но будучи уверенным, что среди этих 250 человек есть и убийца, я терпеливо продолжал осмотр.

У молодого 19-летнего рабочего я нашел, кроме кровяных пятен на рукавах и груди, свежий надрыв борта пиджака. При расспросах о причине того и другого он растерялся и отвечал сбивчиво и невпопад. Второй обративший на себя мое внимание был 17-летний крестьянский мальчик с большими черными глазами, с которыми он не знал, что делать. При осмотре его сапог на них оказались свежие следы крови.

[Оба] они оказались крестьянами слободы Алферовки Новохоперскаго уезда Герасимом Тарасовым и Иваном Майским, и были мной арестованы каждый отдельно.

Не выходя из мельницы, я и урядник путем расспросов рабочих администрации мельницы выяснили, что оба арестованные состоят в тесной между собою дружбе, работают на одном этаже и, в числе других, им приходилось иногда ночью по приказанию помощника механика ходить к нему на квартиру за табаком или бумагой. Желая установить, где именно они находились и кто их видел с вечера и до обнаружения преступления, я стал в этом направлении расспрашивать рабочих. Ответы получались неудовлетворительные. Одни говорили: «Кажется, они никуда не отлучались», другие же, что «выходили и сейчас же возвратились обратно». Причем почти все подтвердили, что, когда уходил помощник механика, они были в мельнице и работали на своих местах. При этих расспросах мое внимание обратил на себя один рабочий: он особенно усердно собирал в ящиках муку, которой в действительности там не было, и все время как бы прятался от меня за выступом.

Он работал в таком расстоянии от двух арестованных, что видеть их не мог. Между тем он утверждал, что из мельницы они никуда отлучались, что он это хорошо помнит и что он вообще все время их видел. Это неправдоподобное показание в связи со странным поведением и близкое знакомство с первыми двумя послужили поводом для его ареста. Он оказался крестьянином той же слободы Алферовки, Гапоновым, восемнадцати лет.

Произведенный мной в ту же ночь, несмотря на поздний час, обыск в помещениях и хранилищах арестованных ничего не дал.

Было три часа утра, когда я возвратился в свою квартиру, по соседству с которой были размещены арестованные в трех отдельных комнатах.

Спать я не мог, а, попросив себе самовар, думал о деле и пришел к заключению, что имеющихся у меня данных очень недостаточно для привлечения арестованных юношей за такое тяжкое преступление, как убийство с грабежом. В то же время я лично был убежден, что преступление совершено ими. Зная по опыту, что только в первые минуты задержания преступника, пока он не обдумал еще своего положения и не составил для себя, так сказать, плана своей защиты, от него можно услышать слова правды, я решил поговорить с каждым отдельно и по мере возможности воздействовать на их молодые сердца.

Пригласив первым Тарасова, я напомнил ему, что он еще молод, что жизнь у него впереди и что чистосердечное его сознание в значительной степени ослабит содеянное им преступление, но получил упорный отрицательный ответ.

Затем приблизительно то же я сказал и остальным двум.

Результат был один – все трое упорно молчали, заявляя лаконически: «Ничего не знаю».

Было 6 часов утра, сквозь зимние двойные рамы пробивался свет, кругом царила тишина.

Вдруг в дверь, за которой сидел Тарасов, послышался стук. Я вскочил и быстро отворил ее. Тарасов, стоя на коленях, плакал:

– Наше дело! Мы зарезали и обокрали женщину, – проговорил он сквозь слезы.

Он волновался, рыдал и дрожал как в лихорадке.

Дав ему успокоиться, я попросил рассказать о совершенном, и он объяснил следующее: на хуторе среди рабочих ходили слухи, что Чернышев, женившись, взял деньги в приданое за женой. Деньги он будто бы в банк еще не положил, хранит дома.

Мысль воспользоваться этими деньгами не давала ему покоя, и он решил обокрасть Чернышева. Для участия в этом деле он пригласил своих товарищей Майского и Гапонова, которые охотно согласились [на его предложение]. Несколько раз они пытались совершить кражу, но это им не удавалось, так как жена Чернышева безотлучно находилась дома. Раздраженные неудачами, они решили убить Чернышеву и ограбить деньги. В назначенный день около 11 часов ночи они незаметно по одному ушли к квартире Чернышева. Шел крупный снег, и было темно. На стук Тарасова Чернышева приоткрыла дверь и, узнав, что муж прислал за табаком, вошла в комнату. Тарасов последовал за ней. Ему сделалось страшно и, опустив поднятые руки, он взял табак и вышел в сени. Чернышева пошла за ним, чтобы затворить двери сеней. В этот момент Гапонов из-за двери сеней обхватил ее сзади руками и повалил на пол. Ободренный насилием товарища, Тарасов сел верхом на Чернышеву. Она страшно кричала, металась и звала на помощь мужа. Стоящий на карауле Майский притворил дверь сеней, чтобы приглушить крик. Чернышева, видимо, предполагала, что ее хотят изнасиловать, и старалась зажимать ноги и столкнуть с себя Тарасова.

Гапонов держал ее руки. Веревки не оказалось, и Тарасов взял у Гапопова нож. В это время бившаяся женщина освободила одну руку и схватила этот нож, Тарасов, вырывая нож, порезал ей руки и уколол лицо. Он несколько раз принимался резать шею, так как нож скользил. Наконец, он сделал глубокий надрез, хлынула кровь и жертва перестала биться. Тем не менее он продолжал резать, пока совсем не отделил голову от туловища.

Покончив с Чернышевой, они вошли в освещенную комнату, нашли на комоде ключи, отворили сундуки и комод и искали деньги, но, кроме пяти или шести рублей серебряной монетой, ничего не нашли, а захватив часы и попавшиеся под руку серебряные и золотые вещи, быстро явились на свои места. Ограбленные вещи спрятали на мельнице Майский и Гапонов, которые и могут указать [место, где они находятся]. Нож взял Майский.

Не теряя времени, я, выслушав чистосердечное, подсказанное, видимо, искренними порывами сердца, признание Тарасова, пригласил Майского и Гапонова. Несколько минут я не предлагал им никаких вопросов, выжидая, чтобы они, видя плачущего и раскаявшегося товарища, сами принесли повинную. И действительно, мне недолго пришлось ждать. Обменявшись несколькими фразами с Тарасовым, Майский и Гапонов также откровенно сознались в преступлении.

Затем, взяв с собой всех троих, я отправился на мельницу за ограбленными вещами. Это для дела было весьма существенно, так как через полчаса они могли от всего отказаться, а у меня осталось бы только их сознание, которое впоследствии ими же могло быть опровергнуто. Ограбленные деньги и вещи оказались спрятанными на шестом и седьмом этажах мельницы под карнизами деревянных обшивок. Нож – орудие преступления – был найден под крыльцом дома, где жили рабочие.

При возвращении на квартиру для составления протокола я застал там, несмотря на ранее утро, почти всю администрацию имения. Весть об открытии преступления с быстротой молнии разнеслась не только по хутору Ильмень, но дошла и до города.

От исправника прискакал гонец с письмом. Не имея времени отвечать, я приказал доложить на словах, что часа через два прибуду и лично доставлю обвиняемых. При въезде в город на двух, сопровождаемых урядниками, тройках, нас встретила толпа любопытных. Чувствовалась признательность населения за открытие зверского преступления.

Служа становым приставом 1-го стана Новохоперского уезда Воронежской губернии, я получил сведения, что в селе Нижнем Карачане на винокуренном заводе купца Ивана Васильевича Быценко совершено ограбление денежной кассы, причем убит сторож. Хотя преступление совершено и не в моем стане, но, интересуясь этим делом, я следил за результатами дознания и следствия. А так как владелец завода жил в одной со мной слободе Красной, то я имел возможность получать почти ежедневно все сведения.

Из рассказов Быценко я узнал, что каменное помещение, где находилась касса, примыкало к жилому дому управляющего заводом, имело общую с конторой дверь, охраняемую ночью сторожем, убитым на пороге входа. Дверь в кассу [была] взломана, железный сундук с деньгами увезен и на другой день найден разбитым в соседнем лесу.

Ограблено около двух тысяч рублей денег, в числе которых находилось несколько выигрышных билетов, мелкие серебряные старинные монеты и фунтов десять выписанного из Москвы чая, а также различные долговые и другие документы.

Преступление совершено в темную осеннюю ночь, и так искусно, что, несмотря на все энергичные меры со стороны местной полиции, в лице соседнего пристава и урядников, остается нераскрытым до сих пор.

Прошло около месяца. Как-то вечером я по приглашению Быценко был у него в доме. Здесь гостеприимный хозяин обратился ко мне с просьбой принять участие в розыске виновников преступления, совершенного на его винокуренном заводе.

Быценко заявил, что на другой день едет на завод, и просил меня отправиться с ним, чтобы обсудить на месте положение дела, принять соответствующие меры к раскрытию преступления.

Из расспросов местного полицейского урядника, служащих при заводе и других лиц мне удалось узнать одно лишь более или менее важное обстоятельство: преступников было 4–5 человек, приезжали они на хорошей рысистой лошади, запряженной в легкие городские дрожки. Возникло предположение, что преступники прибыли из города Борисоглебска Тамбовской губернии, отстоящего в двадцати верстах от места преступления.

На другой день я узнал, что лошадь была рыжей масти в наборной упряжи. Заручившись этими сведениями, я, не теряя времени, выехал в село Новогольское, куда вызвал двух опытных урядников.

Обсудив здесь положение дела, мы, разделившись, отправились по ближайшим селениям Новохоперского и Борисоглебского уездов, с целью отыскания лошади и дрожек, описанных примет и владельца их.

К вечеру другого дня было обнаружено, что такая лошадь и дрожки имеются у крестьянина хутора Нагорное Шлеенкова. Последний был лично мне известен, так как привлекался за принадлежность к секте атетуев (появившейся недавно в Новохоперском уезде, переделанной из хлыстовской секты) и за устройство в своем доме тайных радений этой секты.

Это обстоятельство навело меня на мысль о совершении преступления на заводе шайкой атетуев. По толкованию вожаков секты, для последователей их вменяется в обязанность всеми способами причинять вред православным[22].

Осмотрев лошадь, сбрую и дрожки Шлеенкова и предъявив их свидетелям, я получил категорическое подтверждение, что лошадь и дрожки те самые, на которых приезжали преступники. Затем я произвел самый подробный и тщательный обыск в доме, во дворе и во всех хранилищах заподозренного, причем в избе, в детской люльке, в роговом рожке, бывшем в руках ребенка, оказалось несколько старинных мелких серебряных монет, а в сундуке, стоявшем в клети, несколько фунтов чая.

И то, и другое, по предъявлению потерпевшему, признано за ограбленное из железного сундука вместе с деньгами. Шлеенков был мной арестован при ближайшем волостном правлении.

Из собранных далее сведений выяснено, что накануне совершения преступления и после него у Шлеенкова пребывал неизвестный молодой человек, с которым Шлеенков куда-то ездил, возвращался и снова отлучался. Сам Шлеенков об этой личности, как и о самом преступлении на заводе Быценко, отозвался полным незнанием.

Из ранее произведенного расследования в уезде секты хлыстов и атетуев мне известно было, что хлысты и атетуи во главе с их «богородицей», «богом» и «апостолами» свили себе гнездо в глухом и отдаленном селе Ржавце. Поэтому я решил дальнейшие розыски свои перенести туда.

Переодевшись все трое, мы с урядником на другой день, под видом скупщиков яиц, перьев и щетины, на особой подводе без кучера прибыли туда, где мы, не внушая никакого подозрения, быстро сошлись с местными продавцами. Явился самовар, водка, закуска, и к утру следующего дня мы добыли положительные сведения, что вся шайка атетуев-хлыстов проживает у разных лиц во Ржавце и по ночам собирается на «радения».

Во главе шайки стоит крестьянин Федор Воронин, он же хлыстовский «апостол», тот самый, который пребывал у Шлеенкова. Кроме преступления на заводе Быценко, Воронин обвинялся в убийстве с целью грабежа, незадолго до этого был задержан, но из-под ареста бежал. От местного кабатчика мы узнали, что Воронин и его товарищи расплачиваются за вино купонами, которые оказались от похищенных у Биценко билетов. Оставалось только задержать всех заподозренных.

Я знал по опыту, что попасть на «радения» к хлыстам или атетуям очень трудно, так как по всем местам, даже на крышах изб, ставятся караульные и патрульные. Овраги, скирды с хлебом и соломой, риги и сады давали преступникам возможность при первом сигнале скрыться от преследования. Ввиду таких соображений я решил отправиться в Новогольское, где имеется волостное правление и земские лошади, собрать достаточное количество людей и обложить хутор Ржавец на заре.

Предстояло задержать от восьми до десяти человек. Все они расходились в глубокую полночь по окончании «радений» с «голубицами», ночевали в разных домах, разместившись исключительно на клетях. Каждый двор имел два выхода: один на улицу, другой из гумна в поле или в овраг. Необходимо было явиться одновременно в каждый из десяти дворов с двух сторон.

С 12 часов к волостному правлению начали съезжаться земские, волостные и сельские лошади и сходиться люди. Никто, кроме урядников, не был посвящен в цель ночных сборов, а чтобы предупредить возможность сообщения с Ржавцем и передачу сведений, могущих разрушить весь мой план, я устроил особый разъезд между этими селениями.

Около двух часов ночи на 10 подводах пятьдесят человек во главе со мной тронулись во Ржавец. Предстояло проехать более двадцати верст. Было 5 часов утра, когда мы, не доезжая одной версты до Ржавца, остановились.

Здесь все люди [были] распределены на мелкие отряды с тем, чтобы на полных рысях одновременно быстро подъехать к известному дому и внезапно произвести обыск и арест преступников. Раздав роли и разъяснив подробно программу действий, я выбрал для себя дом «богородицы», где, по сведениям, должен был скрываться Воронин, и, имея с собой четверых десятских, галопом подъехал к этому дому.

Однако здесь меня ожидало разочарование. Ни в избе, ни в клетях, ни в риге, ни во дворе, кроме слепого старика и такой же старухи, лежавшей на печи, никого не оказалось. Пораженный такой неожиданностью, я в нерешительности продолжал осмотр, как вдруг мы услышали крик: «Караул!» Вбежав во двор, откуда несся крик, мы увидели стоявшего у дверей клети десятского, который настолько, видимо, был перепуган, что только и мог указать [на] дверь клети.

Заглянув туда, я в глубине полутемного помещения увидел громадную, совершенно нагую фигуру Воронина, подпиравшего головой крышу. В этот момент, откуда ни возьмись, храбрый и сильный урядник Сотников как кошка бросился на Воронина, и, накинув имевшуюся у него в руках веревочную петлю поперек груди, вывел его во двор.

Несмотря на то, что все это произошло необыкновенно быстро и что было еще рано, во дворе появилась толпа в несколько сот человек. Толпа с диким ревом и криком набросилась на Воронина и стала наносить побои, причитая, что он у них половину села сжег, покрал лошадей и вместе с хлыстами-атетуями довел их до нищеты.

При осмотре клети в ней оказалась «хлыстовская богородица», успевшая уже накинуть на себя платье. На кровати под подушкой найден револьвер и кинжал, а в платье Воронина – деньги и купоны от билетов.

Тут же я получил сведение, что все отряды успешно выполнили поручения, производятся обыски в домах, где оказалось много разного товара, видимо, разновременно похищенного в различных местах. После некоторого колебания Воронин сознался во всех преступлениях. Его примеру последовали и все его товарищи.

Долго еще пришлось трудиться, собирая сведения о деяниях шайки и разыскивая потерпевших и хозяев отобранного товара. Хлысты и атетуи, опасаясь самосуда [над ними], бросили свои дома и бежали из села.

Способы и приемы, к которым прибегают исключительно в глухой провинции рецидивисты при кражах и мошенничестве, не лишены своего рода пикантности и остроумия, не уступающих иногда гастролерам больших городов, с той лишь разницей, что в первом случае употребляются способы менее культурные, чем в последнем.

Особенно интересны из моей служебной практики три таких случая.

Зимой 1905 года в большой слободе Пыховке Новохоперского уезда Воронежской губернии, населенной малороссами, участились случаи кражи крупного рогатого скота. Почти во всех случаях и украденное, и воры оставались необнаруженными и неизменное заключение в рапорте местного урядника: «за всеми принятыми мерами виновные и украденное не разысканы» – вызывали ропот населения, обвинявшего полицию в недостатке энергии, распорядительности и т п.

Пришлось отложить дела политического характера, начавшиеся уже в то время, и выехать в слободу Пыховку. Производя расследование о последних кражах, я остался ночевать в слободе. Однако пребывание мое здесь и стремление положить предел кражам не остановили мастеров этого дела. Утром полицейский урядник доложил о краже ценной коровы у местной вдовы-крестьянки. Я тотчас же с урядником и двумя стражниками выехал на место кражи.

Ночью выпал довольно глубокий снег и следы похитителей уводимого животного должны быть хорошо видны.

Действительно, от сарая, где помещалась корова, следы ее и двух злоумышленников шли на гумна, направились в поле, вышли на дорогу, идущую от слободы Пыховки в город Новохоперск (12 верст), а затем совершенно исчезли.

Если допустить, рассуждал я, что от этого места корову воры положили в сани и повезли, таким образом, на лошади, то на рыхлом снегу обнаружились бы следы саней, копыта лошади, между тем при самом тщательном осмотре, этого не оказалось. Наконец, следы двух человек, которые до этого места сопровождали корову, шли и далее.

– Задача! – выразился при этом один из стражников.

И эту «задачу», озаренные одной мыслью, мы решили все одновременно. Дело в том, что с того места, где исчезли следы коровы, появились новые следы человеческих ног, обутых в лапти. Осматривая подробно эти следы, мы нашли, что по размерам шага таковые совершенно не соответствуют человеческой ноге. Очевидно, воры с этого места все четыре ноги коровы обули в лапти и в таком виде; повели ее по дороге. Это открытие воскресило в нас упавшую бодрость, и мы с новой энергией поехали за ними.

В городе мы узнали, что «обутая» корова приведена в один постоялый двор, где действительно [мы] и нашли уже зарезанное животное. Здесь же задержали и двух остроумных воров, оказавшихся крестьянами соседнего села Троицкого братьями Митасовыми. К делу приобщено вещественное доказательство – лапти.

Второй случай имел место в той же слободе Пыховке. Здесь явился жертвой обмана один зажиточный крестьянин, занимавшийся разведением и продажей свиней. Обыкновенно промышленники подобного рода откармливают и убивают свиней к Рождеству, Пасхе, а затем свиные туши продают или на местных базарах, или приезжающим к ним из ближайших городов Новохоперска и Борисоглебска «тарханам» (барышникам).

Накануне Рождества к упомянутому крестьянину приехали два человека покупать свиные туши. Осмотрев товар, сложенный частью в амбарах, а частью в сенях избы, покупатели, оставленные ночевать гостеприимным хозяином, перешли в избу и здесь за чаем и водочкой стали торговаться.

Вечером к ним заходил товарищ, остановившийся в соседнем дворе, и, поговорив о чем-то, ушел. Сделка вскоре состоялась, потребовался новый магарыч. Один из покупателей по мере опьянения впадал все в более и более меланхолическое настроение, закончившееся слезами и рыданиями.

Движимые чувством сострадания к удрученному горем человеку (недавняя смерть жены, по его словам), радушные хозяин и хозяйка старались развлечь безутешного вдовца. Наконец, и гости, и хозяева, значительно охмелевшие, расположились спать.

Прошло часа три. Вдруг хозяин, слышит легкий стук из общей избы, где спали гости, и взволнованный голос одного из покупателей приглашает его войти к нему.

– Большое несчастие случилось, – заявил тот, – мой товарищ удушился в сенях, повесился на веревке.

И затем растерявшегося хозяина вывел в сени и показал висевшее тело товарища, одетого по-дорожному, и даже в шапке и башлыке на голове.

Ужасная перспектива рисовалась несчастным хозяевам: канун Рождества, в доме мертвое тело, приедут власти, начнется вскрытие.

– Помогите сбыть покойника, – взмолился от неожиданного горя хохол.

Входя в положение бедного хозяина, товарищи предложили взять покойника, отвезти его домой к его матери и объяснить ей, что сын умер дорогой, а если кто будет привязываться, можно «поблагодарить».

Вручив спасителям пятьдесят рублей, обрадованный хозяин запряг лошадь, два товарища сняли покойника с петли, перенесли его в сани, накрыли сеном и уехали со двора.

Остаток ночи был тревожным, кошмар преследовал хозяина, и только к полудню следующего дня он был в состоянии заняться обычными делами и вдруг обнаружил исчезновение большой свиной туши из своей избы…

Долго после этого злосчастный промышленник служил мишенью для острот и шуток. Не любил он об этом вспоминать. Тем не менее на местных базарах шутники часто обращались к нему:

– Чуешь, Грицко, а ну расскажи, як сэ у тебэ звинья повесилась, да ще за 50 корбованцев?

Третий случай относится к более отдаленному прошлому, – произошел он на религиозной почве во время моей недолгой службы приставом Коротоякского уезда.

На правом берегу реки Дон тянутся громады меловых гор, где имеются пещеры, а в ущельях гор иногда журчит ручей ключевой воды, утоляющий в зной жажду проходящих богомольцев, направляющихся в Дивногорский монастырь, расположенный в горах.

К описываемому времени у одного из источника ключевой воды близ самой дороги возник колодец, искусно высеченный умелой рукой в меловых плитах. Тут же устроена была в горах пещера, где и поместился пожилой уже горный обитатель из крестьян соседнего селения.

Живя в слободе Урыв, где в то время находилась становая квартира, я получил сведение о появлении в колодце на берегу Дона иконы Божьей Матери. С быстротой молнии это [известие] разнеслось среди населения, и религиозные жители, главным образом женщины, целыми вереницами спешили на поклонение явленной иконе, неся каждая свою посильную лепту.

Из расспросов местных женщин я узнал, что первым сподобился видеть явленную икону в пещере странник, который и показывает ее приходящим. Оказывается, икона временно появляется на дне колодца и быстро исчезает. Странник собирает и пожертвования, предназначенные, по его словам, на обзаведение часовни на месте появления иконы.

Толпа коленопреклоненных богомольцев, жаждущих исцеления, получала из рук юркого странника воду, а медные и серебряные монеты, холст, платки и прочие приношения лежали тут же около колодца. В самом колодце, наполненном аршина на полтора чудной прозрачной холодной водой, я ничего не заметил, но присутствующие объяснили, что несколько минут тому назад святая икона появлялась на дне колодца и быстро исчезла.

Я вместе с другими стал ожидать [появления] иконы. И действительно, скоро почти у самого дна колодца появилось небольшое изображение Богоматери, написанное на доске, и, пробыв там одну-две минуты, скрылось в боковую стенку колодца. Чрез некоторое время снова повторилось такое же явление, причем странник, во время появления иконы, находился в своей пещере, отстоящей саженях в десяти от колодца.

Шарлатанство, наглый обман и грубое глумление над глубоко верующими людьми были налицо. От колодца к пещере на меловом грунте шел свежий след канавы, замаскированной разным сором.

По прибытии лошадей, за которыми я послал урядника, я, одев полицейскую форму, вместе с ним отправился в пещеру горного обитателя и здесь обнаружил примитивный механизм, состоящий из проволоки, проведенной к колодцу, посредством которой икона появлялась в колодце и исчезала из него.

В присутствии собравшихся богомольцев, не затрагивая их религиозного чувства, я вскрыл канаву, предъявил проволоку, извлек из колодца икону, отправил ее в ближайшую сельскую церковь, а мнимого странника – замаливать грехи отправил к мировому судье.

Большую сенсацию произвело среди рабочих-крестьян устройство электрического освещения на большом винокуренном заводе господ Раевских в слободе Красной Новохоперского уезда Воронежской губернии. Появление неслышанной и невиданной диковины быстро разнеслось по слободе, и крестьяне, движимые любопытством, целыми вереницами приходили по вечерам смотреть электричество.

Удивлениям, недоумениям и рассказам не было конца. Наивные малороссы, пораженные неожиданным явлением, объясняли его всякий по-своему. Одни приписывали в нем участие нечистой силы. Другие предполагали, что свет собран от Солнца и заключен в большую бочку, из которой он и разливается по проволоке по всему заводу. Третьи, почесывая затылки, заключали:

– Дывысь же воцы бисовы паны до чего додумались! Сэж бачь шоб гроши за газ[25] не тратить. Оне и выдумали оце электричество! Дуже вумны!

В одном из отделений завода между рабочими обсуждался «реальный вопрос»:

– Дывытся, хлопцы, скилько начэплено оцих каганцев[26]сэж як бы на вси куповаты[27] газ, так и карбованца[28] мало. От як бы отчепить один коганец да пречепить у сибя в хати, годи тоди[29] куповаты газ, а то шо ни тыждень[30], то гривенник. И сколько бы грошей сховал бы!

Гвоздем засела эта мысль в голову наивному Грицке Середе. Не давала ему покоя. Ложась спать, он поделился своей мыслью с жинкой:

– Я так зроблю, – говорил убежденно он, – що ни фляжек, ни газу нам не треба. У вечери и у ночи у нас жи хата як вогни будэ горить, хоть голки собирай![31]

Прошло несколько дней. Приказчик завода доложил управляющему о краже из завода одной электрической лампочки. Последний заявил об этом мне, выразив подозрение о краже лампочки кем-либо из рабочих. По моему поручению полицейским урядником было произведено дознание, допрошены были рабочие завода, в числе которых и Григорий Середа. И хотя кража обнаружена не была, но Середа оставался в подозрении и за его избой установлено [было] наблюдение. Между тем Середа, как впоследствии оказалось, улучив момент в долгой осенней ночи, тихо отвинтил крайнюю на проводе электрическую лампочку и, сменившись с работы на заре, принес домой. Показав лампочку жене, Середа спрятал ее в скирде соломы.

Дознание и спросы были причиной того, что Середа решился только недели через три устроить лампочку в избе, когда на месте похищенной была поставлена новая и о самом случае кражи все забыли.

Установив у потолка избы драгоценное приобретение, Грицко, забросив свои фляжки с керосином, с нетерпением ожидал сумерек, когда его изба должна была озариться электрическим светом.

Наступила наконец желанная пора, в избе сгустилась темнота, но лампочка света не давала. В недоумении наивный хохол вытирал ее, повертывал, подносил к ней спичку – лампочка не действовала. Принужденный вечереть с жинкой впотьмах, Грицко ждал вечера другого дня:

– Вона ще не привыкла к иному духу, – объяснил он жене.

Наступил и другой вечер, а результат был все тот же. Жена не вытерпела и обрушилась на Грицко с руганью:

– Бодай вон-б тэбэ сказылась[32], як с твоию затею без свита сидить![33]

Разочарованный и оскорбленный Середа с пеной у рта от злобы и досады оторвал стеклянную лампочку и, вручая ее приказчику завода, заявил, что эту «дьяволову затию[34]» он нашел, возвращаясь из завода к себе домой.

Дело было передано по заявлению управляющего в волостной суд, где бедный Грицко получил оправдание.

Виталий Владимирович фон Ланге родился в 1863 году. По происхождению – дворянин из обрусевших немцев. Отучившись семь классов в 4й Московской военной гимназии, Ланге поступил вольноопределяющимся 2-го разряда в 13-й стрелковый батальон, откуда сразу же был направлен в Одесское окружное юнкерское училище «для прохождения курса наук». Окончив его в 1881 году в звании подпрапорщика, следующие шесть лет он тянул армейскую лямку – сперва в 59 м пехотном Люблинском полку, а затем в 25 м пехотном Могилевском. В начале лета 1887 года Ланге вышел в отставку в чине подпоручика и 11 августа 1887 года поступил на службу в Одесскую городскую полицию.

Рис. 8. В. В. фон Ланге. 1906 год

Там он прослужил 18 лет, пройдя путь от околоточного надзирателя до помощника (заместителя) начальника внештатного сыскного отделения[35]. В июне 1902 года внештатное сыскное отделение было организовано и в Харькове, и титулярному советнику Ланге предложили его возглавить. Одновременно он служил приставом 6-го участка. И участок, и отделение находились по адресу: Екатеринославская улица, дом 50. В этом же здании размещалась и квартира фон Ланге.

Рис. 9. Харьков, Екатеринославская улица. Дореволюционная открытка.

В 1906 году на волне интереса к литературе про сыщиков Виталий Владимирович опубликовал небольшую книгу «Преступный мир. Мои воспоминания об Одессе и Харькове», в которой описал случаи из собственной уголовной практики.

В 1907 году Ланге возвратился в Одессу на должность помощника одесского уездного исправника, затем занимал должности уездного исправника в Бугульме[36], Николаевске[37] (оба этих города находились в Самарской губернии) и Аккермане[38]. Осенью 1912 года, отпраздновав 25-летие полицейской службы, он вышел в отставку по болезни (еще в 1897 году преступник при задержании нанес Ланге удар металлическим предметом в правый глаз, тот через полгода ослеп, со временем из-за сильной нагрузки стал слепнуть и левый).

Виталий Владимирович фон Ланге погиб в 1918 году, похоронен на Одесском военном кладбище[39].

Кроме книги «Преступный мир», в 1913 году Ланге опубликовал две брошюры под общим названием «Истина о Золотой Ручке»[40], в которой полемизировал с репортером газеты «Одесская почта» Ратмиром, опубликовавшим серию статей о похождениях знаменитой преступницы Соньки Золотой Ручки. По мнению Ланге, Ратмир не сумел отделить факты от легенд, которые сочиняла о себе сама Сонька и ее поклонники в воровской среде, а какие-то истории и вовсе придумал.

К сожалению, вторая часть книги Ланге утрачена, поэтому публикация ее в этом сборнике невозможна. Но, учитывая, что самая знаменитая преступница XIX века до сих пор интересует публику – регулярно выходят книги и снимаются фильмы об ее похождениях, – мы решили включить в данную книгу небольшой очерк о Соньке, позаимствовав у Виталия фон Ланге заглавие.

Шейндли-Сура (София) Соломониак родилась и выросла в криминальной среде. Мать ее, Ривка Лея, была замужем два раза. От первого брака с Лейбой Примером у нее родились дочери Рахля и Хая-Фейга. Одна из них сама была воровкой, вторая – вышла замуж за известного вора Матусова. После смерти Примера Ривка Лея вышла замуж за Лейбу Соломониака, мещанина местечка Повонзки[41] Варшавского уезда и губернии, в этом браке и родилась Шейндли-Сура.

Ни дата ее рождения, ни даже год неизвестны. Сонька на Сахалине утверждала, что родилась в 1851 году. В документах судебного процесса 1880 года указано, что ей полных 26 лет, стало быть, родилась она в 1854 году. Но этого никак не может быть, потому что в начале 1864 года Шейндли выдали замуж за варшавского мещанина Исаака Розенбада (или Розенбанда), который промышлял воровством, и 8 декабря 1864 года она родила ему дочку Суру-Ривку. Ну не в десять же лет!

Ну и чтобы окончательно запутать читателей, сообщим, что на том же процессе 1880 года старшие сестры Соньки Рахля Зимнович и Хая-Фейга Матусова в один голос утверждали, что первым мужем Шейндли был не Исай Розенбад, а дряхлый старик Шолом Школьник, который вскоре после свадьбы скончался. Причем невеста была беременна, и ребенок был не от жениха[42]. По свидетельству современников, на момент свадьбы с Розенбадом Соньке стукнуло пятнадцать. То бишь родилась она в 1849 году. Но это тоже неточно – некоторые исследователи утверждают, что год ее рождения 1846-й[43].

Шейндли не была создана для тихого семейного счастья – слишком уж энергичной и дерзкой была ее натура. А еще она была очень красива и сладострастна. Хрупкая, невысокая (всего 153 сантиметра[44]), Шейндли легко очаровывала приглянувшихся ей мужчин. Или тех, кто способен был ей помочь, – так, в 1886 году (а ей уже около сорока) она соблазнила надзирателя Смоленского тюремного замка Петра Михайлова и вместе с ним оттуда сбежала.

Но мы забежали вперед. Вернемся в Варшаву. Вскоре после рождения дочери Сонька бросила и ее, и мужа Розенбада, обокрав его напоследок на пятьсот рублей. Известно, что следующий год она сожительствовала с рекрутом Машуисом (Матисом) Рубинштейном[45], но чем занималась, остается загадкой.

Однако имеется весьма интересное свидетельство одного бывшего каторжника, сделанное в 1895 году, о том, что Сонька Золотая Ручка прошла обучение в варшавской «школе воров». Об этом она заявила ему сама на Сахалине, подробно описав программу обучения. И эта программа совпала с программой аналогичной школы в Кракове, в которой «учился» тот самый каторжник. Вот как он ее описал:

«Программа обучения в этой школе очень обширна и интересна. В особенности же подробно проходятся география и статистика железнодорожная, причем изучаются местности, куда ездят богатые люди, и те поезда, которые перевозят особенно много таких людей, а также и сроки, в которые они едут по известному направлению и когда возвращаются обратно…

Преподаются: развитие необыкновенной ловкости в руках, гимнастика вообще, а также языкознание[46], красноречие, равно знакомство с известными ядами и действием их на организм и т. п., но преимущественно обращается внимание на практическое изучение воровского и мошеннического дела, причем сперва воспитанники этой школы практикуются в краже вещей друг у друга, а потом посылаются на промысел в костелы во время богослужения, при венчаниях, молебнах и вообще при больших стечениях публики, или же в театры и концерты…

В школе этой … обучаются преступному ремеслу как взрослые мужчины и женщины, так и их подрастающие дети обоего пола»[47].

Но не придумал ли каторжник Сонькино признание? А если не придумал, не соврала ли ему Сонька?

Нам кажется, что нет. Хотя, как и все евреи, Шейндли-Сура была грамотной, но «гимназиев она не кончала», при этом весьма умело изображала «даму из общества». А потенциальные жертвы, люди состоятельные и образованные – помещики, инженеры, адвокаты и т. п. – безоговорочно ей верили. Кто-то же должен был обучить ее манерам, правилам этикета, правильной речи….

Еще одно соображение. Дореволюционные преступники, как правило, имели четкую специализацию. Карманник не жульничал в карты, шулер не воровал в поездах. Сонька же была универсалом. Ну разве сейфы не вскрывала…Одного криминального таланта тут явно недостаточно. Похоже, что обучение Сонька все же прошла. Тогдашние газетчики даже утверждали, что имя Софья, то есть «мудрая», она получила именно в воровской школе за успехи в обучении.

Как уже упоминалось, про похождения Золотой Ручки в начале XX века было написано множество статей и книг, авторы которых восторгались ее дерзостью, ловкостью, бесстрашием и неуловимостью. Так как подлинных историй про кражи Соньки было немного, что-то придумывалось, что-то приписывалось…Теперь, по прошествии полтора столетия отделить выдумку от были сложно, поэтому мы будем перемежать подтвержденные на судебном процессе факты с историями, подлинность которых проверить не можем.

Вот первая из легенд: по окончании «воровской школы» Сонька устроилась по объявлению в газете компаньонкой (точнее, прислугой – причесать, загримировать и т. д.) к известной европейской актрисе, приехавшей на гастроли в Россию. Примадонну в каждом городе осаждали поклонники. Та принимала их и в гостиничных номерах. Однако после визитов поклонники обнаруживали, что у них пропали ценные вещи – галстучные булавки, бумажники, портсигары. Некоторые из них жаловались актрисе, но та отмахивалась… Но потом и она стала замечать исчезновение ее собственных вещей и денег. В итоге подозрение пало на скромную и миловидную компаньонку, ей отказали от места. Но Сонька осталась не в накладе: кроме похищенных ценностей и денег, она научилась гримироваться, что впоследствии ей очень пригодилось[48].

А теперь факты о похождениях Соньки в конце шестидесятых годов XIX века.

Воровская карьера ее началась в Варшаве, и свое прозвище «Золотая Ручка» она получила именно там за ловкие кражи на вокзалах и гостиницах. Несколько раз она попадала в Варшаве под следствие, но каждый раз не хватало улик. Но в итоге от греха подальше Сонька-Шейндли покинула родной город.

«18 января 1866 года в городе Клину была задержана за кражу из вагона у юнкера Горожанского чемодана с вещами еврейка Симма Лейбово-Рубинштейн, назвавшаяся женой рекрута Машеуса Рубинштейна. По приговору указанной[49] палаты, состоявшемуся 12 сентября 1866 года, она присуждена к заключению в тюрьму на три месяца. Приговор остался неисполненным, так как обвиняемая, отданная на поруки еврею Линсону, успела скрыться и не была разыскана»[50].

«В том же году она под именем Суры-Шейндли Соломониак судилась уже в Петербурге за передачу чужого паспорта одному еврею, но дело было прекращено, а тем временем выяснилось участие Шейндли и Михеля Бренера в кражах на дачах госпожи Вуцко и у господина Левдина. В 1868 году Шейндли называется уже Вульферович-Школьник и вносит судебному следователю 4-го участка Москвы 300 рублей залога за еврея Абрама Бренера, который звался ложным именем и был обвинен в краже денег у купца Московского. Через год, т. е. в 1869 году, обвиняемую под именем Шейндли Бренер с обоими Бренерами задерживают в Киеве, признают за Суру Розенблад, приговаривают к полугоду тюрьмы за проживательство по чужому виду и оставляют в подозрении по обвинению в составлении с Бренерами шайки и в кражах у гг. Браткова и Кильчевскаго. Шейндли убегает из Киева. К этим же годам относятся ее действительные или фиктивные браки с Михелем Бренером и Михелем Блювштейном»[51].

Сонька специализировалась на четырех видах краж: карманных, в лавках, железнодорожных вагонах и в гостиницах. Чтобы не примелькаться и не попасться, она вместе со своей шайкой (в ее состав, среди прочих, входили ее мужья и любовники: Михель (Микеле, Михаил) Бренер, Михель Блювштейн и Вульф (Владимир) Бромберг по кличке «Кочубчик») постоянно меняла города и даже страны.

Рис. 10а и 10б. Шейндли Блювштейн, анфас и профиль. Фотографии канцелярии московского обер-полицмейстера, 1879 г[52].

Рис. 11. Микеле Блювштейн. Фотография канцелярии московского обер-полицмейстера, 1879 г[53].

Рис. 12. Вульф Бромберг. Фотография канцелярии московского обер-полицмейстера, 1879 г[54].

Рис. 13. Янкель Гольдштейн. Фотография канцелярии московского обер-полицмейстера, 1879 г[55].

Про кражи карманные и железнодорожные подробно рассказывает В. В. Ланге в книге «Преступный мир», повторяться не будем. Расскажем про лавки и гостиницы.

Несколько человек, якобы незнакомых друг с другом, почти одновременно заходили в лавку. Если лавка торговала тканями, каждый требовал показать ему сразу несколько отрезов, если ювелирными изделиями, просили на показ несколько колец или стопку бриллиантов. Приказчик, разрываясь между покупателями, не успевал заметить, что Сонька прятала отрезы в специально сшитые вокруг юбки мешки, а драгоценности засовывала в рот или под специально отрощенные длинные ногти. Совершив в конце концов покупки на незначительные суммы, шайка воров преспокойно покидала лавку.

Такие воровки назывались по-еврейски «шопен-фелершами», по-русски «городушницами»[56].

И опять легенда: как-то в одном из магазинов, желая осмотреть бриллианты в естественном освещении, Сонька подошла к окну. А когда вернулась к прилавку, приказчик заметил, что бриллиантов стало меньше. Он вызвал полицию, та обыскала Соньку, но бриллиантов не нашла – как в воду канули. Через несколько дней вошел покупатель, выбрал недорогое кольцо и вместе с ним попросил продать ему один из вазонов с цветами, стоящий у окна. Уж больно он ему приглянулся. Цену предложил хорошую, хозяин лавки с удовольствием согласился…Ну, вы уже поняли – Сонька спрятала бриллианты в вазон.

Кражи в гостиницах назывались в воровской среде по-еврейски «цирлих», а по-русски «на доброе утро», потому что всегда производились на заре[57].

По приезде в очередной город Сонька наводила справки, какая из гостиниц является лучшей, и являлась туда под благовидным предлогом (мол, ищет доктора или акушерку) на разведку. Внутри она знакомилась с системой коридоров и всеми входами и выходами. У гостиничной прислуги хорошо одетая красивая дама подозрений не вызывала. На следующий день ранним утром, когда постояльцы гостиницы еще спали, Сонька выходила на дело. Пробравшись через черный ход, она переобувалась в мягкие войлочные туфли, чтобы не шуметь, и отправлялась «зорить» – прохаживаясь по коридорам, осторожно толкала двери в номера – вдруг какую из них подвыпивший вчера постоялец не запер. Если же все двери оказывались закрытыми на ключ, Сонька пользовалась отмычками. Проникнув в номер, в котором сладко спал постоялец, Золотая Ручка обыскивала его одежду в поисках бумажника. Затем искала драгоценности и ценные вещи – обычно перед сном люди снимали с себя часы, кольца, цепи, булавки и складывали на комод. Забрав, что хотела, Сонька удалялась восвояси.

Конечно, бывали случаи, когда «фрайер»[58] неожиданно «торкался»[59]. В этих случаях Сонька пускала в ход свои женские чары – бросалась к постояльцу на шею с криком, что, мол, давно его любит и пренебрегла приличиями, чтобы поближе познакомиться. Редко кто отказывался от близости с прелестной незнакомкой… А после нее Сонька спокойно уходила – постояльцу после этакого свалившегося счастья и в голову не приходило проверить, на месте ли бумажник. Но иногда попадались фраера, которые не поддавались женским чарам. Тогда Соньке приходилось спасаться бегством – не зря же она изучала план здания. Ее отход от гостиницы обычно страховал кто-то из членов шайки.

Еще легенда про Соньку: «Она однажды проникла в номер гостиницы для совершения кражи «на доброе утро» и увидела странную картину. На диване спал одетый с истомленным лицом молодой человек, а на столе, на котором догорала свеча, лежали заряженный револьвер и несколько приготовленных к отправке писем с надписями: полицеймейстеру, хозяину гостиницы, прокурору и т. д. Один конверт оказался незапечатанным, и заинтересованная воровка достала из него исписанный листок почтовой бумаги и прочла письмо, как оказалось, адресованное к матери молодого человека. Из этого полного отчаяния писания Сонька узнала, что молодой человек растратил 300 рублей казенных денег, посланных им разновременно к своей матери для лечения своей любимой сестры, больной чахоткой. По-видимому, мать снова просила денег, так как молодой человек, сознаваясь в растрате, извещал мать, что помогать больше не может, и просил прощения, объявляя, что ему грозят суд и бесчестье, вследствие чего он предпочитает смерть, и что при чтении ею этого письма его уже не будет в живых. По-видимому, это письмо произвело большое впечатление на Соньку, так как она вынула имевшиеся при ней 500 рублей, положила на стол и тихо вышла из комнаты».[60]

Считается, что Сонька была неуловимой. Но это не так. Ее ловили часто, но до поры до времени ей везло…

«В конце 1869 года обвиняемая под именем Соломонейки Шейндли крадет кошелек с деньгами в Москве в гостинице «Александрия» у помещика Нарова. На другой день ее задерживают, но при переводах из части в часть под конвоем «мушкетера» она успевает скрыться. В начале 1870 года она под именем Шейндли Бренер привлекается к следствию в Петербурге за кражу значительной суммы денег у прусского подданного Эвертсбуша в гостинице Клея, но Шейндли убегает из приемной Литейной части и оставляет по себе ту память, что во время обыска у нее нашли под рубахой часы с цепочкой, на руке кольцо с бриллиантами камнями вниз, а за чулком 1000 рублей. Вместе с тем обнаруживается, что месяцем раньше она, нe будучи пойманной, украла 600 рублей из номера инженера-полковника Статковского в гостинице «Демут».[61]

После этаких неудач Сонька (неизвестно, с шайкой или без) решает попытать счастье за границей. Но и там фортуна ей не благоволит.

«В 1871 году лейпцигская полиция рекомендовала ее надзору местного русского nocoльства, в апреле 1872 года Блювштейн была заподозрена в краже из меблированных лейпцигских комнат, а 1 июня того же года Шейндли была задержана в Вене с известным вором Вейнингером и заподозрена в краже драгоценных вещей. За необнаружением потерпевших, венский суд приостановил следствие, арестовал вещи, а саму Шейндли обязал подпиской о невыезде, но она скрылась, бросив вещи на произвол судьбы (вещей этих… было на несколько тысяч, кроме того, Блювштейн заложила в венской ссудной кассе 4 бриллианта, 1 диадему, 4 браслета с бриллиантами, 16 ниток жемчуга, 5 столовых серебряных ложек, 7 колец и пр., и пр.)».[62]

Убежав из Вены, Сонька объявляется в Харькове – в конце 1872 года слушается дело по обвинению ее в краже вещей у дворянки Борткевич из меблированных комнат. Схема та же – «на доброе утро». Однако улик недостаточно, и Сонька оправдана.

После этого она переселяется в Москву. Наученная горьким опытом, Сонька, страхуя себя и шайку, платит дань полиции и в 1874 году ни в каких преступлениях ее не обвиняли.

Сгубила ее жадность. 10 февраля 1875 года Сонька совершила кражу драгоценных вещей на сумму более 4000 рублей в номере госпожи Тюменевой в гостинице «Париж». На «шухере» в тот день стоял Хуне (Янкель) Гольдштейн, которого она отблагодарила 50 рублями и золотым кольцом. Случайно узнав об общей стоимости похищенного, Гольдштейн публично в обществе знакомых воров возмутился тем, что Сонька его обманула. Среди его собеседников был осведомитель. «Полицейская крыша» потребовала за «закрытие вопроса» дополнительных денег, но Золотая Ручка платить отказалась[63]. В ее квартире, где проживал и Гольдштейн (он служил у нее учителем дочерей), был произведен обыск. В поясе его брюк нашли зашитыми 50 рублей, а в шапке – кольцо, похищенное у Тюменевой.

Сонька участие в краже отрицала, и ее в итоге отпустили. Вместе с шайкой она на время перебралась в Одессу, на родину ее последнего мужа Микеля Блювштейна (следует отметить, что этот коренной одессит был румынским поданным). Но в ноябре того же 1875 года преступная компашка рискнула вернуться в Москву. Полиция сразу же устроила повторный обыск в квартире у Соньки и обнаружила несгораемый шкаф с множеством драгоценностей и денег, объяснить происхождение которых Блювштейн не смогла. Ее арестовали.

Следствие длилось три с половиной года. Сонька (сначала была под стражей, потом под подпиской о неотлучке) неизменно твердила, что драгоценности ей надарили поклонники, а деньги она выиграла в лотерею. Прямых улик снова не было. Судебные следователи попытались доказать, что Софья Блювштейн и судившаяся в 1866 году в Клину Симма Рубинштейн одно и то же лицо – тогда бы Золотой Ручке грозило бы наказание за неотбытый срок. Однако вызванный из Клина ее поручитель Линсон «не признал» в Соньке ту самую Симму. Не признал свою бывшую супругу и Исай Розенбад – как помнит читатель, в 1869 году Сонька уже как Сура Розенблад судилась в Киеве, но сбежала и оттуда (в 1880 году выяснилось, что Микель Блювштейн пообещал Розенбаду за забывчивость 500 рублей, но заплатил лишь 18).

Во время следствия Сонька завязала роман с судебным следователем Петерманом…[64] В итоге из-под стражи отпустили Микеля Бренера[65], а в марте 1879 года, вместо обвинительного акта и суда, Соньку как румынскоподанную выслали из Российской империи (второе гражданство она получила в результате брака с Микелем Блювштейном). Петерман был уволен[66].

Сонька уехала в Будапешт, сняла там квартиру за 1000 рублей в месяц, принялась за прежнее, но опять попалась. Местный пристав Фридман нашел во время обыска массу драгоценностей, арестовал Соньку, но тоже попал под ее женское обаяние и отпустил из-под стражи. Сонька нелегально вернулась в Россию, а Фридман был арестован[67].

27 августа 1879 года Сонька была задержана в Одессе «вместе с мещанином Вульфером Бромбергом (Владимиром Кочубчиком), и при них найдено 17 000 рублей деньгами, много драгоценных вещей и купоны[68], украденные тогда же в Одессе у священника Веселовского»[69]. Следствие началось по новой…

Считается, что Кочубчик, который был много моложе Соньки, был главной в ее жизни любовью. И именно из-за него она вернулась в Россию, где, повинуясь требованиям Бромберга снабжать его деньгами, пошла на новые, уже не столь обдуманные, как ранее, преступления.

Достоверных сведений о Кочубчике нет. Ходит легенда, что карманным кражам он научился в восемь лет и родители специально водили его в публичные места (театры, цирки и т. д.), где среди толпы брали мальчика на руки, и он ловко воровал бумажники[70]. Юношей Кочубчик примкнул к Соньке…[71]

После задержания в Одессе следствие сумело довести дело до суда, который стартовал 10 декабря 1880 года в Москве. На скамье подсудимых оказались Шейндли и Михель Блювштейны, Михель Бренер, Хуне Гольдштейн и Вульф Бромберг. Процесс продолжался девять дней. Ключевым свидетелем обвинения был Гиллер Мордахилевич, бывший член сонькиной шайки, непосредственно участвовавший во многих кражах[72].

Приговор был оглашен 19 декабря: «Софью Блювштейн, признанную виновной в составлении шайки с целью воровства и уже лишенную приговором киевский соединенной палаты всех особенных прав и преимуществ, лишить всех прав состояния и сослать на поселение в отдаленнейшие места Сибири по первой степени 20-й статьи уложения о наказаниях; Михеля Блювштейна и Михеля Бренера лишить всех особенных прав и заключить в арестантские роты на один год; Хуне Гольдштейна, уже лишенного прав состояния по приговору московского окружного суда, заключить в арестантские роты на три года; Бромберга, как несовершеннолетнего[73], заключить в рабочий дом на шесть месяцев».[74]

Еще одна легенда о Кочубчике: в отличие от легкомысленно относившейся к деньгам Соньке[75], он во время пребывания в шайке сколотил капиталец, сумел его сохранить и, выйдя через полгода на свободу, купил имение в Бессарабии и стал выращивать на продажу виноград. Но, повторимся, это легенда, достоверных сведений о его судьбе нет.

А вот судьба Михаила Бренера[76] нам известна. Он, кстати, ненамного старше Кочубчика – в 1880 году ему было 25 лет. Выйдя на свободу в 1882 году, он попытался поселиться в Петербурге, но местная сыскная быстро его оттуда выслала (по приговору суда Бренер не имел права проживать в столицах). Тогда он подался в Первопрестольную и целых три года, с 1882-го по 1885-й, был «королем криминальной Москвы». «Домовые и карманные кражи распространились в виде эпидемии … Публичные места, театры и собрания … стали ареной ежедневных похищений. Бренер был душой и вождем этих подвигов. Он разрешал приезд [в Москву] ворам, которые ему были любы, запрещая тем, кто могли быть ему помехой. Неугодных Бренеру удаляли из Москвы по этапу на родину под угрозой даже ссылки. Все это проделывалось Бренером, потому что он сумел подделаться к начальнику Московской сыскной полиции. Какими путями ему удалось это достигнуть, неизвестно, но достоверно, что столь всесильного в полиции человека боялись даже и честные сотрудники в сыскной полиции»[77]. После кражи у купца Тотича 10 000 рублей за Бренера взялись судебные власти. Он был арестован и этапирован в Петербург в дом предварительного заключения на Шпалерной, где в августе 1885 года совершил (возможно, не по своей воле) самоубийство.

Вернемся к Соньке. Считается, что она была сослана в деревню Лужки Мальтинской волости Иркутского уезда Иркутской губернии[78] и уже «летом 1881 года Сонька сбежала и вернулась в европейскую Россию»[79]. Оба этих утверждения неверны. Объясним почему. Транссиб еще не был построен, поэтому этапы с ссыльными и каторжниками отправлялись только с мая по конец августа – сперва железной дорогой до Нижнего Новгорода, потом на арестанской барже в Пермь. Из Перми до Иркутска большинство осужденных шли пешком. Но те, у кого были деньги, нанимали телеги. У Соньки они были – в каждом городе по пути следования местные еврейские общины делали Золотой Ручке щедрые пожертвования.

Благодаря освещению судебного процесса в прессе Сонька стала очень популярной и по ее прибытии в каждый город по пути следования собиралась толпа любопытных. В Перми случился забавный случай. Некий чиновник контрольной палаты решил рассмотреть Соньку поближе и во время пешего конвоирования этапа до тюрьмы пробрался сквозь оцепление. Полюбовавшись на преступницу, он попытался вернуться в публику. Но конвойные его не пустили. Пришлось бедолаге следовать вместе с осужденными в тюрьму, где, разобравшись, его таки освободили[80].

В Иркутск, «столицу ссыльных», этап прибыл в конце лета или в начале осени, точно мы не знаем. И если бы Соньке и вправду определили местом жительства деревню Лужки Иркутского уезда (она всего лишь в 100 км от Иркутска и расположена на Московском тракте), Блювштейн, конечно же, сбежала бы из ссылки сразу же. Однако она была слишком опасной преступницей, и власти решили отправить ее в сущую тьмутаракань – на речку Нижнюю Тунгуску, где тоже была деревня Лужки, только Преображенской волости Киренского уезда. В деревне этой было всего 4 избы.

Рис. 14а Город Киренск и река Лена. Дореволюционная фотография.

«Город Киренск не имеет никаких других путей сообщений с Иркутском и Якутском, кроме реки Лены»[81] (расстояние по реке более тысячи километров). Зимовала Сонька в Киренске. Оттуда до Лужков по прямой 543 километра. Но в тайге дорог нет. Опять речной путь, теперь уже по Нижней Тунгуске, но до нее еще надо добраться. Из-за весенней распутицы Сонька надолго застряла в большом селе Подкаменское, где очаровала местного писаря, который решил разделить с ней ее ссыльную участь. В селе Петропавловское (оно стоит на Нижней Тунгуске, видимо, оттуда начался путь по реке) к ним присоединился вместе со своей собачкой сельский голова[82], который ради Золотой Ручки вышел в отставку. До села Нена все плыли в шитике[83], но тому надо было возвращаться, поэтому странной компашке пришлось разделиться – Сонька с писарем поплыли в одной лодке, голова с собачкой в другой.

Понятно, что после такого двухлетнего путешествия Соньке требовался отдых и что обратный ее путь занял столько же времени. А скорей всего и больше – на этот раз Соньке приходилось передвигаться скрытно от властей.

В европейской части России Сонька объявилась в 1885 году, в том же году была задержана во время кражи в Смоленске и опознана по фотографии. Местный суд приговорил ее к каторжным работам на три года и к 40 плетям[84]. Но, как мы уже рассказывали, 30 июня 1886 года из смоленского тюремного замка ей помог сбежать надзиратель Михайлов. Вместе с ним на лошадях они добрались до Витебска, где на поезде Орловско-Витебской железной дороги отправились в Динабург[85]. Там они раздобыли фальшивые документы: Сонька стала солдатской вдовой Еленой Петровой, Михайлов – крестьянином Савелием Евстигнеевым. Они съездили «пощипать» фрайеров за границу, потом поуркаганили в Петербурге, а оттуда решили прокатиться в Нижний Новгород на знаменитую ярмарку. Там карманным ворам всегда было чем поживиться. Вечером 6 октября Сонька отужинала в ресторане Шульмана на Александровской улице, но при выходе из заведения была задержана помощником полицмейстера Нижнего Новгорода Косткиным. Через час на железнодорожном вокзале Косткин арестовал и Михайлова[86]. Задержания были не случайными. «Сладкую парочку» выдал судебным властям четырежды судимый Михаил Герман по кличке Германец[87]: «Я имею сведения по поводу Соньки Золотой Ручки, которую лично знаю… Я в полной уверенности, что с теми основными козырями, что у меня есть, мы должны будем иметь ее в руках… Конечно, в письме нельзя всего описать и будет теряться время… На Нижегородской ярмарке можно вполне надеяться ее задержать».[88]

А теперь самая известная и самая изящная легенда про Соньку. Мол, в 1883 году (напомним, что в конце 1882 года Сонька только-только приехала в Лужки на Нижней Тугуске) она пришла в Одессе на прием к известному психиатру и заявила, что ее муж сошел с ума: мол, буквально помешан на драгоценностях. И попросила разрешения привести его на консультацию и при необходимости госпитализировать. Затем Сонька явилась к известному одесскому ювелиру Карлу фон Мелю, представилась женой психиатра, выбрала кольца и брошь с бриллиантами, сказав, что заплатить за них не может, так как все деньги у мужа, и попросила принести драгоценности домой, указав адрес того самого психиатра. Когда Карл фон Мель явился в дом психиатра, мошенница забрала драгоценности и попросила ювелира зайти в кабинет «мужа», а затем скрылась. Требовавшего оплаты ювелира сочли сумасшедшим, скрутили и отвезли в психлечебницу.

Историю эту впервые поведал тот самый репортер «Одесской почты» Ратмир. Карл фон Мель к тому времени уже был в мире ином, за честь дядюшки вступился его племянник В. В. Мель, который выяснил и сообщил В. В. фон Ланге, что Ратмир эту историю позаимствовал из уголовной хроники Лондона[89].

Еще пару слов про легенды. Уже на процессе 1880 года отмечалось, что Сонька Золотая Ручка – это не только Софья Блювштейн. За Ручку выдавали себя (и совершали аналогичные преступления) сразу несколько преступниц. И даже после смерти настоящей Соньки ее клоны продолжали воровать, тем самым поддерживая миф, что ловкая и умная Золотая Ручка чудом избежала каторги и умерла чуть ли не после смерти Сталина…

3 января 1887 года Блювштейн прибыла в арестантском вагоне в Петербург. На Николаевском вокзале ее встречала толпа любопытных. «Одета она была в костюм каторжной арестантки, т. е. серого арестантского сукна армяк с двумя бубновыми желтого цвета тузами на спине. На ногах у нее были коты[90] вместо башмаков, а на голове белый платок, которым она слегка прикрылась…Что в особенности поражает в ней – это ее прелестные голубые глаза, составляющие, как известно, большую редкость у брюнеток, а Золотая Ручка – сильная брюнетка. На вокзале ее ждал особый конвой в составе 6 нижних чинов петербургской конвойной команды при штабс-капитане Квицинском, который с вокзала повел ее пешком по городу в дом предварительного заключения, за ними толпой повалил народ»[91].

21 июля того же года начался путь Соньки из Петербурга на Сахалин. Сперва опять же на поезде Соньку перевезли в Москву, где у нее состоялось свидание с дочерьми[92]. Из Москвы по железной дороге ее перевезли в Одессу, где в первых числах августа вместе с другими каторжниками погрузили на пароход «Ярославль».

Уже упомянутый газетчик Ратмир утверждал, что провожать Соньку на каторгу пришла вся Одесса во главе с градоначальником П. А. Зеленым, которого сопровождали начальник порта В. П. Перелешин и полицмейстер Я. П. Бунин. Последний даже пожелал Золотой Ручке успешного пути. Прикинувшись растроганной, Сонька заявила, что хочет отблагодарить полицмейстера и протянула ему золотые часы. Бунин с ужасом признал в них собственные – Золотая Ручка умудрилась их стащить во время короткого разговора. Под хохот каторжников и матросов смущенное начальство поспешило ретироваться.

Эту байку опроверг В. В. Ланге, который по служебной надобности (ловил на пристани карманников) «провожал» Соньку: «Всё это полнейший вымысел. Градоначальник Зеленый и полицмейстер Бунин при отъезде Золотой Ручки на пароходе «Ярославль» и даже в порту совершенно не были, а поэтому тот, сочиненный г. Ратмиром случай похищения часов у Бунина не мог иметь места».[93]

Через три месяца, обогнув полмира, плавучая тюрьма приплыла на Сахалин. Там по приговору суда за два побега Блювштейн должна была получить 40 ударов плетьми. Но перед отправлением в Одессу из Москвы она подала прошение об избавлении ее от этого наказания по болезни. Главное тюремное управление распорядилось по прибытии Соньки на Сахалин подвергнуть ее медицинскому осмотру, который выявил… беременность. Наказание плетьми отменили[94]. И хотя беременность вскоре сама собой «рассосалась», решение уже было принято и пороть Соньку не стали.

Женщин-каторжниц селили вне тюрьмы – местом жительства Соньки был определен пост Александровский Тымовского округа[95]. И каторжники, и начальство поначалу относились к ней с большим уважением. Но сразу же по прибытии в октябре 1887 года Сонька рискнула бежать, но была быстро поймана. Наказывать плетьми (за попытку побега было положено 10 ударов) ее не стали опять же из-за мнимой беременности.

Считается, что Сонька на Сахалине снова организовала шайку, и эта шайка 13 ноября 1888 года убила и ограбила лавочника Никитина, а 20 мая 1889 года ограбила Лейбу и Симу Юрковских, которые промышляли нелегальной торговлей водкой. Исполнители были задержаны, Соньку они не выдали[96].

В мае 1891 года она бежит снова, на этот раз с сожителем Богдановым (он был вдвое ее моложе и, говорят, Соньку часто покалачивал), которого и подбила на побег. Ее опять прощают (а может быть, ей удалось откупиться).

В том же 1891 году на Сахалин прибывает зять Соньки Рувим Лейбович (приняв православие, стал Александром Васильевичем) Шнидельман. Промышлял зятек железнодорожными кражами как в России, так и за границей. Был пойман и приговорен к 10 годам каторжных работ. Жена его, Сура-Ривка, за мужем на каторгу не последовала[97].

Но Соньке было тогда не до зятя. Через месяц после поимки она снова бежит. И ее опять ловят. Тут-то терпение тюремного начальства и лопнуло. Сонька получила 20 ударов плетьми и ее на 2 года и 8 месяцев заковали в кандалы. По-видимому, эти наказания, подействовали: бежать она больше не пыталась, кражи и грабежи не организовывала. Вместе с Богдановым они открыли квасную лавку, построили рядом для привлечения публики карусель, наняли музыкантов, устраивали представления и танцы. Администрация острова прекрасно знала, что основной доход у Соньки от нелегальной продажи водки, но поймать за руку так и не смогла (скорей всего, Золотая Ручка просто платила кому следует).

В 1898 году истек ее каторжный срок, и Блювштейн предприняла попытку перебраться на материк. Год прожила в Имане[98], но потом вернулась на Сахалин. Вероятно, из-за материальных трудностей. На «мертвом острове» у нее с Богдановым был налаженный бизнес, а в Имане дело не пошло – местное население было настроено к ней враждебно из-за того, что дом Соньки стал пристанищем бродяг и воров. Воровать же сама Блювштейн уже не могла – после ношения кандалов руки ее ослабли и стали сохнуть[99]. Да и внешне она была совершенно непохожа на обольстительную даму, сводившую мужчин с ума с первого взгляда. Вот как описал ее журналист Дорошевич в 1897 году: «Навстречу мне вышла маленькая старушка с нарумяненным, сморщенным как печеное яблоко лицом, в ажурных чулках, в стареньком капоре (?), с претензиями на кокетство, с завитыми крашеными волосами».[100]

Рис. 14б. Сонька Золотая Ручка на каторге, заковывание её в кандалы. Постановочное фото 1897 г.[101].

В том же 1899 году Сонька приняла православие:

«Подписка.

Я, я нижеподписавшаяся, крестьянка из ссыльных Тымовскаго округа на о. Сахалин Шендель Блювштейн, еврейского вероисповедания, сим изъявляю решительное намерение присоединиться к православной кафолической Восточной церкви и обещаюсь пребывать в послушании ея всегда неизменно. 1899 года 10 июля.

Показание.

Тысяча восемьсот девяносто девятого года июля 10 дня, нижеподписавшаяся крестьянка из ссыльных Тымовского округа на о. Сахалин Шендель Блювштейн: даю сие показание в нижеследующем: родилась я в городе Варшава от родителей-мещан Лейбы Солмоняк и матери Раввы Леонтьевой иудейского вероисповедания, которых в настоящее время нет в живых. От роду имею 48 лет. До ссылки на Сахалин имела законного мужа Михаила Яковлева Блювштейна, которого тоже в живых нет, от него имею двух дочерей Софью, 24 лет, и Антонину^,[102],20 лет, последняя приняла православную веру в 1887 году, в настоящее время они живут в Москве. Страдая 12 лет в ссылке и, иногда читая св. Евангелие, я вполне убедилась, что Господ Иисус Христос есть истинный мессия и что спасение души возможно только в лоне православной церкви. А потому сим удостоверяю, что не ради каких-либо мирских выгод, а единственно по искреннему убеждению желаю присоединиться к православной церкви, в чем и подписуюсь. Шендля Блювштейн».[103]

Крещена она была 11 июля под именем Мария, восприемником был коллежский советник Василий Яколевич Сцепенский[104]. Стало быть, Шейндли Лейбовна стала Марией Васильевной.

В 1902 году она якобы простудилась, заболела и померла. Похоронена была на кладбище поста Александровский, которое в советское время снесли. Однако документальных подтверждений этим сведениям мы не нашли.

А вот известная москвичам могила Соньки Золотой Ручки на Ваганьковском кладбище, по мнению исследователей, никакого отношения к Софье-Шейндли Блювштейн не имеет[105].

Масса всевозможных преступлений совершается ежедневно у нас в России, в особенности в Одессе, куда съезжаются преступники чуть ли не со всего света. Из всех преступлений более всего изобилуют кражи, грабежи и мошенничества. Преступники многих пострадавших, добывавших трудовую копейку «потом и кровью», доводят до нищеты, отнимая и похищая все необходимое для жизни, и нередко даже некоторых из них делают, благодаря критическому и безвыходному положению их, самими преступниками. Долголетняя моя служебная деятельность, а также любовь и привязанность к делу сыска, дали мне возможность всесторонне познакомиться с многими преступниками разных категорий и изучить как характер преступников, так равно совершаемые ими преступления, а также некоторые приемы, употребляемые ими при совершении известного рода преступного деяния (почти каждая специальность преступления совершается при известных условиях или приемах); и, прежде чем описать случаи тех массовых задержаний преступников и обнаружения мною похищенных и ограбленных вещей и вообще добытых преступлениями, я считаю долгом познакомить своих читателей с тою категорией преступников, которая оперирует у нас в России в особенности в больших, ведущих обширную торговлю, городах. Преступники эти или разъезжают по городам «на гастроли», или живут оседло в своем городе, совершая безнаказанно преступления.

Первые, т. е. «гастролеры», опаснее последних, ибо, явившись неожиданно в какойлибо город, совершат известное преступление и тотчас уезжают обратно, увозя с собою все добытое преступлением. Местная полиция, не зная о посетивших их город неизвестных гастролерах, вводится в заблуждение: производя розыск, арестовывает по подозрению уже известных ей порочных лиц, предъявляет их потерпевшим и свидетелям и, как неопознанных и не уличенных в совершенном преступлении освобождает изпод стражи, подвергая себя иногда ответственности за неправильное лишение свободы и превышение власти. Кроме того, полиция производит в квартирах известных своим прошлым лиц обыски, выимки и розыски и, конечно, безрезультатно. Гастролер же, возвратившись в свой город, сбывает все привезенное уже заранее предупрежденным и ожидающим их лицам, занимающимся покупкой и сбытом краденых вещей. Единственное счастье потерпевшего, когда полиция задержит гастролера с поличным где-либо на вокзале, пароходе или на улице, а иногда и в квартире покупщика краденого; когда полиция, производя розыск похищенных в своем городе вещей, случайно натолкнется на такие предметы, которые покажутся полицейскому чиновнику подозрительными, и отберет их в ожидании явки потерпевшего или сообщения из других городов.

К категориям преступников относятся: убийцы, разбойники, грабители, воры, мошенники, фальшивомонетчики, подделыватели фальшивых паспортов и печатей, тайные винокуры и разные другие.

Каждая специальность преступника называется известным воровским термином, а также инструменты, служащие для совершения взломов и вообще преступлений, носят отдельные воровские названия, которые я укажу при описании некоторых фактов задержания преступников.

Неуспех розысков преступников и всего того, что ими совершается, объясняются следующими причинами: 1) малочисленностью состава сыскного отделения, малоопытностью агентов этого отделения, [недостатком] средств, отпускаемых на розыски и на содержание сыскного отделения, скудное жалованье агентов;

2) недостаток таких полицейских чинов (в местностях, где не имеется сыскного отделения), которые относились бы к делу сыска и к известному совершенному преступлению с особенным вниманием, энергией и уверенностью в раскрытии преступления, а главное, недостаток таких чинов полиции, которые знали бы в своем городе всех лиц порочного поведения: покупщиков краденого, укрывателей и мест, где собираются подозрительные лица.

Весьма неудивительно, что полиция мало обращает внимания на совершенные преступления, относясь к этому отчасти индифферентно; я говорю о тех местностях, где отсутствует сыскное отделение, ибо она занята исключительно своим прямым делом: всевозможными взысканиями, канцелярщиной, нарядами, дневными и ночными дежурствами и вообще наружной частью по отношению благочиния и спокойствия в городе. Эта часть служебной обязанности не дает возможности чинам наружной полиции заниматься розысками, составляющими косвенную часть служебной деятельности. В тех городах, где функционирует сыскное отделение, агентов отвлекают от специальных обязанностей, заставляя их быть в помощи наружной полиции, тогда как последняя должна оказывать полное содействие сыскному отделению и помогать им в розыске, или ставят их в секретные наблюдения и охрану каких-либо учреждений. Вот почему розыски преступников преимущественно безрезультатны.

Успех розыска всецело в зависимости от опытности сыскного агента, который должен отличаться следующими качествами: быть честным, находчивым и быстро-сообразительным – это главные черты агента; быть смелым, предусмотрительным; внимательно следить за каждым движением лиц, в особенности при производстве обыска или личного осмотра; детально вникать в мельчайшую подробность происшествия; прислушиваться к суждениям публики, быть обсудительным и строгим критиком; своих впечатлений не высказывать другим, а если высказать, то в сжатой форме; чужие соображения, если они сообразны с обстоятельством дела, принять к сведению. Зоркость, проницательность, а в некоторых случаях притворство ничего не знающего и малопонимающего человека дают возможность иногда раскрыть важные преступления. Необходимо, по возможности, скрывать свое служебное положение.

Агент не должен бояться смерти или угроз, а идти на розыск с убеждением, что его другие боятся и в полной уверенности в успехе. Стараться узнать в лицо всех лиц порочного поведения (фамилию и уличную кличку); не мешает узнать фамилию и жительство сожительниц, как настоящих, так и прежних; последние, будучи в разладе и зная грешки своих обожателей, смогут дать ценный материал в изобличении в преступлении. Агент с хорошей памятью много выигрывает в деле сыска. Нужно знать специальность каждого преступника: карманщик, вор квартирный, магазинный, шантажист или мошенник и т. п. Необходимо знать сборище подозрительных лиц – «притоны», их укрывателей – «малину», покупщиков краденого – «блатырь-каина»[107], а главное, секретные места покупщиков – «хавира»; не лишнее знать взаимные отношения преступников, т. е. кто с кем дружит и совместно квартирует. Не только интересно знать преступниковисполнителей, но необходимо знать и их помощников, например, недостаточно знать одного карманщика-исполнителя («марвихер»[108] [или] ширманщик»), а нужно знать его помощника «тирщика», т. е. того, который перед совершением кражи сдавит или толкнет намеченную жертву или собою заслонит исполнителя, приняв иногда от него похищенное. В железнодорожных кражах исполнитель едет в I классе, а его помощник во II классе, и вообще исполнитель едет в вагоне классом старше, чем едет его помощник. О железнодорожных ворах я буду говорить дальше, дабы познакомить читателей, в особенности таких, которые часто разъезжают поездами, пароходами по делам службы или с коммерческой целью, либо в какихнибудь других случаях, с теми случаями и приемами воров, какие они употребляют со своими жертвами по пути следования пассажира и этим поставить читателей в известность быть предупредительными и предусмотрительными.

Заканчивая главу об агентах сыскного отделения, должен сказать, что наибольшую пользу в деле розыска могут оказать те же самые преступники, которые окажутся на стороне агентов и которые, вращаясь в кругу своих товарищей, узнают от них о совершенных ими преступлениях и сбыте похищенного, сообщают сведения агентам сыскного отделения, а эти последние, следуя указаниям шпионов, часто успешно разыскивают преступников и все добытое ими. Таких агентов нужно тщательно скрывать: при встрече на улице показать, что они совершенно не знакомы агенту и, в случае нахождения его в компании преступников, нужно арестовать и его совместно с другими. В участке, в камерах для арестованных, такой воршпион также может оказать услугу, ибо преступники, не стесняясь своих товарищей, открыто рассказывают о совершенном ими преступлении, говоря, как проникли в помещение; при этом товарищи критикуют действия их, высказывая свои впечатления, указывая на неправильность исполнения преступления. Бывали такие случаи, что арестованные при участке ранее узнавали о совершенном преступлении, чем полиция.

Я не стану говорить об убийствах, совершенных на почве ревности, в запальчивости, в раздражении или вследствие полученного оскорбления или мести, а опишу несколько случаев убийств, совершенных разбойниками или профессиональными ворамиграбителями с целью ограбления и похищения имущества и денег. Опишу некоторые случаи убийств в г. Одессе, где я, прослужив в полиции около 15 лет, лично задерживал убийц и обнаруживал преступления.

На Хуторской улице проживал в небольшом одноэтажном домике старикптичник Синицын, слывший за денежного человека и скрягу. Жил он особняком, одиноко, занимая квартиру из одной комнаты с кухнею. Целые дни он проводил на базаре в птичьем ряду, где имел свою будку; являлся домой поздно вечером. В марте месяце днем в квартиру Синицына проникли воры, совершив кражу вещей на незначительную сумму, приблизительно рублей на 30. Воры искали денег, ибо посрывали с икон ризы, не представляющие собою ценности, как металлические, но денег не нашли. Старик всегда деньги носил при себе.

В ту же самую ночь было совершено убийство Синицына, причем покойный был задушен ремневой петлею, а в виске его зияла глубокая рана, нанесенная, очевидно, молотком, тут же валявшимся. Сообщили мне об убийстве старика около 9 часов утра. Отправившись к месту происшествия, я застал там уже все власти с прокурором суда во главе. Осмотрев труп и все помещение покойного и, сняв с шеи Синицына ремень, взял таковой себе с целью выяснить принадлежность его; присутствующая здесь внучка убитого сообщила мне сведения об ограбленных у ее деда вещах. Во дворе здесь же я в числе публики заметил известного рецидивиста Ткаченко, прозываемого поуличному Петькою Голдышом. Местный пристав, подойдя к нему, чтото беседовал с ним и в конце разговора вручил ему трехрублевую кредитку. Всмотревшись пристально издали в Голдыша, у меня явилась мысль – не он ли участник этого преступления и не явился ли он сюда, дабы смыть с себя всякое подозрение. Инстинкт меня весьма редко обманывал, и я, следя за выражением глаз Голдыша, почемуто был убежден, что Голдыш есть убийца Синицына. Подойдя к приставу, я высказал свое впечатление о Голдыше, но пристав, посчитав это за шутку, просил не задерживать Голдыша, говоря, что он обещал разузнать действительных виновников этого преступления.

Я всетаки подозвал к себе Голдыша и, отойдя с ним в сторону, в шутливой форме спросил его:

– Скажи, Петька! Чья эта работа, чего ты сюда пришел? Не ты ли покончил со стариком?

Устремившись глазами в Голдыша, я старался уследить всякое движение нерва на его лице, на котором прочел многое, – я был глубоко убежден, что это дело его рук. Голдыш слегка улыбнулся, улыбка была неестественная, напряженная.

– Разве вы, ваше благородие, не знаете мою специальность: замок взломать, шапку с головы содрать, пьяного обшарить – это мое дело. В своей жизни [даже]курицы не зарезал, а то бедного старика, да при том знакомого, лишить жизни… Нет, ошибаетесь! Я приставу обещал поразнюхать и наверное разыщу убийц.

На этом мой разговор с Голдышем и окончился. Пристав жестом указал мне отпустить его. Приехав домой, я стал обдумывать это происшествие, и у меня так и запечатлелись черты лица, игра глаз, судорожность губ и лица и вообще настроение духа Голдыша, что я положительно пришел к неизменному убеждению: убийца Синицына – есть не кто иной, как Голдыш, и крайне сожалел, почему я с места в карьер не арестовал его.

Мысли мои были рассеяны телефонным звонком. Вызвал меня полицмейстер Б., прося во что бы ни стало открыть это возмутительное преступление, говоря, что он даже дал слово прокурору, что преступление будет открыто мной. Я долго был в нерешительности, боясь дать слово полицмейстеру, но, вспомнив свои впечатления о Голдыше, сказал:

– Хорошо! Прошу только в продолжение трех суток не беспокоить меня и забыть обо мне.

Рассуждая о том, кто мог бы купить ограбленные вещи и зная, что на Южной улице проживает одна «блатырь-каин» Двойра Бройд, которая, покупая от воров похищенное, не расспрашивает похитителей, при каких обстоятельствах совершена кража, решил установить за квартирой Бройд негласное наблюдение, для чего в тот же вечер, переодевшись женщиной (надел на себя длинную юбку, кофту и большой головной платок, коим закрыл себе усы) и, взяв с собою переодетого вновь поступившего городового, еще неизвестного публике за полицианта, отправился следить за квартирой Бройд. Ночь была темная, и освещалась улица фонарями. Заняв место против дома, где жила Бройд, я усмотрел в нескольких шагах от меня двух знакомых воров, вышедших на улицу из ресторана, помещавшегося рядом с тем домом, возле которого я сидел. Один из этих воров, обращаясь к своему товарищу, сказал:

– А, правда, Гришка, молодец я, что не послушал Петьку Голдыша и не пошел с ним вчера на работу?

– Чем же молодец, да почему ты отказался? Я у Петьки сегодня видел массу денег, должно быть, более двухсот рублей и, когда я спросил, откуда он достал их, то Петька не пожелал ответить, а дал мне пятерку.

– Разве ты не знаешь, как достались Петьке деньги? Вся полиция на ногах, а ты залил себе глаза вином. Смотри, кабы и тебя сегодня не схватили на ночлег в участок.

– В чем дело? Говори, я ничего не знаю. Получив сегодня утром от Петьки пять рублей, я пошел пьянствовать и целый день пью, пока не встретился с тобою, – возразил Гришка.

– Ведь Петька Голдыш ухлопал вчера старика-птичника на Хуторской улице.

– Теперь я понял, откуда у Петьки оказалось так много денег, что не пожалел и меня наделить кредиткой. Кто же был с Петькой на работе?

– Кто! Помнишь, мы сегодня на привозе у Гершки встретили Кузьку Добрянского, одетого во все новое, он любит трубку сосать? Так это один; затем был с ними Ванька Нос и Ванька Халомидник[109] рябой.

– Откуда же ты знаешь, что с Петькой участвовали эти лица? Ванька Нос и Халомидник не способны на убийство, их дело свиты и тулупы таскать с возов на толчке, – сказал Гришка.

– Когда Петька приглашал меня идти с ним «на дело», то он говорил мне, кто уже согласился участвовать с ним. Но были ли они или нет, я не знаю. Кузька, должно быть, был, а то приоделся, да деньжатами обзавелся.

Обоих воришек я тотчас арестовал и в участке оформил весь разговор на Южной улице протоколом.

На следующий день вечером, переодевшись чернорабочим, отправился я на привоз в ресторан Гершки, где в числе многих посетителей заметил человека, держащего в зубах трубку и одетого в новую одежду. Я задержал его в полной уверенности, что это Добрянский, хотя никогда я лично его не встречал и совершенно не знал. При обыске у задержанного оказалось около 39 рублей.

– Ну, Кузька, расскажи-ка мне, как это ты с Голдышем и другими убили старика-птичника? – спросил я Добрянского.

– Откуда вы знаете, что меня зовут Кузькой и даже называете мою фамилию? Ведь вы видите меня в первый раз, я никогда вами не задерживался.

– Знаю тебя, Добрянский, со слов Петьки Голдыша, сознавшегося в убийстве и указавшего на тебя как на участника этого преступления, заявляя, что ты даже задушил старика собственным своим ремнем, вот этим самым, который у меня в руках.

– Врет Голдыш! Ремень не мой, а его. Петька пригласил меня и товарищей на кражу, но не на убийство. Когда мы вошли в квартиру старика, то Петька, не говоря нам ни слова, молотком ударил старика по голове и вслед за этим, сняв с себя ремень, затянул им шею старика, – показал Добрянский.

– Кто же участвовал в этом убийстве и как были распределены роли при совершении этого преступления?

– Повторяю вам, что мы шли на кражу, а не на убийство. Когда Голдыш убил старика, то Ванька Халомидник играл в это время на гармонике, я стоял на цинке (на стороже) и не входил в квартиру. Ванька Нос держал старику руки, а Петька душил ремнем. Петька говорил, что старик любил по вечерам играть на гармонике, и играли, чтобы не слышно было бы стона, ибо по соседству была жилая квартира.

Закончив допрос Добрянского, я по телефону сообщил участковому приставу о задержании убийцы, повинившегося в преступлении, причем просил задержать Голдыша, зная в то же время, что тот скрылся в день обнаружения убийства. В тот же день мной было установлено негласное наблюдение за квартирою Голдыша, где проживала его сожительница Екатерина Макарова. Агент, следовавший за Макаровой, доложил мне, что она ходила на почту и спрашивала на свое имя письмо до востребования, которого в то время еще не было. Перехватив письмо Макаровой, я узнал, что Голдыш проживает в городе Аккерман у своего дядьки. По телеграфу было сообщено местной полиции о задержании его. На другой день после задержания Добрянского мне удалось арестовать и Ваньку Носа (Шевченко), разгулявшего[ся] в одном из трактиров. Шевченко сознался в убийстве Синицына, заявив, что у покойного оказалось за пазухой 300 рублей, и они поделились по 75 рублей на человека, хотя, как он узнал от товарищей, Голдыш их надул, ибо у него видели более двухсот рублей денег.

Немало труда составляло задержать Ваньку-рябого Халомидника, которого я не знал в лицо и который никогда не попадался ко мне. Разыскав одного воришку, знавшего Халомидника, я сумел сманить его на свою сторону всевозможными обещаниями, предварительно купив ему костюм за 6 рублей 50 копеек и подарив свои старые сапоги. Воришка этот сообщил мне, что Халомидник ночевал в ночлежном приюте в карантине и спал в том месте, где ложатся рабочие-угольщики, почему я просил указать его. Получив согласие и, переодевшись в костюм грязного чернорабочего, загримировавшись, я намазал черным зубным порошком себе лицо, шею и руки, дабы быть похожим на рабочего-угольщика, и, взяв с собою револьвер, отправился в карантин на ночлег. Это было приблизительно около 11 часов вечера.

Придя в приют в сопровождении указчикавора, мы улеглись на грязные матрацы в том самом месте, где прошлую ночь провел Халомидник. Настроение духа было убийственное, насекомые в громадном количестве не замедлили нанести мне визит и посетить мою голову и тело. Недоверие к соседу возрастало. А вдруг приятель мой изменил мне и предупредил своих товарищей в приюте, сообщив, кто я? Конец будет, уложат на месте и концы в воду.

Нервы страшно расшатались, мурашки по телу пробегали в помощь грызущим меня насекомым. Я невольно положил руку в карман, взяв револьвер за рукоятку, и прислушивался к каждому шороху. Часы пробили 2 часа, слышу стук сапог и чейто разговор. Сосед мой, приподняв голову, присматривается к идущему к нам человеку и, незаметно толкая меня, говорит:

– Он.

Дав возможность Халомиднику улечься на матрац и услышав храп его, последовавший через несколько минут, я осторожно встал со своего места и вышел с указчиком на улицу. Подозвав постового городового и войдя обратно в приют, арестовал Халомидника, доставив его в участок.

– Счастье ваше, что вы захватили меня сегодня, а то завтра я собирался оставить Одессу навсегда. Задержал меня фальшивый паспорт, который должен быть готов только завтра. Знаю, что вы арестовали меня за убийство. Когда был задержан Кузька, то я знал, что он выдаст своих сообщников, сознаюсь и я в убийстве Синицына, но только скажите мне, кто вам сообщил, что я ночую в этом приюте и за сколько вы купили мою голову; пусть мои товарищи отблагодарят шпиону.

Конечно, я Халомиднику не дал никакого ответа, зная, что моего указчика убили бы товарищи, а между тем он пригодится мне и в других случаях. После задержания Халомидника пришлось три дня подряд побывать в бане, дабы избавиться от той грязи и насекомых, которые не оставили меня в приюте.

Не лишенным интереса был другой случай поимки мною шайки разбойников, совершивших убийство двух старух, Криворотовой и Кругловой, с целью грабежа.

Старухи эти проживали в собственном доме на Балковской улице, живя в отдельном флигеле. Обе они были до чрезвычайности скупы, отказывали себе даже в прислуге, нанимая изредка человека-соседа для услуг по дому и квартире. Желая сделать небольшую пристройку, Криворотова заложила свой дом в Городском кредитном обществе за 3500 рублей, каковые деньги должна была получить в день ее убийства. Деньги в банке не получила за поздней ее явкой. О том, что Криворотова должна получить деньги, узнали откудато соседи, которые в ту же ночь убили обеих старух. Узнав об убийстве их, я отправился на место происшествия, где уже застал участкового судебного следователя. Придя во двор, я обратил внимание на задушенную цепную собаку, служившую единственным охранителем старух. Трупы обеих старух с разбитыми до мозгов головами лежали на разных кроватях. На полу валялись разные бумажки, рецепты, квитанции и, между прочим, я заметил ассигновку на получение 3500 рублей из кредитного общества. Вещи, как не представляющие ценности, почти не похищены; взяты только самовар и две медные кастрюли. Обе жертвы убиты топором, оставленным на месте преступления. В чулке Криворотовой я обнаружил 40 рублей кредитками, очевидно, не замеченные преступниками. Данных к изобличению кого-либо в преступлении не было, к покойным никто в квартиру не заходил.

Рис. 15. Одесса, Ришельевская улица. Дореволюционная открытка.

Рассуждая об этом преступлении, я пришел к заключению, что убийство совершено: во-первых, такими лицами, которые знали расположение комнат и бывали в квартире убитых; во-вторых, что, несомненно, убийцы – близкие соседи, именно такие, которых знала цепная собака и на которых она не могла лаять. Задушена же она потому, что в числе убийц были и чужие люди, незнакомые во дворе Криворотовой; и наконец, в-третьих, что убийство совершено знакомыми покойным людьми, ибо убивать их не было никакого основания, так как они были беззащитны, а убили их потому, что Криворотова знала их в лицо, а этим могла бы выдать преступников.

Не теряя времени, я зашел в ближайшую к случаю бакалейную лавку, содержимую еврейкой, и стал расспрашивать ее, не знает ли она в этом районе какогонибудь притона- «трущобы» и нет ли вблизи ее квартир с подозрительными лицами. Я заметил, что еврейка стеснялась высказать что-либо и на лице ее видна была какая-то боязнь или даже страх, почему я предложил ей зайти в квартиру, куда последовал и я. Здесь она дала весьма ценные сведения, которыми я не замедлил воспользоваться:

– По соседству с Криворотовой есть домик-хатка, принадлежащий Погуляевой, муж которой сослан в Сибирь за разбой. Сын ее Ванька – отчаяннейший вор и грабитель. Сзади Погуляевой живет товарищ Ваньки, прозываемый Колька Косой, также грабитель, – заявила мне еврейка.

В тот же самый вечер с пятью переодетыми городовыми я отправился к Погуляевой. Собака ее сильно лаяла на нас и не допускала к дверям. Один из городовых тут же ее заколол. Дверь квартиры открыла дочь Погуляевой Сашка, девица лет двадцати. В комнатах, несмотря на то что было только около 10 часов вечера, было совершенно темно. Я осветил своим электрическим фонарем, с которым всегда бывал на розысках и обысках. Ванька спал на полу как убитый. Надо полагать, что пришел домой сильно пьяным. Будили мы его с четверть часа. Это молодой парень около 19 лет, побывавший уже три раза в тюрьме за кражи. Производя обыск, на чердаке я обнаружил небольшой старый самовар и две медные кастрюли. Вспомнив похищенное у Криворотовой, я был убежден, что эти вещи принадлежали убитым старухам и, значит, нить найдена.

Ваньку и Сашку Погуляевых я арестовал, и они мне заявили, что найденные вещи как старый хлам, принадлежащий им, были заброшены на чердак, где пролежали несколько лет. Ванька Погуляев только сообщил мне, что изредка, по предложению Криворотовой, приходил к покойной, которой услуживал как в квартире, так равно во дворе, приводя таковой в порядок, частенько даже кормил ее цепную собаку.

Беседуя с Сашкой Погуляевой, я пришел к заключению, что она может все выдать, но боится своего брата. Так как было еще не поздно, приблизительно около 11 часов вечера и, зная, что Погуляева любит выпить, я распорядился приказать принести ужин из ближайшего к участку ресторана и купить полбутылки водки. Во время ужина и после выпитой ею третьей рюмки водки Погуляева вдруг прослезилась.

– Что с вами? Чего вы плачете? – обратился я к ней.

– Как не плакать, единственный мой брат Ванюшка, и тот погиб. Отца потеряла, когда мне было еще только 10 лет, мать глухая, а тут и брат попался и, кажется, безвозвратно, – рыдая, говорила Погуляева.

Я ее успокаивал, обещая всеми силами выгородить его из этого несчастья, говоря, что он несовершеннолетний и наказание для него не так будет строго, как для других, которым более 21 года, в то же время просил ее рассказать мне, кем принесены самовар и кастрюли и кто совершил убийство.

– Вчера Колька Косой принес самовар и кастрюли. Он просил их сохранить до вечера, я не соглашалась на это и даже выбранилась, но Ванька уговорил меня согласиться.

– Вы знали, что собираются убить старух Криворотову и Круглову и кем совершено это преступление? – спросил я Погуляеву.

– Нет, я не знала; слышала только, что Ванька говорил Косому, Чернозубу и Мишке Городилину, что старуха получает из банка крупные деньги и сегодня лишь узнала об убийстве ее. Ванька говорил, что собаку задушил Косой. Я хотела сама идти к вам и заявить об убийстве [старух] моим братом, но мне пригрозили также убийством, – ответила Погуляева.

– Какой это Чернозуб и Мишка Городилин?

– Чернозуб – это уличное прозвище, его фамилия Алексеев, сожительница его Ольга Акимова содержится в тюрьме, где по средам Алексеев ее навещает. Городилина я видела у себя один раз, он работает в карантине «на сноске», там его все рабочие знают.

Просидел я в участке с Погуляевой до 2 часов ночи и, окончив допрос, я ее немедленно освободил, сам же отправился к Кольке Косому, которого и арестовал. Косой оказался мне знакомым вором, фамилия его Марченко, был уже лишенный всех прав состояний, судился за грабеж. Марченко сознался в участии убийства и заявил, что задушил собаку он, так как она лаяла на них, ибо с ними были Чернозуб и Городилин, которых собака не знала. Убийство совершено только Погуляевым, которого знали покойные, убил он их топором, найденным в кухне. Погуляев пригласил их лишь на кражу денег, которые, по его словам, должна была получить Криворотова из банка на постройку дома. Узнал [про деньги] Погуляев из разговора старух в то время, когда в кухне он колол щепки для самовара.

Дождавшись среды, я поехал в женскую тюрьму, где ожидал прибытия Чернозуба. Около 12 часов дня в тюрьму явился высокого роста мужчина крепкого телосложения, он просил вызвать Акимову. Я тотчас задержал его. На мой вопрос, как его фамилия и где его паспорт, он с дерзостью ответил:

– Какое ваше дело, кто я и как моя фамилия? А вы кто такой?

Получив такой ответ и видя нахальство со стороны задержанного, я, надев ему на руки кандалы, с двумя конвойными доставил в участок. Назвать своей настоящей фамилии Чернозуб не пожелал, сказав, что его зовут Алексеевым не помнящий своего родства, но всетаки сознался в убийстве старух. Спустя несколько дней в карантине я разыскал и последнего обвиняемого, Городилина. Все подсудимые, повинившиеся в преступлении, приговорены окружным судом к 18 годам каторжных работ, за исключением Погуляева, сосланного на поселение в Сибирь по несовершеннолетию.

Убийства совершаются преступным элементом не только с целью ограбления имущества и денег, но совершаются с целью мести – в данном случае преступники убивают своих товарищей за то, что они перешли на сторону полиции, по их выражению, продают товарища за деньги, то есть выдают совершенные ими преступления. Преступники за выдачу известного преступления приводят свой смертный приговор не только над товарищами, но даже над самыми близкими родственниками. Нижеследующий мой рассказ покажет, что сын способен убить своих родителей за то, что отец, имея сына, ведущего порочный образ жизни, выдал полиции преступника-сына, совершившего крупную кражу, благодаря чему сын присужден к арестантским ротам.

В Дюковском саду в полуразваленной землянке проживала престарелая чета, супруги Эрнест, занимавшиеся нищенством. У них был единственный сын Иоган, который с четырнадцатилетнего возраста, вращаясь в кругу испорченных товарищей, стал заниматься кражами и до двадцати лет своей жизни успел побывать в тюрьме 7 раз. Несчастные старикиродители не знали, что предпринять против своего сынка. Бывали не раз случаи, что Иоган обворовывал своих родителей, оставляя их в том, в чем они вышли из квартиры; приходя пьяным, позволял оскорблять стариков и даже наносил им побои. Чаша терпения переполнилась, и они решили выдать сына, совершившего кражу лошадей и экипажа. Благодаря указанию старика было найдено похищенное, и Иоган Эрнест, сознавшись в этом преступлении, был приговорен в арестантские роты на два с половиной года с лишением некоторых прав. Отбыл он наказание на 25 году. Содержась под стражею и зная, что причиной его задержания был его родной отец, Иоган поклялся перед товарищами отомстить отцу. Товарищи поощряли его, восхваляя планы Иоганна, и давая даже некоторые указания и советы. Тюрьма и вообще места заключения представляют собою школу: там имеются свои прокуроры, присяжные поверенные, учителя, наставники, а иногда и доктора. Здесь они обсуждают всевозможные вопросы, критикуют действия своих товарищей, указывая на те недостатки, которые обнаруживались при совершении известного рода преступления; говорят о тех товарищах, которые сообщают полиции сведения о них и тут же приговаривают их к смерти; трактуют о сыскной полиции, о действиях агентов, высказывая их хорошие и дурные качества.

Выйдя из Херсонских арестантских рот с клеймом лишенного прав, Иоган сделался отчаяннейшим преступником. Мысль отблагодарить отца за проведенное в заключении время не оставляла его. Приехав в Одессу пароходом, он счел нужным посетить один из кабачков карантина. Здесь он встретился с двумя товарищами, с которыми не виделся около трех лет и с которыми проводил время в тюрьме. После долгой разлуки изрядно выпил и даже опьянел. Вышел из кабака поздно вечером и, когда дотащился до землянки своих родителей, было уже около 2 часов ночи. Старики совершенно забыли, что у них когдалибо был сын и за последние три года положительно ожили. Вдруг поздно ночью ктото сильно постучался сперва в дверь, а затем в окно. Старик долго не открывал дверь, ибо был немного глух. Подойдя к окну, старик спросил, кто стучится, и, когда услышал голос своего сына Иогана, через окно заявил, что он не признает его за сына и просил немедленно удалиться. Рассвирепевший Иоган, высадив окно с рамою, вскочил в землянку и крикнул:

– Так вы принимаете своего сына Иогана? Недостаточно того, что вы продали мою голову полиции, заставили меня три года промучиться в арестантских ротах, а теперь и не признаете сына. Так знайте, что сын ваш жив и явился поблагодарить родителей, – и, схватив нож, лежавший на столе, вонзил в сердце своего отца.

Покончив с отцом, он решил убить и мать свою, как единственную свидетельницу происшествия. Убитого отца положил на кровать, где лежал труп матери.

Убийство было загадочное – корыстной цели не было. Чета Эрнест, как занимавшаяся нищенством, никакого имущества не имела. О том, что Иоган отбыл наказание, никто не знал.

Рис. 16. Одесса, Дерибасовская улица. Дореволюционная открытка.

Производя розыск убийц, я по возможности старался выяснить цель убийства и когда, встретив одного вора, узнал от него, что Иоган Эрнест прибыл в Одессу, то у меня мелькнула мысль, не дело ли [это] рук Иогана.

Дня через три после убийства стариков я узнал, что Иоган, явившись на толкучий рынок, просил своих товарищей собрать несколько рублей для выезда его из Одессы.

Иогану уже ктото сообщил, что я его ищу и он знал, что я его лично знаю в лицо. Наскоро набросив на себя свиту, опоясавшись шерстяным кушаком и одев барашковую шапку, я поехал на толчок. Здесь я узнал, что Эрнест пошел в трактир, откуда через черный ход вышел во двор, направляясь к воротам. Я поспешил ему навстречу и, когда я вошел во двор, то Эрнест, не обратив внимания на меня, прошел мимо. Повернувшись обратно, я схватил Эрнеста сзади и, сбив его с ног, задержал. Торговцы, узнав меня, сообщили постовому городовому, при содействии которого я доставил Эрнеста в участок. Иоган на первый же мой вопрос об убийстве родителей дал утвердительный ответ, рассказав все подробности, сопровождавшие убийство. Бессрочная каторга сильно отразилась на лице Эрнеста.

Были еще несколько убийств преступников: убит был лишенный прав Самсонюк и Кисель, прозываемый Англичанином. Первый был убит за то, что, будучи сам отчаяннейшим вором и грабителем, выдал полиции нескольких товарищей, благодаря чему было раскрыто два преступления: убийство и грабеж, где, как передавали мне, участвовал и сам Самсонюк. Другой вор, бывший два раза в арестантских ротах и бессчетно раз судившийся за кражи, убит за то, что, при дележе похищенного ловко обманывал и обсчитывал своих товарищей, получая львиную долю. Обоим преступникам распороли животы, и виновники не обнаружены.

Этот элемент преступников самый из опаснейших во всем преступном мире. Пассажир, уезжая за границу, переезжая из одного города в другой по ярмаркам и вообще с коммерческими предприятиями, дабы не платить деньги за денежные переводы и не терять времени на получение их, ибо получение денег по переводам сопряжено с известной формальностью, везет с собою крупную сумму денег, спрятав их либо в задний карман брюк, либо во внутренний карман жилета, или, надеясь на чуткость сна, оставляет бумажник в боковом кармане, зашивая таковой сверху. Всю дорогу пассажир беспрестанно ощупывает локтем своей руки, чувствуя нахождение бумажника.

Рис. 17. Одесса, железнодорожный вокзал. Дореволюционная открытка.

В вагоне I класса появляется пассажир с небольшим ручным саком и редко чемоданом и, заняв место в купэ, дает носильщику, принесшему сак, рубль. Одет он по последней моде, при золотых часах, а иногда и золотом портсигаре, в перчатках, на груди бриллиантовые запонки и в галстуке чудный солитер. Словом, пассажир этот представляет собою какого-нибудь богача-аристократа, а в действительности это отчаяннейший железнодорожный вор, побывавший не один раз в тюрьме за кражу. Есть такие воры «мойщики», которые говорят по-французски, по-немецки и даже по-английски и с некоторым образованием, как, например, Жорж Шварц, окончивший 6 классов гимназии и владеющий новыми языками[110]. По виду никто не скажет, что он вор: весьма обходителен, услужлив, внимателен и до чрезвычайности вежлив – джентльмен в полном смысле этого слова.

Заняв место в купэ, вор знакомится с остальными пассажирами. Затеивая с ними разговор, выдает себя за помещика (знаком с сельским хозяйством), купца или иностранца, приехавшего недавно из-за границы (говорит тогда ломаным русским языком и старается заговорить по-французски), сообразуясь, конечно, с тем пассажиром, при котором, по его мнению, имеются деньги. Помощник его помещается во II классе и не имеет при себе багажа; встречаются они в уборной I класса во время движения поезда. Вор-исполнитель едет в вагоне старше классом, чем его помощник.

Исполнитель старается узнать профессию и вообще занятие пассажира и, убедившись, что он при деньгах, решается его обокрасть. Намеченной жертве предлагает выкурить дорогую сигару, говоря, что в Париже по случаю приобрел ящик сигар и что каждая сигара в России стоит не менее одного-двух рублей. Если пассажир заявит, что не курит сигар, то он угощает папиросой. Как сигара, так и папироса пропитаны одуряющим или снотворным веществом. Если пассажир откажется от угощения или окажется некурящим, то вор имеет другое средство усыпить пассажира – бутылочка хлороформа или что-либо снотворное. Пожелав покойной ночи, пассажир, припрятав бумажник с крупными деньгами и оставив в кармане кошелек с расходными деньгами, засыпает.

Заметив, что все пассажиры спят, вор угощает намеченную жертву хлороформом, тщательно обыскивает его и, похитив бумажник, выходит осторожно из купэ в уборную, где его ждет его помощник; пересчитав деньги, вручает их своему помощнику. Последний, приняв бумажник, на первой же остановочной станции слезает и встречным поездом возвращается обратно в свой город. Вор, придя в свое купэ, ложится и засыпает. Он сердечный человек – кошелек с расходными деньгами, хотя бы там было и несколько сот рублей, оставляет своей жертве. Просыпается пассажир, будучи одурманен, не скоро, а одним из последних, жалуясь на головную боль. Проснувшись, обнаруживает у себя кражу бумажника с несколькими тысячами рублей. Подозревать кого-либо в краже он не имеет никакого основания, ибо все пассажиры в наличности. На ближайшей станции делает жандарму заявление о краже.

Бывают и такие случаи: вор, наметив жертву с деньгами, перед сном заявляет ему, что он крепко спит и что при нем имеются крупные деньги и ввиду того, что они следуют совместно до утра следующего дня, просит пассажира сохранить его бумажник с деньгами; предварительно разузнает его профессию и место, куда едет пассажир. Получив согласие и пересчитав деньги, коих бывает 3–4 тысячи, вручает их пассажиру. Ночью, угостив хранителя хлороформом, похищает свой и его бумажники и передает таковые помощнику. Когда жертва делает заявление жандарму о краже, то вор, подозревая заявителя в передаче его бумажника другому лицу, обвиняет его в вымысле заявления, требуя составления протокола и указания точного адреса заявителя, угрожая возбудить против него в уголовном и гражданском порядках дело. Этот прием вора вводит в заблуждение полицию и почти никогда не уловим.

В местностях, где знают вора, кража им не совершается. Доехав до станции, куда взят билет или, если жертва слезла ранее этого места, вор возвращается к себе домой, где его ожидает помощник. Добычей делятся, смотря по уговору: исполнитель зачастую получает ²/з части, но иногда делятся поровну. Пересчитывают деньги в уборной для того, чтобы помощник, приехав домой, не обсчитал бы его исполнителя. Лучшие железнодорожные воры: Гросталь, Бабский, Гальперин, Торгов, Пшеница, Кац, Ящик и др.

В отличие от железнодорожных воров «мойщиков», совершающих кражу денег и драгоценностей, имеется другая корпорация тех же воров, прозываемых «чемоданщиками». Это такие воры, которые, разъезжая на поездах, похищают чемоданы, корзины и другие вещи, в особенности в местах скрещения поездов. Они для совершения краж никаких средств не имеют, а похищают чемоданы во время пути ночью, проходя из вагона в вагон; похищенный чемодан выбрасывают с поезда вблизи вокзала, замечая это место; при тихом ходе поезда соскакивают и, вынув содержимое в чемодане, отправляются на вокзал и, сев на встречный поезд, возвращаются обратно.

Так как железнодорожный вор по способу своей преступности весьма схож с ворами, совершающими кражу из карманов, то я считаю долгом познакомить читателей с теми приемами, которые употребляют «карманщики» при совершении краж. Прежде всего эту профессию разделю на специальности; карманщик поворовски называется «марвихер» или «ширманщик». Они суть: 1) «карманщик-брючник», 2) «пиджачник», 3) «часовщик» и 4) «чистильщик». Самое название их дает понять, кто какую совершает кражу. Из всех карманных краж самое трудноисполнимая кража из брюк и чистильщик. Есть еще одна специальность карманной кражи у дам – «дамщики» и «ридикюльщики». Первые из них, преимущественно подростки, похищают из кармана платья дам, который осторожно расстегивают, вытаскивая кошелек; в особенности легко удается вытащить кошелек, когда карман сзади платья. Вторые незаметно открывают ридикюль, похищая оттуда кошелек; эти карманщики по большей части вырывают из рук дам ридикюль. Этот способ преступления наказывается как открытое похищение или грабеж.

Карманные кражи совершаются в местах скопления народа: на ярмарках, базарах, всевозможных народных гуляньях, во время крестного хода, в церквах и [во время] разных зрелищ.

Для совершения кражи из бокового кармана пиджака или из жилета, карманщик, имея на левой руке пальто или черный шаль-платок, подходит ближе к намеченной жертве и, заслонив ей левою рукою грудь, из-под пальто или платка осторожно вытаскивает часы или, расстегнув пуговицу пиджака, похищает бумажник. Одновременно с этим ктолибо толкает жертву сзади, вследствие чего он оглядывается. Человек, толкнувший жертву, есть помощник похитителя и называется «тирщиком». Некоторые карманщики вместо пальто или шали имеют у себя в левой руке фуражку или твердую шляпу-котелок и машут ею, якобы ему жарко. Засим на время останавливается и, закрыв шляпой грудь намеченному, похищает из кармана деньги или часы. Карманщик ни палки, ни зонтика не носит.

«Карманщик» («маровихер»), как я раньше сказал, имеет своего помощника («тирщика»), хотя многие из них работают без оных. Обязанность тирщика – придавить жертву, толкнуть его или своей рукой закрыть грудь ему. В некоторых случаях карманщик передает похищенное тирщику, который тотчас исчезает, а сам продолжает находиться возле того, у которого совершил кражу.

Розыск похищенного из кармана, в особенности в местах скопления народа на общественных гуляньях, более удачный, конечно, при условии, когда полиция, а главное, сыскные агенты, позадерживают всех карманных воров и «тирщиков», явившихся на гулянье. Мне приходилось задерживать в толпе карманщиков, у которых при обыске находил по 5–6 пар разных часов и по несколько кошельков. Потерпевшие от краж всегда найдутся, и вор не останется безнаказанным. Вот полезно и даже необходимо знать в лицо карманщиков и их помощников.

Привычка к карманной краже не оставляет воров и тогда, когда они материально обеспечены. Есть такие карманные воры, которые имеют состояние в несколько тысяч рублей и всетаки продолжают свою преступную профессию, забывая то время, когда они проводили в тюрьме в заключении. К таким субъектам относятся между прочим: Иось Мильман, Шехтер, Янкель Хик, Пишоный, Бабский, Штейнберг, Волошинов, Зайчик, Купик и др. Карманщики большие любители картежной игры – на ярмарках собираются у какогонибудь своего товарища или укрывателя их и проигрываются до последнего гроша, проигрыш бывает в несколько тысяч рублей. От них нередко можно получить интересные сведения, часто выдают тех товарищей, которые неправильно рассчитываются.

Задерживать с поличным карманщиков мне приходилось очень часто, ибо я знал очень многих в лицо. Однажды я узнаю, что из Румынии в Одессу приехал карманный вор с целью побывать на «празднике цветов», устраиваемом в Александровском парке.

Рис. 18. Одесса. Александровский парк. Павильон Юго-Западной железной дороги. Дореволюционная открытка.

Одет он будет в черную шелковую рубаху, имея бриллиантовую булавку-голубок. Приодевшись в изящную пару и положив в свой бумажник газету, я отправился в парк, где была лотерея-аллегри[111]. Наряд агентов был уже послан в парк и, до моего прибытия туда, агенты успели задержать четырех карманщиков, из коих двух на месте преступления. Подходя к центру гулянья, я встретил также двух карманщиков и одного тирщика, у которых нашел по несколько часов. Все были задержаны и отправлены в ближайший участок. Войдя в помещение, где производилась аллегрия, я усмотрел одного молодого человека в цилиндре и черной шелковой рубахе. Приметы этого человека были совершенно тождественны с приметами того приезжего карманщика из Румынии, о котором мне сообщил один из воров.

Указав глазами агентам приезжего румына, якобы не замечая его, я подошел поближе к нему и на лице своем выразил увлечение раздачей выигрышей. Румын заметил мое увлечение и, осмотрев меня со всех сторон, стал ко мне почти вплотную. Публики было, кстати, очень много. Румын, сняв с головы цилиндр, опустил его так, что вся моя грудь была закрыта, ловко расстегнул мне верхнюю пуговицу пиджака и чрезвычайно осторожно начал вытаскивать мой бумажник. Присутствие его руки в моем кармане я не чувствовал, но слышал, как бумажник подвигался медленно кверху – я локтем левой руки его слегка придерживал. Когда бумажник был вытащен более чем наполовину, я схватил жулика обеими руками за его руку, которая была у меня в боковом кармане. Задержать его помогли мне мои агенты, наблюдавшие за каждым движением его. Задержанный в действительности оказался румыном, не знающим ни одного слова порусски. При личном осмотре у него найдены в кармане брюк хорошие золотые часы с цепью. Часы эти были признаны одним посетителем парка, и румын за визит в Одессу был наказан 3месячным тюремным заключением и засим, как иностранец, опороченный по суду, выслан из пределов Российской империи.

Заканчивая о карманных ворах, скажу несколько слов о новорожденной специальности этой кражи – «чистильщик».

Два коллегивора стоят на улице перед казначейством или банком в ожидании клиента. Выходит из казначейства отставной старый полковник, получивший пенсию. Один из коллег, подойдя к полковнику, говорит:

– Ваше высокоблагородие! Вы всю спину замазали мелом, не позволите ли услужить очистить вас.

– Пожалуйста, пожалуйста, голубчик! Будьте любезны! В казначействе в ожидании получения пенсии всю стенку на свою спину забрал, – сказал полковник, прося указать, где запачкана спина.

– Да вот сзади вся спина в извести или в мелу, – говорит воришка, вытирая своим рукавом спину полковника.

Последний невольно поворачивает голову назад, чтобы посмотреть, сильно ли испачкался. Во время чистки подходит к полковнику коллега-вор и, расстегнув ему пальто, осторожно похищает из кармана брюк кошелек. Полковник благодарит чистильщика за любезность, но, пройдя несколько шагов и ощупав карман, обнаруживает исчезновение кошелька с полученной пенсией. Хороший исполнитель этой кражи есть карманщик Каплитан.

Хотя карманщик тот же вор, ибо кража есть тайное похищение чужого имущества, но когда у нас совершают кражу из кармана, то мы говорим, что карманщиком вытащены часы, деньги или портсигар. Ворами мы называем тех преступников, которые совершают кражи из квартир, магазинов и разных жилых и нежилых помещений.

Воры, как и карманщики, разделяются на несколько категорий, смотря по роду их специальностей, и они суть: 1) воры, совершающие кражи из квартир, магазинов и других помещений со взломом замков и без оных в отсутствие владельцев или во время сна их, называются «скокорями», «громилами» и «раклами»; 2) воры, но преимущественно воровки, совершающие кражи из магазинов во время самой торговли в присутствии приказчиков и покупателей – «шопен-фелер»; з) вор, похищающий с крестьянских повозок провизию, товар, тулуп, свиту или выхватывающие какую-либо вещь у торговцев базара на толкучем рынке – «халомидник», «свиточник» – это все босяки; 4) воры, похищающие скот, лошадей, упряжь, экипажи – «конокрадами» или «коноводами» и 5) «ворыкошки» – это такие, которые крадут с верхних этажей через открытые балконы или окна. Они появляются в квартиру, влезая по водосточной трубе; внизу на улице ожидают «кошку» товарищи, которым он выбрасывает вещи. «Вор-кошка» всегда босым идет на преступление.

Квартирный вор-«скокор», идя с товарищами на кражи, запасается необходимыми для взлома замков и ящиков, а также для открытия дверей без взломов некоторыми инструментами, а именно:

– отмычками разных размеров, которых шесть нумеров. Отмычки употребляются для открытия входных дверей квартир и ворот, а также открытия ящиков комодов, гардеробов и конторок – в этом случае имеется целая связка малых отмычекключей с открытым сзади ключа каналом;

– долото «выдра»;

– ломик-хомка для взломов дверей, ящиков, сундуков и других. Ломик «хомка» с одного конца имеет конусообразный вид и слегка согнутый, с другой согнут в противоположную сторону и приплюснут, иногда с небольшим расщепом для выдергивания гвоздей.

Эти инструменты нужны при всяких кражах. Некоторые воры имеют с собой, кроме описанных выше инструментов, еще другие, как то:

– ручную пилу для перепиливания потолков, дверных филенок и стен;

– коловорот с разными буравами для той же цели;

– лом небольшого размера около 10 вершков и толщиной доходящий до трехкопеечной монеты. Таких ломиков бывает несколько разных величин, все они из чистой стали;

– стальной резец для резки твердых предметов, железных касс и других.

– кроме того, у некоторых имеются клещи и выбрасыватель, последний имеет вид дамских щипцов, употребляемых для завивки волос, только о двух желобах, составляющих собою трубку. Выбрасыватель употребляется для выталкивания ключа из дверей, когда таковой оставлен в замке с внутренней стороны или для открытия замка тем же ключом. Для этого злоумышленник, находясь снаружи дверей, щипцами схватывает за шляпку ключа и, сжав ключ щипцами, поворачивает его, отворяя замок; в первом случае, вытолкнув ключ, открывают замок отмычкой.

При совершении кражи, воры одного своего товарища ставят на стороже, «на цинке», два или три человека входят в помещение, причем у них имеются электрические фонари или куски стеариновых свечей. Иногда имеют своих извозчиков «блатных», т. е. таких, которые знакомы с тюремной жизнью. Похищенное сбывают за бесценок покупщикам краденого – «блатырь-каинам», продавая золотые вещи по приблизительному весу по 2 рубля [за] золотник. На драгоценные камни «блатырь-каин» говорит вору, что они поддельные. За кражу, оцененную потерпевшим в 1000 рублей, покупщик уплачивает 150–200 рублей.

Бывали случаи, что воры, прочитав в газетах стоимость похищенных вещей, в особенности бриллиантов, требовали от покупщиков доплаты и нередко инцидент оканчивался для «блатырь-каинов» печальным исходом, иногда даже смертью.

Магазинным воровкам, «шопенфелер», для совершения кражи никакие инструменты не нужны. У них приспособлено лишь только одно платье, которое внизу сшито вместе с нижней юбкою и составляет мешок; в верхней части возле пояса платье имеет разрез, служащий отверстием мешка. Зимой они носят ротонду, а летом накидкумантиль. Одеваются всегда изящно: в дорогой шляпе, в бархатных или шелковых накидках. В магазин являются в сообществе двух-трех душ, приходя разновременно. Придя в мануфактурный магазин, требуют показать штуку наилучшего бархата, шелка или кружев. Приказчик с полки достает несколько штук, обозначая цену каждого куска, но одной из покупательниц не нравится показанный кусок, [она] требует показать другие сорта. Таким образом, приказчик выкладывает на стойку несколько сортов просимого товара. В тот момент, когда приказчик, повернувшись спиной к покупательницам, достает товар с полок, воровка успевает похитить штуку шелка или бархата и, опустив таковую в свое платье, выходит, заявляя, что не находит подходящего по ее вкусу рисунка материи. Одна из оставшихся воровок покупает аршин или два шелка [и] спокойно оставляет магазин.

Халомидник, или свиточник, проделывает такие вещи: крестьянин, приехавший из деревни в город за покупками, останавливается на базаре или толкучем рынке, жена его отправляется за покупками, а он остается стеречь своих лошадей.

Зная, что воры могут стащить свиту или тулуп, крестьянин, сложив вчетверо, садится на них. К нему подходят несколько воришек-подростков и начинают заигрывать между собой, причем один из них спрашивает крестьянина, откуда он приехал и что привез для продажи. В то же время другой товарищ сдирает с [его] головы шапку и бросает на землю возле повозки. Крестьянин, растерявшись и забыв за свиту или тулуп, соскакивает за шапкой с воза. В это время воришка схватывает свиту или тулуп и убегает вовнутрь рынка, где и продает уже известным ему покупщикам краденого.

Удивительно то, что иногда крестьянин преследует убегавшего вора, но никто из публики не задержит вора, боясь мести со стороны их, а наоборот, стараются преградить путь преследователю. Халомидники чаще совершают кражи перед большими праздниками, похищая окорока, индюков и разную провизию. Попадаются эти воришки тогда, когда задерживаются с поличным, но часто за необнаружением потерпевших заявителей дела о них прекращаются.

Видов мошенничеств есть множество: получение денег из банков по подложным чекам, переводам, телеграммам; продажа резаной бумаги под видом фальшивых денег; продажа медных опилок взамен сибирского золотого песка (россыпь); продажа несуществующих имений и недвижимостей и отдача их в аренду; продажа медных монет взамен найденного клада золотых монет; подбрасывание кошелька с пробками или бумажника с газетой вместо утерянного и найденного кошелька или бумажника с деньгами и много других.

Из всех вышеприведенных видов мошенничеств я остановлюсь на самом интересном, а именно продаже якобы фальшивых кредитных билетов. Жертв этого мошенничества немало. Попадались на удочку мошенников не только простые и малообразованные люди, а лица, занимающие известное общественное положение, с хорошими средствами и с высшим образованием. Поэтому я хочу поставить в известность своих читателей и открыть глаза тем, кто пал жертвой этого ловкого и почти никогда не уловимого вида мошенничества, или же предупредить на будущее время от той приманки, которую могут предложить и уговорить агенты этого рода мошенничества.

В России фальшивых кредитных билетов в обращении нет. В 1901 году в Варшаве были задержаны сбытчики фальшивых кредиток пятисотрублевого достоинства; фабриковались они, по слухам, в Берлине. В том же году мной был задержан еврей Вайнтруб, сбывший при посредстве женщины в магазинах Кальфа и Пташникова по одной такой кредитке. Попадаются у нас поддельные серебряные и редко золотые монеты. В 1895 году я сам арестовал на Водяной балке подделывателя пятнадцатикопеечной монеты, найдя штамп и монет около 2000 штук, приготовленных из латуни. В 1901 году мной был задержан еврей, принесший ювелиру пять монет, приготовленных из меди для позолоты, монеты были пятирублевого достоинства. Установив негласное наблюдение за квартирой ювелира, мне удалось узнать место, где сохранялась часть других фальшивых монет того же достоинства. Сбытчиком оказался провизор, имевший аптекарский магазин на Дальницкой улице, в погребе у него в земле найдено 36 таких монет. Хозяин магазина успел скрыться. Привлекался к ответственности лишь тот, который был задержан с 5 монетами.

Процесс объегоривания аферистами производится так. Предположим, помещик, домовладелец или купец нуждаются в деньгах для постройки дома, для расширения своего дела, для покупки участка земли и т. п. Для приведения своих планов в исполнение необходимо достать тысяч 40–50 рублей, для чего готов даже заложить имение или свою торговлю. Нередко встречаем в газетах такое объявление: «Нужны под верную закладную имения деньги 40 000 рублей с уплатой 10 % годовых, адрес тамто». В одно прекрасное время к помещику, нуждающемуся в деньгах, является прилично одетый еврей и заявляет о том, что слышал [о том, что помещику] необходимы 40 000 рублей под залог имения. Он же предлагает более выгодную комбинацию без заклада имущества и всякого риска. При этом, назвав себя главным представителем по сбыту фальшивых кредиток из Лондона, предлагает ему приобрести за 10 000 рублей на 40 000 фальшивых рублей, ручаясь за доброкачественность кредиток и уверяя, что без всякой боязни и опасности можно сбыть их в банках, казначействах и других казенных учреждениях. При этом напоминает, что в Японии и в Китае масса таких фальшивых русских кредиток выпущено во время войны и что таковые в обращении. Засим, достав из своего бумажника несколько новых кредиток трехрублевого достоинства, говорит помещику, что они фальшивые. Покупатель внимательно рассматривает их, сравнивая с кредитками того же достоинства, имеющимися у него, и, находя только разницу в цвете (мнимо-фальшивая немного бледнее), приходит в восторг. Оставив у себя несколько таких кредиток, покупатель заявляет продавцу, что он желает лично убедиться в доброкачественности кредиток и сбыте их, прося пожаловать к нему через несколько дней. Помещик, приехав в город, делает покупки, расплачиваясь бумажками, полученными от афериста.

Цвет кредиток теряется вследствие того, что аферистом приготовляется жидкость, состоящая из чистой воды с примесью 5 % соды и нескольких капель нашатырного спирта. Новая настоящая кредитка при погружении в такую жидкость бледнеет, теряя немного цвет; достав кредитку из жидкости, слегка просушивают ее и кладут под пресс. Высохшая кредитка получается совершенно новая, но только бледнее обыкновенной.

Соблазна немало. Покупатель, убедившись в годности фальшивых бумажек, ждет с нетерпением продавца. Дня через четыре после первого визита вновь является продавец. Помещик принимает его у себя в кабинете, запрещая кому-либо туда заходить.

– Скажите, пожалуйста, где приготовляются эти кредитки и при каких обстоятельствах производится провоз через границу, – обращаясь к гостю, спрашивает хозяин.

Аферист, заранее предвидя подобный вопрос, вынув из своего кармана портсигар и достав сигару, предлагает закурить покупателю, говоря, что она настоящая гаванская сигара. Покупатель, поблагодарив за любезность, закуривает ее. Когда было выкурено с четверть сигары, аферист просит сломать сигару, тот ломает и, к удивлению своему, находит двадцатипятирублевку.

– Вот как нам Лондон пересылает фальшивые деньги, – с самодовольной улыбкой заявляет продавец.

– Кредитка эта годна к употреблению?

– Потрудитесь испытать и не угодно ли вам еще несколько 3рублевок, – предлагает продавец, доставая из бумажника штук десять таких бумажек.

Покупатель просит приготовить ему 40 000, предлагая за них 10 000 рублей. Продавец соглашается, заявляя, что через неделю приедет к нему. Помещик опять делает покупки, расплачиваясь фальшивыми кредитками, сплавив первоначально двадцатипятирублевку, извлеченную из сигары. Приходит к неизменному убеждению, что кредитки годны к употреблению. Строя себе воздушные замки, заявляет своей жене по секрету, что ему предстоит разбогатеть сразу на 30 000 [рублей] и что впоследствии [он] сделается миллионером.

В назначенный срок приезжает к помещику продавец и заявляет о том, что заказ в Лондоне уже для него сделан по телеграфу, что транспорт будет доставлен через 10 дней и что ему необходим задаток в 1/3 часть условленной суммы, при этом предлагает покупателю сделать письменное условие в том, что он приобретает за 10 000 рублей 40 000 фальшивых денег и что 4000 рублей задаточной суммы внесено.

От такого рода расписок многие отказываются, но продавец иначе не соглашается; расписка аферисту нужна для того, чтобы иметь покупателя в своих руках, на случай, если покупатель задумает возбудить против него какоелибо другое обвинение, например грабеж.

Покупатель соглашается сделать условие, сознавая, что ни одна из сторон не может предъявить это условие в суд. Получив 4000 рублей и расписку, продавец кладет их в карман и, доставая оттуда записную книгу и цветной карандаш, чтото записывает в ней.

– Нравится ли вам этот карандаш? – спрашивает продавец.

– Обыкновенный карандаш, красный и синий.

– Нет, не обыкновенный, попробуйте сломать его!

Покупатель ломает карандаш и там находит свернутую в трубку двадцатипятирублевку.

– И таким способом провозим мы из-за границы деньги.

Покупатель оставляет эту кредитку, а продавец, уезжая от помещика, говорит, что за получением денег ему, покупателю, нужно будет выехать в другой город, назначив, например, Курск, и чтобы через 10 дней быть в Курске с остальными 6000 рублей.

За неделю до срока продавец, проживая, положим, в Екатеринославе, дает телеграмму покупателю, живущему в Риге, следующего содержания:

«Рига, Морская 17, такому-то. Товар к сроку будет готов, приготовьте 6 вагонов пшеницы, 11 числа буду Курске. Яков».

На другой день опять он телеграфирует в Ригу:

«Товар на пароходе вследствие аварии погиб, сегодня выезжаю Ригу, встречайте. Яков».

Приезжает в Ригу Яков, его встречает помещик. Отправляются они в ресторан, где занимают отдельный кабинет.

– Желая остаться в глазах ваших честным человеком, я приехал сообщить, что транспорт, высланный из Лондона, на границе перехвачен, ибо деньги были помещены в ящик с двумя днами, что было обнаружено во время досмотра, а потому, ввиду того что к сроку, обязанному распискою, не смогу доставить деньги, возвращаю вам обратно задаток в 4000 рублей, – заявляет Яков.

– А я, согласно вашей телеграмме, приготовил вам остальные 6 тысяч рублей. Когда же я смогу приобрести условленные деньги? – спрашивает помещик.

– Не ранее 10 дней.

– В таком случае позвольте обратно задаток и приготовьте мне 40 тысяч рублей.

Аферисту нужно было знать, имеет ли покупатель 6000 рублей и может ли явиться он в Курск за получением денег. Назначив покупателю день вручения денег и приняв от него задаток в 4000 рублей, продавец выезжает.

За три дня до срока Яков телеграфирует помещику о выезде в Курск.

Взяв с собою 6000 рублей, помещик выезжает в Курск, на вокзале его встречает Яков и представляет ему какого-то иностранца-старика, плохо говорящего по-русски.

– Это главный агент из Лондона, – говорит Яков, приглашая покупателя к себе в гостиницу за приемом денег.

Приезжают втроем в гостиницу. Яков, осмотрев коридор, запирает на ключ свой номер и опускает занавес окна. Засим, достав из-под кровати ящик, начинает пересчитывать деньги. Покупатель внимательно следит за каждым движением Якова. Вдруг кто-то постучался в дверь их номера, все пришли в ужас. Ящик с деньгами быстро подсунули под кровать. Явилась мысль, не полиция ли это? Яков подходит к двери, открывает ее немного и, увидя какого-то человека, спрашивает, что ему нужно?

– Виноват, здесь квартирует Новаковский?

– Спросите у швейцара и не беспокойте жильцов, – возразил Яков, захлопнув дверь.

– Я сильно испугался, предполагая, что полиция проверяет жильцов гостиницы. Вдруг вздумает произвести обыск и найдет у меня такую массу денег, да еще в ящике, наверное, забрали бы и заподозрили бы меня в краже их. О том, что они фальшивые, я нисколько не беспокоился, потому что они не за одним номером и подделка их бесподобная, – дрожа, заявил Яков.

Успокоившись и выпив стакан воды, он вытащил ящик из-под кровати и продолжает пересчет денег. Все они были трехрублевого достоинства в пачках по сто кредиток. Каждая такая пачка была обернута прозрачной клеенкой, употребляемой для компрессов. Получив с покупателя остальные 6 000 рублей, Яков, закупорив ящик, обмотал его рогожей и завязал веревкой.

Время отхода поезда в Ригу приближалось. Яков совместно с покупателем взял ящик с деньгами и, сев с ним на одном извозчике, поехал на вокзал. Подозвав носильщика, громко сказал ему:

– Багаж в Ригу.

Поезд был уже на вокзале. Покупатель стоял и наблюдал за Яковом и носильщиком. Яков, возвращаясь к покупателю, вручает ему багажную квитанцию и при добрых пожеланиях и скорой встрече покупатель уезжает.

Приехав в Ригу и получив багаж-ящик, помещик отправляется к себе в имение. Багаж приказывает внести в спальню. Ночью, когда все уснули, помещик при жене вскрывает ящик и видит, что в ящике не деньги, которые были помещены в его присутствии, а табак-махорка. Тогда он только соображает, что сделался жертвой шантажа.

Возбудить преследование потерпевший не может, во-первых, потому, что не знает, против кого предъявить обвинение, не зная настоящей фамилии и адреса продавца; и во-вторых, возбудить дело – значит опозорить себя, принимая в соображение расписку.

Не сомневаюсь, что читатели выразят свое удивление по поводу того, каким образом мнимо-фальшивые деньги отсчитывались при покупателе, зорко следившим за каждым движением продавца, при нем же закупоривали ящик, обвертывали рогожей и сдали в багаж на вокзале, и вместо этого ящика получился другой ящик с махоркой.

До приезда помещика в Курск было приготовлено два совершенно одинаковых ящика, один был с махоркой сдан багажом в Ригу. Человек, постучавший в дверь номера во время пересчета денег вручил Якову багажную квитанцию, а другой ящик с резаной бумагой и наклеенными на ней трехрублевыми кредитками, привезенный покупателем, был сдан багажом в Орел. Яков, отправляя багаж, обменял квитанции и с поездом, которым выехал покупатель, отправился доверенный Якова в Орел за получением багажа, ибо в этом ящике, на резаной бумаге, на каждой пачке наклеены по две кредитки трехрублевого достоинства, коих было на сумму до 600 рублей.

Вышеописанный случай редко повторим, но аферисты, дабы взять деньги с того же самого покупателя во второй раз, в первом случае поступают так: на станции прибытия покупателя аферист телеграфирует своему товарищу, выехавшему в город, где живет покупатель, и ожидающему возвращения его о том, что похищен ящик с табаком, отправленный в Ригу багажом. По прибытии поезда с покупателем в Ригу товарищ Якова предъявляет жандарму телеграмму и просит задержать ящик как краденый. Жандарм, подойдя к багажному вагону, осматривает багаж и, найдя ящик, приказывает отнести его в контору. Покупатель, видя жандарма, арестовавшего его багаж, моментально исчезает. Аферист, явившись во второй раз к покупателю, говорит, что жандарм, разыскивая оружие, задержал и ящик с деньгами, и затем проделывает со своею жертвой ту же операцию.

У аферистов имеется помощник, называемый наводчиком. Последней иногда бывает одна из жертв шантажа. Наводчик, перейдя на сторону афериста, уговаривает своего соседа или товарища купить фальшивые деньги, соглашаясь сделать покупку совместно пополам. Когда накроют жертву, наводчику возвращают внесенную им часть денег и платят до 40 % из той суммы, которую получили от покупателя. Привлечь афериста к ответственности весьма трудно, ибо потерпевший никогда не признается в покупке фальшивых денег. Мне удалось лишь один раз задержать афериста, грузина Петра Шартаву, который накрыл одного помещика на 2000 рублей. Шартава [был] приговорен на 2 месяца в тюрьму. Раньше закон за этот шантаж не наказывал, и аферисты работали открыто, не боясь преследований. С 1893 года шантаж этот наказывается законом.

Спекуляция с этими опилками производится теми же аферистами, которые продают резаную бумагу под видом фальшивых денег. Вывоз золотого сибирского песка (россыпи) запрещен. Этим воспользовались аферисты и, приготовив из меди мелкие опилки, продают их за россыпь. Для этого из нескольких золотых монет они приготовляют такие же опилки. Найдя покупателя, предлагают ему приобрести за 3 рубля золотник сибирского золотого песка. Песок этот 94-й пробы, и в продаже золото такой пробы ценится по 7–8 рублей за золотник. Получив согласие покупателя на приобретение этого песка, продавец показывает ему пробу, вручив ему опилки из золотых монет. Покупатель отправляется к ювелиру, просит его сделать с этих опилок сплав и узнать пробу сплава. В пробирную палату идет вместе с ювелиром. Убедившись, что золото 94-й пробы, покупатель отправляется к аферисту и уславливается за плату, заказывая песку фунтов пятнадцать, причем просит продавца дать ему еще пробу. Продавец опять вручает покупателю опилки из золотых монет (золотников 5–6), при этом ему показывает небольшой замшевый мешок, набитый опилками. Покупатель опять через ювелира узнает пробу опилок и цену такого золота. Убедившись, что россыпь 94-й пробы, покупатель соглашается приобрести 15 фунтов и платит по расчету три рубля за золотник 4320 рублей, при этом получает мешок с опилками. Так как законом воспрещена продажа сибирского песка, то покупатель предполагает делать сплавы частями и, взяв часть купленных опилок, золотников тридцать, отправляется к ювелиру, которого просит сплавить. Полученный сплав относит лично в пробирную палату, где ему сообщают, что принесенный им сплав есть кусок меди. Афериста, конечно, и след простыл. Специалистом по продаже этого песка на юге России считается еврей Коранский, прозванный Койроном. Он успел в Одессе приобрести даже недвижимость, благодаря тому, что накрыл одного помещика на 12 000 рублей.

Продажа монет медных взамен золотого клада производится при следующих обстоятельствах. Аферист приготовляет монеты – для этого однокопеечные монеты обкладывает песком и заливает клеем, а затем обливает купоросом, вследствие чего круглая монета скрывается в песке, покрытом зеленой окисью, якобы монета эта долго пролежала в земле. Так же проделывают с золотыми монетами – турецкими лирами, превращая их в такие же окисленные монеты. Продавец – преимущественно иностранец, персиянин или турок. Большими охотниками покупать клады является духовенство, в особенности монахи. За турецкую лиру при размене на русские деньги платят более восьми рублей. Продавец предлагает приобрести каждую монету по три рубля, говоря, что, живя за границей, где имеет клочок земли, при постройке дома он натолкнулся на клад в громадном количестве и, боясь, чтобы место, где обнаружен клад, не перешло бы правительству, он решил частями вывозить в Россию и продавать по самой дешевой цене, при этом вручает покупателю-монаху несколько окисленных турецких лир. По уходе продавца покупатель очищает монету от окиси и песка и, найдя внутри турецкую лиру, меняет в банкирской конторе, получая за каждую монету более восьми рублей. Условившись приобрести таких монет на несколько тысяч, покупатель приказывает приготовить их. Продавец соглашается и вручает мешочек с монетами, но только не с турецкими лирами, а с копеечными монетами. Ловким продавцом в Одессе считается персиянин-старик Расул Ромазан, который, накрыв одного монаха на 2500 рублей, попался на месте преступления, за что и отсидел 6 месяцев в тюрьме.

Подбрасыватели кошельков или бумажников – «счастливчики», «бугайчики», «подкидчики» – выжидают жертву свою возле банков, сберегательных касс, казначейств и обманывают более темный народ: крестьян, прислуг и т. п.

Заметив, что из банка вышла женщина, прятавшая за пазуху деньги, один из мошенников, сидевший возле банка, поравнявшись с намеченной жертвою, следует с нею почти рядом. Товарищ его, идя в нескольких шагах впереди ее и, двигаясь в одном направлении с женщиной, незаметно роняет кошелек, в котором находятся пробки, пломбы, пуговицы и т. д. Женщина, заметив кошелек, подымает и прячет за пазуху. В это время идущий с нею рядом аферист заявляет ей, что «пополам». Через несколько минут возвращается обратно уронивший кошелек и, подойдя к женщине, спрашивает ее, не подняла ли она кошелек с деньгами. Аферист, сказавший «пополам», жестом показывает дать отрицательный ответ, что она и заявляет. Тогда утерявший кошелек обыскивает женщину (его товарищ при этом помогает обыскивать жертву) и, найдя у нее и свой кошелек, и ее деньги, вытаскивает [их] из-за пазухи, а затем якобы оставляет у себя только свой кошелек, а ее деньги якобы возвращает за пазуху. Но в действительности он ей оставляет свой кошелек и, взяв ее деньги себе, скрывается.

В Одессе подкидчиками считаются Клубис, Сидоренко, Томаш и другие. В Харькове подкидчик называется «бугайщиком»; потерпевший, когда его накрывают аферисты, кричит как бугай, а поэтому и говорят, что деньги взяты «на бугая», «на подкидку».

Есть еще один способ мошенничества, основанный на ловкости рук: размен мелкой серебряной монеты на кредитки. Мошенник этот называется «клопарем». Он, стоя на улице, предлагает кому-либо мелочь обменять на бумажки, говоря, что у него много мелкого серебра и, когда найдется желающий, то он так ловко отсчитывает по двугривенному в руку меняльщика, бросая их со звоном и считая пять таких монет на рубль, что меняльщик не замечает, что вместо 5 монет у него только 4; пятую монету «клопарь» оставляет между пальцами.

Эти мошенники, имея у себя рублей триста сторублевыми кредитками, заходят в большой магазин и просят разменять на золото пятирублевого достоинства. Получив три стопки по 100 рублей, аферист выходит из магазина и немедленно возвращается обратно в тот же магазин, прося обменять те же самые 300 рублей на <золото> десятирублевого достоинства. Кассир, видя обложку своих денег, оставляет у себя 3 стопки, вручает просителю одну стопку в 300 рублей. Большие магазины, получая деньги из банка, который выдает золотую монету в зеленых или синих обложках и на коих печатаются 100 рублей или 300 рублей, сохраняют эти деньги стопками, расходуя по мере надобности. «Клопарь», приготовив стопку из гривенников и получив три стопки по 100 рублей золотом, наскоро одну такую стопку разворачивает и в ту же обертку помещает гривенники, делая стопку одинакового размера со стопкой с действительными золотыми пятирублевого достоинства монетами в 100 рублей и таковую вручает с остальными двумя стопками в 200 рублей, прося обменять на монеты десятирублевого достоинства. Обнаруживается проделка мошенника при вечерней проверке кассы.

В магазине Пташникова было совершено такого рода мошенничество, и кассир, осмотревший фотографические карточки в сыскном отделении, опознал одного афериста, который, будучи мной задержан, сознался в мошенничестве, за что и был приговорен к трехмесячному тюремному заключению.

Конокрады почти все, за редким исключением, разбойники и даже убийцы. Уезжая на преступления, они вооружаются, взяв с собою револьвер, ножи, топор и лом-хомку, некоторые имеют с собою веревочные арканы для ловли лошадей в поле. Ломик употребляется для взлома запоров и замков как конюшен, так равно замков на путах лошадей. Задержание конокрада сопряжено с большим риском для жизни. В редких случаях они сдаются без сопротивлений – при преследовании отстреливаются и часто довольно удачно. Поймав конокрада, крестьяне, а в особенности немцы-колонисты, устраивают над ним самосуды, избивая до полусмерти. Немцы весьма редко выпустят конокрада живым, они его убивают и тут же закапывают в землю. Конокрад исчезает бесследно. Немец никогда не выдаст своих коллег, убивших конокрада. Вот почему в колониях, населенных немцами, почти никогда не бывает краж лошадей, и конокрады, зная о нахождении в известном месте немецкой колонии, объезжают таковую, оставляя ее в нескольких верстах от себя. Конокрады преимущественно русские, цыгане, молдаване и редко евреи, но покупщики краденого скота и лошадей исключительно евреи. Эти последние зачастую сообщают хорошие сведения о конокрадах и о совершенных ими преступлениях. Никакой покупщик «блатырь-каин» не купит от конокрада, не узнавши, каким путем добыто похищенное. Конокрад, продавая похищенное, указывает место похищения лошадей и все обстоятельства, сопровождавшие это хищение, и если совершено убийство, то он сознается «блатырь-каин» и в этом. Сознание конокрада необходимо для покупщика для того, чтобы он не направился бы с похищенным в ту самую местность, где совершено похищение или убийство. Кроме покупщиков краденого, иногда сообщают сведения о приведенных в дом краденых лошадях и жильцы того дома.

Однажды я узнал, что в один двор на Косвенной улице приведены ночью тройка лошадей и фургон. Отправившись туда, я застал известных мне «блатырь-каиновконокрадов»: Соколовского, Весбейна и Рехтмана. Все три переводчика осматривали лошадей, определяя цену их «на блат», т. е. как краденое. Самого конокрада мне не удалось задержать, но покупщики понесли заслуженную кару – год тюремного заключения.

В 1901 году в 10 верстах от Тирасполя в канаве [был] обнаружен труп убитого кучера местного земского начальника. Полицейским дознанием выяснено, что кучер, выехав в шарабане, запряженном четверкой молодых кобылиц вороной масти на вокзал за своим господином, был встречен конокрадами и убит ими, причем весь выезд был похищен. Он оценивался в 1500 рублей.

Я не знал еще об этом случае. Ко мне явился становой пристав Тираспольского уезда того района, где [были] совершены убийство кучера и ограбление. Рассказав все детали этого происшествия, [он] просил меня оказать содействие в розыске убийц и всего похищенного, при этом предложил свои услуги в помощь, говоря, что им установлено фактически, что убийцы направились в сторону Одессы.

– За предложение помочь мне приношу вам искреннюю благодарность, но принципиально я избегаю в таких серьезных розысках, как убийство с целью грабежа, несомненно, совершенное конокрадами, в содействии уездной полиции. Ваше нахождение в городе может только помешать успеху розыска. Товарищи злоумышленников не замедлят сообщить им о вашем присутствии в нашем городе, и тем выяснится, что направление убийц установлено. Поезжайте домой и ждите утешительного результата. На месте разыщите свидетелей, видевших в лицо убийц во время следования их в шарабане земского начальника, – сказал я становому.

После отъезда станового я немедленно отправился к одному коноводу, изредка сообщавшему мне некоторые сведения о своих товарищах, просил его содействия: понюхать между «блатными» порочного поведения, кто бы мог совершить убийство кучера возле Тирасполя и кому сбыты четыре вороные кобылицы. При этом, в виде задатка за услугу, вручил ему красный билет (10 рублей), обещая в случае успеха еще 40 рублей.

Заручившись обещанием и не ограничиваясь им, я поехал к одному евреюблатырь-каину и, рассказав ему про случай убийства и описав приметы ограбленного шарабана и лошадей, просил во что бы ни стало разузнать виновников этого преступления и сообщить местонахождение их.

– Хотя вам, ваше высокоблагородие, не следовало бы говорить, помня те три с половиной года арестантских рот, которые вы мне подарили, и за тот черствый кусок черного хлеба, которым питалась моя семья, но, зная вас все-таки за доброго человека и надеясь, что кроме бога и нас двух никто не будет знать, скажу вам: лошади, четыре молоденьких кобылички, у цыгана Сережки в городе Николаеве. Вчера ко мне заходил один парень, фамилию его не знаю, но прозывают его Марком Скороходом. Предлагал он мне купить эти кобылки, они стояли на Пересыпи в заезжем дворе. Я был там и видел шарабан и лошадок, они породистые, кровные и страшно были загнаны. Там я видел сожительницу Марка и еще какого-то парня, похожего на цыгана. Запросил Марк с меня 600 рублей. Я отказался от покупки. Он заявил, что цыган Сережка купит у него. Где живет Сережка, я не знаю, но знаю, что в Николаеве, – пояснил мне покупщик краденых лошадей.

Тотчас же отправился я вторично к тому же коноводу, который обещал мне содействовать в поимке преступников, и спросил его, не знает ли он коновода Марка Скорохода и местожительство цыгана Сережки.

– Как не знать, сожительница Марка, Танька – племянница моей жены. Он, подлец, сманул честную девочку, еще дитя, и увез куда-то. Никак не могли разыскать ее. Счастье его, что он не попался мне в руки, живым не выскочил бы. У меня есть и фотография Марка. Адрес Сережки я знаю и готов вам указать, лишь бы найти Марка и Таньку.

Приняв от него фотографическую карточку Марка и согласившись вместе выехать в Николаев, я отправился в сыскное отделение, дабы приготовить в дорогу хороших четырех агентов, и в тот же вечер пароходом выехал в Николаев. Туда мы прибыли около 4 часов утра.

С пристани все шесть человек по указанию конокрада отправились к дому, где жил цыган Сережка. Ворота были заперты, пришлось перелазить через высокий забор. К счастью, во дворе не было собак. Указчик куда-то исчез. Не заходя в квартиру цыгана, я вначале осмотрел сараи и конюшни и в одной из конюшен обнаружил четырех вороных молодых кобылиц, здесь же невдалеке находился и шарабан.

Оставив агента возле лошадей, я с остальными подошел к двери квартиры цыгана и постучался. Дверь открыл сам Сережка. Замечательно то, что цыган даже не спросил через дверь, кто стучится, а открыл ее, как будто бы знал, кому отворяет дверь. Надо знать, что «блатырь-каины» в редких случаях спрашивают, кто стучится – этим пользуется полиция, заставая все врасплох.

Войдя в первую комнату, я усмотрел спящими на полу двух мужчин и молодую девицу. Не разбудив их, я произвел осмотр их одежды, причем нашел у каждого по револьверу и финскому ножу. Под подушкой нашел по кошельку с несколькими рублями. Я разбудил спавших и спросил, откуда они прибыли. Один из них, оказавшийся впоследствии Марком Яковенко, ответил, что приехал из Херсона, где имеет собственную землю и дом. На мой вопрос, кому принадлежат шарабан и четыре лошадки, Яковенко заявил, что его собственные и куплены им вчера у неизвестного человека за 600 рублей, и что весь выезд он предполагает продать цыгану, заработав лишь 50 рублей. Сам же занимается барышничеством на конных рынках. Одновременно с задержанием Яковенко, его сожительницы и товарища была запряжена в шарабан четверка кобылиц, и я вместе с арестованными поехал к пристани с целью выезда в Одессу. На пароходе во время пути мои агенты беседовали с задержанными, желая добиться сознания; о случае убийства кучера им приказано [было] не говорить ни слова. В Одессе никто из задержанных не желал сознаться в убийстве, несмотря на то что я проводил с каждым обвиняемым по несколько часов.

Ввиду упорства арестованных я опять отправился к тому еврею, который сообщил о них сведения, и просил его сказать мне, не рассказывал ли обвиняемый подробности убийства.

– Нет, не говорил ничего, только сказал, что сожительница была переодета мужчиной, – заявил мне еврей.

Этого обстоятельства мне было совершенно достаточно, чтобы добиться сознания одной хотя [бы] Таньки. Когда я вызвал Таньку для допроса и, сказав ей о том, что Яковенко сознался в убийстве кучера, указав, что она была одета мужчиной, обвиняемая, после некоторой паузы, рассказала подробно, при каких обстоятельствах совершено было убийство:

– Шли мы втроем из Тирасполя в Одессу. Пройдя верст восемь, нас нагнал порожный шарабан. Товарищ Марка Максим попросил кучера подвезти нас. Кучер согласился. Мы заняли места сзади кучера, где вообще садятся господа. Не проехав и версты, как Максим, имевший при себе револьвер, нанес удар по затылку кучеру, от которого последний свалился с козел в левую сторону экипажа. Марк, сняв с себя ремень и затянув им шею кучера, стащил его при помощи Максима с шарабана и бросил в канаву. Я сильно испугалась. Марк, взяв вожжи, погнал лошадей. Я действительно была переодета в костюм Марка.

Остальным обвиняемым не оставалось ничего более, как повиниться в преступлении. Задержанный Максим оказался старым конокрадом, фамилия его Григорьев. Все обвиняемые присуждены на 12 лет к каторжным работам. Потерпевший, земский начальник, получил обратно все похищенное.

Беглые из разных мест заключений и ссылок, а также преступники, которые разыскиваются судом или полицией, беглые солдаты-дезертиры, уклонившиеся от исполнения воинской повинности и вообще лица, лишенные прав, желая скрыть свое прошлое, приобретают подложный документ, назвавшись вымышленной фамилией. Будучи задерживаемы за преступление, они судятся как за первое совершенное преступное деяние и тем скрывают свои старые грешки. Если личность задержанного покажется полиции сомнительной, то она проверяет его документ, высылая фотографическую карточку задержанного вместе с паспортом в места приписок, и тогда только устанавливается подложность документа.

Однажды мне попался в руки билет, выданный Ольвиопольским[112] мещанским старостой на имя Файнштейна, явленный из дома Родоконаки. Осмотрев этот документ, я по характеру почерка пришел к заключению, что подписи писаря и старосты написаны одной рукой, только подпись старосты искаженным почерком. Взяв этот документ, я отправился в квартиру Файнштейна, жившего в нижнем этаже. Придя к нему, я спросил находившегося там еврея:

– Могу ли я видеть господина Файнштейна?

– Это я, что вам угодно? – отвечает еврей.

– Как, вы Файнштейн? Я ведь знаю вас более десяти лет за господина Гольдфайна! – возразил я ему.

Он предполагал, что, не видя его лет семь, я его не узнал – [ведь] Гольдфайн отпустил бороду, тогда как ранее никогда ее не носил.

– Расскажите мне, при каких обстоятельствах вами приобретен подложный документ и кто его написал? Я со своей стороны постараюсь поддержать вас и все меры приму к тому, чтобы вы понесли ничтожное наказание по суду за проживательство по чужому виду (977 ст. ул.), не свыше 3–4 дней ареста, – сказал я Гольдфайну.

– Отлично! Дайте мне слово, что вы выгородите меня, и я устрою так, что тот самый писец, который мне написал документ, напишет и вам.

Гольдфайна я пригласил с собой, чтобы переодеться и взять одного молодца-городового и затем приступить к «сеансу».

Я и городовой Ладыженский переоделись крестьянами и отправились с Гольдфайном в его квартиру, последний послал жену свою за «писателем», а мы в это время стали обсуждать план наших действий.

Около 11 часов утра в квартиру Гольдфайна появляется еврей, которого хозяин квартиры знакомит с нами. Еврей спрашивает меня, чем он может быть полезным? В ответ на это я, указывая на Ладыженского, говорю ему, что мы [с ним] товарищи, приехали в Одессу из Нерчинска, куда были сосланы в каторжные работы за святотатство и оттуда бежали, не имея никакого письменного вида. И, будучи знакомы с Файнштейном, просили его указать нам такого человека, который мог бы снабдить нас фальшивым документом.

– Хорошо! Документы будут такие, что сможете смело заявить их в полицию, как [и заявляет свой] господин Файнштейн. За каждый документ придется вам уплатить по 25 рублей».

– Это немного дорого для нас, мы за два документа согласны дать вам 25 рублей.

Долго раздумывал еврей. Наконец, согласился написать за 30 рублей. Затем, обращаясь к жене хозяина, просил ее съездить в казначейство и купить два гербовых листа бумаги по 60 копеек лист.

– Теперь я схожу за печатью, которая у меня хранится за большим вокзалом, на Лагерной улице, а вы, господин Файнштейн, приготовьте закусочку и немного крепкой водки, – сказал еврей и вышел из квартиры.

Наскоро переменившись с Ладыженским пальто, я выскочил через окно на улицу и издали стал следить за евреем. Оказывается, что он пошел в совершенно противоположную от большого вокзала сторону, направляясь к Екатерининской улице. По пути несколько раз останавливался и оглядывался; вошел он в дом № 100 по Екатерининской улице в квартиру, помещающуюся против ворот.

Убедившись в месте нахождения печати, я, сев на извозчика, подъехал к квартире Гольдфайна, где вновь обменялся с Ладыженским пальто. Пришлось ожидать «писателя» более часа. Наконец, является он и извиняется за задержку, говоря, что пришлось идти к большому вокзалу пешком ([мол,] суббота, еврейским законом воспрещается езда).

– Прежде чем приступить к работе, нужно подкрепиться, – сказал еврей, наливая большую рюмку водки и выпив ее.

Гербовая бумага лежала уже на столе. Закусив и выпив еще две рюмки водки, еврей начал писать.

Я лично никаких спиртных напитков никогда не употреблял. Это я считаю небольшим недостатком сыскного агента, но я свою рюмку незаметно подставлял Ладыженскому, который выручал меня в этом отношении.

Еврей, обращаясь ко мне, спрашивает:

– Кому первому начать писать документ?

Я ответил, что для меня безразлично.

– Пишите товарищу.

В виде предисловия, еврей знакомит нас с Овидиополем, разъясняя, какой губернии и уезда этот город и какой уезд в соседстве с ним. Спросив Ладыженского, на чье имя желает он иметь паспорт и сколько ему лет, приступает к делу.

Ладыженский просит написать документ на имя, якобы его товарища, крестьянина Киевской губ. Филиппа Ладыженского, назвав свою настоящую фамилию и имя.

Еврей делает надпись «Билет» и засим выполняет весь текст годового паспорта, наверху паспорта делает надпись, что «за неимением паспортного бланка билет пишется на гербовой бумаге». Окончив текст, год и число выдачи билета, еврей, взяв перо в левую руку, подписывает фамилию старосты, говоря, что старосты малограмотны, а затем правой рукой делает подпись писаря.

Вынув из кармана жестяную коробку, где помещалась печать, он заявляет, что перед таким тяжелым делом, как приложение казенной печати, нужно выпить и тут же, выпивая рюмку водки, прикладывает печать и вручает билет Ладыженскому с пожеланием наилучшего.

Для меня было совершенно достаточно одного подложного паспорта и поддельной печати Ольвиопольскаго мещанского старосты и, открыв «писателю», кто я, потребовал назвать его фамилию и указать квартиру, где хранилась печать, отобранная у него.

Еврей в страшном испуге назвался Гатовым и заявил, что печать была закопана в земле, возле вокзала.

– Нет, друг мой! Я перехитрил вас, поедем со мною и я вам укажу, где хранилась печать, – заявил я Гатову.

Приехав к дому под № 100 по Екатерининской улице, я вошел с Гатовым и Ладыженским в ту самую квартиру, куда заходил час тому назад Гатов. Квартира эта оказалась известного уже мне за сбытчика фальшивых паспортов Дувида Латмана, кличка коего «Дувид-мещан». Квартирохозяин, старик лет 60, лежал на кровати больной, жена его находилась возле колыбели их внука. Пригласив двух понятых, я приступил к обыску. При личном осмотре жены Латмана в чулке я нашел два вытравленных паспортных бланка, а в колыбели под грудным ребенком три новых паспортных бланка, причем на одном была печать Виленского мещанского старосты, на другом Конвалишского[113] мещанского старосты и на третьем Ольвиопольского мещанского старосты. Дальнейшим обыском ничего более не найдено, но я был убежден, что тут же, в квартире, должны быть и те печати, которые оказались на бланках. Заметив щель в полу, я рискнул вырубить доску пола, но безрезультатно. Искать было негде, все уголки обшарил. Остались неосмотренными только одни цветы, находившиеся на окнах. Появилась мысль, не поискать ли в вазонах. Решил утвердительно, подхожу к первому вазону, беру его в руки и осматриваю землю. В это время жена Латмана возвышенным голосом заявляет претензию за порчу цветов, угрожая жаловаться моему начальству. Подобное возражение меня взволновало, и я вытащил цветок с корнем, но ничего там не нашел. Проделывая ту же комбинацию и с другим цветком, я обнаружил под землею две мраморные небольшие плитки: на одной была выгравирована печать Виленской мещанской управы, а на другой Конвалишской мещанской управы. При дальнейшем осмотре остальных цветков я обнаружил еще печать Одесской городской управы и две мраморные плитки с изображением только окружностей, очевидно, приготовленных для печатей.

Господа Латман и Гатов в продолжение трех с половиной лет были «хозяевами» арестантских рот.

Проницательность, находчивость, смелость и быстрая сообразительность, как я раньше сказал, дают возможность успешно произвести розыск.

Проходя вечером по одной из глухих улиц в Одессе, а именно по Средней, я на ливаде[114] в стороне от дороги, заметив два папиросных огонька, быстро направился к ним, забыв даже, что вооружение мое состояло из небольшой только шашки. Найдя там двух мужчин, я схватил их за воротники с целью ареста, но один, бывший в левой руке, успел вырваться, а второй, ударив меня чемто твердым по руке, также вырвался, оставив у меня часть рубахи, жилета и пиджака.

Поведение этих двух субъектов меня страшно возмутило, и я решил во что бы ни стало преследовать их. Погнавшись за ними по рвам, канавам и балкам, я потерял их след. Попавшаяся мне навстречу женщина указала направление двух бежавших, говоря, что они побежали к стороне Бугаевки. Я ускорил свой путь и по дороге, найдя городового, узнал дальнейшее следование. Городовой доложил мне, что он хотел задержать бежавших людей, но они ему заявили, что гонятся за извозчиком, увезшим их вещи. С городовым я побежал вдогонку, заглядывая по пути в пивные и рестораны. Будучи сильно утомленным и придя к заключению о потере следа, я в конце улицы присел отдохнуть, в то же время сделал выговор городовому за несообразительность по отношению бежавших двух лиц. Рассказывая городовому инцидент с теми субъектами, я услышал вблизи себя мужской смех и разговор; в 50 шагах от себя я заметил сидевших на траве спинами ко мне двух мужчин. Указав жестом городовому, я с ним осторожно стал приближаться, и когда был в 15 шагах от них, то они, заметив нас, бросились бежать в разные стороны. Я погнался за одним, а городовой за другим. Мой клиент бегал не хуже зайца, был легко одет и босой. Когда я нагонял его, он моментально останавливался, приседая. Я же пробегал мимо, успевая нанести ему удар шашкой. Таких ударов пришлось нанести три. В момент третьей его остановки он произвел выстрел из револьвера, пуля пролетела мимо, затем выстрелил во второй раз и тоже промахнулся. Наконец, он два раза щелкнул курком, очевидно, были осечки. Я оказался невредим.

Преступник, видя свое бессилие и потеряв надежду на револьвер, решил испытать свою силу и бросился на меня. Схватив меня под силки за пояс, старался свалить меня на землю. К его прискорбию, я оказался гораздо сильнее его и, будучи с малолетства хорошим борцом (как воспитанник кадетского корпуса и бывший офицер), я сразу свалил его на землю, наступив коленом на горло. На выстрелы успели подойти какие-то два господина, которые помогли мне связать преступника. При обыске у него я обнаружил часть церковного ручного креста и револьвер с двумя выпущенными пулями и тремя осечками. Записав свидетелей и пригласив их на другой день в участок, я, взяв арестованного, дошел до первого извозчика и поехал в участок. Задержанный назвался бродягою Гонтаренко.

Городовой, погнавшийся за другим преступником, доложил мне, что тот успел скрыться в саду сахарного завода, перескочив туда через забор.

Дня через три после задержания Гонтаренко я получил сведения, что в квартиру одного домовладельца Картомышевской улицы заходит какой-то мужчина, который поздно ночью куда-то уходит, и что этот мужчина днем, очевидно, боится показаться на улице.

Взяв с собою городового Бондаря, отличающегося силой и сообразительностью, отправился по указанному адресу. Придя в квартиру домовладельца, я застал незнакомого мне мужчину, показавшегося мне за отчаянного разбойника. Он смотрел на меня исподлобья и вызывающе. В кармане у него я обнаружил также часть церковного креста, долото, три отмычки, щипцы и огарок свечи. Назвался он Порохнявкой. В участке при сличении частей креста составился целый крест. Крест этот в числе других вещей был ограблен из церкви Тираспольского уезда. Гонтаренко до суда успел бежать из-под стражи; Порохнявка приговорен к десятилетней каторге, он был уличен церковными сторожами.

Производя розыск преступников и посещая всевозможные воровские притоны и вообще подозрительные места, я часто посещал и низкопробные рестораны. Придя в один из таких ресторанов и став в дверях, я осмотрел всех присутствующих с целью уловить какой-либо жест или прием посетителя. Публики было человек до пятидесяти, сидели они за столами, заставленными бутылками с напитками и вели оживленный разговор. Здесь, под столом, валялся пьяный, в другом углу, опершись на стол, спал также какой-то мужчина, в конце комнаты за столом сидели два человека, прилично одетые. При моем появлении в ресторане, я заметил, как один другого толкнул локтем и что-то вполголоса сказал. Мне послышалось, что он произнес мою фамилию. Обоих мужчин я совершенно не знал и видел впервые, но они мне показались подозрительными и я решил их арестовать. Подойдя прямо к их столу, не боясь такой массы подвыпившего народа, я рискнул их обыскать. Кто-то из посетителей оказался благоразумным человеком и сообщил городовому о моем нахождении в ресторане. Городовой явился ко мне, я ему приказал обыскать одного, а сам принялся обыскивать другого. Кроме ножей и денег, ничего подозрительного я не нашел.

– В чем дело? За что вы нас обыскиваете, мы не воры, а честные ремесленники, сидим в ресторане чинно, никого не трогая и не совершая бесчинств, – заявляет первый.

– Не зная вас лично, я желаю узнать, кто вы и какие у вас виды на жительство, а поэтому приглашаю вас следовать со мной.

– Извольте мой документ, я потомственный дворянин Иван Добровольский, за лишение меня свободы будете отвечать перед судом, ибо я так не оставляю, – говорит все тот же.

Прекратив разговор и взяв на свои дрожки Добровольского, приказал городовому доставить другого, я поехал в участок, где осмотрел документы задержанных. Добровольский, кроме бессрочной паспортной книжки, предъявил дворянское свидетельство и свидетельство об исполнении воинской повинности. Другой назвался крестьянином Николаем Веселкиным и предъявил годичный паспорт. Несмотря на такие документы, удостоверяющие самоличность задержанных, я, всмотревшись в Добровольского, вынес впечатление, как об опасном воре, а потому рискнул их арестовать, забыв даже угрозы Добровольского.

Личности задержанных меня крайне заинтересовали, а поэтому я решился узнать, кто они есть в действительности.

В день задержания их я отправился бродить по разным притонам с целью узнать если не фамилию, то хотя бы судимость арестованных. Около часу ночи встретил меня один воришка и говорит, что с меня следует на чаек, а когда я спросил за что, то он, улыбнувшись, сказал, что за беглого из каторги.

– Какого беглого?

– Того самого дворянина, которого вы арестовали в ресторане позавчера.

– Разве он беглый каторжник? Как же его фамилия и за что он был сослан?

– Фамилии его не знаю, но говорят наши товарищи, что вы арестовали каторжника Максима; за что он был сослан, не могу сказать, ибо я лично с ним не был знаком. Говорят, что фамилию его знает Левка, который содержит трущобу.

По документу имя Добровольского было Иван. Отправляюсь я к Левке и спрашиваю его, не знает ли он каторжника Максима и за что он судился? Левка ответил мне, что Максим судился за убийство Авидона, фамилии его не знает, но лично был с ним знаком.

Придя в участок и вызвав Добровольского, я сообщил ему, что узнал, кто он, что его зовут Максимом, а не Иваном, и что он был осужден в каторжные работы.

В ответ на это Добровольский заявил мне, что много таких найдется личностей, которые готовы сказать, что он даже убийца и беглый каторжник, и потребовал освободить его немедленно или же пригласить в участок прокурора для заявки на меня жалобы.

Добровольского я осмотрел с ног до головы, в особенности я обратил внимание на голову с целью найти признак бритой половины[115], а также на теле татуировку. На груди у него были инициалы М. Г. и рисунок ангела. Относительно букв он заявил, что это инициалы бывшей его невесты.

Рис. 19. Бритье правой части головы осужденным на Нерчинской каторге.

Ночью, поместив в арестантскую камеру, где находились Добровольский и Веселкин, двух своих людей, [я] приказал им следить за Добровольским.

В час ночи я вошел тихонько в эту камеру и громко крикнул:

– Максим!

В ответ на это Добровольский совершенно машинально ответил:

– Что?

– Так это вы Максим, господин Добровольский, – обратился я к нему.

– Нет, я не Максим, а Иван, – грубо ответил он мне.

Упорство и нахальство Добровольского вынудили меня отправиться к судебному следователю 4-го участка, производившему следствие об убийстве Авидона, и просить его сообщить мне имена и фамилии подсудимых, привлеченных к делу об убийстве Авидона.

– Кого вам нужно из обвиняемых по этому делу? – спросил меня следователь.

– Я задержал одного человека, назвавшегося дворянином Иваном Добровольским, а мне сообщили, что настоящее его имя Максим, сосланный в каторгу за убийство Авидона на Средней улице.

– Максим? Это будет Грабовецкий, вот его фотографическая карточка, снятая после приговора суда, можете вы ею воспользоваться.

Карточка была очень похожа на задержанного. Поблагодарив следователя за любезность, я поехал в участок, где приказал вызвать Добровольского.

– Здравствуйте, господинн Добровольский, он же Максим Грабовецкий, убивший Авидона, здравствуйте! Знакома вам эта карточка?

– Да, я Грабовецкий, на карточке изображен тоже я, пишите протокол. Недолго пришлось погулять на свободе, надо идти на старую квартиру, на Сахалин. Сколько труда и здоровья стоило, пока добрался до своего города: одного товарища сожрали и много, много горя перенесли.

Веселкин также сознался, что он есть Григорий Толстоганов – беглый из Сибири.

Грабовецкий [был] присужден к 40 ударам плетью и водворению бессрочно на Сахалин. Толстоганов – на год в тюрьму с возвращением в ссылку.

Разговор мой с Максимом Грабовецким о понесенном им горе во время бегства с Сахалина, а в особенности о том, что они сожрали товарища, меня заинтересовал и, несмотря, что время было идти обедать, я решил остаться в участке и тут же пообедать. Послав человека в ресторан за двумя обедами, я просил Грабовецкого рассказать мне все то, что он испытал во время бегства, ибо я никак не мог допустить мысли, что возможен побег с острова Сахалина.

Обеды принесены: один из них я отдал Грабовецкому, порезав ему лично говядину и дав ему только одну ложку, предложил пообедать. Часовой-городовой стоял возле Грабовецкого безотлучно. Я также принялся обедать. Кончив обед, Грабовецкий перекрестился и поблагодарил меня за угощение.

Он начал свой рассказ с того, как более 800 человек каторжников, в числе коих был и он, было отправлено из Одессы на пароходе «Кострома». Путешествовали морями около 2 месяцев. По пути от солнечного удара умерло 4 товарища, которые [были] похоронены в море.

– На Сахалине с нас сняли кандалы, и мы были на свободе. Многие живут со своими семействами, имея собственные свои дома и участки земли. Бежать с острова можно только зимою, и то не во всякую зиму, а только когда замерзает пролив. Нас 12 человек каторжников сговорились бежать. Портового часового ночью мы убили и, взяв ружье и одежду его, отправились по льду к стороне материка. Провизией запаслись на трое суток. Одежда наша была легкая: казенный арестантский тулуп, суконные куртка, брюки и валенки. Мороз доходил до 45°, дыхание захватывало. Пробежим бывало версты 3–4, согреемся немного и опять скорым шагом. Насилу доплелись до материка. Местности никто из нас не знает, идем на произвол судьбы. Начались непроходимые леса-тайга. На четвертый день потеряли одного товарища, умершего от холода. Осталось нас 11 человек. По пути ни одного селения и ни одной живой души, лес бесконечный, провизия вся истощилась, и нет возможности выбраться на дорогу. Остановились мы и стали рассуждать, что нам делать и как поступить. Некоторые советовали возвратиться обратно на Сахалин, а другие решили продолжать путь дальше, говоря, что на возвращении обратно так же придется голодать, как и сейчас. Так как все мы двое суток ничего не ели и сильно истощились, то решили принести одного из наших товарищей в жертву, указав на одного, как по мнению большинства, он, по своей слабости, не сможет дотащиться до ближайшего селения и перенести такого жестокого путешествия. Смертный приговор привели в исполнение: ударом ножа в сердце свалился несчастный наш коллега. Очистив от снега местечко (с нами были два топора и лопата) и разложив сучья деревьев, подожгли их. Мне предложили очистить покойника (распотрошить его), но, откровенно говоря, я не мог этого исполнить: либо из жалости к товарищу, либо из брезгливости. Операцию над ним произвел другой, который был сослан в каторгу за убийство целой семьи – шести душ. Воды у нас не было, пришлось пользоваться снегом. Сжарили друга, как хорошего поросенка, и, вернее сказать, как шашлык и, подкрепившись им, отправились дальше в дорогу. Еды у нас должно быть суток на четверо.

– Все тот же проклятый бесконечный лес, когда же ему будет конец и когда мы доберемся до жилого домика? – спросил я товарищей.

Наконец, вышли мы на опушку леса и, пройдя версты две, увидели огонек. Общий восторг, ускоренным шагом направляемся туда. Вблизи видны несколько избушек. Заходим в ближайшую к нам. Хозяин избушки, старик, оказался очень любезным, предложил поужинать и переночевать. Мы хорошо обогрелись и плотно поели. Старик оказался сосланным поселенцем и сочувствовал нам. Положились мы спать на полу. Проснулись мы ночью около 4 часов на другие сутки – спали более суток, т. е. почти 30 часов. Разбудив старика, попросили его покушать. Старик приготовил для нас борщ с говядиной и хлеб. После еды мы опять положились и проспали до 3 часов дня. За целую неделю бессонных суток мы хорошо отдохнули и пришли в себя. Никакой холод так не утомляет и не ослабевает человека, как бессонница. На следующий день решили отправиться в путь. Старик приготовил нам провизию суток на трое: сжарив теленка и двух поросят, наделил нас хлебом и указал нам направление до ближайшего селения. Остатки жаркого от товарища мы бросили собакам. На четвертый день мы добрались до селения, там была церковь. Зашли мы в первую хатку, называемую по-сибирски фанзою и принадлежащую китайцу. Хозяин ее оказался не менее любезный, чем старик. Он нас накормил, нагрел, да еще в дорогу приодел в хорошую теплую одежду. Арестантскую одежду мы оставили китайцу, он торговал в городе одеждой. Пробыв у него двое суток и запасшись провизией, мы отправились дальше по указанию китайца. Пройдя двое суток, мы заметили вдали экипаж, окруженный тремя верховыми всадниками. Здесь мы решили задержать экипаж и воспользоваться деньгами и имуществом. У нас была всего одна винтовка, отобранная у убитого нами часового. Когда экипаж приблизился на расстояние не более 40–50 шагов, мы приказали остановиться. В экипаже сидел господин. В ответ на наше требование всадники начали стрелять в нас, причем двух убили наповал и трех тяжело ранили. Я произвел из винтовки два выстрела, но неудачно, а поэтому решил бежать. Спаслось нас 5 человек, один был легко ранен в левую руку. Экипаж последовал дальше.

Оставшиеся нас 5 человек пошли в дорогу. По пути нам попадались деревушки, небольшие хутора и отдельные избы. Народ все бедный, но весьма гостеприимный, всюду нас обогревали и кормили, везде сочувствуя нашему положению.

Вблизи Иркутска я встретился с Григорием Тостогановым, которого знал еще из Одессы – он был сослан на поселение в Сибирь и, тоскуя по своей родине и семье, решил также бежать. Тостоганов присоединился к нам. До Иркутска мы шли пешком или нас подвозили на подводах. С Иркутска мы выехали железной дорогой. Деньги у нас были, мы достали их под Иркутском у одного помещика, у которого оказалось 6500 рублей. Помещик ехал со своего имения в Иркутск. Мы его и кучера сбросили с экипажа, не нанося никому никакого оскорбления и насилия. Он по первому нашему требованию вручил бумажник с деньгами. Лошадей его бросили в одной версте от города. Заехали по дороге к одному мужику, предложили ему купить их, но он, зная, кому принадлежат они, отказался. Деньгами поделились по 1080 рублей, я получил 1100 рублей, как старший команды. Подложный паспорт и все документы я приобрел в Оренбурге за 16 рублей у одного еврея. Будучи хорошо грамотным, я вызубрил свой документ. Вот почему я так бойко отвечал на ваши вопросы, когда вы спрашивали меня, когда отбывал я воинскую повинность, кто городской голова, как фамилия полициймейстера, выдавшего паспортную книжку и т. д.

С товарищами я расстался в Челябинске. Пешком в сильнейший мороз прошлялся около двух месяцев, бывали дни, что по трое суток крошки хлеба во рту не было, а теперь обратно на Сахалин. Прощай, дорогая Одесса, моя родина.

Грабовецкий прослезился.

Покупщики краденого и укрыватели – «блатырь-каины». Мне кажется, что если бы воры, грабители, убийцы и другие преступники не имели бы возможности сбыть или скрыть похищенное или награбленное, то, несомненно, число преступлений значительно уменьшилось бы. Преступник, перед совершением известного преступного деяния, должен для себя приготовить место для скрытия похищенного или ограбленного, служащего вещественным доказательством, изобличающим его в совершении преступления. А поэтому все зло в преступном мире заключается отчасти не в тех лицах, которые совершают преступления, а в тех, которые способствуют совершению преступлений. Укрывая преступников и все ими добытое или приобретая таковое, сохраняют они так, что не представляется возможным полиции разыскать похищенное и привлечь к ответственности действительных преступников, совершивших это преступление.

Сам покупщик краденого, не принимая активного участия в самом совершении преступления, но скрывая следы его, иногда высматривает места для совершения преступления: снимает воском слепки с замков дверей и снабжает воров отмычками и другими воровскими инструментами. Некоторые покупщики ходят по дворам, именуясь старьевщиками. Они высматривают квартиры, их расположение и узнают, кто живет в той квартире и нет ли таких квартир, хозяева которых на даче или в отъезде.

Покупщик краденого, «блатырь-каин», весьма хитро проделывает свою операцию, в особенности тогда, когда он известен местной полиции и сыскным агентам. В таких случаях он приобретает похищенное от преступника при следующих обстоятельствах: к нему является вор или грабитель и заявляет, что у него имеются вещи, при этом рассказывает подробно какие вещи, предлагает их купить. В то же время говорит, где он временно сохранил их, обозначая дом, номер квартиры и время, когда покупщик может прийти осмотреть их. Похититель заявляет приблизительную сумму денег, за какую он предполагает продать вещи.

Покупщик или сам отправляется в указанное место, или посылает туда своего родича, или жену, которых полиция еще не знает. Опытный покупщик, известный полиции, идя к месту, где скрыты вещи, несколько раз останавливается, засматривая якобы в окна магазинов. Он смотрит, не преследует ли его кто-либо из сыщиков или полиции, при поворотах за углом оглядывается. Имея по пути следования сквозной дом, проходит таковой и при выходе оглядывается, нет ли преследователя. Убедившись, что за ним нет надзора, покупатель заходит в дом, помещающийся рядом с тем домом, где ожидает его преступник, якобы для известной надобности и затем, выйдя оттуда и осмотрев во все стороны, смело заходит в квартиру преступника. Осмотрев тщательно вещи и взвесив принесенными с собою весами ценные вещи: серебро, золото, определяет цену, причем золотые вещи – часы, браслеты, кольца без камней, цепи и другие оцениваются по 2 рубля за золотник. Серебряные вещи, как они ни были бы изящны, оцениваются в 10 рублей фунт. Драгоценные камни-бриллианты, если вор оказывается знатоком, то по приблизительному определению веса оценивает карат в 30–40 рублей – конечно, покупатель вес всегда определяет наполовину меньше. Одежда ценится весьма дешево: шуба хорьковая с хорошим бобровым воротником, почти новая, стоящая 700–800 рублей продается не дороже 200 рублей и т. д. Бакалейный товар продается: чай, стоящий 2 рублей фунт по 60–70 копеек. Так же и табак. Словом, покупщик краденого зарабатывает колоссальные деньги. Торг продолжается недолго, ибо преступник должен немедленно сбыть вещи. Согласившись в цене, покупщик приказывает вору доставить все вещи в указанную им квартиру своего родственника или компаньона по покупке и тогда только уплачивает вору условленную сумму денег. Секретное место переводчика краденого называется «хавирою».

Полиция, имея сведения о краже, посещает квартиру преступника, производит обыск, но, к сожалению, безрезультатно, ибо не знает секретного места покупщика, т. е. хавиры его.

Очень часто воры прямо с кражи завозят похищенное на квартиру покупщика, а тот, последний, немедленно перепрятывает в другие места – иногда в том же доме имеет квартиру, в которой живут друзья покупщика, которых полиция совершенно не знает, а поэтому не посещает их квартиру. В случае же посещения полицией таких квартир и обнаружения похищенного владелец их никогда не выдаст действительного покупщика вещей, подвергая себя уголовной ответственности по первому разу судимости. В таких случаях «блатырь-каин» заботится о семье задержанного, помогая ей на все время содержания под стражею.

Купленные драгоценные вещи – «переводчики» или ломают их, делая слитки и вынимая камни, или вывозят в другие города, где продают в магазинах. Носильные вещи также высылают в другие города или немедленно переделывают. Бакалейный товар продают по мелким лавочкам частями.

Служа в Харькове начальником сыскного отделения, я задержал знакомого по Одессе мне вора, прозываемого Володькойпаничем. У него я задержал несколько сот золотых серег, колец и браслетов, а также около сотни разных часов и серебряных портсигаров – вещи эти он похитил в магазине золотых вещей в Красноярске и привез в Харьков для сбыта.

В Бердичеве у торговца готового платья я задержал массу краденых в Одессе вещей, которые продавались в магазине открыто. Купец не ожидал моего приезда в Бердичев.

В Одессе лучшими покупщиками драгоценностей считаются Спандель, Филер, Шелюбский, Макогон. Они успели составить из ничего хорошие состояния, и некоторые из них прекратили всякую коммерцию с ворами и занялись торговлей на толчке. Много есть таких, которые покупают все без разбора, лишь бы краденое, а именно: Орлович, Фукс, Охман, Кройн, Вайнфельд и много других.

Некоторые переводчики краденого имеют у себя в квартире секретные места, куда прячут драгоценные вещи; так, например, в буфетном шкафу устраивают потайные ящики, устраивая их под дверцами буфета или в верхней части его. Несмотря на эти секреты, мне приходилось очень много обнаруживать краденых вещей, и редкий покупщик ускользнул из моих рук, не попав в тюрьму или в арестный дом.

Ломбарды также служат хорошим источником скрытия преступлений. Воры часто по совершении преступлений все ими добытое сносят в ломбард, где под залог вещей получают сумму денег гораздо большую, чем от «блатырь-каина». Таким образом, ломбард служит для преступников местом сбыта краденых вещей и является также покупщиком краденого. К сожалению, ломбард не привлекается к ответственности за покупку краденого.

В делах розыска я пользовался не только агентами, состоящими на службе в сыскном отделении, но и нелегальными агентами. Последние были по большей части те же воры, но на время прекратившие свою преступную деятельность: или вследствие того, что им надоела тюремная жизнь и вообще замкнутость, или вследствие того, что они получали с меня хороший гонорар за указание известного преступника и им добытого, или просто питая уважение ко мне. Кроме того, у меня были такие люди, которые, занимаясь честным трудом, презирали лиц, занимающихся преступной профессией, и, в случае их обнаружения, лица эти немедленно сообщали мне.

Один из таких моих приятелей сообщил мне, что на Госпитальной улице в доме с парадной дверью на улицу проживает недавно приехавший в Одессу молодой человек – еврей, выдающий себя за гадальщика и хироманта. Еврей этот поселился с отцом и ходатайствует о заграничном паспорте. На пальце у него видели кольцо с большим бриллиантом.

Дав одной женщине рубль и указав ей квартиру гадалыцика, [я] поручил отправиться к нему и осмотреть как квартиру и обстановку, так равно обратить особенное внимание на более ценные предметы, находящиеся у него в комнатах.

Женщина эта, оказывавшая мне часто услугу в делах розыска, возвратившись ко мне и описав приметы гадалыцика, рассказала расположение комнат его, обстановку и заявила, что гадалыцик был при дорогих часах и двух бриллиантовых кольцах, [причем] одно из колец с большим камнем стоило до 500 рублей.

Будучи загримирован, я пошел в квартиру гадальщика и просил его погадать мне.

– Я гадаю на картах, но как хиромантик гадаю на руке, отгадывая прошлое и будущее, за что получаю немедленно один рубль, – сказал он мне, взяв мою правую руку.

– Согласен, пожалуйста, скажите мне мое прошлое, – просил я его, положив на стол рубль.

Смотря мне на руку, говорил он безостановочно, конечно, ничего правды – врал без запинки.

– Не можете ли вы по моей руке узнать свою судьбу? – сказал я, иронически улыбнувшись.

– Что это за предложение? Кто вы?

– Я тот полицейский чиновник, который вас лет около 9–10 [назад] арестовал и пришел к вам произвести обыск.

– Позвольте, что послужило основанием к производству у меня обыска? Вам нечего беспокоиться, я сам покажу вам все, что имею, ведь вы меня знаете, кто я – Тягай!

– Потому, что я вас знаю, что вы – Тягай, я и хочу вас обыскать, – возразил я.

Тягай из-под подушки вынул бумажник, в котором было более 15 000 рублей, заявил, что эти деньги собственные, нажитые гаданием, и что у него имеется много ценных вещей: золота и серебра.

Когда я заявил, что должен пригласить понятых для присутствования при обыске, то Тягай, умоляя меня не позорить его, предложил мне все 15 000 рублей, говоря, что он немедленно выезжает из России за границу. Подойдя к выходным дверям, я пригласил понятых, ожидавших моего возвращения.

Произведенным обыском у Тягая найдено драгоценных вещей на сумму более 4000 руб.: целые серебряные сервизы сохранялись в шкафу; колец, брошек, серег было по несколько штук, все украшенные бриллиантами; на руке у Тягая были два бриллиантовых кольца, стоящих не менее 700 рублей. Денег, кроме 15 000 рублей, еще оказалось несколько сот рублей. В кожаном поясе его отца я обнаружил государственную ренту в 1000 рублей.

Сына Владимира Тягая и его отца Давида я арестовал, и все найденное у них доставил в сыскное отделение.

О способе приобретения денег Тягай давал весьма разноречивые показания и в конце концов заявил, что якобы 20 000 рублей ему подарила одна генеральша, вдова Гва, живущая в Киеве, с которой он вступил в интимную связь и на которой он предполагал жениться.

Разысканная в Киеве вдова действительного статского советника Гва, заявив о похищении Тягаем 20 000 рублей, представила картину похищения в других красках: государственная рента в 20 000 рублей находилась в запертом ящике письменного стола, который был открыт Тягаем в отсутствие потерпевшей.

Наличные деньги, более 16 000 рублей и вещи, отобранные у Тягая, возвращены [были] генеральше, а Тягай, как признанный окружным судом виновным в похищении, приговорен на 2 ¹/₂ года в арестантские отделения. Старик[116] судом [был] оправдан.

Этот пример похищения фактически устанавливает, что некоторые преступники для совершения преступления показываются купцами, помещиками, гадальщиками и т. п.

В Харькове во второй половине 1902 года в продолжение 3–4 месяцев в местности, называемой Уралом, было найдено разновременно 5 трупов крестьян, личности которых не были обнаружены. Причина смерти их также не выяснена. Врачи, вскрывавшие трупы, дали заключения, что смерть последовала у некоторых от паралича сердца или от болезни легких. Наружных признаков насилия на теле не было обнаружено.

Такое частое нахождение трупов одного класса общества – крестьян – и в одной местности возбудило во мне подозрение, и я пришел к заключению, что крестьяне, трупы коих найдены на Урале, умерли не естественной, а насильственной смертью. Предположение мое вскоре оправдалось, и благодаря этому обстоятельству мне удалось задержать целую шайку отравителей.

В Александровскую городскую больницу в бессознательном состоянии был доставлен неизвестного звания человек, по виду крестьянин, с признаками отравления.

Больному было сделано промывание желудка и вообще оказана медицинская помощь – настолько, что он пришел в себя и смог сообщить о себе некоторые сведения.

Получив сообщение из больницы, я, не поручая своему околоточному надзирателю, сам отправился туда с целью выяснить причину отравления. Больной, назвавшись крестьянином Харьковской губернии, рассказал следующее:

– Сегодня ночью я приехал в Харьков на своей повозке, запряженной парой волов. Привез в город воз капусты для продажи и поместился на конном базаре, где съезжаются крестьяне с овощью.

Покупателей подходило очень много, но предлагали такую цену, которая была для меня убыточной. Наконец, к возу моему подходит какая-то женщина с мальчишкой лет 18–19. Осмотрев капусту, она спросила о цене. Я ей сказал ту самую, какую говорил прочим покупателям. Женщина предложила мне цену на 70 копеек дешевле на целый воз капусты, а затем прибавила еще 30 копеек. Цена оказалась для меня подходящей, и я согласился везти капусту к ней на квартиру. Покупательница заявила, что живет в конце Москалевской улицы.

По дороге к нам присоединился еще какой-то мужчина лет 40 от роду. Мужчина этот и женщина сели на мой воз, мальчик шел рядом с нами.

На Москалевской улице старший мужчина предложил выпить по сотке водки – мы проезжали возле казенной лавки, где и остановились. Мужчина, купив две сотки, предложил мне выпить. Я согласился и осушил одну сотку, мужчина выпил другую. Затем сели все на воз мой и поехали дальше. Спустя несколько минут я почувствовал тошноту, боль в желудке и головокружение, стало клонить меня ко сну, и я тотчас заснул. Каким образом я очутился в больнице и где мои волы, воз и капуста, я не знаю. Что было со мною, положительно не помню.

Как мужчину, так женщину и мальчика я хорошо заметил, – заявил мне больной крестьянин, описав приметы подозреваемых.

Придя в участок и собрав всех агентов, я им рассказал о случае отравления водкой крестьянина и приказал в эту же ночь задержать всех конокрадов и даже их жен, указав агентам, кого именно арестовать. Я был убежден, что это дело только рук конокрадов. В то же время предъявил пострадавшему крестьянину фотографические карточки конокрадов, но он никого не опознал.

На другой день утром, придя в участок, я узнал, что ночью арестовано агентами 12 душ, из коих было четыре женщины.

Всех женщин я отправил в больницу, где лично предъявил их потерпевшему крестьянину, предложив ему осмотреть их.

Не успел я окончить свое предложение крестьянину, как он, будучи возбужден, возвышенным голосом указал на одну из задержанных женщин, говоря, что она купила у него капусту.

Освободив остальных женщин, я с признанной потерпевшим женщиной пошел в участок, где произвел допрос ее.

Она оказалась сожительницей известного конокрада Шамарина, который также был задержан ночью и содержался под стражей у меня в участке.

Представив ей все доводы, уличающие ее в участии отравления крестьянина и сказав, что сожитель ее уже сознался в преступлении, предложил ей рассказать всю правду.

Долго она находилась в нерешительности и наконец, собравшись с силами и желая выгородить своего сожителя, сказала:

– Шамарин угостил крестьянина отравленной водкой, но ее приготовил товарищ мальчика Егора Дракина, некий Бочаров, последний отравил уже трех крестьян. Две недели тому назад в Богодухове Бочаров продал за 40 рублей пару лошадей, ограбленных у отравленного им человека, привезшего для продажи картофеля. Дракин торговал со мной капусту.

Фотографическая карточка Шамарина у меня была, я ее в числе других показывал больному крестьянину, который по карточке не опознал его.

Перед допросом Шамарина я предъявил его потерпевшему, который признал в нем того старшего мужчину, который угостил его соткой водки.

Шамарин, сознавшись в отравлении крестьянина, заявил, что волы и телегу продал за 50 рублей в деревне Ошмяны Харьковской губернии и что отраву приготовлял Бочаров. Отрава состояла из хлоралгидрата, покупаемого Бочаровым в аптекарской лавке на Москалевлевской улице, на сотку водки всыпал он на 50 к[опеек] этого порошка.

Приказав задержать Дракина и Бочарова и освободив задержанных конокрадов, я с агентом выехал в деревню Ошмяны, где Шамарин продал мужику волов и телегу. Разыскав того мужика, волов я уже не нашел, ибо он успел уже их перепродать – оказалась у него лишь только одна телега и то в разобранном виде, спрятанная под стогом сена.

Задержанным оказался только один Дракин, Бочаров отсутствовал в Харькове.

Дракин подробно рассказал, как производилась травля людей:

– Хлоралгидрат покупала сожительница Шамарина. Последний в сотку водки всыпал на 50 копеек гидрата. Имея сотку отравленной водки, Шамарин покупал только одну сотку, которую сам выпивал, а отравленной угощал мужика. На прошлой неделе Шамарин и Бочаров также отравили крестьянина, взяв у него повозку и пару лошадей, которые продали в Богодухове покупщику краденого Волкову. Я знал, что они отравляют крестьян, за это мне платили – за последнюю пару волов я получил 15 рублей, а за лошадей 10 рублей.

За квартирой Бочарова я установил наблюдение, и Бочаров был задержан в тот момент, когда только приехал в Харьков – он еще не успел зайти в свою квартиру. О приезде и задержании его не знала жена.

Бочаров долго не сознавался, несмотря на то что Шамарин и Дракин при очной ставке подтверждали факт отравления крестьянина. Поздно вечером лишь он сознался как в ограблении волов, так и пары лошадей.

В Богодухов я командировал своего надзирателя, который арестовал Волкова и две лошади, доставив их в Харьков. Вскоре лошади были опознаны братом неизвестно куда пропавшего крестьянина. Благодаря указаниям Волкова были задержаны еще два травителя, сознавшиеся в двух случаях отравления. Таким образом, было задержано шесть травителей и два укрывателя.

С задержанием их во всей Харьковской губернии и в городе прекратились случаи нахождения трупов крестьян.

Владелец аптекарской лавки на Москалевке был моим помощником Гореевым пойман в продаже хлоралгидрата сожительнице Шамарина и административно наказан штрафом в 100 рублей, причем лишен права производства торговли. Обвиняемые присуждены на срок от 6 до 10 лет к каторжным работам.

У инспектора духовной семинарии статского советника Фоменко, живущего в здании семинарии, была совершена кража вещей на сумму более 1000 рублей. Воры, взломав наружные замки квартиры, проникли вовнутрь ее, где, поломав замки в сундуках и в конторке, похитили преимущественно лучшие вещи и носильное платье. Дом, где проживал потерпевший, находился в саду, обнесенном высоким забором; в соседстве этого сада расположен другой большой сад, называемый Карповским, для народного пользования.

Возвращаясь с места кражи через этот сад и рассуждая с агентами об этой краже, я высказал свое мнение по поводу того, что похищенные вещи, ввиду большого количества их, были помещены в двух больших узлах, с которыми злоумышленники могли легко быть задержаны, и так как вблизи кражи находится Карповский сад, то они могли где-либо закопать похищенное и частями сбывать их покупщикам, а потому приказал агентам осмотреть весь сад с целью, не заметят ли где-либо свежей земли.

Один из агентов доложил мне, что, найдя свежую землю в Карповском саду, он под нею обнаружил шелковые вещи, почему, засыпав землею обратно вещи и оставив своего товарища для наблюдения, пришел доложить.

Я тотчас же поехал к тому месту, где, убедившись в верности доклада, установил днем надзор. Вечером, вооружив трех лучших агентов револьверами, приказал им засесть вблизи места нахождения вещей, причем рекомендовал им для лучшего наблюдения поместиться на деревьях.

Около 3 часов ночи, когда начало уже светать, агенты, сидя на деревьях, заметили приближавшихся к ним двух мужчин с женщиной. Дав им подойти поближе к месту нахождения вещей, агенты быстро соскочили с деревьев и побежали с целью задержания преступников, но злоумышленники произвели в агентов выстрелы, последние в свою очередь выстрелили в них. Видя свое бессилие, преступники побежали, производя в агентов, преследовавших их, выстрелы, последние также стреляли в убегавших, но выстрелы были с обеих сторон безрезультатны. Наконец, агенты загнали злоумышленников на кирпичный завод, где разбойники выпустили еще по выстрелу, ранили одного рабочего. При содействии последних преследуемые были задержаны. Рабочие завода здесь же на месте учинили над ними самосуд, избив их чуть ли не до полусмерти.

Задержанные оказались уже известными грабителями Бадулиным и Умрихиным, отбывавшими не раз наказание в арестантских ротах. Они оба сознались в краже вещей у господина Фоменко и за вооруженное сопротивление полиции приговорены на 5 лет в арестантские отделения. Судебным следствием было установлено избиение их рабочими на заводе, подтвержденное показанием потерпевшего Фоменко, к которому приходили рабочие, прося «на чай» за задержание и избиение воров. Тем не менее оба преступника, питая вражду к агентам за их задержание, заявили прокурорской власти, [что] якобы они были избиты агентами. Такое объяснение подсудимых не имело значения для дела, в котором они обвинялись. Преступники часто делают заявления на насильственные действия, производимые полицией, предполагая разжалобить присяжных заседателей. Заявления их преимущественно вымышленные.

Это особая профессия людей, занимающихся исключительно только игрой в карты и выигрывающих крупные деньги. Никакого определенного занятия они не имеют, живут исключительно игрой в карты. Есть и такие господа шулера, которые занимают общественное и служебное положение. Некоторым из них университетский значок маскирует преступную их деятельность.

В Одессе, а в особенности в Петербурге, встречал я шулеров-гастролеров, даже в клубах сидевших на табле[117]. Некоторые из них, имея у себя приличную квартиру и благодаря своему служебному положению, приглашают к себе своих друзей и знакомых, любителей поиграть на крупные деньги в карты. Эти квартирохозяева знакомят гостей с шулером, представляя его помещиком, купцом или провизором, и говорят, что он большой любитель крупной игры и что сильно рискует.

Играют в азартные игры не только в квартирах и клубах, но в отдельных кабинетах ресторанов или занимают номер в гостинице. В этих случаях хозяин получает известный процент с выигрыша.

Азартные игры суть: баккара, макао, шмендефер, экорте, штосс, банчок, стуколка. Есть еще семейные игры, как то: винт, преферанс, безик, рамс и др. В эти игры, играя по крупной, также можно проиграть колоссальные деньги, но преимущественно в них играют для препровождения времени и по маленькой: проигрыш оканчивается несколькими десятками и редко сотнями рублей.

Шулера производят свои операции либо в передержку, либо в накладку. Карты, которыми они играют, или крапленые, или меченые ногтем. В последнем случае шулер вверху карты с правой стороны края ногтем делает вдавлину. В играх баккара, шмендефер и макао метят восьмерки и девятки, немного ниже шестерки и семерки, фигуры метят вверху карты и края, ближе к правому углу. В этих играх король, дама, валет и десятка считаются фигурами. Удобнее шулеру метить карты 1 сорта и труднее атласные, ибо на них слабо заметна ногтевая вдавлина. Кроме пометки ногтем и крапом карт, фабрика сама выпускает карты, которые можно подобрать по рубашкам так, что можно по рубашке легко узнать, какая именно карта.

Для этого шулера покупают шесть игр карт – 12 колод, которые продаются отдельно за одной общей бандеролью. Всех этих карт рубашки имеют одинаковый рисунок, половина их красные, другая синие. Вскрыв осторожно над паром вверху колод бандероль, шулер сортирует карты с красной рубашкой, выбирая их так: восьмерки и девятки, чтобы рисунок рубашки был цел, верхней частью своей был бы в обрез с краем карты. Все фигуры подбирает [таким образом], чтобы рисунок рубашки был наполовину отрезан и этой частью равнялся бы с краем карты. Таким образом, из шести колод он составляет одну колоду с красной рубашкой, то же проделывается и с картами синей рубашки. Затем приготовленные карты вкладывает в ту же обложку и заклеивает бандеролью.

Приготовленные карты употребляются только в частных квартирах – в гостиницах и кабинетах прислуга предупреждена, [а] в клубах ими воспользоваться весьма трудно, ибо карты подаются за печатью старшины. Ловкий шулер во время игры может обменять карты и в клубе, имея при себе помощника «арапа».

Приготовленные или меченые карты шулер, обладая ловкостью рук и хорошим зрением, сдавая карты, делает передержки, заключающиеся в следующем: предположим, он видит, что восьмерка или девятка лежит сверху. Она должна идти на первое табле, на котором сидит жертва – «пижон»; на втором табле находится его компаньон «арап». Шулер вместо верхней карты дает первому табле вторую, а иногда даже третью карту; восьмерку или девятку посылает второму таблю или берет себе. Если он хочет, чтобы выиграл компаньон, то он дает ему условный знак: сжав правый кулак, поправив галстук или волосы, либо достав платок, закурив папиросу и т. п.; тогда на втором табле ставится большой куш. Банкометшулер проигрывает второму табле, выигрывая с первого табле, дав ему две фигуры. Таким образом, [шулер] дает возможность выиграть своему товарищу для того, чтобы отвлечь всякое подозрение. В конце игры шулер заявляет о проигрыше. Выигрывает его товарищ, с которым он делится, получая 60 %; но если участвуют в дележе три человека, то он получает 40 %, а товарищи по 30 %[118].

Лучшими дерщиками в России считаются: Волоткевич, Побыховский, Липец, Белавин, Кушнарев, Зайдель, Назаров, Носовский и другие.

В те же игры шулера употребляют накладки или приготовляют всю талию карт – две колоды так, что данных во всей талии будет одна только сдача. Приготовленные таким образом карты носят название «кругляк». Кругляк складывается так: туз, 2, 7, 9, две фигуры, 4, 3, 5, две фигуры, 8 6, а затем повторяются в таком же порядке карты, начиная опять с туза.

Шулер, имея при себе сложенные карты кругляком, во время игры незаметно переменяет карты и начинает бить играющих. Товарищ шулера, не сидящий на табле, принимает от шулера спрятанные в кармане карты, выходит в другую комнату или куда-либо в другое место и, сложив карты кругляком, незаметно передает шулеру или кладет их на стол, взяв в руки карты, которые отыграны.

Накладки так же приготовляются, как кругляк, разница лишь в том, что приготовляется только два, три удара. Приготовленная накладка помещается сверху карт и дается к снимке своему товарищу, сидящему на табле; при этом шулер из снятой части карт делает «мост», т. е. сгинает ту часть карт, а затем, производя «вольт», накладка оказывается вверху талии карт.

Лучшими исполнителями кругляка и накладки считаются: Летич-черногорец, Абрам Вайнштейн, Зайдель, Меламед, Стоцкий, Кривошеин, Андреев, Грннберг, старик Орловский, Маркович и много других, фамилии которых я, не желая компрометировать их как лиц, занимающих общественное положение и даже некоторые с университетским образованием, обозначу их только инициалами: Ди, Ний, Ик Мо, Вий.

В играх экорте шулера, имея на табле одного или двух компаньонов, после сдачи четырех карт каждому табле и открытия козыря, всякий из играющих показывает козырь, кладя его сверху; то же самое делает банкомет, присоединяя две карты с козырем наверху. При второй раздаче товарищ собирает карты и, имея накладку сверху, тасует только нижнюю часть карт, затем дает снять, делая «мост» и, когда карты поступают к нему, то он, делая «вольт», образует у себя составленную им накладку. При сдаче карт козырем оказывается тот самый, что был прежде, а бывшие козыри у тех, которые сидят на табле, попадают банкомету и шулер бьет комплектом всех играющих.

В винте, в преферансе, в банчке и других метятся только масти. В стуколке – тузы, короли и масти. Есть шулера такие, которые в винте могут сдать коронку до 5–4.

Ввиду дороговизны казенной водки и весьма легкого и простого приготовления ее, а в особенности дешевизны продукта, из чего можно приготовить водку, многие, с риском для себя за последствия, занимаются тайным винокурением. Приспособления для винокурения самые простые: достаточно одного жестяного самовара, и можно варить спирт в 80–90 градусов. Самовар или чан устраивают так: крышку чана наглухо замазывают или запаивают. В ней делают два отверстия, куда вставляют жестяную коленчатую трубку, один конец которой соединяется с холодильником, помещающимся внутри чана и имеющим вид спирали; другой конец трубки, прикрепленный в отверстие крышки, имея гуттаперчевый или резиновый рукав, проходит снаружи чана. В конце рукава прикрепляют кран, из которого каплями стекает в подставленную посуду спирт. В чан помещают бражку коринки[119] или какой-либо другой продукт с примесью кореньев, уничтожающих неприятный запах коринки. Подогревается чан керосиновой горелкой. Из водопровода в холодильник пропускают воду. Все принадлежности для винокурения обходятся винокуру в 6–7 рублей, но выручает он хорошие деньги, получая за ведро семидесятиградусного спирта пять рублей. Винокур, пойманный на месте преступления, подлежит задержанию и содержится под стражею до суда. Наказание за тайное винокурение сравнительно небольшое, от 4 месяцев до 2 лет тюремного заключения, но зато он подвергается колоссальному штрафу, половина которого, в случае взыскания, поступает в пользу открывателя.

К сожалению, винокуры оказываются крайне бедными людьми, с которых не представляется возможным произвести взыскания, хотя бы частями. В течение двух лет мной было обнаружено 12 таких заводов, и я лишь только получил денежную награду от Управления акцизными сборами. Из всех обнаруженных мной тайных винокуренных заводов, приготовляемых в небольших чанах и самоварах, два таких завода, работавших при больших котлах и специально в отдельных помещениях, я обнаружил в местечке Каменки, Каменец-Подольской губернии при следующих обстоятельствах:

Мне сообщили, что в Одессу из Подольской губернии прибыл еврей, предлагавший в продажу водку «пейсаховку». Имея у себя агента, также еврея, некоего Дудлера, я поручил ему познакомиться с ним и согласиться производить совместно продажу водки в Одессе.

Дудлер очень понравился еврею, он даже успел с ним подружиться. Сказав свой адрес, просил Дудлера приехать в Каменку, говоря, что там имеет спирт в бочках в несколько десятков ведер.

Переодевшись крестьянином и получив разрешение своего начальства, я с Дудлером выехал в местечко Каменку Ольгопольского уезда, куда мы прибыли около 10 часов вечера. Там мы остановились в заезжем дворе одного еврея. Дудлера я предупредил: в случае, если хозяин заезжего двора спросит, кто мы, чтобы он по секрету сказал ему, что мы конокрады.

Проголодавшись в дороге за сутки, я приказал служителю приготовить что-нибудь перекусить. Дудлер уже познакомился с хозяином, которому сообщил, что мы приехали в Каменку с целью посетить одного помещика, проживающего вблизи этого местечка, так как нам сообщили, что мы легко сможем достать парочку хороших лошадей.

В комнату мою появляется хозяин с Дудлером, последний представляет мне хозяина. Хозяин оказался очень внимательным и услужливым господином. Приготовив нам яичницу, молоко и сметану, без моего приглашения принял участие в ужине. В разговоре со мной он интересовался узнать род моих занятий и местожительство. Я заявил, что постоянно проживаю в Николаеве в собственном доме, занимаюсь барышничеством лошадей.

– Вы, милостивый государь, не беспокойтесь и никого здесь не бойтесь. Можете смело доставить ко мне в заезжий двор лошадей, я в самых лучших отношениях с местным урядником, который является единственным полицейским чином у нас в местечке. За все время своей службы он был у меня всего только один раз. Если понадобится вам покупатель для лошадей, то я смогу найти такого человека, который даст хорошую цену и немедленно уедет. Вы будете совершенно свободны и без хлопот поедете домой с деньгами, мне уплатите 10 % за проданных лошадей, – заявляет хозяин заезжего двора.

– Спасибо вам за любезность, я сегодня ночью со своим товарищем уйду в поле, а к утру вы приготовьте покупателя.

Поужинав, мы ушли бродить по местечку. Было около 2 часов ночи. Обойдя все местечко, я усмотрел в двух местах дым, выходящий из труб домов, и тогда же пришел к заключению, что в этих домах должны быть тайные винокуренные заводы. Дудлер был того же мнения. Возвратились мы в заезжий двор около 5 часов утра. Хозяин и еще какой-то мужчина нас встретили и оба выразили свое удивление, что мы пришли, а не приехали верхом. Я заявил, что мы только ходили узнать, можно ли что-либо сотворить, но натолкнулись на сторожа, а потому решили отложить свою работу на следующую ночь. Легли мы спать, прося разбудить нас к 12 часов дня.

В просимое время мы были разбужены; самовар был уже на столе. Дудлер остался в номере, а я отправился на базар. Разыскав судебного следователя, я пошел к нему и, предъявив открытый лист, просил вызвать в Каменку двух акцизных чиновников для участия в обнаружении тайного винокурения, причем просил предупредить их явиться в Каменку в партикулярном платье. Чины акцизного надзора жили в 10 верстах от Каменки. Следователю я заявил, что зайду к нему вечером в 10 часов.

В назначенный час я с Дудлером прибыл к следователю. Здесь уже ожидали меня акцизные чиновники, желавшие узнать место нахождения заводов. Судебного следователя я просил вызвать урядника и сотских для оказания содействия. Явившийся урядник не знал цель сбора полиции, я ему сказал, что приехал в Каменку обнаружить фальшивомонетчиков.

Когда все были в сборе, мы разделились на две группы: в первой был я, акцизный чиновник, следователь и шесть сотских, во второй – урядник, акцизный чиновник, Дудлер и шесть сотских. Дудлеру я приказал идти в ближайший от квартиры следователя дом, где ночью мы видели дымок, а сам отправился в другое место.

Придя к тому дому, где прошлую ночь видел я дым, мы заметили, что в этом доме и сейчас так же топится. Войдя туда и осмотрев все помещение дома, мы, к нашему удивлению, ничего там не нашли, печь оказалась совершенно холодной. Я лично взглянул в русскую печь, в ней я нашел железную трубу, проведенную из-под земли. Найдя место провода трубы, упиравшейся в погреб, расположенный рядом с этим домом, я вошел туда в полной уверенности, что там завод, но оказалось, что труба проведена была через весь погреб, имея выход в задней его части. Следуя далее по трубе, я усмотрел, что она проведена в полутораэтажный дом, откуда был слышен сильный запах спирта. Кроме того, из-под дверей вытекала жидкость того же запаха. Дверь была закрыта на внутренний засов.

Став все возле двери, мы сильным нажатием высадили ее. В этом помещении обнаружили в полном ходу винокуренный завод. Котел, в котором приготовлялся спирт, был мерою около 15 ведер. Найдено готового спирта около 35 ведер. 18 больших перерезов были наполнены бражкою из корынки, спирт был восьмидесятиградусным. Завод принадлежал еврею Кришталю, который задержан в заводе за работой совместно со своим помощником.

Дудлер в другом месте также обнаружил завод, но немного в меньшем размере, он принадлежал родственнику задержанного мною Кришталя. Оба владельца завода приговорены к штрафу по 36 000 рублей каждый.

Воображаю себе, что подумал хозяин заезжего двора, где я остановился, когда узнал, что я не конокрад, а полицейский чиновник

Выдвинем предположение, что полицейскую стезю Павел Титаренко выбрал не случайно. Потому что некто Титаренко Гаврила Никитович, 1758 года рождения, служил частным приставом города Змиева еще в 1815 году. А его сын Василий, 1804 года рождения, пошел по стопам отца и поступил на службу в Змиевскую полицию в 1822 году[120]. Вполне возможно, что Павел Афанасьевич приходился им правнуком и внуком соответственно.

Согласно формуляру, Павел Афанасьевич происходил из крестьян. Родился в 1877 (или в 1878) году. Получил домашнее образование. На службу поступил 5 сентября 1895 года урядником в 3-й стан Дементьевской волости Харьковского уезда. 1 августа 1896 года был «переведен для пользы службы на ту же должность» в Удянскую волость, а 1 октября 1897 года – в Ольшанскую.

12 января 1905 года за 5-летнюю службу в полиции был награжден серебряной медалью на Аннинской ленте.

22 марта 1908 года был назначен исполняющим должность полицейского надзирателя уездного города Змиева, а 22 октября того же года отправлен исправлять должность пристава 1-го стана, а с 22 ноября 1909 года по 5 января 1910 года – 2-го стана Змиевского уезда.

31 декабря 1909 года «подвергался испытанию в педагогическом совете Змиевского трехклассного училища на производство в первый классный чин, таковое и выдержал удовлетворительно».

11 февраля 1911 года «определен, согласно прошения, канцелярским служителем в Изюмское полицейское управление с допущением исполнения обязанностей помощника пристава город Изюм».

5 апреля 1912 года был перемещен в город Волчанск полицейским надзирателем, 28 ноября того же года назначен помощником пристава города Волчанска[121], а 30 марта 1913 года был переведен в Харьковское уездное управление на должность пристава 1-го стана[122], в которой, судя по «Харьковскому календарю»[123], прослужил до Февральской революции 1917 года. Свой первый чин – коллежского регистратора – Павел Афанасьевич получил лишь 3 марта 1914 года (старшинство от 11 февраля 1913 года).[124]

Чем занимался П.А.Титаренко после революции нам неизвестно. Скончался он 23 мая 1942 года.[125]

Как-то в сумерках в глубокую осень ко мне в квартиру бы доставлен толпой крестьян связанный молодой человек. Лицо у него было окровавлено, и весь он был выпачкан в грязи. Толпа крестьян шумела, галдела, чего-то требовала, но добиться от нее толковых объяснений было очень трудно.

Наконец кое-как удалось успокоить толпу, и от находившихся среди нее двух приезжих торговцев я узнал, что прошлой ночью они возвращались с ярмарки в городе Б. вдвоем на подводе, нагруженной каракулевыми шапками и смушками[127] на сумму до 700 рублей. Товар был сложен в коробках и прикрыт сверху кожей. Не доезжая версты 2–3 до города Б. их перед рассветом начало клонить ко сну, и они, сидя в передке повозки, вздремнули. Этим воспользовались воры, разрезали прикрывавшую повозку кожу и, похитив из повозки шапки и смушки, скрылись.

Обнаружив кражу, торговцы бросились на поиски и по дороге на слободу О-ны[128] нашли несколько смушек, утерянных, очевидно, похитителями. Слобода О-ны, в которой тогда была моя квартира, отстояла от места кражи в 27–30 верстах.

Потерпевшие торговцы направились на слободу О-ны, а так как дорога на эту слободу во многих местах разветвлялась и давала разные направления, то им пришлось потерять немало времени, чтобы не сбиться со следов похитителей, что было нелегко, так как дорога шла полем, и воры прошли, никем не замеченные.

К слободе О-ны торговцы добрались только к вечеру и в верстах в двух от слободы настигли молодого человека, одетого в бобриковый пиджак и новую каракулевую шапку. Они сразу опознали на неизвестном свою шапку и решили задержать его. Между тем заподозренный молодой человек догадался, в чем дело, и, свернув с дороги, направился в сторону. Один из торговцев вскочил на пристяжную и погнался за вором. Долго пришлось торговцу гоняться за вором по открытому полю, пока последний выбился из сил и остановился. Но он не желал отдаться добровольно в руки преследователя и, выхватив из-за голенища сапога нож, замахнулся им на всадника, но промахнулся и лезвие ножа вонзил в бок лошади. В то время торговец успел соскочить с лошади, схватил похитителя, и между ними завязалась отчаянная борьба, окончившаяся победой преследователя.

Пойманный вор был связан веревкой и доставлен в слободу О-ны, где в это время только что закончилась ярмарка и по улицам бродили толпы пьяного праздного люда. Увидя связанного человека и узнав от потерпевших, в чем дело, толпа набросилась было на вора и хотела покончить с ним самосудом и не сделала этого благодаря лишь усиленным просьбам потерпевших сохранить вора живым, так как без его указания невозможно было разыскать похищенное.

Я велел развязать вора. На расспросы мои он упорно молчал. Хотя лицо вора, как я уже сказал, было окровавлено, выпачкано грязью и покрыто ссадинами и кровоподтеками, но мне оно показалось знакомо, что я и высказал вору. Но это на него также не подействовало, и он по-прежнему продолжал упорно молчать, бросая на меня исподлобья злобные взгляды.

А между тем наступала ночь. Дул сильный холодный ветер, и моросил дождь. При таких обстоятельствах было ясно, что, пока я буду опрашивать задержанного вора, его сообщник бесследно скроется с похищенным товаром.

Я решил переменить тактику и велел подать рюмку водки и тарелку борща задержанному, любезно предложив ему выпить и закусить. При этом на угрюмом лице вора выразилось недоумение и недоверие. Но когда я повторил просьбу свою, то вор молча присел к столу, выпил рюмку водки и стал хлебать борщ. Потерпевшие торговцы присели на скамейку и тоже молчали, и на их хмурых лицах видна была тень неудовольствия за мое гуманное отношение к вору. Между тем я старался припомнить, где и когда я мог видеть этого человека, и наконец вспомнил.

Года полтора назад этот самый вор мной задержан был за конокрадство, но ему удалось тогда бежать от сопровождавших его десятских. Именовался он тогда, как значилось в моей записной книжке, Требулевым.

– Ну, что же, Требулев, – сказал я вору, – ведь мы с тобой старые знакомые. И я хорошо помню тебя после поимки в краже лошадей. Расскажи-ка, брат, мне все по совести, а главное, укажи, где отыскать похищенные тобой смушки и шапки.

Оканчивающий еду в это время Требулев, взглянул на меня, улыбнулся, поднялся со стула, перекрестился на образ, поблагодарил меня и сказал:

– Ну, так и быть, я признаюсь вам, где спрятаны смушки и, пожалуй, помогу вам отыскать их, так как вы добрый человек. А этим негодяям, – показывая на торговцев, сказал Требулев, – я бы никогда не указал бы похищенных у них вещей, пусть лучше пропали бы.

Требулев поторопил меня скорее ехать за вещами, которые спрятаны в лесном овраге в трех-четырех верстах от железнодорожной станции.

При вещах, по словам Требулева, находился его товарищ – соучастник кражи, беглый арестант по кличке «Иван Рябый», вооруженный ножом и револьвером. Последний услал Требулева в слободу О-ны приискать покупателя на вещи и обещал дождаться его возвращения в лесном овраге до 12 часов ночи, а затем свезти вещи по железной дороге в город Х-в[129].

Было 10 часов вечера, и нужно было торопиться, чтобы захватить вещи в лесном овраге.

В то время полицейской стражи еще не было, и в подобных случаях их заменяли десятские, но рассуждать было некогда…

Захватив сельского старосту и одного десятского, вооруженных палками, неразлучными спутниками чинов сельского начальства и полиции, мы втроем уселись на сельскопочтовый тарантас, запряженный парой кляч, причем в кузов тарантаса я усадил и Требулева. На втором экипаже уселись потерпевшие торговцы.

Ехали мы не менее двух часов на рысях, пока наконец добрались до лесного оврага. Тут решено было связать Требулева и вместе с ним отправиться в овраг пешими, оставив при лошадях ямщика.

Мы шли гуськом, причем впереди шел связанный Требулев, за которым шел я, держа его одной рукой за веревку, а в другой руке держал наготове заряженный револьвер. Затем шли сельский староста, десятский и два торговца.

Шли мы тихо по покрытой гололедицей пахоте. Никого не было слышно. Наконец мы приблизились к опушке леса и вновь остановились.

Прежде чем войти в лесную чащу, я, обратившись к своей «команде», шепотом отдал приказание действовать храбро на случай встречи с опытным бродягой Иваном Рябым и стараться непременно задержать его.

Требулеву же я сказал, что на случай выстрелов со стороны Рябого он, Требулев, первый будет сражен ими, ибо служит прикрытием нашим. Требулев также шепотом изъявил мне свою готовность способствовать поимке вора и при этом просил меня разрешить ему перекликнуться сигналом с Рябым.

Получив мое согласие, Требулев приложил ладони рук ко рту и издал звук, довольно искусно подражавший крику дикой утки, повторив его несколько раз: «так-так».

В ответ на этот крик в лесу на довольно близком расстоянии послышалось вскоре ржание лошади, и Требулев объяснил мне, что это был условленный между ними ответ его товарища Рябого.

Тут предводительствуемый мной отряд, видимо, стал колебаться, и не решался следовать за мной, причем десятский что-то зашептал на ухо старосте о жене и детях. Видя это, я решил как можно скорее действовать и, подталкивая связанного Требулева спереди себя, начал углубляться в лесную чащу, состоящую из дубняка и густой поросли орешника, влача за собой и весь свой отряд. Двигаться нам пришлось довольно медленно, так как было страшно темно. Мы ежеминутно наталкивались на обледенелые кусты орешника, прутья которого больно хлестали нас по лицу.

Мы прошли так несколько сажень вглубь леса и начали было уже осваиваться со своим положением, как вдруг Требулев оступился и полетел в какую-то яму, а вместе с ним упал туда же и я. Оказалось, что это была водомоина, достигавшая в глубину до двух аршин, и стенки ее были отвесными.

К счастью, мы оба упали очень удачно, не получив никаких ушибов и повреждений.

Дно водомоины было плоское, наполненное мокрыми листьями, и там мы скоро нащупали довольно объемистый тюк, зашнурованный бечевками. В нем были смушки, и Требулев пояснил мне шепотом, что это те самые вещи, которые ограблены ими у торговцев.

Найденный тюк я подал стоявшим у обрыва торговцам, а затем кое-как вытащили из водомоины связанного Требулева, с которым пришлось немало повозиться, так как развязывать его в лесу не входило в наши планы. Торговцы очень обрадовались находке пропавших было вещей и один из них найденный тюк взвалил себе на плечи, а другому торговцу я поручил вести связанного Требулева. Затем все направились было к выходу, так как товарищ Требулева Рябой ничем не выказывал своего присутствия.

Однако мне хотелось задержать и Ивана Рябого, и я приказал Требулеву повторить свой сигнал. Последний охотно исполнил мое приказание, но на этот раз он прокричал не уткой, как прежде, а промычал телком, что меня несколько удивило. Все мы стали внимательно всматриваться в окружающий мрак и прислушиваться к шороху качаемых ветром деревьев. Но все было по-прежнему. Тогда мы двинулись опять к выходу и, очевидно, потеряли направление, так как впереди нас показалась небольшая поляна, и в то же время становилось будто светлее.

Вдруг я ясно услыхал шаги человека и вскоре увидал фигуру, осторожно пробирающуюся поляной по направлению к нам. В руках у пробирающегося было видно что-то похожее на ружье. Человека этого одновременно заметили и другие, и мы остановились.

Выйдя на средину поляны, неизвестный остановился и, склонившись к предмету, похожему на ружье, стал всматриваться в ту сторону, где находились мы в расстоянии от него всего лишь не более 15–20 шагов.

Я не знал, что предпринять сразу, так как, предположив, что в руках у неизвестного ружье, я сознавал всю трудность задержания его. Сообразив все это, я решил окликнуть неизвестного, оставаясь в то же время под прикрытием деревьев.

На оклик мой: «Кто идет?», повторенный три раза, неизвестный не откликался и продолжал стоять неподвижно. Держа наготове револьвер и следя за неизвестным, чтобы предупредить его движение, я направился к нему. Но как только я показался на поляне, неизвестный бросился в чащу и случайно наскочил на укрывавшегося за деревьями десятского, который из опасения быть подстреленным держался несколько в стороне от меня.

Вдруг раздался глухой удар, а вслед за ним крики: «Ратуйте, ратуйте, умираю!»[130] Я моментально бросился на крик и увидал, что десятский валяется у ног неизвестного, кричит и цепко держится руками за ногу неизвестного, в то время как последний бьет десятского концом дубины по рукам, стараясь освободить свою ногу.

Подбежав к неизвестному, я направил на него револьвер со словами: «Стой смирно, иначе будешь убит» – и схватил при этом левой рукой за дубину.

Близость направленного револьвера, видимо, парализовала всякую попытку к сопротивлению неизвестного, и скоро удалось обезоружить его и связать ему руки его же поясом при помощи поднявшегося десятского, который стонал от боли, но старался помочь.

Овладев неизвестным, я, к своему удивлению, заметил, что мы остались вдвоем лишь с десятским, остальные же бежали.

Удар десятскому был нанесен в плечо и, хотя потерпевший стонал от боли, но, выражаясь по-военному, оставался в строю.

Мы осторожно вывели пленника из леса. Он оказался здоровенным парнем.

Выйдя из леса, я стал окликать своих, и на мой оклик послышался вдали ответ старосты, который дожидался меня с ящиком саженях в ста от леса, торговцы же укатили на своем экипаже на город Б., захватив с собой и разысканные вещи.

– Я як почув крык, – объяснял мне староста, – то дуже злякався – бо думав, що кого убили; торговцы тоже злякалысь и вси мы побигли до повозок, а Трыбулева покинули в лесу.[131]

Таким образом, я очутился в сильном затруднении, так как нужно было возвращаться в лес на розыск брошенного там связанного Требулева, а между тем меня стеснял задержанный парень, с которым ямщик боялся оставаться.

– Вин мене убье[132], – говорил здоровенный бородатый ямщик, плача.

Пришлось привязать задержанного парня к тарантасу и оставить при нем ямщика и уже отведавшего дубины десятского. Я же вдвоем со старостой отправился в лес на розыск Требулева.

– Це таки дила, що будь воно проклято, пропадешь ни защо, – говорил по дороге мне староста, – треба кыдаты службу[133].

Долго лазили мы по кустам, но нашли Требулева. Он испробовал все способы, чтобы развязаться, но это ему не удалось.

Когда наконец удалось доставить задержанных в ближайшую железнодорожную станцию, то здесь выяснилось, что задержанный в лесу парень никакого отношения к краже не имеет, а случайно проходил лесом, идя напрямик в экономию, где служит погонщиком волов.

По словам парня, он был так испуган встречей с неизвестными людьми в лесу, что потерял было рассудок и способность говорить, так как принял всех за лесных разбойников и думал, что будет убит ими.

Требулев сознался в своей проделке. Он рассказал, что данный сигнал товарищу Рябому – крик утки – означал «уходи, ловят». Ответный же сигнал товарища – ржание лошади – значил: «я убегаю».

Требулев далее рассказал мне, что сделал это он, чтобы избежать смертоубийства, так как знал своего товарища Рябого, который будучи хорошо вооружен, мог перебить всех. Сделал же это отчасти из благодарности ко мне и отчасти из опасения за собственную жизнь, которая находилась между двумя огнями.

Пойманный Требулев был передан мной в распоряжение следователя и впоследствии приговорен окружным судом к отдаче в арестантские роты на полтора года. Товарищ его Иван Рябой остался не разысканным.

Это было в 1900 году. На дворе стояла глубокая осень, почти беспрерывно шли дожди, превратившие сельские дороги в невылазное болото. С наступлением сумерек все погружалось в непроницаемый мрак. В такие темные ночи сельские обыватели, обыкновенно, ютятся в своих избах, и только настоятельная необходимость может заставить их показаться на грязных безлюдных улицах.

И вот в одно из утр этой осени мне дали знать, что в селе В.[135], входящем в район моего участка, ночью ограблена церковь; что грабители, перепилив железную решетку в окне, проникли в церковь, взломали свечной ящик и кружки, похитив около 100 рублей денег.

Прибыв к месту кражи, я произвел осмотр взломов и прилегающей к церкви местности, но осмотр этот существенных указаний мне не дал. Удалось лишь выяснить, что железные прутья решетки были перерезаны пилочкой, а взлом ящика и кружек был произведен, по-видимому, долотом или ломом. Около церковной ограды воры, по-видимому, сидели, пили водку и закусывали белым хлебом и салом, и курили махорку. Церковные сторожа объяснили, что они время от времени грелись в сторожке и в продолжение ночи ничего подозрительного не слыхали. Вот и все те сведения, которые удалось мне добыть дознанием.

В то дореволюционное[136] время такое преступление, как церковная кража, считалось дерзким, из ряда выходящим преступлением, и высшее начальство приняло энергичные меры к розыску грабителей, тем более что спустя два дня после этой кражи была совершена аналогичная кража из церкви в селе А-ке, где были похищены церковные суммы и убит церковный сторож. Обе ограбленные церкви входили в район Х[137]. уезда, полицейское управление которого и квартира исправника находились в губернском городе X., куда вскоре, в числе других урядников, был вызван и я. Исправник всем нам отдал приказание разыскать грабителей и убийц во что бы то ни стало.

Я не стану перечислять всех подробностей розыска, длившегося безрезультатно около одного месяца, о ходе которого нужно было доносить исправнику два раза в неделю. Где только я не побывал за это время, но никакой нити к раскрытию преступления найти мне не удалось и надежда на успех уже почти была потеряна. Да и трудно было надеяться на успех, не имея положительно никаких указаний, которые могли бы способствовать розыску.

И вот после столь долгого и бесполезного мыканья по разным местам я однажды возвращался из губернского города X. домой в село О. Было 11 часов ночи, когда я приехал на станцию М-чик[138], от которой до села О. нужно было проехать по грунтовому пути около десяти верст лесом и полем. На станции извозчиков не было, а была лишь одна пара лошадок, запряженная в тарантас, на которых приехал из хутора Р. за своим хозяином В. ямщик-мальчуган лет четырнадцати. Землевладелец В. почему-то не приехал из города, и лошади должны были вернуться в хутор порожняком. Хутор Р. лежал по дороге на село О., и я попросил ямщика довести меня до села О. Ямщик с радостью согласился, так как боялся ехать лесом один.

На дворе стояла глубокая осень, моросил дождик, и было страшно темно. Лошади шли шагом, осторожно ступая по глубоким, наполненным жидкой грязью колеям.

– А что, господин урядник, у вас револьвер есть? – спросил у меня мальчуган.

– Есть. А тебе зачем это?

– Страшно, господин урядник. Ведь тех воров, которые обокрали церковь в селе В. и которых вы теперь разыскиваете, мой хозяин В. видел накануне кражи в этом же лесу. Хозяин рассказывал, – продолжал мальчик, – что их было два человека: один в серой ченарке[139], а один в желтой, один высокий, красивый лицом, молодой, а другой низкий, плотный, с черными усами и смуглым лицом. В руках у этих людей была желтая сумочка, чем-то наполненная. Хозяин тогда возвращался со станции домой вечером пешком и, идя напрямик глухой лесной дорожкой, наткнулся на этих людей, стоявших за кустами; они ему показались подозрительными, и один из них спросил у хозяина, как пройти на село В. и далеко ли это село. Хозяин показал неизвестным дорогу и сообщил им, что село это в трех верстах. Рассказывал же хозяин о встрече с этими людьми после того, как узнал о краже из церкви в селе В., которая, как оказалось, была совершена в ту же ночь.

Сообщенные наивным мальчиком сведения воскресили во мне надежду на успех, и на следующий день утром рано я уже был у землевладельца В., просил его объяснить мне подробно о встрече его с описанными выше людьми.

В. сперва казался очень недовольным и изрядно выбранил мальчугана за его болтливость.

– Правду сказать, мне очень не хотелось тягаться по судам, – сказал В., – но теперь, видно, уже не вывернуться от суда.

В. рассказал приблизительно все то, что сообщил уже мне мальчик.

– Черты лиц обоих мужчин хорошо запечатлелись в моей памяти, и я их всегда узнаю, – добавил В.

Я перебрал в своей памяти всех подозрительных лиц, но никто из них не подходил под приметы людей, описанных В., и я не знал, куда мне броситься на поиски их.

В таких случаях чины полиции обыкновенно прибегают к помощи людей, уже отбывавших тюремное наказание, знакомых с преступным миром. Способ этот я не одобрял, так как многие из таких лиц водят нашего брата за нос, обещая помощь лишь на словах.

Однако желание дознать, кто такие описанные неизвестные мужчины и где их можно найти, заставило меня обратиться к вышеприведенному способу.

Среди лиц, отбывавших тюремное наказание за кражи, в моем участке проживал некий Гришка, недавно освобожденный из тюрьмы. Я решил обратиться за содействием к Гришке, ловкому, пронырливому воришке. Но мне не хотелось сказать ему откровенно, в чем дело, и, так как Гришка занимался портняжеством, то я, пригласив его к себе, достал старый мундир свой и просил его перелицевать, не делая никакого намека на интересующее меня дело. Гришка в это время был навеселе и первый спросил у меня:

– Ну, что же, не разыскали церковных воров?

– Нет, – с грустью ответил я.

– А меня вы не подозреваете?

– Тоже нет.

Я заметил, что Гришка хочет что-то сообщить мне по этому поводу, но старался быть равнодушным к его любопытству, отвечая на его вопросы лаконическим «нет».

Но Гришка не унимался:

– Хотите найти воров?

– Да, хочу, но не могу, – ответил я.

– Спросите у вышедшего из тюрьмы на прошлой неделе Золотухи, – сказал Гришка мне, – он знает, кто ограбил церкви.

Вора Золотуху я хорошо знал, так как он моим дознанием был изобличен в краже крестьянского платья из амбара, за что был судим и отбыл тюремное наказание.

– Да, но где же найти Золотуху, да и согласится ли он помочь мне в этом деле?

– Золотуха находится в лесу А-ва на рубке дров. Поезжайте к нему, и хотя он сердит на вас за прежнее, но вы постарайтесь склонить его на свою сторону обещанием награды и, если можно, угостите его водочкой. И Золотуха все расскажет вам, – сказал Гришка.

Я не особенно доверял словам Гришки, но, подстрекаемый любопытством, решил поехать на лесной сруб А-ва к Золотухе, отстоявший в 40 верстах от моей квартиры. Захватив с собою бутылку водки, хлеб и пару копченых сельдей, я отправился в дорогу. Долго мне пришлось тащиться на тощих лошаденках, еле-еле передвигавших ноги по вязкой грязи. На дворе было сыро и холодно. К вечеру я добрался до лесной конторы, ютившейся на оголенном от вековых дубов шпиле, заваленном бревнами и дровами. В конторе я застал приказчика-еврея, назвал ему себя и просил разрешить мне поговорить наедине в конторе с рабочим Золотухой. Золотуху скоро разыскали где-то на срубе, и он явился ко мне в мокрой от дождя простой крестьянской свите, пропитанный запахом дуба и лесных грибов.

Золотуха, 30-летний тогда мужчина, высокого роста, плотного телосложения, выглядел богатырем. Узнав меня с первого взгляда, Золотуха злобно спросил, чего мне от него нужно:

– Вам, видно, мало того, что я напрасно отсидел полтора года в тюрьме, благодаря вашей милости, – сказал Золотуха.

– Ну, не сердись, Золотуха. На этот раз к тебе никакого дела не имею, а просто, проезжая около, случайно узнал, что ты здесь работаешь, и мне приятно было видеть тебя за работой как честного труженика, а не как вора. Хочешь закусить? – любезно предложил я ему.

Мы оставались лишь вдвоем с Золотухой в теплой комнате конторы, и я, не дожидаясь ответа Золотухи, достал узелок, вынул оттуда водку и закуску и повторил просьбу закусить со мною.

– Ох, неспроста это вы приехали ко мне, – недоверчиво сказал Золотуха и присел к столу.

Опорожнив несколько рюмок, Золотуха стал словоохотливей и полюбопытствовал, зачем я приехал к нему. Я пошел на откровенность и просил Золотуху указать мне церковных воров.

– Да, я знаю, кто ограбил церкви, и знаю вот почему…

Золотуха рассказал мне, что вскоре по выходе из тюрьмы он, шатаясь в губернском городе X., сошелся с двумя неизвестными, одного из которых зовут «Иван из-за бугра», т. е. бежавший из Сибири, а другого зовут Федькой. Последний бежал из тюрьмы. Оба они ловкие воры и, сойдясь с ним, приглашали его на кражи из церквей, но он не согласился. Вскоре после этого были ограблены церкви в селах В. и А-евне, и Золотуха догадался, кто были грабители.

Мне хотелось убедиться, точно ли знает Золотуха церковных грабителей, и с этой целью я стал расспрашивать у него приметы их. Оказалось, что «Иван из-за бугра» и Федька были те самые люди, о которых говорил землевладелец В. Не было сомнения в том, что церкви ограблены ими.

Оставалось разыскать этих воров.

– Помоги мне, Золотуха, найти церковных воров, и я отблагодарю тебя, – предложил я Золотухе.

– Ладно, но для этого нужно ехать в Харьков.

Усевшись на тарантасик, мы с Золотухой направились к ближайшей железнодорожной станции, дружески беседуя. По дороге я завернул к своему товарищу-уряднику и при его помощи достал пиджачную пару, ченарку и картуз, довольно поношенные, в которые и переоделся, по совету Золотухи.

Приехав в Харьков утром, мы с Золотухой наняли небольшой номер в одной из грязных гостиниц, чтобы соснуть немного и быть бодрыми в предстоящую ночь. Золотуха лег на полу, а я на грязной кроватке. Но, невзирая на то, что я занял более удобную постель, я уснуть не мог, тогда как Золотуха мгновенно уснул, оглашая комнату богатырским храпом.

Рис. 20. Форма обмундирования околоточного надзирателя. Образцовый рисунок, 1884 г.[140]

С наступлением сумерек мы уже бродили по гостиницам; причем я во всем следовал указаниям Золотухи – войдя в гостиницу, я обыкновенно садился за отдельным столиком, требовал чай и пил его, или, вернее, показывал вид, что пью до тех пор, пока Золотуха, шнырявший по гостинице и переговаривавшийся с неизвестными подозрительного вида лицами, давал мне условный знак уходить. На улице ко мне подходил Золотуха, объяснял, что разыскиваемых здесь нет, и мы направлялись в другую гостиницу.

Мы обходили таким образом несколько известного сорта гостиниц, но безрезультатно. Между тем время было уже около 12 часов ночи, и я стал сомневаться в искренности Золотухи.

Наконец, мы зашли в гостиницу Коняхина. Эта гостиница была переполнена публикой. На эстраде струнный оркестр играл какой-то вальс. Почти все столы были заняты, и я с трудом нашел свободное место. Я потребовал бутылку пива и стал рассматривать шумевшую, точно пчелы в улье, публику.

Я увидел, что мой сотрудник Золотуха присел около одного из столиков, за которым сидели трое мужчин и одна женщина; все они были уже изрядно выпивши. На столе стояли бутылки с выпивкой и закуски. Золотуха, как видно, был хорошо знаком с этими людьми, и они стали угощать его. Двое из мужчин по наружности были очень похожи на разыскиваемых злоумышленников, но оба они были одеты в довольно приличные пиджачные костюмы. Оставив на занимаемом стуле шапку и свиту свою, Золотуха направился к выходу во двор, сделав условный знак, чтобы я следовал за ним. Во дворе Золотуха сообщил мне, что в числе его компании и есть те самые грабители, которых мы разыскиваем. Третий мужчина – приемщик краденого, а женщина – Мотька[141], любовница Федьки. Оба грабителя и любовница Федьки, Мотька, занимают одну общую квартиру, где-то на окраине города, и туда и собираются скоро уехать.

Обсудив положение дела, я решил дать возможность грабителям уехать домой и задержать их на квартире, где предполагал найти вещи и инструменты, изобличающие их в церковных грабежах. Было решено наблюдать за грабителями, пока они войдут в свою квартиру. Вскоре подвыпившие грабители со своею дамой вышли из гостиницы, уселись на извозчика и шумно уехали.

Мы с Золотухой также последовали за грабителями на другом извозчике, держась от них все время на почтительном расстоянии. Нам удалось проследить их вплоть до квартиры, находившейся в глубине двора, в небольшом флигеле на окраине города, в пределах уезда.

Оставалось задержать грабителей.

Не отпуская от себя Золотухи, я отправился к исправнику, квартировавшему в центре города, которому подробно доложил о результатах розыска и просил об оказании содействия в задержании грабителей.

Исправником был тогда некто С., человек весьма опытный и энергичный. Он немедленно распорядился по телефону вызвать на Холодную Гору к квартире пристава несколько человек урядников и кандидатов (стражников тогда не было).

Когда мы подъехали с исправником к квартире пристава, то там урядники и кандидаты во главе с приставом уже ожидали нас и были в полной готовности.

От квартиры пристава до квартиры грабителей было расстояния не более одной версты. Было половина 5-го утра. На дворе стоял непроницаемый мрак. Сверху падали дождь и снег. Еще не рассветало, когда мы обнаружили квартиру грабителей. Всего нас было 8 человек. Я был одет в костюм, занятый у торговца, и по совету Золотухи, который не пожелал присутствовать при задержании грабителей из боязни мщения со стороны последних, я постучался в окно и позвал Мотьку.

Рис. 21. Форма обмундирования помощника полицмейстера городской полиции. Образцовый рисунок, 1884 г.[142]

В квартире грабителей было темно, и на стук мой показалась в окне женщина с распущенными волосами. То была Мотька. Она, очевидно, приняла меня за одного из «своих» и, не зажигая огня в комнате, открыла наружную дверь, ведущую в маленькие сенцы. Остановившись на пороге двери, Мотька спросила у меня: кто я и зачем, добавив, что ребята спят. Она была обута на босую ногу в галоши и одета поверх белья в большой головной платок.

Вместо ответа я быстро привлек к себе Мотьку, и она очутилась на дворе. В тот же момент выскочили из засады, укрывавшиеся в пристроенном к дому сарайчике урядники, и Мотька была арестована. Она не успела слова сказать, как была уже отведена в отдаленный угол двора. Устранив Мотьку, я вместе с исправником и двумя урядниками, державшими наготове заряженные револьверы, тихо пошли в сени, где зажгли принесенную с собою свечу, а затем так же тихо открыли дверь, ведущую в комнату. Открыв дверь в комнату, мы увидали такую картину: у противоположной двери стенки, завешанной большим персидским ковром, стояла двуспальная кровать, с безукоризненной чистоты постельным бельем. На постели, в кровати, лежал, разметавшись во весь рост молодой, богатырского роста мужчина. У ног его лежало теплое одеяло, концы которого ниспадали на пол. У другой стенки на полу лежал скрючившись другой мужчина, по виду значительно старше первого. Под ним была постель из головных в белых наволочках подушек. Оба мужчины крепко спали. Тут же, в комнате, стоял небольшой столик, буквально заставленный бутылками с разными напитками и закусками. Под столом лежал хорошо отточенный с широким лезвием большой топор, а за зеркалом, привешенным к стенке, торчал большой мясницкий нож. Помещение грабителей состояло всего лишь из одной комнаты. Топор и нож были взяты урядниками. Обзор комнаты потребовал не более одной минуты. Такие предосторожности были приняты ввиду того, что Золотуха сообщил, что у грабителей имеется огнестрельное оружие. Подойдя к кровати, на которой лежал молодой грабитель, я тихо просунул руку под головную подушку и извлек оттуда совершенно новый нагановский револьвер, заряженный шестью пулями. Такой же револьвер был извлечен и из-под подушки у другого грабителя.

На все это, как я уже сказал, потребовалось не более одной-двух минут. Затем нами были разбужены грабители, от которых разило водкой. Они быстро сообразили, в чем дело и, взглянув друг на друга, улыбнулись; причем старший грабитель сказал младшему: «Проспали и пропали». При дальнейшем обыске в квартире грабителей было найдено 400 револьверных пуль, много воровских инструментов для взлома замков и пилочек для перерезывания железных прутьев. Все эти инструменты хранились в желтой торбочке. [Также были] найдены и те костюмы, в которых видел грабителей землевладелец В. в лесу вблизи села В-ки, много медных денег и много разного платья, награбленного у разных лиц. Оба грабителя вместе с сожительницей их Мотькой были арестованы и с конвоем урядников переданы в распоряжение участкового судебного следователя на извозчике.

Я также сопровождал грабителей. Подъезжая к квартире следователя, грабители очень стройно пропели: «Быстры, как волны, дни нашей жизни».

Мотька была судом оправдана, а «Иван из-за бугра» и Федька были отданы в каторжные работы, первый на двенадцать и второй на восемь лет[143]. Личность Федьки была выяснена. Он оказался крестьянином того же села О., в котором и я квартировал, сыном бедного крестьянина. После объявления приговора Федька, увидев меня в числе других свидетелей, находившихся в зале суда, сказал:

– А мы с тобой еще увидимся, поквитаемся.

Угрозе Федьки я тогда не придал никакого значения, так как никогда не предполагал с ним встретиться. Однако судьбе угодно было поступить иначе, и спустя пять лет мы действительно с Федькой встретились. Это было летом. Стояла чудная, ясная, тихая погода, и только под ногами было грязно по случаю прошедшего недавно дождя. Я продолжал служить в том же селе О. Я возвращался из церкви, где слушал всенощную. Помнится мне, что было это накануне какого-то праздника. Выйдя из церкви, направляясь к своей квартире, я старался обойти грязь и пошел глухими переулками. На дворе сгущались сумерки. В одном из переулков недалеко от моей квартиры мне вдруг перегородил дорогу мужчина лет 27–30, высокого роста, одетый в красную рубаху, и в картузе.

– Ну вот и встретились, – сказал он мне, и, видя мое недоумение, добавил: – Не ожидал небось?

– Я вас не знаю, – сказал я незнакомцу, хотя в то же время я смутно стал припоминать, что где-то действительно встречался с этим человеком.

– Так не узнаете? А тогда на Холодной Горе, когда арестовывали, узнали, – продолжал незнакомец, при этом, сняв с головы картуз, показал на свою голову, которая была совершенно лысая.

– Да, трудно узнать теперь прежнего Федьку, – добавил он.

Теперь только я вспомнил все, а также вспомнил и угрозу Федьки поквитаться. Я инстинктивно протянул руку к эфесу шашки, но Федя, зорко наблюдавший за мной, сказал:

– Не надо, лишнее. Это не спасет вас.

Я также наблюдал за Федей, но он стоял совершенно спокойно и, казалось, ничего не предпринимал к нападению. Тогда я миролюбиво заговорил с ним.

– Я помню вашу угрозу поквитаться со мною при встрече и знаю, как вы поквитались со свидетелем Золотухой, которому угрожали одновременно со мной и которому вскоре поломали ребра поленом в тюремной бане. (Золотуха вскоре после суда попался в краже и был заключен в тюрьму, где содержался и Федька. Последний, встретясь с ним в тюремной бане, схватил полено и нанес ему тяжкие побои.) Ну, что же, квитайтесь.

Федя молча смотрел на меня и по-прежнему ничего не предпринимал к нападению.

– Хотя я не знаю, – продолжал я, – за что, собственно, вы будете мстить мне. Ведь каждый из нас по-своему был прав. Вы были ловкий вор, а я был ловким сыщиком. Успех оказался на моей стороне, и я вышел победителем, и вины своей пред вами я не вижу, тем более что я вас ничем не обидел и всегда обращался с вами, когда вы были арестованы, как с равным себе человеком.

– Да, это правда, – угрюмо сказал Федя. – Ну так и быть, помиримся и будем друзьями – добавил Федя и протянул мне руку. – Видя мое смущение, Федя поспешно добавил: – Я не каторжник. Царь Батюшка даровал мне все утерянные по суду права, как защитнику Сахалина.

Я пожал руку Феде, а он, не выпуская руки моей, продолжал:

– Да, я защищал Сахалин, дрался с японцами и был взят ими в плен. Много, много пережил я, – с грустью добавил Федя, – и недаром лишился курчавых волос, – показал он вновь на свою совершенно лысую голову.

Федя сказал правду. Мы расстались друзьями.

Однажды в сумерки к моей квартире на подводе была доставлена двенадцатилетняя крестьянская девочка, некая Ксения Шахайлова. Она истекала кровью и стонала от боли, а доставившие ее родители заявили мне, что их дочь пасла корову в лесу, где на нее напал, по словам других девочек-пастушек, какой-то парень и растлил ее.

Прежде всего я поспешил отправить пострадавшую в местную земскую больницу, где врач констатировал растление у девочки промежности, оказал ей медицинскую помощь и оставил в больнице на излечение. В этот вечер, ввиду болезненного состояния Шахайловой, я не допрашивал ее, да и врач советовал отложить допрос до утра. А чтобы не терять времени, я приступил к допросу двух других девочек-пастушек, бывших вместе с Шахайловой во время совершенного над ней гнусного преступления.

Девочки рассказали мне, что часа в 4–5 пополудни они вместе с Шахайловой пасли своих коров в лесу в 3–4 верстах от слободы и в таком же расстоянии от железнодорожного разъезда Репки Южной железной дороги. Все они находились невдалеке от проселочной дороги, идущей из слободы О-ны на этом разъезде, сидели на травке, расположившись кружком. Коровы паслись вблизи них. Вдруг из кустов орешника со стороны дороги вышел молодой человек, обутый в лакированные или хорошо вычищенные ваксой сапоги, в черном пиджачном костюме, в фуражке с узеньким околышем, на котором была какая-то бляха или кокарда желтого цвета. Человек был молодой, лет двадцати, белокурый, волосы на голове стрижены коротко, без усов. В руках он держал узелочек в белом носовом платке с синей каймой и черную палочку.

Выйдя из кустов, молодой человек остановился шагах в 10–15 от девочек и стал пристально рассматривать их молча, отчего им стало жутко, и они поднялись. Тогда молодой человек опрометью бросился на них, а они побежали прочь от него. Однако он скоро поймал Шахайлову, повалил ее на землю и стал насиловать, а девочки наблюдали это из кустов орешника, за которыми спрятались.

Рис. 22. Форма одежды полицейского пристава. Образцовый рисунок, 1884 г.[145]

Минуты через три-четыре молодой человек поднялся и скрылся в кустах. Шахайлова не вставала на ноги, а сидела и плакала. Когда подруги подошли к ней, то у нее весь подол рубахи был окровавлен, и она заявила им, что она идти не может. Они помогли ей встать, взяли ее под руки и хотели отвести ее домой. Однако им не удалось это сделать, так как Шахайлова с каждым шагом шла медленнее, стонала и плакала от боли. Тогда одна из девочек осталась при Шахайловой, а другая погнала коров домой, чтобы сообщить родителям Шахайловой о случившемся.

Рис. 23. Форма обмундирования урядника. Образцовый рисунок, 1884 г.[146]

Страдания потерпевшей девочки и горе родителей ее произвели на меня сильное впечатление и вызвали страстное желание во что бы то ни стало разыскать преступника.

Мне вспомнились слова бывшего моего исправника С., который часто говаривал нам, что чем серьезней преступление, тем менее суетливо должно приступать к делу розыска. Главным образом, нужно хорошенько вдуматься в те данные, которые получены при заявлении о преступлении и проследить умственно каждую нить подозрений, могущего вытекать из первоначальных данных, не брезгуя ни одной из них, а затем, выбрав из них заслуживающую наибольшего вероятия, идти по ней с возможно большей осмотрительностью.

Я задумался над этими руководящими словами и, сосредоточив все внимание свое на приметах преступника – единственной нити к раскрытию преступления, – старался выяснить по ним личность преступника. Но нелегко было сделать это ввиду того, что население слободы О-ны, достигавшее пятнадцати тысяч душ, насчитывало в себе чуть ли не сотни молодых людей, имевших сходство с приметами преступника.

В деле краж, разбоя и грабежей обыкновенно приходится сосредотачивать внимание на порочном элементе, оставляя в стороне благонадежных лиц. В данном же преступлении можно было подозревать всех и каждого. Мне было очень досадно, что ночь мешает осмотреть место преступления. Время было осеннее, но на дворе стояла сухая погода, дававшая полную возможность сделать осмотр в лесу.

Проведя бессонную ночь в бесплодных мечтаниях, я рано утром уже был в больнице, чтобы допросить потерпевшую. Она уже несколько оправилась и рассказала мне то же, что и ее подруги, добавив лишь, что когда она пыталась закричать, то навалившийся на нее преступник пригрозил зарезать ее, показав ей при этом два ножа. Ножи были складные, небольшого размера, один из них с черным, другой с белым черенком.

Признаюсь, мне показалось тогда, что девочка бредит или просто ей со страха померещилось, что у преступника было два ножа, так как кто же носит в карманах по два ножа? Тем не менее я точно записал в протокол показание потерпевшей. Особенное внимание я обратил на бляху или кокарду на фуражке преступника, но ни потерпевшая, ни другие девочки описать ее не могли. Тогда я стал рисовать на бумаге и показывать потерпевшей разные значки служащих в разных учреждениях лиц, но она находила их не похожими на значок, который был на фуражке преступника.

Вдруг меня осенила мысль о ратниках ополчения, отбывавших в это время учебный сбор в губернском городе Х. Я нарисовал ополченский знак в натуральную величину. Шахайлова при первом взгляде на него признала его точно таким, какой был на фуражке преступника.

После этого мне стало ясно, где искать преступника, и это было тем вероятнее, что как день преступления, так и канун его были праздники, на которые совершивший преступление молодой человек был, вероятно, отпущен начальством домой. Возвращаясь в город Х., он должен был идти из слободы О-ны или же другого какого окрестного селения на разъезд Репки, чтобы уехать отсюда в Х. с поездом. Тут-то он наткнулся на девочек-пастушек и совершил преступление.

Придя к такому заключению, я немедленно отправился на разъезд Репки, где от сторожей узнал, что вчера с поездом, отходящим на город Х. в шесть часов вечера, действительно уехал какой-то молодой человек с ополченским знаком на фуражке, приметы которого, по описанию сторожей, были сходны с приметами преступника. К несчастью, поезд отходил на город Х. только вечером, и я в ожидании его сильно томился.

В Х. я приехал сумерками и, пока разыскал казармы ополчения, уже было более 9 часов вечера. Дневальный у ворот заявил мне, что ополченцы уже улеглись спать и доступ в казарму посторонним лицам без разрешения ротного командира не разрешается. От того же солдата я узнал, что завтра все ополчение за истечением установленного для учебного сбора срока будет распущено по домам. Последнее обстоятельство страшно обеспокоило меня.

Вызвав фельдфебеля, я сказал ему, что имею важное дело к ротному командиру, которое будет касаться и его, фельдфебеля, почему ему необходимо сейчас же ехать вместе со мной к ротному. Фельдфебель согласился не сразу, но наконец я его уломал, и мы поехали к ротному прапорщику Лебедеву, квартира которого была в отдаленной от центра части города. Ротный принял меня очень любезно, выслушал мою просьбу внимательно и тут же приказал фельдфебелю допустить меня в казармы для задержания заподозренного ополченца и вообще выполнить все законные требования мои.

Я поблагодарил господина Лебедева за содействие и просил снабдить меня запиской о принятии под арест на гауптвахту того ополченца, который будет мной арестован. Время было за полночь, я торопился и, благодаря поспешности, забыл подробно назвать себя прапорщику.

Было три часа пополуночи, когда я в сопровождении фельдфебеля вошел в казарму ополченцев. В казарме, слабо освещаемой притушенными на половину керосиновыми лампами, все спали, за исключением дневального.

Кровати длинными рядами тянулись вдоль стен и на них богатырским сном спали молодые люди. Прежде чем приступить к осмотру спавших ополченцев, я расспросил фельдфебеля, кто именно из них был увольняем на праздники в слободу О-ны, но оказалось, что, ввиду предстоящего роспуска, официального отпуска никому из ополченцев в минувшие праздники разрешено не было. Но дневальный – ополченец из крестьян слободы О-ны – вспомнил, что отпуском в слободу на праздник воспользовался некий Мазепа с разрешения унтер-офицера негласным образом.

Тогда мы направились к кровати Мазепы, спавшего крепким сном. Мы при свете фонаря начали рассматривать его. Лицо Мазепы было такое же, каким описывали его девочки. Тут же около Мазепы на подоконнике лежала краюха деревенского пшеничного хлеба, завязанная в белый платочек с синей каймой, а на исподнем белье, в котором был одет Мазепа, были слабозаметные следы замытой водой крови. В кармане же шаровар его, лежащих тут же, оказалось два перочинных складных ножа с черным и белым черенками.

Разбуженный затем Мазепа, не отрицая того обстоятельства, что в минувшие праздники был отпущен в слободу О-ны, объяснил, что, проходя лесом, никаких девочек не видел и насилия ни над кем не совершал. На вопрос о ножах Мазепа ответил, что один из них принадлежит ему, а другой взводному унтер-офицеру, который, разрешая ему негласный отпуск в слободу О-ны и зная, что отец Мазепы имеет слесарно-кузнечную мастерскую, дал ему свой нож, чтобы отточить его.

Показание это подтвердилось, но, разумеется, Мазепа был мною арестован и при содействии двух солдатиков доставлен в управление воинского начальника на гауптвахту уже на рассвете. Я знал содержание записки прапорщика Лебедева, в которой говорилось «содержать Мазепу до распоряжения». О том же, кем и по какому поводу Мазепа был арестован, ничего сказано в записке не было, и я боялся, что воинский начальник, ввиду роспуска ополченцев, наступающего после 12 часов дня, мог освободить Мазепу. Между тем у меня оставалось всего лишь 2–3 часа времени, и я не мог успеть заручиться содействием городской полиции для задержания Мазепы по освобождении его из военной гауптвахты. Тем более что у меня не были оформлены данные для задержания Мазепы и даже не запротоколировано ни одного из вышеприведенных обстоятельств и не донесено своему приставу, судебному следователю и товарищу прокурора.

Словом, я до сих пор никаких требуемых законом формальностей не соблюдал. Чтобы выйти из этого затруднительного положения, я решил немедленно отправиться к местному участковому судебному следователю, доложить ему обо всем происшедшем и просить у него дальнейших указаний.

Он принял меня очень радушно и, выслушав мой доклад о происшествии, поручил подробно записать его в своем показании, данном мной ему, а затем дал отношение на имя воинского начальника о передаче задержанного Мазепы в ведение его, следователя.

Когда я подходил к управлению воинского начальника, навстречу мне выбежал прапорщик Лебедев и просил скорее идти к воинскому начальнику, чтобы объяснить подробности по делу задержания Мазепы, так как из-за этого у него вышла неприятность. Воинский начальник, строгий полковник, с криком набросился на меня:

– По какому праву вы требовали задержать Мазепу?

Но когда я предъявил отношение следователя, у нас все пошло по-хорошему.

Мазепа был передан в ведение гражданских властей, и я его предъявлял впоследствии как потерпевшей Шахайловой, так и бывшим с нею в лесу двум девочкам, и все они признали в Мазепе того самого человека, который совершил насилие над Шахайловой.

Дело о Мазепе слушалось в Х-ском окружном суде с участием присяжных заседателей. Перед судом в числе других вещественных доказательств демонстрировались два карманных складных ножа. Ножи эти для подсудимого были роковыми, так как являлись неопровержимыми доказательствами его вины.

А между тем первоначальное показание Шахайловой относительно двух бывших в руках преступника ножей породило в душе моей сомнение в правдивости ее показаний в этом отношении…

Мазепу сослали в каторжные работы на восемь лет.

В зиму 1903–1904 годов в Х-ской губернии[148] участились церковные кражи, особенно в Х-ском уезде, в котором я тогда служил. Начальником губернии был издан по этому поводу циркуляр, предписывающий усилить ночные караулы около церквей, проверять их и вообще иметь строгое наблюдение за церковной охраной. Однако и после этого то там, то здесь кражи из церквей время от времени совершались. Наконец, в феврале была совершена кража из Трехсвятительской церкви в слободе О., месте моего жительства. Перепилив дужку замка и взломав внутренние запоры у южной двери, воры проникли в церковь, где также взломали свечной ящик и несколько кружек, и, похитив из них около двухсот рублей, бесследно скрылись.

Все старания, направленные к розыску похитителей, были безуспешны. Спустя месяц была совершена аналогичная кража из церкви в соседнем селе Р-нка, откуда злоумышленники похитили и серебряную чашу. Виновники и на этот раз не были разысканы. Ими на месте последней кражи был брошен большой железный лом, служивший орудием взлома. Близость села Р-нка к слободе О. и характер взломов указывали на то, что обе кражи совершены одними лицами. Я знал, что церковные воры в редких случаях идут на кражу «втемную», т. е. в местность, совершенно для них не знакомую, а если и идут, то всегда имеют с собой проводника, хорошо знакомого с данной местностью.

Рис. 24. Форма обмундирования городового городской полиции. Образцовый рисунок, 1884 г.[149]

Отсюда следовал вывод, что один из грабителей был из местных жителей. Поэтому я беспрерывно собирал сведения об отсутствующих лицах порочного поведения. Но и это не приводило к желательному результату. Наконец, я остановился на личности одного молодого человека, некоего Антона Стадника. Этот Стадник, двадцатилетний юноша, сын бедного крестьянина, еще в раннем детстве был отдан родителями в губернский город Х-ов для изучения столярного ремесла и с того времени оставался в городе. В слободе О-ны Стадника почти никто не знал и жизнью его никто не интересовался. Отец Стадника проживал в том же губернском городе, служил в дворниках, а в О-нах проживала только мать Антона Стадника со своей восемнадцатилетней дочерью Феклушей.

Хатенка Стадниковой ютилась на отдаленной окраине слободы вблизи обширного леса. Стадникова вела замкнутый образ жизни: даже близкие соседи у нее никогда не бывали. Феклуша часто ходила на поденную работу в город Х-ов и в слободе ее мало видели. Носились слухи, что Антон Стадник занимается кражами. Я собирался зайти к Стадниковой расспросить ее о сыне, но мне все не удавалось сделать это…

Был март на исходе. Весна вступала в свои права, неся за собою жизнь. Наступила Страстная неделя. Кражи из церквей приутихли, и о них мало-помалу стали забывать. Но однажды ночью меня разбудили и сообщили, что в Воскресенской церкви захвачены воры и там заперты, а церковь охраняется сторожами и собранным народом. Я поспешно отправился к церкви. Внутри церковной ограды было много народа, среди которого слышался таинственный шепот. Дверь пономарки была завалена толстым бревном, и ее держали два человека. Внутри ограды тускло горели два керосиновых фонаря. От церковных сторожей я узнал, что около часу назад они, услыхав шорох в церкви, обошли ее кругом, осматривая двери и окна, но все было цело, и только дверь, ведущая в пономарку, оказалась немного открытой, а около нее стоял большой железный лом – орудие взлома. Полагая, что воры в церкви, сторожа, прихлопнув дверь, завалили ее бревном, причем один остался караулить дверь, а другой побежал к живущему невдалеке церковному старосте и рассказал о случившемся. Церковный староста, захватив рабочих со своего кожевенного завода, прибыл с ними к церкви и одного рабочего послал за мной.

Являлось полное вероятие, что воры в церкви. Но сколько их было там и чем были вооружены они – было неизвестно.

Мне стоило немало труда уговорить двух парней войти со мной в церковь. Мы зажгли фонарь, тихо открыли дверь пономарки и вошли в алтарь. Шли осторожно, ожидая столкновения с грабителями. Свечной ящик оказался взломанным, и около него на полу валялись рассыпанные деньги. Проверив их, церковный староста сказал, что похищено более ста рублей.

Придя к заключению, что грабители успели скрыться до появления сторожей, я решил наконец отправиться к Стадниковой. Оказалось, что она ушла к заутрене, и я, послав за ней, стал осматривать прилегающую к дому местность. В мусорной яме я нашел окурки папирос и пробки от казенного вина, указывавшие на недавнее пребывание мужчин в доме Стадниковой. Около усадьбы, последней на пахоте, я нашел отпечатки следов двух человек, обутых в сапоги городского покроя. Следы шли от усадьбы Стадниковой на выгон к ветряным мельницам и обратно в усадьбу. Установив охрану у дома Стадниковой, я отправился по следам к мельницам, и там узнал, что в ту же ночь были взломаны запоры двух мельниц, причем похищен был только большой железный лом.

Между тем явилась Стадникова, найденная в Петровской церкви. На мои расспросы она кротко отвечала, что живет одна, никто ее не посещает, о сыне Антоне никаких сведений не имеет и где живет он, не знает. Муж же ее и дочь Феклуша находятся в Х-ве: муж служит в дворниках, а дочь работает поденно и сегодня вечером придет домой ввиду приближения праздников Пасхи.

Мы вошли в дом. На столе стояли недопитая бутылка водки и остатки закусок: рыбы и яичницы. При обыске у Стадниковой оказалось: несколько голов сахара, катушечные нитки, разный табак, много папирос и около сорока рублей мелким серебром. А под навесом сарая я нашел зарытый в землю узел старых негодных к обращению медных монет весом до одного пуда. Деньги эти были завязаны в красный, закапанный воском, платок, окаймленный золотой бахромой. По поводу найденных вещей и денег Стадникова упорно молчала, и я стал дожидаться Феклуши. Она явилась поздно вечером. Феклуша и по костюму, и по развитию выглядела городской девушкой. Сначала она ничего не отвечала на мои расспросы, но когда я предъявил ей найденные в доме матери ее вещи и деньги, то Феклуша дала мне свое объяснение, оказавшееся очень ценным для дела.

«Еще с прошлого года я стала ходить на поденные работы в Х-ов, – начала Феклуша. – В Х-ве я изредка навещала своего отца. Однажды я застала у него брата Антона, с которым давно не видалась и который убедил меня поселиться у него.

Я доверилась брату и пошла к нему, не подозревая дурного. В квартире брата, терявшейся на окраине города, мы застали товарища брата, которого брат называл «Стрельцом». Квартира брата состояла из двух комнат и кухни и была довольно прилично обставлена. Здесь я переночевала и на следующий день уже исполняла обязанности хозяйки, причем брат уговорил меня выдавать себя за жену Стрельца, в паспорте у которого значилось, что он женат. Последний не преминул воспользоваться этим обстоятельством и моей неопытностью, и я скоро сделалась фактически женой Стрельца.

Антон и Стрелец где-то пропадали и дома бывали только днем – спали. Скоро я стала замечать нехорошее: они стали часто говорить в моем присутствии о совершенных ими кражах, посылали за газеткой и, прочитывая в ней сообщения о кражах из церквей, смеялись над полицией, которая попадала на ложный след.

Однажды Антон спросил у меня, хорошо ли я знаю село Р. и, получив утвердительный ответ, сказал: «Ну, будешь нашим проводником». В словах брата я также не подозревала ничего дурного и только впоследствии узнала, что брат и его товарищ решили сделать меня соучастницей совершаемых ими преступлений. Как-то вечером Антон приказал мне ехать вместе с ним и его товарищем в слободу О., к матери. Мать была рада нам, тем более что Антон вручил ей несколько рублей.

Брат распорядился купить водки и закусок, стал кутить с товарищем, а на следующую ночь, принеся откуда-то лом и два мешка, приказал мне одеваться и вести его с товарищем на село Р. прямиками. Я повиновалась… А когда мы пришли в Р., и брат с товарищем отправились к церкви, оставив меня одну, на меня напал невыразимый страх и минуты ожидания казались мне долгими часами…

Наконец явились Антон и Стрелец. У каждого из них на плечах были мешки, наполненные до половины.

– Идем, – сказал Антон. – Все вышло удачно.

Когда мы вышли в поле, брат сказал, что, если я говею, то можно сейчас и приобщиться из чаши, которая находится у него в мешке. Я догадалась, что они ограбили церковь, и шла с грабителями почти без сознания от страха и стыда. На дворе было темно и тихо. Наконец мы пришли домой. Здесь мать увидала, чем занимался ее любимец Антоша. В принесенных мешках оказался разный бакалейный товар: чай, сахар, табак, папиросы и прочее, а также церковная чаша и большой узел денег мелкого серебра и меди.

Увидав среди других предметов святую чашу, мать с ужасом стала упрекать Антона.

«Ну, мама, не глупи, не бойся. Все это поповские выдумки, и никакого греха, которым они пугают людей, в действительности не существует».

Отдав бакалейные товары матери, Антон разложил деньги на столе и стал выбирать негодные монеты: затертые, с дырочками и тому подобные, причем все время страшно кощунствовал.

Негодных монет нашлось довольно много. Брат закопал их в сарае, а затем они оба со Стрельцом ушли, взяв с собой и церковную чашу, завернутую в платок, и приказав мне вернуться в Х-в дня через два-три.

Я исполнила это, продолжала жить у брата и быть свидетельницей его преступной жизни, но на кражи я более не ходила, а только раз попала с ними в лес, в котором были спрятаны деньги, похищенные ими из Трехсвятительской церкви, о чем я узнала впоследствии. Лес находился в нескольких верстах от слободы О-ны. Деньги оказались медными, и их было около пуда. Отобрав негодные монеты, бросив их в кусты, брат со Стрельцом годные деньги забрали в ручные кошельки и унесли с собой. Это было на прошлой неделе. Тогда же брат сказал мне, что нам необходимо расстаться на некоторое время, и мы расстались.

После этого ни с братом, ни со Стрельцом не встречалась, и где они, не знаю. Я сказала вам всю правду, что хотите, то и делайте со мной», – заключила Феклуша.

С глубокой грустью слушал я печальный рассказ молодой красивой девушки, так рано попавшей в когти порока, но долг службы и закон требовали арестования Феклуши, как соучастницы церковных краж, и я арестовал ее.

Но прежде чем передать ее в распоряжение судебного следователя, я ходил с ней в тот лес, где, по ее словам, хранились деньги, похищенные из Трехсвятительской церкви. На указанном Феклушей месте мы нашли несколько штук медных затертых монет, что подтверждало объяснение Феклуши.

Я также побывал с ней и на той квартире, где она жила с братом и Стрельцом, но последних уже не было там.

Наконец Феклушу заключили в тюрьму. Следственная власть была очень заинтересована розыском Антона Стадника и Стрельца, но оба они точно в воду канули.

Дознанием было установлено, что оба лома, оставленные грабителями на месте кражи – около Рогозянской и Воскресенской церквей, – были похищены из ветряных мельниц, находящихся около дома Стадниковой. А бакалейный товар, найденный в доме последней, был похищен из бакалейной лавочки в селе Р. в ту самую ночь, в которую была ограблена там церковь.

Словом, дознанием были добыты все данные к изобличению Стадника и Стрельца в кражах из трех церквей. Оставалось только разыскать и задержать грабителей.

Много я рыскал повсюду с этой целью, но безуспешно.

Ночью на четвертое мая меня разбудили и известили, что в эту же ночь два неизвестных ограбили амбар у местного крестьянина, живущего вблизи дома Стадниковой, причем потерпевший услыхал стук, вышел во двор и наткнулся на двух стоявших у дверей амбара грабителей с наполненными мешками. Дверь амбара была открыта. Потерпевший пытался закричать, но один из грабителей направил в него дуло револьвера, приказывая молчать, и оба с мешками на плечах скрылись в лесу. Только тогда он закричал, но было уже поздно.

По описанным приметам, грабители были очень похожи на Стадника и Стрельца. Близость же места преступления к дому Стадниковой положительно убеждала меня в том, что кража эта – их рук дело: на прилегающей к усадьбе потерпевшего местности я нашел следы двух человек, которые вели в лес в направлении на разъезд Р.

Взяв с собой одного десятского, расторопного и сильного малого, я отправился с ним по следам преступников. Расстояние между слободой О. и разъездом Р. в этом месте не более шести верст. Всякий шорох, производимый то полетом испуганной птички, то дуновением ветра, вызывал у нас беспокойство, и мы постоянно озирались, точно охотники за дичью, каждое мгновение, ожидая встречи с грабителями.

Наконец мы достигли разъезда, но грабителей не нашли. До отхода поезда оставалось не более десяти минут. Сделав соответствующие заявления и распоряжения на разъезде, я посадил Юнака – так звали десятского – на площадку заднего вагона, приказав ему наблюдать за остающимся позади поезда полотном дороги и на первой остановке докладывать мне обо всем подозрительном.

На разъезде М-ское Юнак доложил, что в верстах в двух-трех от М-ского он заметил двух человек, шедших вслед за поездом. Один из них нес на плечах два наполненных мешка, перекинув их вьючным способом, а другой нес в руке камышевую кашелку и постоянно осматривался по сторонам. Люди эти по приметам были очень похожи на Стадника и Стрельца.

На М-ском мы сошли с поезда. Этот разъезд с одной стороны окружен обширным полем, а с другой – еще более обширным помещичьим лесом и производил впечатление заброшенной одинокой сторожевой будки. Вблизи разъезда работали несколько ремонтных рабочих во главе с дорожным мастером Богатыренко, моим хорошим знакомым. Присутствие Богатыренко и рабочих облегчало мою задачу задержания вооруженных преступников на захолустном разъезде. В успехе я не сомневался. Прибытия грабителей я ожидал каждую минуту, но их не было. Прошло несколько минут томительного ожидания, и меня начало охватывать беспокойство. «Уж не скрылись ли они в лесу?» – подумал я и высказал свое предположение Богатыренко. Последний, соглашаясь со мной, предложил свои услуги проверить это обстоятельство.

– Хотите, я пойду с Юнаком навстречу грабителям, – сказал Богатыренко, – и если встретимся с ними, то займемся измерением пути, пропустим их вперед, а сами, продолжая симулировать измерение дороги, пойдем вслед за грабителями и отрежем им отступление.

Мысль Богатыренко понравилась мне, и мы решили осуществить ее.

После ухода Богатыренко и Юнака беспокойство мое увеличилось. С напряженным вниманием смотрели мы, и я и рабочие, в ту сторону, откуда ожидались грабители, но они не показывались. Наконец мы увидели бегущих к нам Богатыренко и Юнака. На лицах у них были видны досада и разочарование.

Они рассказали, что, пройдя около версты по железнодорожному пути, они встретили двух человек, о которых говорил Юнак и которых с первого взгляда приняли за грабителей. Встретясь с ними, Богатыренко и Юнак поступили по намеченному плану, но непредвиденное обстоятельство скоро разрушило их план: грабители, оставив их позади себя, своротили в прилегающую к полотну дороги лесную чащу и скрылись.

Сообщение Богатыренко и Юнака вызвало у меня сильную досаду, тем не менее мы сразу же пошли в обход преступникам. Для этого мы прошли несколько далее того, куда своротили грабители, быстро вошли вглубь леса и, пройдя значительное расстояние, свернули навстречу грабителям, т. е. в направлении к полотну дороги. Шли мы медленно, принимая всевозможные предосторожности. Утро было тихое, свежее. Вокруг царила мертвая тишина, лишь изредка нарушаемая то пугливым порханьем лесных птиц, то звонким чириканьем их. Мы шли так довольно долго. Наконец лес стал редеть, и скоро сквозь листву деревьев мы увидели впереди себя телеграфные столбы. Близость полотна дороги разрушила нашу надежду на встречу с грабителями, и мы пошли быстро, забыв всякую осторожность.

Но каковы же были наши удивление и растерянность, когда мы вдруг столкнулись лицом к лицу с грабителями. Оба они сидели на лужайке среди кустов орешника под тенью большого густолистого дуба и рассматривали награбленное имущество. Увидя нас, оба грабителя вскочили. На одного из них мгновенно набросился Юнак, охватив его своими сильными руками. Другой же грабитель поспешно выхватил из кармана револьвер и выстрелил в Богатыренко, который как подкошенный свалился на землю. Второй выстрел был произведен в меня, и я ощутил на лице своем брызги сорванной выстрелом с дуба коры, возле которого я стоял. Я инстинктивно попятился назад, выхватил свой револьвер и, укрывшись за стволом дуба, вступил в перестрелку с грабителем.

Юнак после произведенного в него грабителем выстрела выпустил из рук второго грабителя и тут же упал на землю, после чего оба грабителя, произведя еще несколько выстрелов, направленных в меня, поспешно скрылись в кустах, бросив награбленное имущество. Я подошел к Юнаку и очень обрадовался, найдя его живым. Богатыренко не было на месте, и куда он девался, мы не заметили. У Юнака оказалась небольшая ссадина на правом бедре, но он умышленно притворился мертвым из опасения быть пристреленным грабителями. В стволе дуба, за которым я укрывался во время перестрелки с грабителями, мы нашли три пули. Богатыренко так же легко отделался: пуля, ударив в толстую записную книжку, находившуюся в кармане пиджака, причинила ему лишь незначительный кровоподтек.

Богатыренко рассказал, что после произведенного в него грабителем выстрела он упал на землю и, пользуясь суматохой, ползком удалился в кусты.

Видно, божья рука сохранила всех нас от грозившей опасности.

Отбитое у грабителей имущество я вручил потерпевшему.

После этого грабители, в действительности оказавшиеся Стадником и Стрельцом, еще долго скрывались и только под осень были изловлены. За ними много было и других преступлений.

Встретясь с Стадником и Стрельцом в камере судебного следователя, я с любопытством рассматривал их. Оба они были в оковах и окружены конвойными солдатами. Стадник был угрюм, и лицо его выражало покорность. Увидя меня, он сказал:

– Жалею, что не убил вас. С тех пор как вы стали преследовать нас, былой успех покинул нас.

Стрелец же молча бросал на меня исподлобья злые взгляды.

X-cкий окружный суд обоих грабителей отдал в каторжные работы, а Феклуша была оправдана.

Некая Надежда Александровна К-кова, любительница сельского хозяйства и в особенности хороших лошадей, живя в своем хуторочке на двухстах десятинах, обзавелась хорошими собаками-овчарками, о которых знали жители не только окрестных сел, но и более отдаленных, и говорили, что проникнуть тайно в ее имение почти невозможно. Да и сама Надежда Александровна часто говаривала: «Имея хорошие запоры, хороших собак и оружие, не страшно жить и на таком уединенном хуторе, как мой».

У богатого купца А. на подмосковной даче служил кучером тульский крестьянин Петр Абрамов. Как-то отправился он купить что-то в мелочной лавочке и подал лавочнику в уплату фальшивый трехрублевый кредитный билет. Лавочник принял билет и дал кучеру сдачу, но по уходе его представил билет в полицию. В тот же день полиция явилась на дачу А. и произвела обыск в помещениях кучера, где нашла сверток бумаги, в котором оказалось более тридцати таких же фальшивых билетов под одним нумером.

Кучер Абрамов был арестован и сознался, что билеты получил для сбыта от своего земляка крестьянина Ивана Васильева, живущего со своим семейством на границе Тульской и Калужской губерний в лесу, и что Иван Васильев занимается с двумя сыновьями подделкой билетов, и ныне приехал в Москву для покупки типографского камня. Кучер не знал, где остановился Иван Васильев, но заявил, что он завтра должен зайти к нему для переговоров.

Поэтому с утра кучер был помещен на скамье у ворот дачи, а с ним посажены двое переодетых городовых. Часу в 9 утра подошел к кучеру высокий, плотный, с окладистой черной бородой мужчина, одетый в синюю поддевку. Городовые задержали его и представили его вместе с кучером в полицию, где он оказался действительно Иваном [Васильевичем] Васильевым и показал, что приехал в Москву за покупками для мелочной торговли, которую производит дома. Петра Абрамова знает, как земляка, но ни в какие сделки с ним не вступал и ничем противозаконным не занимается. При обыске же у него найдено девяносто рублей настоящими кредитными билетами и шесть фальшивых трехрублевок. Оба задержанных были посажены под строгий караул с воспрещением свиданий с кем бы то ни было.

В Тулу же отправился полицейский чиновник, взяв с собой расторопного надежного городового Сергеева и захватив новый типографский камень. По прибытии в Тулу он вместе с товарищем прокурора, тамошними судебным следователем и исправником условились отправить в дом Ивана Васильева переодетого городового Сергеева, с типографским камнем. Сергеев должен был прикинуться знакомым Ивана Васильева и передать камень сыновьям, объяснив, что Иван Васильев опасался сам везти камень и что он приедет из Москвы через день. Сойдясь же с семейными Ивана Васильева, городовой должен был искусно выведать от них, где именно они производят фабрикацию фальшивых билетов и хранят принадлежности этого производства.

Помолясь богу, Сергеев отправился в опасную командировку. Ему дан был подводчик, знавший дорогу, с тем чтобы подвез его к лесу и, не доезжая до усадьбы Ивана Васильева, ссадил бы, а сам возвратился в город. Названные же чиновники должны были отправиться на следующий день для обыска и арестования виновных.

Подъехав к лесу, Сергеев отпустил подводчика и пошел по лесной дороге, держа под мышкой типографский камень, завернутый в носовой платок. Пройдя несколько верст, он увидал усадьбу Ивана Васильева. Дом, состоящий из двух половин, разделенных сенями, стоял у самой дороги. Двор был кругом обнесен сплошными навесами. Постройки крепкие, исправные и показывали зажиточность хозяев, но усадьба была в глуши и представлялась мрачной, а дорога к ней с едва заметными колеями казалась малопроезжей просекой.

Подойдя к усадьбе, Сергеев встретил у крыльца молодого здорового парня.

– Здравствуй, молодец. Эко весь в Ивана Васильева вытянулся. Никанор, что ли, звать-то? – проговорил Сергеев, приподнимая шапку.

Парень смерил его глазами:

– Нет, почтенный, не попал. Никанор – мой брат, а я пока Тимофеем прозываюсь.

– Так, а Никанор-то дома?

– А на что он тебе?

– Принес вот поклон от Ивана Васильева.

– От какого такого Ивана Васильева?

– Стало быть, от вашего родителя.

– Вот что… А где ты его видел?

– Видел там, где с ним был и откуда послан к вам.

Тимофей снова обмерил его глазами:

– Ты толком сказывай. Откуда пожаловал?

– Чуден ты, посмотрю я! Коли был с вашим отцом, стало быть, пришел к вам из Москвы.

Тимофей опять пристально посмотрел на него:

– Ну, коли в самом деле из Москвы, то пойдем в хату.

Войдя, Сергеев перекрестился на образа и поклонился всем бывшим там. В хате был старший сын Ивана Васильева Никанор (атлетического сложения), кроме него, были три бабы: жена Ивана Васильева и две невестки, да мальчик лет шести – сын Никанора.

Начались разговоры и расспросы.

– Мы – серпуховские мещане, – отвечал городовой. – С Иваном-то Васильевичем, слава богу, знакомы не первый год, одним товарцем промышляем. Не послал бы [он меня], кабы не знал. Вот мы с ним баб-то только не любим, – добавил он, взглянув на баб. – Бывает волос-то у них длинен, да язык то… того.

Все три бабы, как по команде, вышли из хаты, уведя с собой и мальчика.

Когда они вышли, Сергеев развязал платок и, вынув типографский камень, сказал в полголоса, подавая камень Никанору:

– Вот вам гостинец от Ивана Васильевича. Он велел отдать тебе, чтобы ты спрятал пока. Сам поопасался везти.

Никанор, рассматривая камень, покачал головой и задумался:

– Ты-то, как твое имя и отчество, не знаю.

– Петр Гаврилов, – отвечал Сергеев.

– Ты, Петр Гаврилов, вот что… Знаешь эту штуку али нет?

– Я-то, брат, знаю, да ты-то, вижу, очень сомнителен. Коли я взялся принесть ее, то, стало быть, знаю, за что взялся. Мы с отцом-то твоим уговорились работать вместе. Придет, сам тебе скажет.

– А ты разве не подождешь его?

– А то как же! Я, коли что, должен остаться у вас.

– Вот это дело другое, – сказал Никанор. – Отец-то когда вернется?

– Завтра беспременно хотел быть.

– Ну, ладно! Лукерья, – кликнул он, приотворив дверь в сени, – поставь-ка самоварчик.

Самовар был вскоре подан. За чаем разговор между гостем и обоими братьями начался свободнее. Заверение Сергеева о том, что он дождется возвращения отца, по-видимому, успокоило всех и развязало языки.

Пришло время обедать. Сергеев пообедал со всей семьей, а затем, припомнив рассказы, слышанные им от одного бродяги, содержавшегося однажды в Москве при полиции, вошел в его роль и начал рассказывать своим собеседникам про себя нескончаемые небылицы: где и что он будто бы проделывал и в каких острогах бывал. Объявил им, что он без паспорта и скрывается от полиции, поэтому просил в случае чего, не выдавать его, так как и Иван Васильев обещал ему сберечь его.

Это откровенное повествование расположило к нему хозяев. Они со своей стороны высказались ему о многом, что ему нужно было узнать, и только не доставало приезда чиновников, нетерпеливо ожидаемых им каждую минуту. Но они, как нарочно, не являлись.

Прошел день, склонился к вечеру и другой день, наступила ночь. Дождь, накрапывавший с вечера, пошел как из ведра. В хате все улеглись спать. Сергеев также улегся на лавку, прикрывшись снятой с себя поддевкой. В комнате было темно, но ему не спалось.

Вдруг злобно залаяли лежавшие на завалине собаки. Хозяева проснулись.

– Никак батька приехал, – отозвался спросонья Тимофей, зажигая лучину.

– Откуда ты взял батьку, – забурчал Никанор, – вишь, собаки лают, стало, кто чужой. Погаси огонь-то.

Тимофей погасил. Послышался стук в сенную дверь.

– Что за притча? – сказал Никанор. – Кто-то стучится. Зажги опять огня-то, надо пойти посмотреть!

Огонь был снова зажжен. Сергеев лежал как на иголках, прикрывшись поддевкой с головой, и чутко прислушивался. Никанор вышел в сени:

– Кто тут? – крикнул он, не отворяя дверей.

– Отвори, голубчик, промок и продрог как собака.

– Да кто ты таков будешь?

– Я Филипп Серединский, коли слыхал [про такого]. Вишь, сбился с дороги, а ночь хоть глаза выколи. Пусти на часок, только обогреться.

Никанор подумал немного, отодвинул засов и только отворил дверь, как его схватили сильные руки. Перед ним были исправник и несколько полицейских солдат. Через минуту все чиновники и солдаты были уже в комнате, все хозяева повскакали, с постелей.

Сергеев также вскочил. Исправник прежде всего подошел к нему и спросил:

– Ты что за человек?

Сергеев назвался первым попавшимся именем.

– Паспорт твой покажи!

– У меня паспорта нет, затерялся.

– Взять его, – крикнул исправник солдатам.

Сергеева вывели в другую комнату.

Чиновники приступили к обыску и провозились в усадьбе до утра. Между тем Сергеев шепнул следователю, что он выведал от сыновей Ивана Васильева. В пяти верстах от усадьбы у них есть пасека, где хранятся все принадлежности для подделки кредитных билетов, которые там и работались.

Едва рассвело, как все власти, взяв с собой под конвоем обоих сыновей Ивана Васильева, отправились на пасеку, находившуюся в лесном захолустье, и там были найдены: печатный станок, краски и другие предметы печатания, а также недоделанные билеты. Улики были налицо, и преступники должны были отправиться под строгим конвоем в город, где их ожидали суд и возмездие.

Рано утром к квартире станового пристава Богородского уезда Московской губернии подкатила карета, запряженная четверкой. Из кареты вышел господин средних лет, небольшого роста, худощавый, прилично одетый, с портфелем под мышкой.

– Дома становой? – спросил он, входя на ступеньки крыльца, у выбежавшего писарька.

– Никак нет, он на дознании, верстах в семи.

– Пошлите сейчас же за ним и скажите, что его ждет судебный следователь по особо важным делам.

Сказав это, приехавший господин вошел в комнаты, где и расположился ожидать пристава, за которым писарек послал верхового.

Вскоре колокольчик возвестил, что становой не заставил себя ждать – он подлетел в маленьком своем тарантасике и, проворно соскочив с него, явился к приехавшему.

– Я судебный следователь по особо важным делам барон Корф.

– К вашим услугам, что прикажете?

– Я приехал по очень серьезному делу. Скажите, далеко отсюда живет купец Баранов?

– Нет, верстах в восьми, не более девяти.

– Нам придется к нему поехать. Потрудитесь собрать понятых и сейчас же поедемте. У Баранова предстоит обыск, но прошу об этом никому ни полслова. Дело, повторяю, очень серьезное.

– Не изволите ли в таком случае предложить мне об этом на бумаге?

– Ах да, конечно, конечно!

Приезжий достал из портфеля листок бумаги с напечатанным на нем бланком судебного следователя московского округа по особо важным делам, написал на нем на имя станового пристава требование о понятых и о содействии при обыске, проставил число и нумер и, подписав именем барона Корфа, вручил становому. Последний распорядился собрать понятых и подводы для них, и через час все отправились на фабрику Баранова.

Баранов был дома. Войдя к нему, барон Корф назвал себя и объявил, что приехал по распоряжению прокурора для произведения обыска, так как Баранов обвиняется в приобретении и сбыте фальшивых кредитных билетов.

Баранов едва устоял на ногах от такой новости.

– Позвольте, господин, ваше высокородие, мы такими делами отродясь не занимались. За что же такая напраслина? – пробовал он защищаться. – Вот и Петр Иванович, – указал он на станового, – знают нас не один год; спросите, хотя во всем околотке, али где хотите об нас, дурного не услышите, тем паче такими художествами!

– Все это прекрасно, я вам верю, но где у вас деньги хранятся? Не в этом ли железном сундуке?

– Это точно, деньги в сундуке, только напрасно изволите обижать, фальшивыми не занимаемся. Вот и Петр Иванович…

Барон Корф не дал ему окончить и потребовал ключи от сундука. Баранов, продолжая повторять, что напрасно его обижают, подал ключи, – сундук был вскрыт, и из него вынуты пачки кредитных билетов.

Следователь, разложив их на столе, рассматривал некоторые билеты на свет, потом сосчитал все деньги – их оказалось сорок тысяч; заглянул в сундук, не осталось ли там еще билетов, сосчитанные уложил в носовой платок и, завязав, опечатал печатями – своей и станового пристава.

Составив протокол о забранных деньгах и отношение на имя станового об арестовании Баранова домашним арестом впредь до распоряжения, следователь взял опечатанный узел с деньгами и отправился в Москву, наказав становому, чтобы к Баранову не допускать пока никого из посторонних.

Становой, приставив к Баранову двух сотских, также уехал.

Сидит Баранов таким образом четвертые сутки, а никакого распоряжения о нем из Москвы нет. Вызвался его родственник поразузнать в Москве со всякой, разумеется, осторожностью, куда поступило о Баранове дело и в каком оно положении. Приехав в Москву, родственник Баранова забежал к знакомому чиновнику из градоначальства, и когда начал рассказывать ему про беду, стрясшуюся с Барановым, и назвал следователя, чиновник сразу огорошил его заявлением, что в Москве вовсе нет судебного следователя барона Корфа, а, стало быть, обыск у Баранова произвел и деньги увез под именем следователя какой-нибудь проходимец.

Полиция в тот же день была поднята на ноги для розыска мнимого судебного следователя, и вскоре был разыскан извозчик, возивший его в карете в становую квартиру. Извозчик показал, что господин, которого он возил, возвратясь в Москву, вышел из кареты на Тверской улице и, расплатясь с ним, нанял стоявшего там же легкового извозчика (лихача), на котором и поехал по направлению к Кремлю; разысканный же лихач отозвался, что действительно возил подъехавшего к нему в карете барина сначала к часовне Иверской Божьей Матери, где он молился богу, а потом к вокзалу Курской железной дороги. При дальнейших розысках обнаружилось, что разыскиваемый – некто Алмазовский, служивший у одного судебного следователя и живущий с одной дамой на даче в Царицыне по Курской железной дороге. Там он и был арестован вместе со своей дамой.

По доставлении Алмазовского в Москву он тотчас же сознался, что обобрал Баранова под видом судебного следователя, причем объяснил, что найденные у него бланки судебного следователя были им похищены у последнего в то время, когда он служил у него; из денег же он успел растратить до четырех тысяч, сделав на них покупки, большей частью наряды и разные золотые и бриллиантовые вещи для своей дамы, а тридцать шесть тысяч рублей были у него тут же отобраны вместе с вещами.

Баранов, конечно, был тотчас освобожден из-под ареста и вытребован в Москву для получения денег и вещей. Получая все это, Баранов не преминул обозвать Алмазовского дураком на том основании, что он, осматривая его сундук, не заметил, что в нем двойное дно и что под первым дном хранилось еще шестьдесят тысяч, которые остались нетронутыми. Баранов вполне был убежден, что надул таким образом Алмазовского.

В 1931 году в эмигрантской «Иллюстрированной газете» были опубликованы «Записки русского детектива. Из воспоминаний б. начальника ростовского сыскного отделения И. Н. Склауни». В предваряющей публикацию заметке было сказано, что автор пользовался в свое время на юге России славой русского Шерлока Холмса.

Однако найти человека по фамилии Склауни с точно такими же инициалами нам так и не удалось. Более того, ростовское сыскное отделение человек по фамилии Склауни никогда официально не возглавлял.

Официально ростовское сыскное отделение было создано в 1906 году и руководили им Яков Николаевич Блажков (1906–1911) и Афанасий Павлович Полупанов (1911–1916). Неофициальное же сыскное отделение существовало и ранее за счет выделения из общего штата полиции одного чиновника и нескольких городовых (или околоточных надзирателей), которые занимались исключительно сыскной деятельностью. И такое неофициальное сыскное отделение в Ростове действительно возглавлял некий Иван Склауни, занимавший с 1897 по 1901 год должность помощника пристава, прикомандированного к полицмейстеру города[155].

И вроде бы все сошлось с автором записок в «Иллюстрированной газете»: имя начинается с буквы «И», совпадает редкая фамилия, но вот отчество у помощника пристава другое – Дмитриевич.

Дополнительные сомнения добавила книга историка Сергея Кисина «Ростов-папа. История преступности Юга России», в которой также упоминается фамилия Склауни: «В декабре 1903 года были отданы под суд известный пристав Дмитрий Склауни и его помощник Старыгин за пытки и выбивание фальшивых признательных показаний из задержанных Ивана Лаврухина и Ивана Полтораусова. Склауни удалось отделаться нелегким испугом: его сместили с должности пристава, сделав брандмейстером Нахичевани (полиция тогда отвечала и за пожарную безопасность города). Однако потрясение было настолько тяжелым, что экспристав вскоре умер от разрыва сердца»[156].

Интуиция подсказывала нам, что везде речь идет об одном и том же человеке. Оставалось эту догадку чем-то подкрепить, найти газетные репортажи о каком-либо из дел, описанном в записках Склауни.

И такой репортаж нашелся в апрельских газетах 1903 года. В те дни в Ростовском окружном суде судили лиц, участвовавших в страховом мошенничестве. Это афера описана автором «Записки русского детектива» в первом из его рассказов, а в газетах сказано, что «бывший помощник пристава И. Д. Склауни», раскрывший это дело, выступал в суде свидетелем. Также в суде выступал урядник Евдоким Петрович Старыгин – по словам Склауни, его помощник по сыскной части.[157]

Таким образом, наша догадка полностью подтвердилась.

Кроме точной идентификации автора – Ивана Дмитриевича Склауни – эти газетные репортажи позволили нам сопоставить реальные события и их описание в «Записках». Увы, как и в мемуарах И. Д. Путилина и А.Ф. Кошко, многое в воспоминаниях Склауни приукрашено и даже кое-что придумано явно в коммерческих целях, а заслуги самого автора сильно преувеличены. Однако в целом факты из «Записок» и репортажей совпадают[158].

Теперь изложим достоверные сведения, которые нам известны об Иване Дмитриевиче Склауни.

Он происходил из дворян[159] греческого происхождения[160]. Отец Ивана Дмитриевича – штабс-капитан Дмитрий Иванович Склауни (мать звали Екатериной Ивановной[161]) после военной службы поступил на гражданскую – в 1872 году он служил приставом симферопольского городского полицейского управления[162], в 1875–1876 годах – исправником феодосийского полицейского управления[163].

Сын пошел по стопам отца и тоже поступил на службу в полицию. С конца 80-х годов[164] Иван Дмитриевич занимал должность брандмейстера в Таганроге. На этом посту он проявил себя и как умелый организатор – выхлопотал право лечить пострадавших от огня пожарных за счет города, и как изобретатель-рационализатор – сконструировал особый хомут, который моментально надевался на лошадь, и особый факел, в котором вместо дорогой в Таганроге смолы горел дешевый на Юге Руси керосин[165].

В конце 1893 года Иван Дмитриевич Склауни уже в должности помощника пристава 2-го участка ростовской полиции задержал участников зверского убийства семьи Арцимовичей, которое потрясло всю Россию.

«Уездный член местного [Луганского] окружного суда Станислав Казимирович Арцимович проживал в загородном доме с супругой своей Софьей Станиславовной и пятилетним сыном Владимиром. Господин Арцимович имел в услужении горничную, кухарку и дворника.

12 декабря 1893 года письмоводитель господина Арцимовича, удивленный тем, что тот в течение двух суток не посещает канцелярию, отправился к нему на дом. Вот тут-то и открылось то зверское преступление, которое привело в ужас весь город [Луганск].

Господин Арцимович, его супруга, сын и кухарка были найдены убитыми в своих постелях. Несчастный пятилетний ребенок был изрублен на мелкие куски. Деньги и ценные вещи похищены[166]».

«Когда обнаружено было преступление, то в совершении его были первоначально заподозрены горничная Арцимовичей и их дворник [Семен] Божко, которые из квартиры последних скрылись. Божко вскоре же был найден удушенным в доме некоей Морозовой. В этом доме, как выяснило расследование, проживали два каких-то человека, которые были близки к исчезнувшей горничной Арцимовичей, которые также исчезли. Подозрение, естественно, пало тогда на горничную и на вышеупомянутых двух неизвестных человек. Дальнейшим следствием выяснено, что горничная жила по фальшивому паспорту и что настоящая ее фамилия Пирожкова[167]. Полицией и судебными властями под руководством товарища прокурора Харьковской судебной палаты В. П. Родзянко обнаружен мальчик, с которым незадолго до преступления видели одного из исчезнувших обитателей дома Морозовой. Мальчик этот по фамилии Казеев[168] оказался братом [одного из] подозреваемых. Его рассказы послужили нитью для дальнейших розысков, результатом которых оказалось задержание [Ивана[169]] Казеева 21 декабря в Ростове-на-Дону»[170].

Именно помощнику пристава 2-го полицейского участка И. Д. Склауни удалось напасть на следы Казеева в Ростове и задержать его в одной из гостиниц во время игры на биллиарде. «Он пытался скрыться от преследований господина Склауни и сопровождавшего его околоточного надзирателя, но это ему не удалось, он был задержан и заключен под стражу в кордегарию ростовской полиции. Затем помощник пристава Склауни отправился для розысков в один из ближайших к Ростову городов[171], и там были задержаны остальные преступники – [Мария] Пирожкова и [ее любовник] 19-летний [Филипп] Полуляхов[172], который в этом тяжком преступлении был главным действующим лицом. Между прочим, мы узнали, что Полуляхов служил приказчиком в одном из ростовских магазинов и по совершению преступления сильно скорбел, что не покончил с Казеевым и Пирожковой, которые ему мешали спрятать концы в воду. Покончив со своими жертвами[173], все названные лица отправились в Таганрог, где ими было накуплено платье, а затем Полуляхов и Пирожкова отправились в Ейск, а Казеев в Ростов, где и был задержан»[174].

У задержанных Казеева, Пирожковой и Полуляхова «были найдены вещи, принадлежащие Арцимовичам.

Главный убийца – Полуляхов, молодой человек – красивый, хорошо сложенный. Он был душой кровавого предприятия… Ужасны подробности этого убийства. Сначала был задушен дворник Божко в квартире убийц. Затем Казеев, проникший вместе с Полуляховым при содействии горничной Пирожковой в дом Арцимовича, убил Арцимовича, которому рассек голову топором – Арцимович в это время не спал, а сидел на кровати. Когда убийцы проникли в комнату жены Арцимовича, она приняла Полуляхова за дворника, а затем, видя недоброе, спросила:

– Что вам?

– Молчи! Где деньги?

– Какие деньги? Я жена члена окружного суда!

– А я генеральский сын, – нахально отпарировал Полуляхов. – Ну, да нам некогда долго растабаривать, живо ключи!

– А муж, муж где?

– Связан, не беспокойтесь! Так что же деньги?

– Берите все, все, что есть, только ради бога, не убивайте меня и сына!

Вручив ключи, госпожа Арцимович указала им, где стоит касса. Они перенесли ее в комнату госпожи Арцимович и при ее содействии вскрыли.

Филипп Полуляхов рассказывает при этом интересные подробности. Проснулся ребенок и стал плакать. Желая его успокоить, Полуляхов взял с окна яблоко.

– Дядя, дядя, не трогай моих игрушек, они мне нужны на праздник.

– Ничего, деточка, пусть берут все. – И госпожа Арцимович сама стала указывать убийцам мужа, где и какие наиболее ценные вещи.

Рис. 26. Филипп Полуляхов[175].

Закончив операцию «обирания», Полуляхов обратился к госпоже Арцимович с «просьбой» указать, где парадная дверь. Та указала. Сделав вид, что он удаляется, Полуляхов зашел за спинку кровати. Топор сверкнул в воздухе, и новая третья жертва жестоких убийц пала мертвой. Успокоившийся было ребенок, поняв, по-видимому, что произошло перед ним, громко зарыдал:

– Ма…

Докончить ему не дали. Полуляхов схватил его за горло и слегка сдавил. В ту же минуту Казеев поднял топор. Полуляхов отбросил ребенка на подушку, а Казеев нанес ему удар по голове.

Последней была убита кухарка»[176].

«Дело об убийстве семьи Арцимович… разбиралось 24 мая [1894 года] в екатеринославском окружном суде. Присяжные заседатели почти без совещания признали подсудимых безусловно виновными в предумышленном убийстве. Суд приговорил Казеева и Пирожкова к бессрочной, а Полуляхова, несовершеннолетнего, к двадцатилетней каторжной работе. Пред началом слушаний, когда преступников вели в суд, сын госпожи Арцимович от первого брака, молодой человек Попов, выбежал из гостиницы и произвел выстрел из револьвера в преступников, но безуспешно. Конвоир… ударил Попова по голове прикладом и нанес ему глубокую рану»[177].

«25 августа [1894 года] с поездом № 8 по Московско-Курской железной дороге с обычной очередной арестантской партией прибыла из города Екатеринослава участница известного по жестокости убийства в Луганске семьи Арцимовичей Мария Пирожкова, присужденная к каторжным работам без срока. С момента арестования Пирожковой и на суде преступница упорно говорила о положительном незнании ею, что убийцы Полуляхов и Казеев в дом Арцимовичей входили с целью совершения кражи и убийства. В этом ее поддерживали и Казеев, и Полуляхов, а главным образом, последний.

Теперь, когда эти варвары-люди уже отправлены на Сахалин и находятся в пути к нему, во время следования в арестантском вагоне в Москву поведала Пирожкова истину. Вот что сообщила эта бывшая когда-то очень красивая женщина, теперь представляющая тип обыкновенной преступницы-каторжники:

– Да, я знала, что Полуляхов и Казеев хотели совершить не одну кражу, а и убийство, – рассказывала Пирожкова. – За несколько дней до дела с Арцимовичами Полуляхов, с которым я с августа месяца прошлого года была в связи, «приказал» мне прислать на квартиру, где жил он с Казеевым, дворника Арцимовича, чтобы покончить с ним, так как в эту ночь они должны были отправиться к Арцимовичам для убийства их с целью грабежа. Я повиновалась. Любовь моя к этому человеку тогда до всего могла бы меня довести, все могла бы заставить сделать. Теперь я ненавижу этого и вправду «зверя», но до совершения этого страшного дела я Полуляхова без ума любила. Ужасное впечатление произвело на меня убийство им при мне кухарки Арцимовичей, которой он одним взмахом топора отрубил голову. Я не помню, как я устояла тогда и не упала, и в это самое время подошел ко мне Полуляхов, схватил за руку и поцеловал меня. Все остальное время я стояла в сенях и не могла больше быть в комнатах и видеть, как он убивал госпожу Арцимович и ее сына. Я помню только, что очень просила не убивать их, но он пригрозил и мне топором. Все это убийство совершил сам один Полуляхов и на суде, хотя Казеев и признавал себя виновным в убийстве кухарки и [господина] Арцимовича, но это неправда – один Полуляхов в убийстве повинен, Казеев же только в грабеже. Нет, честное слово, я не знаю, куда девал процентные бумаги Полуляхов, как и вещи золотые и серебряные, взятые у Арцимовичей… Да, полюбила я человека всей душой, всем сердцем в первый раз в жизни, и вот до чего довела меня эта проклятая любовь, – со слезами горечи закончила Пирожкова»[178].

В 1897 году писатель и журналист Влас Михайлович Дорошевич (1865–1922) совершил путешествие на Сахалин. Итогом его поездки стала книга очерков про остров и размещавшуюся там каторгу. Изучая жизнь и быт осужденных, Дорошевич лично встречался с самыми знаменитыми из них, в том числе и с Полуляховым.

Очерк Дорошевича об этом преступнике довольно объемен, поэтому ограничимся кратким пересказом с небольшими цитатами[179] – заинтересовавшийся читатель, если захочет, без труда найдет полный вариант.

Полуляхов вырос в доме своего дяди богатого купца, который собирался оставить ему свое дело и с малолетства пытался приучить племянника к торговле. Но «приказчики, чтобы им удобнее было красть, начали развращать хозяйского племянника. С двенадцати лет они начали его брать с собой в позорные дома». Деньги на проституток Филипп Полуляхов брал из кассы.

Когда ему было восемнадцать, «дядя открыл воровство… и прогнал Полуляхова из дома. Полуляхов пустился на кражи, но «неумелый был», скоро попался и сел в тюрьму… Из тюрьмы Полуляхов вышел с массой знакомств, со знанием воровского дела, и с этих пор его жизнь пошла одним и тем же порядком: после удачной кражи он шел в позорный дом, кутил, в него влюблялась там какая-нибудь девица, и он становился ее «котом»[180]. Ему она отдавала каждую копейку, для него просила, воровала деньги. Потом девица надоедала Полуляхову, он опять шел на «хорошую кражу», прокучивал награбленное в другом учреждении, увлекал другую девицу».

В одном из южных городков он увлек Пирожкову, служившую в прислугах, и познакомился с грабителем Казеевым. Именно Казеев, рыскавший по стране в поисках «большого дела», узнал в Луганске, что член местного окружного суда Арцимович купил себе в дом несгораемую кассу. Эта новость взбудоражила весь город – ходили упорные слухи, что Станислав Казимирович получил крупное наследство, чуть ли не семьдесят тысяч, и не доверяя банкам, хранит его у себя в особняке.

Рис. 27. Иван Казеев[181]

Казеев, поверив слухам, телеграммой вызвал Полуляхова, тот прихватил с собой Пирожкову. Грабителям подфартило – Арцимовичи как раз рассчитали горничную, и Пирожковой удалось поступить на ее место. Ей удалось выяснить, что в несгораемой кассе действительно имеются деньги (на самом деле Арцимович купил сейф, чтобы хранить служебные документы, а наличных денег в момент ограбления в нем лежало всего лишь тысяча восемьсот рублей) и что ключ от кассы держит под подушкой Софьи Станиславовны.

Рассказ Полуляхова про убийство дворника противоречит рассказу Пирожковой – по его словам, они с Казеевым склонили Семена Божко к соучастию в грабеже, но Полуляхов довериться дворнику все же не рискнул:

«– Мне всегда этот дворник противен был! – говорил Полуляхов. – Ну, мы чужие люди. А ему доверяют во всем, у людей же служит, и против людей же что угодно сделать готов: только помани. Народец!.. Сидит это он передо мной. Смотрю на него: словно гадина какаято! Запрокинул он так голову, я не выдержал. Цап его за горло. Прямо изза одного омерзения задушил».

А вот про ограбление и убийства Пирожкова и Полуляхов рассказали практически одно и то же.

«– Страшно было! – сказал наконец Полуляхов после долгого молчания, проводя рукой по волосам. – Мне этот мальчик и теперь снится… Никто не снится, а мальчик снится…

– Зачем же было мальчика убивать?

– Из жалости… Я и о нем думал, когда по комнате ходил. Оставить или нет? «Что же, – думаю, – он жить останется, когда такое видел? Как он жить будет, когда у него на глазах мать убили?» Я и его… жаль было…»

Наиболее интересен для нас – все-таки эта глава посвящена Ивану Дмитриевичу Склауни – рассказ Полуляхова о допросе Казеева, на котором тот его выдал. Этот допрос, без всякого сомнения, проводил задержавший преступника Склауни:

«Казеев был потрясен [задержанием], разбит страшным убийством. Он мечтал о перемене жизни. Ему хотелось бросить свое дело и поступить в сыщики. Эта мечта бросить свое дело и сделаться сыщиком – довольно обычная у профессиональных преступников. Их часто ловят на эту удочку.

– Ты малый способный, дельный, знаешь весь этот народ, – мы тебя в агентах оставим.

– Ровно рыба – дураки! – с презрительной улыбкой говорит Полуляхов. – Одну рыбу на крючок поймали, а другая на тот же крючок лезет.

– Как же они верят?

– Что же людям остается, как не верить? Человек заблудился в лесу, видит – выхода нет. Тут человек каждому встречному доверяется. Может, тот его в чащу завести хочет и убить, а он идет за ним. Потому все одно выхода нет.

Заблудившись в преступлениях, Казеев поверил, что его помилуют и оставят в сыщиках, и выдал Полуляхова и Пирожкову, указал, как их найти, будучи совершенно уверен, что их «за убийство судьи беспременно повесят».

Еще до приезда Дорошевича на Сахалин Полуляхов, Казеев и еще три арестанта пытались сбежать. Во время поисковой операции 27 июня 1896 года Казеев был убит[182], остальных беглецов задержали.

Мария Пирожкова 16 сентября 1895 года, отбывая наказание на каторге, родила вне брака дочь Веру, которая 8 апреля 1910 года решением Владивостокского окружного суда была узаконена в браке Пирожковой со ссыльным Василием Андреевичем Игнатовым. Дальнейших сведений о ее жизни мы не имеем[183].

Полуляхов после визита Дорошевича якобы погиб на лесоповале.

Как уже говорилось, И. Д. Склауни в конце 90-х годов возглавлял сыск в Ростове-на-Дону. Официально в 1895–1896 годах он служил помощником пристава 6-й городской части[184], а с 1897[185] по 1902 год[186] – помощником пристава, прикомандированного к полицмейстеру города Ростов-на-Дону (а фактически заведующим сыскной частью).

В 1897 году Иван Дмитриевич получил первый чин[187] со старшинством от 2 февраля 1896 года, в 1899 году – второй[188], а в 1902 году третий и последний – коллежского советника.

Его карьеру оборвало уголовное дело, возбужденное в 1900 году против него и его помощников, сверхштатных околоточных надзирателей Евдокима Петровича Старыгина и Федора Михайловича Англиченкова.

Суть дела такова: 25 января 1900 года в Ростове-на-Дону во дворе дома № 1 по Тургеневскому переулку был найден сундук, похищенный у румынскоподданного Янки Гелеме. Так как проживавший в этом доме мещанин Борух Шмульевич Рожанский был неоднократно судим и ранее отбывал тюремное наказание за скупку заведомо краденого, были задержаны почти все обитатели этого дома: сам Рожанский, его прислуга Пелагея Порфирьевна Коротких, жиличка Рожанского мещанка Александра Николаевна Брандт, арендатор лавки, размещавшейся в этом доме, Арутян Сануянц и его брат Аршалюс[189].

Больше всех от Склауни и его подручных досталось Пелагее Коротких: «подозревая, что ей… известно по означенному делу более того, что она показала в качестве свидетельницы[190], [Склауни] арестовал и продержал ее несколько дней в участке, допрашивая же, наносил ей вместе с сыскными агентами Англиченковым и Старыгиным побои настолько сильные, что она лишалась несколько раз чувств, причем ее отпаивали водой и вновь допрашивали Коротких»[191]. О ее задержании Склауни судебному следователю не сообщил.

Несчастную прислугу продержали в кордегардии три дня и две ночи, но так ничего от нее не добились. А она, выйдя на свободу, подала жалобу прокурору. Тот, проведя медицинскую экспертизу, отписал окружному правлению Войска Донского, которому подчинялась ростовская полиция, предписание возбудить против Склауни и его подручных уголовное дело. Но на зищиту Склауни встали ростовские власти: дело было рассмотрено лишь в сентябре, а полицмейстер написал на своих подчиненных блестящую характеристику: «помощник пристава Склауни своей выдающейся служебной деятельностью по открытию злоумышленников, обвиняемых в различных преступлениях, приносит большую пользу в деле охранения общественного порядка и спокойствия в городе Ростов. В распоряжении Склауни состоят по выбору полицмейстера сыскные агенты Англиченков и Старыгин. Без помощи этих лиц ни полиция, ни следственная власть не могут обойтись в Ростове, так как вследствие значительного населения этого города и громадного наплыва в него с разных мест России рабочего элемента, среди которых бывает много порочных лиц, при производстве полицией дознаний требуется быстрое и энергическое участие сыскных агентов. Полицмейстер находит их действия …совершенно правильными и не допускает, чтобы названные должностные лица могли нанести Пелагеи Коротких … побои».[192] Склауни в свое оправдание заявил, что всех жителей дома № 1 по Тургеневскому переулку он задержал не по подозрению в краже, а чтобы установить их личность, что все они в момент ареста были пьяны, «идя в участок, между собой дрались и ругались, так что приходилось их разводить. Поэтому допросить их немедленно по приводе в полицию не предоставлялось возможности, и они пробыли в участке 1 сутки и 13 часов, а не 3 дня и 2 ночи, как заявляют…»[193]. Да и вообще, мол, жена Рожанского содержит публичный дом, и Коротких вовсе не прислуга, а проститутка.

Окружная палата в возбуждении уголовного дела отказала, прокурор в ответ написал жалобу в Правительствующий сенат. Там тоже спешить не стали, дело «о возникшем между прокурором Таганрогского окружного суда и областным правлением Войска Донского разномыслии по предмету привлечения к ответственности помощника пристава 6-го участка Ростовской-на-Дону полиции губернского секретаря Склауни»[194] было рассмотрено лишь 21 апреля 1901 года. Однако Сенат поддержал прокурора, о чем 21 сентября был отправлен соответствующий указ.

К этому моменту в Сенате ожидало своей очереди еще одно дело о «разномыслии» между прокурором и областным правлением по поводу Склауни. Суть его такова: «В первых числах января 1901 года в номерах, содержимых Алексеем Дороговцевым, была соверошена кража денег и других вещей у Петра Полторашкова, который заявил, что кражу эту совершил коридорный Иван Лаврухин»[195]. В ночь на 12 января 1901 года Склауни со Старыгиным его задержали. «Желая вынудить от Лаврухина сознание в краже, били его… нанесение Лаврухину побоев продолжалось с 12 до 2 часов ночи… Один из полицейских чинов бил его, другой же говорил: «Сознавайся, до тех пор будем бить, пока не сознаешься…» Лаврухин кричал: «Ой, ой, боже мой!»»[196].

Наконец запыхавшийся Старыгин вышел в коридор и произнес дежурившим в участке городовым:

– Ну, сознался.

«Допрос Лаврухина выявил, что в краже участвовал с ним племянник содержателя Дороговцева Афанасий Дороговцев и что украденные деньги спрятаны на чердаке. На чердаке обыск не дал никаких результатов»[197]. И задержанных пришлось в итоге отпустить. Оба пошли к судебному следователю с жалобами на побои.

Областное правление и на этот раз не обнаружило «оснований для возбуждения уголовного преследования»[198], зато обнаружил их Сенат, его новый Указ «полетел» вслед за первым 17 декабря 1901 года. Ростовским властям пришлось брать «под козырек», Склауни был понижен в должности: сперва до полицейского надзирателя Рыковских каменноугольных копей Макеевского горного округа[199], а затем до брантмейстера Нахичевани-на-Дону[200], а сыскное отделение вместо него возглавил уже упомянутый Яков Николаевич Блажков, о розысках которого мы расскажем впослесловии.

Суд над Склауни, Старыгиным и Англиченковым состоялся лишь 23 февраля 1905 года. В обвинительный акт были добавлены новые эпизоды незаконных арестов и истязаний. Так, мещанину Ильченко Склауни рассек пружинным хлыстом ухо, Абрама Юктера бил ногами и кулаками, «перед истязанием некоей Марфы Неупокоевой агенты Склауни предварительно ее спросили: «не беременна ли она». Когда Неупокоева ответила, что нет, Склауни сказал: «если не беременна, можно катать», причем ее свалили на пол и стали бить – Склауни хлыстом, а его агенты руками и ногами… Мучения Неупокоевой продалжались три ночи. Чтобы избавить себя от дальнейших наказаний, Неупокоева приняла вину в краже на себя»[201].

Согласно показаний многочисленных потерпевших и свидетелей из числа дежуривших в участках низших полицейских чинов «допрос Склауни производил обыкновенно в ночное время в присутствии Англиченкова и Старыгина (оба здоровые, сильные люди) в кабинете пристава или канцелярии, куда они никого не пускали…Избиением арестованных руководил сам Склауни, подбодряя агентов словами: «поддай еще, дай «пластыря», дай «леща»[202]…

«Привлеченные к ответственности Склауни, Старыгин и Англиченков не признали себя виновными…Товарищ прокурора А. А. Чигринцев находил возможным смягчить наказание, ибо у Склауни не доказано корыстных побуждений при совершении преступления… Защитник Л. Ф. Волкенштейн… просил мягкого приговора или отпустить их с миром, ибо все-таки они раскрыли много преступлений и предали преступников суду.

Судебная палата признала по некоторым обвинениям (5–6 истязаний) подсудимых невиновными. В остальных случаях они признаны виновными, а Склауни также и в незаконном лишении обвинителей свободы и оскорблении действиями»[203].

И. Д. Склауни был приговорен к заключению в тюрьме на 5 месяцев и 10 дней, Е. П. Старыгин на месяц, Ф. М. Англиченков – на два месяца[204].

22 сентября 1906 года Склауни подал прошение следующего содержания:

«Я служил в течение многих лет в Ростовской-на-Дону полиции в должности помощника пристава и, заведуя сыскной частью, многократно был отличаем властями и местным обществом. Крупнейшие уголовные дела были открыты мной, и я получал частые командировки в разные города России…

Постоянные столкновения с преступным элементом создали вокруг меня массу врагов, и моя жизнь неоднократно подвергалась серьезной опасности. Так проходила моя служба до 1900 года, когда против меня было возбуждено уголовное преследование за то, что я при розыске воров, уличенных и обвиненных, в трех случаях употреблял насилие, нанося побои и содержа под арестом…

Вся моя долгая и полезная деятельность была забыта, я был признан виновным и приговорен к тюремному заключению на 5 месяцев и 10 дней с лишением некоторых прав и преимуществ по статье № 50 Уложения о наказании. Наказание мной уже отбыто, и я, таким образом, в достаточной мере искупил вмененную мне вину.

В настоящее же время из-за лишения некоторых прав и преимуществ не могу поступить на службу, и всякая служебная деятельность для меня закрыта. Я еще полный сил желаю и могу служить для пользы дела, так и ради моей ни в чем не повинной семьи, состоящей из десяти душ[205]»[206].

Первый департамент Министерства юстиции, рассмотрев это прошение, решением № 16361 от 19 марта оставил его «без последствий из-за осуждения за многочисленные преступные деяния»[207].

Иван Дмитриевич скончался в 1907 году[208].

Когда он написал свои записки и каким образом они попали во Францию, нам неизвестно.

И. Н. Склауни пользовался в свое время на Юге России славой русского Шерлока Холмса. О своей сыскной деятельности, богатой интереснейшими и разнообразнейшими приключениями, он оставил записи, которые были впоследствии обработаны и отредактированы видным русским юристом, лично знавшим автора их и знакомым с теми делами, в которых он принимал участие. Начиная с этого номера, мы приступаем к печатанию некоторых наиболее интересных эпизодов похождений южнорусского Шерлока Холмса.

Как-то однажды ко мне обратились приехавшие из Петербурга – юрисконсульт страхового общества «Саламандра» присяжный поверенный Д. С. Мандель и инспектор общества, которые рассказали следующее: «Саламандра» принимает страхование людей от несчастных случаев. В течение последних двух лет правление общества обратило внимание, на некоторые несчастные случаи, происходившие с лицами, застрахованными на большие суммы, и что все эти лица живут в одной местности.

Рис. 28. Рекламное объявление страхового общества «Саламандра»[210]

Двое пострадавших успели получить застрахованный капитал полностью, так как врачи общества и приглашенные профессора-хирурги пришли к категорическому заключению, что эти увечья неизлечимы. В настоящее время еще два лица получили такие же увечья и требуют по двести тысяч рублей каждый. Между тем оказалось, что лица, получившие страховые убытки, спустя недолгое время совершенно выздоровели.

Очевидно, врачи, в добросовестности которых нельзя сомневаться, ошиблись в своем заключении. Особенно обращает внимание и то, что характер увечий, обстоятельства, при которых они произошли, и последствия у всех четырех пострадавших вполне схожи.

Так, житель Новочеркасска Болдырев, владелец ювелирного магазина, был застрахован в сорок тысяч рублей. Во время проезда по железной дороге при выходе из вагона Болдырев оступился, упал и зашиб правую руку так сильно, что не мог ехать дальше и его отправили в лечебницу для оказания помощи. Несмотря на лечение местного врача и популярного профессора Тринклера, кисть руки совершенно искривилась. Врачи общества, освидетельствовавшие Болдырева, пришли к заключению, что ранение неизлечимо, почему Болдырев, как полный инвалид, получил сорок тысяч рублей. В настоящее время Болдырев вполне здоров.

Такой же случай произошел с неким Медведевым, жителем города Грушевска, который получил тридцать тысяч рублей и в настоящее время здоров.

Недавно мы узнали, что в Киевском и Одесском военных округах несколько молодых людей из зажиточных семей, отбывающих воинскую повинность, разновременно получили увечья, признанные врачами неизлечимыми, почему они были освобождены от службы. Случаи увечья произошли во время гимнастики или езды в манеже. Последствия падений этих солдат были совершенно схожи со случаями, происшедшими с Болдыревым и Медведевым. Воинская власть обратила внимание на небывалые до сих пор такого рода явления, предписала произвести негласное расследование и следить за освободившимися солдатами. Вскоре обнаружилось, что одни «инвалиды» выздоровели, а другие на пути к выздоровлению, почему все они были привлечены к уголовной ответственности за совершение над собой искусственного увечья для избежания военной службы.

Спустя четыре месяца после уплаты Болдыреву и Медведеву страхового капитала помощник полицейского пристава в Ростове Англиченков[211], застрахованный в двести тысяч рублей, получил увечье при следующих обстоятельствах: при обходе вечером своего участка Англиченков[212] упал в водопроводный люк, отверстие которого оказалось открытым, – тяжелая чугунная крышка люка лежала в стороне на тротуаре. Кто и зачем вечером снял крышку, не удалось установить. Англиченков получил ушибы правой руки и правой ноги, с теми же последствиями, которые выше описаны, и потребовал уплаты двести тысяч рублей.

Спустя короткое время такое же несчастье постигло нахичеванского купца Штарка, так же застрахованного в двести тысяч рублей. Его сбили с ног на платформе железной дороги во время перевозки багажа. Ушибленная нога Штарка признана врачами покалеченной навсегда.

Описанные события побудили правление «Саламандры» предложить Англиченкову и Штарку подвергнуться лечению под надзором врачей общества и приостановить немедленную уплату страховых убытков. Оба пострадавшие от лечения отказались, ссылаясь на неоднократные освидетельствования и заключения врачей. Англиченков приехал в Петербург, явился в правление «Саламандры», требовал уплаты денег, бушевал, и его неоднократно пришлось удалять и не впускать в правление. Англиченков навесил на груди и на спине плакаты с надписями: «Страховое общество «Саламандра» не платит несчастному калеке следуемых денег» и разгуливал по Невскому на костылях и в дворянской фуражке. Петербургскому градоначальнику разъяснили, в чем дело, и он выслал Англиченкова в Ростов.

– Все, что я вам рассказал, – добавил господин Мандель, – показывает, что преступление хорошо задумано и обставлено и что совершающие его лица хитры, настойчивы и забронированы категорическим заключением врачей, которые, очевидно, добросовестно заблуждаются. Помимо этих случаев, общество «Саламандра» имеет еще «сомнительные страхования» и решило сделать все возможное, чтобы раскрыть несомненное преступление, и мы уполномочены просить вас принять расследование и розыск. Знаем, что дело сложное, но надеемся на вашу опытность и энергию[213].

Получив подписанное заявление, имевшиеся у них документы, фотографические снимки, узнав, к кому смогу здесь, на месте, обращаться за сведениями и нужною помощью, я распрощался с господином Манделем и инспектором, обещав сделать все от меня зависящее. Обдумывая план действий, я нашел, что прежде всего необходимо поехать в Киев, чтобы познакомиться с расследованием военного следователя о солдатах, получивших увечья, в расчете найти что-либо полезное для моего розыска.

Поехал. От военного следователя я узнал, что двое солдат, излечившиеся от увечья, задержаны, но упорно отрицают злой умысел и доказывают, что, продолжая лечение, выздоровели. Чрезвычайно интересными оказались рентгеновские снимки раненых конечностей. На снимках ясно видно отсутствие следов перелома, вывиха, рубцов или других знаков увечья. Получив копии снимков, я возвратился в Ростов.

Для начала расследования я решил использовать более легкий путь – познакомиться с Медведевым и Болдыревым и попытаться узнать от них нужное. Я считал, что оба полагают, что «Саламандра» их забыла, так как они законно получили страховые убытки, и за добросовестную ошибку врачей они не ответственны. Но я опасался – не связаны ли они с Англиченковым и Штарком, не знают ли они меня? В этом случае рискую спугнуть компанию. Нужна была поэтому исключительная осторожность.

Но так как пока другого исхода не было, то пожертвовал моими подусниками, запустил бородку, изменил прическу, облачился в штатское платье и поехал к Медведеву, в город Александровск-Грушевск. Нашел лавку Медведева, которого узнал по имевшейся у меня фотографии, купил в лавке ненужные мне вещи и попытался разговориться с ним.

Медведев, человек лет пятидесяти, угрюмый на вид, типичный мелкий лавочник по манере говорить и по наружному виду. Отвечал он неохотно на мои вопросы по поводу местных каменноугольных дел, и нетрудно было убедиться, что попытка ближе познакомиться не будет иметь успеха. Я ушел.

На следующий день я поехал в Новочеркасск и зашел в небольшой ювелирный магазин Болдырева, с которым познакомился и заказал два обручальных кольца для себя и для моей будущей жены. Болдырев, человек лет под сорок, общительный и любезный. Он, видимо, не знал меня в лицо. Поговорили, я внес задаток, так как кольца будут изготовлены через два дня. Когда я пришел за кольцами, мы разговорились, и я ему, между прочим, сказал, что состою контролером от биржевой артели над кассирами, служащими на воронежской дороге, и временно должен поселиться в Новочеркасске и поскучать, так как город малооживленный.

Болдырев сказал, что и здесь можно устроиться нескучно, так как в городе имеется хороший театр и несколько клубов, и особенно рекомендовал местное «Общественное собрание», где собирается средняя публика и где можно приятно провести время, поиграть в карты, посмотреть танцевальные вечера и где хорошо кормят.

Он предложил мне, если захочу, посетить собрание, записаться на его имя. Я поселился в местной гостинице, сказал, что буду часто выезжать из города, и занялся знакомством с Болдыревым. Я стал посещать Общественное собрание, несколько раз ужинал с Болдыревым. Видимо, он не только играл в карты, но и выпивал. Я поддерживал с ним компанию и стал захаживать в игорную комнату, где велась азартная игра. Чтобы закрепить наши отношения, я как-то предложил Болдыреву принять участие в его игре в половинной части. Он принес с собой 500 рублей, и я внес в нашу кассу свои 500, а сам, как говорят на языке игроков, «мазался», не садясь за стол. Игра затянулась до рассвета. Мы немного выиграли, и я предложил, чтобы он оставил деньги у себя для продолжения игры, сказав, что лично не смогу быть в клубе, так как должен уехать на линию.

Через день я встретился с Болдыревым. Оказалось, что мы немного проиграли и решили в компании идти дальше. Так продолжалось несколько дней. В Новочеркасске, как и во всех городах России, обыватели проводили свободное время за картами и за выпивкой. С Болдыревым я уже был на «ты» и стал подумывать, что пора начать расследование.

В ближайшее воскресенье я пригласил Болдырева к себе в гостиницу пообедать. По заведенному порядку добросовестно выпили. В разговоре я, между прочим, сказал: теперь я человек обеспеченный, могу спокойно жениться и обзавестись семьей. Артель застраховала меня в пять тысяч рублей на случай смерти и увечья.

– Вот ты и сообрази: мой пай стоит четыре с половиной тысячи, да пять тысяч рублей на случай смерти или увечья, значит, могу жениться спокойно, семья будет обеспечена. Страховой полис я взял в Ростове на имя Волкова, под фамилией, по которой я жил.

Болдырев посмотрел полис и спросил, почему нас застраховали в обществе «Россия», а не в «Саламандре», которая не придирается при платежах, и стал мне пояснять довольно обстоятельно об условиях страхования на случай увечья.

На мой вопрос, откуда он так все хорошо знает, Болдырев ответил:

– Я, брат, сам был застрахован в сорок тысяч рублей и получил полную сумму за полученное увечье. У меня тогда погибла рука, а потом, как видишь, вылечился.

– Повезло тебе здорово, – сказал я. – За сорок тысяч рублей можно и с одной ручкой хорошо прожить, не страшно…

И тут-то Болдырев, хитро подмигнув, сказал:

– Заручись-ка, брат, еще одним полисом, насколько хочешь, может быть, и тебе повезет.

Я засмеялся.

– Шутишь, – говорю.

А он:

– Посмотришь, шучу ли.

Я не продолжал разговор. Вечер мы провели в клубе. В игре нам не везло, я подсыпал еще двести рублей. Наш вчерашний разговор, видимо, интриговал Болдырева, и, когда мы встретились на следующий день, он спросил:

– Что ж ты, будешь страховаться? Я хочу, чтобы ты обеспечился, и я копеечку наживу. Решай, брать, деньга сама к тебе лезет. Не зевай.

– Ну, что ж, – согласился я. – Если не шутишь, то пойду за тобой. Научи, а мне получить полис очень легко, так как меня уже освидетельствовали и в Обществе знают.

Через несколько дней я привез полис на пятьдесят тысяч рублей, который был выдан на мою фиктивную фамилию, и показал Болдыреву, спросив, что будем дальше делать. Закусили, посидели, поужинали, Болдырев спросил:

– Если ты получишь пятьдесят тысяч рублей, то сколько мне уделишь?

Я ответил, что это зависит от него. Он мне объяснил:

– Видишь ли, у тебя будут расходы немалые; тебе придется платить еще одному человеку, да докторам, да поездки и служить не сможешь несколько месяцев, вот, я и считаю, что мне дашь, когда получишь деньги, пять тысяч рублей. Да за операцию придется дать не меньше десяти тысяч, а может, поторгуешься. Обработает тебя одна мадам, и она потребует авансик – пару тысчонок. Вот к этой даме я тебя направлю с письмом. Поедешь в местечко Смела Киевской губернии, найдешь там парикмахера Бермана и скажешь, что у тебя есть поручение к Марии Самойловне Эйхенгольц. Она его теща. Эта женщина, брат, министерская голова, за пояс заткнет любого профессора. Она тебе оборудует всю историю, ты не бойся, я и сам получил деньгу, и приятеля одного устроил. Помогу и тебе. Парень ты башковитый, но язык держи, знаем ты да я.

Итак, половина дела, самая главная, была проделана. Я оказался на верном пути, почему необходимо было спешно двинуться дальше. Я взял новый полис в страховом обществе на пятьдесят тысяч рублей, выписанный задним числом на шесть месяцев раньше. Биржевая артель дала мне удостоверение, что я командируюсь в Шев, в правление Юго-Западных дорог для переговоров по делу[214].

Получив паспорт на имя купца Волкова и удостоверение градоначальника о моей действительной личности, о командировке для розыска по уголовному делу и об оказании мне местной властью необходимой помощи, взяв с собой четыре тысячи рублей, я поехал в местечко Смела. Разыскав парикмахера, я спросил, где могу передать Марии Самойловне письмо, и он назначил прийти вечерком. В его квартире я познакомился с М. С. Эйхенгольц, женщиной сорока пяти лет приятной наружности. Она недурно говорила по-русски и, видимо, привыкла общаться с людьми. Держалась она спокойно, не без достоинства. Я сказал, что привез ей поклон от Болдырева. Она сделала удивленный вид, точно впервые слышит такую фамилию. Я непринужденно сказал; что она принимает меня за кого-то другого, что Болдырев мой друг, что я знаю дела его и Медведева, что моя большая надежда на ее помощь, так как мои торговые дела сильно пошатнулись. Все это я сказал, улыбаясь, и шутливо закончил:

– Пожалейте сироту, будьте мне мамашей.

Эйхенгольц успокоилась, улыбнулась, но тотчас стала очень серьезна и со вздохом сказала:

– Чего они там все спешат и спешат, не окончили одно дело, новое начинают, а я мучаюсь и не имею покоя. Ну что там пишет Болдырев?

Я передал ей письмо. Прочитав, Эйхенгольц сказала:

– Ну, поживите с нами, познакомимся, а там увидим, как и что сделаем.

В тот же вечер Эйхенгольц пригласила меня поужинать у них. Я купил закуску и вино и пришел с кулечком. Кроме парикмахера с красивой молодой женой, пришла вторая дочь Эйхенгольц, барышня, также очень красивая. Мы уютно уселись, я постарался быть занимательным. После ужина я пригласил всю семью в кинематограф, и мы весело закончили вечер. Эйхенгольц просила меня прийти на следующий вечер к ужину, так как днем они все заняты, и я стал частым гостем в семье. «Сама» расспрашивала меня, чем занимаюсь, где живу и прочее. Чтобы не дать ей возможности запросить кого-либо из своих знакомых о «несуществующем Волкове», я сказал, что у меня хлебная ссыпка на станции Кавказской и разъяснил, в чем заключается это торговое дело.

Дни проходили, Эйхенгольц не заговаривала о «деле», не наседал и я, боясь спугнуть ее. Так прошло с неделю. Я решил ускорить развязку и настоятельно просил Эйхенгольц поговорить со мной окончательно.

Она с большой неохотой согласилась и задала мне ряд вопросов: в каком обществе и когда я застрахован, на какую сумму и под каким предлогом я приехал сюда. Я показал мой полис и письма артели и ответил на все вопросы. Она одобрила все то, что я сделал, и спросила:

– Знаете ли вы, что должны уплатить мне две с половиной тысячи рублей вперед?

На это я ответил, что, по словам Болдырева, должен буду дать до двух тысяч рублей, почему и прошу ее взять эту сумму. Эйхенгольц вспылила:

– Болдырев не имеет права за меня торговаться. Он не состоит со мной в компании. Вы должны мне дать две с половиной тысячи рублей наличными и на семь с половиной тысяч векселей.

Сделав вид, что ее окрик меня смутил, я согласился принять ее условия.

– Ну, – сказала она, – хорошо. Сделаем, что нужно, и вы скоро получите деньги.

– Но, мамаша, расскажите мне, могу ли я быть спокойным?

– Не беспокойтесь, – ответила она. – Неудачи у меня быть не может. Будьте совершенно спокойны. А сделаем мы так: послезавтра в 7 часов 30 минут вечера мы выедем поездом на Киев. Вы займете отдельное купе в 1-м классе. Я сяду с вами и сделаю вам маленькую операцию в руку или в ногу, или как вы захотите, может быть, в руку и в ногу, – больно не будет, я вспрысну вам одно лекарство. Потом я выйду на первой остановке, а вы поедете дальше. Часа через два выйдите на какой-нибудь большой людной станции и там постарайтесь упасть на платформе. Можете столкнуться с пассажирами, бегущими в вагон, и упасть. Вы умный и уже сами найдете, как это лучше сделать. Когда упадете, то потребуйте, чтобы вас отправили к доктору, так как не можете ходить. Лечиться постарайтесь у хорошего врача, дня через два на ноге или руке образуется большая опухоль, и никакое лечение не поможет. Рука или нога будут иметь вид совершенно покалеченный. Не пугайтесь. Все это пройдет. Помните, чтобы на вокзале составили протокол о том, что с вами случилось, а у докторов берите свидетельства, сколько времени вы лечились и прочее. Затем вы подадите заявление в страховое общество, приложите все ваши бумаги, вас будут освидетельствовать доктора общества, они признают вас инвалидом, и вы получите деньги. Сейчас же вышлете мне семь с половиной тысяч рублей, а я вам возвращу векселя. Деньги и векселя вы приготовьте здесь, покажете их мне и отдадите в вагоне, когда я вам все сделаю. Когда вы рассчитаетесь с обществом, то делайте два раза в день тепленькую ванну для ноги или для руки, держите минут 15–20. После этого нужен легкий массаж каждый день больного места. Можете пригласить массажиста и месяца через два будете совершенно здоровы.

Приближался решительный момент для раскрытия преступления и задержания главной деятельницы. Надо было приготовиться. В моем распоряжении были два дня. Я отправился к местному полицейскому приставу на дом, назвал себя, представил отношение ростовского градоначальника и просил дать мне помощь для задержания преступника, причем объяснил, что задержание не вызовет сопротивления и что мне нужна не сила, а помощь толкового полицейского чиновника. Пристав сказал, что пригласит меня на следующей день к нему утром, где я познакомлюсь с моим сотрудником. Я сказал приставу, что приглашу к нему также жандармского вахмистра, который также мне нужен будет. От пристава я поехал на вокзал к жандармскому ротмистру с просьбой предоставить мне отдельное купе, и чтобы назначенный им вахмистр был завтра утром к 10 часам в квартире полицейского пристава.

Вечером я пошел к Эйхенгольц, подписал при ней вексельные бланки и показал деньги. Поужинал с семьей в последний раз. Общее настроение почему-то не было, как обычно, веселым. Поделилась ли Эйхенгольц со своей семьей о цели моего приезда и что завтра уезжаем вместе? А может быть, семья безотчетно почувствовала надвигающуюся грозу на мамашу? Но мы сидели почти молча. Попрощался со всеми.

Перед уходом Эйхенгольц сказала, что поезд уходит в 7 часов 30 минут и чтобы я на вокзале к ней не подходил, а она сама найдет мое купе. На следующий день я был у пристава, где застал моих сотрудников: бравого жандармского вахмистра и помощника пристава. Я им сказал, чего от них требую. Они должны, как только поезд будет подан, незаметно сесть, если можно, в тот же первый класс, где я буду иметь купе, номер которого будет знать жандармский вахмистр, или в соседнем вагоне. Когда поезд отойдет от станции Смела, то, спустя минут десять, они должны подойти к занимаемому мною купе и, сильно постучав, потребовать открыть дверь. Я открою и затем дам указание, чтобы они охраняли вещественные доказательства, которые окажутся в купе, и то лицо, которое со мной окажется в купе.

Мои будущие сотрудники задали мне несколько вопросов, из которых я заключил, что они толковые и бывалые люди. Наступил вечер. Я поехал на вокзал заблаговременно. Жандармский ротмистр позаботился, чтобы мне было отведено купе. Эйхенгольц сидела в буфете с небольшим саквояжиком в руках.

После первого звонка я прошел в вагон, занял купе, оставив дверь открытой. Ко второму звонку пришла Эйхенгольц, и я запер дверь. Мы сели. Когда поезд двинулся, я передал Эйхенгольц конверт с деньгами и векселями. Она открыла саквояж и положила все туда. Я сказал, что решил сделать укол в ногу и снял ботинок. Эйхенгольц вынула из саквояжа подсвечник со свечой, коробочку со шприцем и небольшую бутылочку с какой-то жидкостью. Чтобы выгадать время до прихода сотрудников, я сказал, что все же беспокоюсь, ибо и от маленькой операции может произойти заражение. Эйхенгольц успокаивала меня, что мне совершенно не о чем беспокоиться. В этот момент раздался грозный стук в дверь и требование немедленно открыть. Эйхенгольц, сильно взволновавшись, дрожащими руками хотела схватить пузырек, но я с силой оттолкнул ее в сторону и быстро открыл дверь. Когда Эйхенгольц увидела вошедших, то впала в полуобморочное состояние. Закрыв дверь, я приказал помощнику пристава охранять саквояж, а вахмистру сесть около Эйхенгольц и обратить внимание, что они застали меня без ботинка на правой ноге[215].

Помощник пристава вынул все вещи из саквояжа и начал составлять опись. Эйхенгольц пришла в себя и истерично закричала, обращаясь ко мне:

– Змея, змея проклятая, ты залез в мою душу и потопил меня, – причем неистово стала ругаться, рвать на себе волосы и биться головой о стенку купе.

Я на нее прикрикнул, пригрозил связать и заткнуть рот, если она будет кричать. Содержимое в бутылочке, судя по запаху, было обыкновенным керосином, затем был шприц, маленькая записная книжка и мой конверт с деньгами и векселями. Когда же я стал ощупывать дно саквояжа и поднял [его] вверх, то нашел конверт, в котором лежали 5 вексельных бланков за подписью Штарка на сумму всего пятьдесят тысяч рублей и письмо Болдырева, которое я ей передал. Потянулись скучные часы переезда до Киева, куда мы должны были приехать поздно ночью. Спать нельзял. Я был очень утомлен. Эйхенгольц притихла, но не спала. Вдруг она обратилась к помощнику пристава и спокойно заявила:

– Я прошу вас записать в протокол, что вещи, которые вы нашли в моем саквояже, подбросил вот этот человек, – и указала на меня. – Я ехала с ним, чтобы показать имение, которое он будто хотел купить, но он меня обманул, и зачем он это делает, и какие вещи он мне подбросил, я не знаю. Он зажег свечу, сказав, что темно читать, а сапог снял, потому что жаловался на боль в ноге.

Дальнейший проезд в Киев, составление протоколов, арест Эйхенгольц и выполнение всех требуемых по закону действий, необходимых для дальнейшего отправления Эйхенгольц в Ростов в распоряжение прокурорского надзора, я совершил в тот же день. Дело по обвинению Мариам Эйхенгольц, Англиченкова, Штарка, Болдырева и Медведева в причинении себе искусственного увечья с целью получения застрахованного капитала поступило к судебному следователю, все подсудимые были заключены в тюрьму, были допрошены многочисленные свидетели в разных, близких и отдаленных, местах, и дело заняло много месяцев. Все подсудимые отрицали свою вину, несмотря на собранные подавляющие улики.

Эйхенгольц, узнав, кто я, неизменно твердила:

– Страховые общества подкупили Склауни; он сочинил это дело и подбросил мне шприц и другие вещи.

Англиченков и Штарк отказались от лечения в тюрьме и не хотели подвергнуться рентгенизации.

Дело слушалось в Ростове при переполненном зале[216]. Все подсудимые, пригласили себе защитников, а Эйхенгольц был назначен по ее просьбе защитник от суда. На 6-й день слушания дела, после вечернего перерыва, Эйхенгольц просила суд разрешить ей сделать заявление. И она дословно сказала следующее:

– Господа судьи, господа присяжные заседатели. Я измучена и не имею больше сил слушать, что здесь говорят. И чтобы все это закончилось, скажу всю правду, как это все было. Мой покойный муж был фельдшер, но знал и лечил лучше, чем многие доктора. Он придумал впрыскивание, от которого получались эти искривления, которые даже профессора не могли разгадать и не могли излечить. А ведь это чистый керосин и больше ничего. Мой муж умирал от чахотки и, желая обеспечить меня и детей, – открыл мне этот секрет. Он занимался освобождением от воинской повинности, но твердо мне сказал, чтобы я никогда этим не занималась, потому что в военном суде можно за это попасть и на виселицу, что выгоднее и спокойнее «работать с застрахованными», от которых можно получить большие барыши[217]. Муж умер[218], и я стала заниматься этими увечьями. Всем этим людям я сделала укол и показала им, как вылечиться через несколько месяцев. Мои клиенты приезжали ко мне. Векселя Штарк мне дал за свою операцию. Вот все, что было!

Страшно было смотреть на Англиченкова, зверски ощетинившегося, и на смертно бледного Штарка. Низко опустил голову Болдырев, и только Медведев не проявил, как будто, волнения. Встали со своих мест защитники, горячо разговаривая между собой. Зашумела публика. Председатель призвал к порядку. Прокурор и защитники просили отложить заседание до утра. На следующий день, когда открылось заседание, Эйхенгольц просила разрешить ей сделать заявление.

– Вчера, – сказала она, – я оговорила этих людей и созналась в преступлении. Все, что я рассказала, чистая ложь, и ничего этого не было. Меня научил так показать мой защитник С. Он меня заверил, что если я покажу так, то присяжные меня пожалеют и оправдают. Я послушалась, а теперь раскаялась и не хочу губить напрасно людей, которых не знаю. Это дело сочинил Склауни, он подбросил, что ему нужно было, чтобы получить от страховых обществ большой капитал.

Присяжный поверенный С. просил суд освободить его от защиты, ввиду наглой лжи Эйхенгольц. Суд освободил С. от защиты и для назначения другого защитника отложил заседание на следующий день. Дело тянулось еще пять дней. Присяжные заседатели, хотя признали преступление доказанным, но всех подсудимых оправдали. В силу этого решения суд признал страховые полисы недействительными, т. е. общество «Саламандра» освобождалось от уплаты убытков[219].

Прокурор и поверенный общества «Саламандра» обжаловали оправдание подсудимых в Сенате, который отменил приговор и передал дело для вторичного слушания в Новочеркасский суд. Присяжные заседатели вынесли всем подсудимым обвинение. Мужчины были осуждены в арестантские отделения на 3 года, а Эйхенгольц на такой же срок в тюрьму. Так закончилось нашумевшее в свое время дело.

Французский подданный Б., давний житель Ростова, пришел в сыскное отделение взволнованным с просьбой принять меры к розыску его дочери Мадлен, девушки 20 лет, ушедшей вчера утром из дому и до сего не возвратившейся.

На мой вопрос, не ушла ли его дочь вследствие семейной ссоры или для вступления в брак против воли семьи, Б. категорически ответил, что дочь окружена в семье большой любовью и дружбой и ее неожиданное исчезновение можно объяснить только несчастьем. Перед уходом она сказала матери, что зайдет в библиотеку и в музыкальный магазин за нотами и погуляет.

На мой вопрос, осмотрела ли семья комнату дочери, все ли ее вещи в порядке, имеет ли она ценности и деньги, Б. сказал, что семья в большом беспокойстве, но проверить маленькое имущество дочери не пришло в голову, но оно, вне сомнения, цело. Дочь имеет небольшие ценные вещи и копилку для денег, в которой можете оказаться рублей сто.

Все же я нашел нужным произвести осмотр комнаты. Предварительно справился в городской и еврейской больницах и в полицейских участках, не доставлена ли тяжко заболевшая или потерпевшая несчастье на улице девушка, на что получил отрицательный ответ. Прибыв в квартиру Б., я вошел в уютно обставленную комнату дочери. Комната оказалась внешне в порядке. Я попросил открыть шкаф, чтобы узнать, не взяла ли М. запас белья и платья. Бывшая няня Мадлен – В., которая следит за вещами, осмотрела шкаф и нашла все в целости. В письменном столике оба ящика были заперты и ключа не оказалось. С разрешения Б. я открыл ящики отмычкой. В одном ящике лежали четыре футляра без вещей и пустая копилка. Няня объяснила, что золотые часики, брошь, браслет и три кольца всегда лежали в этих футлярах, и барышня редко в них наряжалась, а сколько денег было в копилке, не знает.

Отпустив няню, пересматривая письма, тетрадки и разные маловажные вещи в ящиках, я нащупал в глубине второго ящика плотный конверт, перевязанный тесемочкой, в конверте оказалась фотография начальника одного из местных государственных учреждений Н. и шесть писем. На фотографии я прочел надпись: «Ненаглядной моей Мадечке от любящего и преданного навеки. Подпись».

О моей находке я умолчал, считая, что пока не выяснится, имеет ли она какую-либо связь с исчезновением, я не вправе предать гласности интимную жизнь девушки. Но изъять и охранить письма и фотографии в интересах розыска счел необходимым. Я попросил господина Б. дать мне фотографии дочери, чтобы знать ее приметы, и не может ли его супруга сообщить какие-нибудь указания по поводу исчезновения ценных вещей и денег. Когда Б. вышел из комнаты, я переложил письма и фотографии в карман, подумав, что найдена ниточка и по ней, быть может, удастся добраться до клубка.

Госпожа Б. высказала свое недоумение по поводу отсутствия ценных вещей и не могла объяснить, зачем дочери могли понадобиться деньги.

– Дочь, – сказала она, – всегда была со мной очень дружна и не имеет от меня секретов. Обычно веселая, она в последнее время иногда была задумчива-грустна, и на мой шутливый вопрос, почто, голубка, лобик хмуришь, отвечала улыбкой, и я успокаивалась.

Г-жа Б. горестно заплакала. Условившись с Б. уведомлять друг друга о дальнейшем, я откланялся. В канцелярии по этому делу ничего нового не было. Я оповестил Новочеркасское и Таганрогское полицейские управления об исчезновении М. Б., указал приметы и просил навести справки в местных гостиницах. Моим сотрудникам поручил обойти ростовские гостиницы и меблированные комнаты для приезжающих.

В принесенном мной пакете, кроме фотографии, оказались шесть писем, за подписью Н., посланные с месяц тому назад на имя М. Б. Письма полны ласки к М. В них сообщается об успешном ходатайстве о переводе на Кавказ, что начальство обещало исполнить просьбу «и наша заветная мечта осуществится». Эти письма не оставляли сомнения, что Н. и М. сожительствовали, почему можно было предположить, что уход из дому имеет связь с тайным романом.

Не откладывая, я в тот же день после обеда вызвал Н. к телефону, сказал, кто с ним говорит и что должен видеть его по неотложному делу. На его вопрос по какому, ответил, что по телефону не могу сообщить, но что дело отчасти касается и его.

– Меня касается? – переспросил он. – Странно, ожидаю вас.

Как я сказал выше, Н. занимал видный пост в учреждении, не имеющем общего с моей особенной службой. Мы не были знакомы, по служебному рангу Н. стоял выше меня, и я знал, что он «барин» гордый, со связями, красивой внешности, лет под сорок, женат, бездетен.

Встретил меня официально любезно. Без предисловия, глядя ему прямо в глаза, я сказал:

– Вчера утром Мадлен ушла из дому и до сего не возвратилась. Родители девушки глубоко потрясенные, просят произвести розыск, так как не находят объяснения неожиданному исчезновению.

Н. растерялся и, широко раскрыв глаза, с нескрываемым испугом, молча смотрел на меня, нервно перебирая руками лежавшие на столе вещи. Овладев собой, он спросил:

– Почему вы, собственно, сообщаете мне об этом?

Ответил, что, начав розыски, я, при осмотре комнаты М. Б., нашел в ящике стола письма и фотографию, из которых не трудно заключить, что вы близки, почему счел необходимым спросить, не знаете ли вы чего-либо по этому поводу.

– Боже мой, – тихо сказал Н., – где она, не случилось ли с ней несчастья на улице, не попала ли под трамвай, не расшиблась ли на скользком тротуаре?

Я сказал, что справлялся в больницах и в других местах.

– Ничего не знаю по поводу ее ухода, – добавил Н. – Могу только сильно беспокоиться и, к несчастью, еще должен скрывать мое волнение… Знают ли родители Мадлен содержание моих писем, видели ли они мою фотографию? – спросил упавшим голосом Н.

– Нет, не знают. Я не счел себя вправе разгласить пока эту тайну. А теперь прошу вас ответить мне на несколько вопросов: не произошло ли между вами какое-либо серьезное недоразумение? Быть может, Мадлен Б. показалось охлаждение с вашей стороны? Не была ли она удручена необходимостью строить свое счастье на несчастии вашей жены?

– Мы горячо любили друг друга, – ответил Н. – Я хлопотал о переводе по службе, и когда получу перевод, то решил объявить моей жене о разводе. Мадлен не знакома с моей женой и знает, что я жил с женой не в ладах задолго до нашей встречи.

– Не можете ли дать какое-либо объяснение, почему Мадлен ушла из дому, зачем ей понадобились ценные вещи и деньги и почему она не взяла с собой даже перемены белья, платья?

Эти вопросы взволновали Н. Он беспомощно развел руками и тихо сказал:

– Ничего не могу объяснить, не знаю.

Я не сомневался в правдивости всего сказанного мне Н., но чувствовал, что он чего-то не договаривает, точно боится вслух высказать свое предположение. Я видел, что он сильно обеспокоен, утомлен.

– Не сочтите, – сказал я, – за праздное любопытство, но мне необходимо знать, верно ли я понял из ваших писем, что вы уже сожительствовали с Мадлен?

Н. резко спросил:

– Вы меня допрашиваете, в чем-то подозреваете?

Я ответил:

– Не допрашиваю вас, а выясняю, не собираюсь составить протокол и не требую вашей подписи, но все же настаиваю, чтобы вы ответили на мой вопрос.

– Да, – ответил Н. упавшим голосом, – не скрываю, мы были близки, и эта близость вызвала мою поездку в Петербург, хлопоты о переводе и прочее. И, к моему горю, должен вам сказать, что Мадлен беременна. Мы решили, – продолжал он, несколько успокоившись, – что она поедет месяца через два в Петербург, чтобы поступить в консерваторию, она много занималась музыкой, я известил профессора, который должен подготовить ее к экзамену. В Петербурге она родит, а к тому времени я надеюсь быть свободным, и мы сможем обвенчаться. Она была совершенно спокойна, так как обстоятельства наши складывались благоприятно, и я всемерно поддерживал ее бодрость. В последний раз видел ее три дня тому назад, она, по обыкновению, была весела, так что связывать наши отношения с исчезновением не имею оснований. Уверен, что произошло непредвиденное несчастье, так как не допускаю, чтобы Мадлен, решив почему-то уйти из дому, не написала родителям, которых она горячо любит, и мне.

Все, сказанное Н. наводило на мысль, не прибегла ли Мадлен к вытравлению плода, для чего ей понадобились ценности и деньги, которые она с собою унесла. Вытравление плода не требует много времени, и она считала, что часа через два после операции будет дома, где сляжет на день-другой, и все закончится благополучно. Такие случаи я знал. Но если мое предположение было верно, то М., видно, расхворалась, и ее надо искать.

Мою мысль я высказал Н. и видел его искреннее беспокойство. Он пытался доказать мне, что ошибаюсь и что без его совета, без его ведома она бы не решилась на такой шаг.

– И откуда, – сказал он, – она могла узнать об абортах, как могла она сама найти врача или акушерку, которые совершают это преступление. Она никогда об этом не говорила до моего отъезда в Петербург, и теперь мы всегда обсуждали, как выполним наш план отъезда в Петербург и прочее, и я от нее не слышал даже намека о возможности избегнуть роды. Не может этого быть, случилось какое-то несчастье, и умоляю вас искать и искать; не жалейте средств для розыска.

Был поздний час, мы распрощались. Хотя я был очень утомлен, но решил немедленно объехать частные родильные приюты врачей, в городе их было три, и некоторых акушерок, принимающих открыто рожениц. Узнав в аптеке адреса, я посетил восемь приютов без результата. По имевшимся у меня сведениям, две-три акушерки занимались преступной деятельностью, одна даже была судима и оправдана. Но в этих местах пришлось бы произвести осмотр помещения, обыскивать, допрашивать, что невозможно делать ночью.

На следующий день утром я был вызван к телефону из Новочеркасска, откуда полицейский чиновник сообщил, что на рассвете этого дня на одной из глухих подгородных улиц обнаружено мертвое тело девушки, по приметам, будто похожее на исчезнувшую в Ростове, о чем сообщено судебному следователю.

Я сказал, что буду на указанном месте и если опоздаю, то передать просьбу господину следователю обождать моего приезда. Дело было зимой, в этот час поезда не было. Я поехал лошадьми и через полтора часа был на месте. Судебного следователя еще не было. У забора одного из домиков лежало мертвое тело девушки без платья, в одной сорочке завернутое в белый коленкор. При сличении с фотографией, не было сомнения, что найдено тело Мадлен Б.

Осмотр места не дал указаний, откуда было привезено или принесено тело, так как вся улица была покрыта свежим снегом, шедшим, по словам полицейского чиновника, всю ночь. Были следы редких прохожих, а около тела следы лиц, обнаруживших его. Прибыл судебный следователь, распорядился перенести тело в местную больницу, куда был вызван полицейский врач. Не без волнения я сообщил в Ростов, чтобы уведомили несчастного отца и указали ему, что мы в больнице.

При осмотре тела покойной внешних признаков насилия не оказалось. При вскрытии тела врач нашел, что покойная была беременна, приблизительно в четвертом месяце, что ей был сделан выкидыш путем неудачного прокола, и смерть последовала вследствие большой потери крови и отсутствия медицинской помощи.

Вскоре приехал Б., который еще надеялся, что произошла ошибка. Несчастный отец, увидев мертвую дочь, впал в глубокий обморок. Врач привел его в чувство. Слов утешения у нас не нашлось. Он выкрикивал:

– Кто и за что убил мою дочь?

Врач сказал ему причину смерти, и Б. тихо заплакал.

Обдумывая положение дела, я пришел к выводу, что покойная девушка погибла в Ростове, откуда тело было перевезено в Новочеркасск, чтобы замести след. Уходя из дому, девушка не думала, что операция может быть смертельной, и в действительности такие случаи редки. Если бы прокол был сделан удачно, то Мадлен Б. была бы дома через час-другой, сказалась бы нездоровой и все обошлось бы благополучно. Ясно, что дознание должно направить в Новочеркасск и в Ростов. Высказанные мною соображения разделил судебный следователь.

Местная полицейская власть занялась дознанием, не живет ли поблизости места, где найдено тело, повитуха, знахарка или акушерка. Я же решил дознать на местном вокзале, не был ли привезен вчера вечерним поездом подходящий по весу багаж. Врач взвесил тело покойной и к этому весу прибавил вес корзины или дорожного сундука. С разрешения следователя я взял с собой коленкор, в который было завернуто тело, и сорочку, которая была на покойной. С местным полицейским чиновником поехал на вокзале, где потребовал сведения о багаже, который был получен накануне вечерним или ночным поездом.

Мы нашли, что в 10 часов вечера, из Ростова были получены три багажных места, из коих одно по весу совершенно подходит к весу тела покойной в корзине. Я вызвал дежуривших накануне носильщиков, и один показал, что с вечерним пассажирским поездом были получены: большой зеленый сундук и одна корзина. Сундук остался до утра на вокзале, а корзину получила женщина, приехавшая поездом. Лица этой женщины он не заметил, так как голова была покрыта большим теплым платком.

Рис. 29. Вокзал в Новочеркасске. Дореволюционная фотография.

Женщину встретил у поезда мужчина, который помог снести корзину и положить ее в санки, стоявшие поодаль. Кучера при санях не было; видно, человек тот сам правил лошадью. Женщина дала хорошо на чай – 50 копеек. Обыкновенно за небольшой багаж дают 15–20 копеек. В Новочеркасске мне делать было нечего, и я поехал в Ростов.

Приехав в Ростов, я прежде всего позвал более толкового сотрудника, поручил ему опросить возможно большее число извозчиков, чтобы узнать, не вывез ли кто-либо из них на вокзал к вечернему поезду, женщину с корзиной.

Затем я пошел дознать, где был куплен коленкор, для чего обратился в один из больших магазинов Переселенкова. Оказалось, что коленкор куплен там накануне днем и приказчик, отпускавший коленкор, обратил внимание на покупательницу, которая показалась ему странной. Она торопилась, не приценивалась, не рассматривала, как это обыкновенно делают покупательницы, и не торговалась, а, попросив дать ей восемь аршин, уплатила следуемое и быстро ушла.

– Думаю, что узнаю ее, – сказал приказчик.

Надо было, значит, искать женщину, купившую коленкор. Я поручил сотрудникам доставить в отдел пользующихся сомнительной репутацией четырех акушерок и обслуживающих их женщин. Охранять квартиры и сообщить мне, если там окажутся роженицы, которых нельзя оставить без ухода. Для опознания были единовременно предъявлены фотографии одиннадцати женщин и служащий в магазине Переселенкова, без колебаний указал на Анну Устименко, работающую у акушерки Карийской.

На очной ставке Устименко дерзко сказала опознавшему ее:

– Тебе кажется, что я купила коленкор, перекрестись – перестанет казаться! Не знаю твоего магазина.

Устименко показала, что живет в Нахичевани в своем доме, муж ее извозчик, она помогает Каринской по уходу за больными года три, обслуживает и других акушерок. О смерти девушки ничего не знает.

Оставив для допроса Коринскую, Устименко и Павленко, рассадив их в разных местах, я поехал в Нахичевань, в домик мужа Устименко, которого не застал. Взрослая дочь Устименко показала комнаты, в которых ничего подозрительного не было. В сарае нашел старую дорожную корзину, на которой были следы багажных наклеек.

Оставив агента для привода Устименко, я взял с собой корзину. Вечером был доставлен Устименко. Допрошенный показал, что «делов их не знаю, жена что-то там делает, я занят своим делом». Внесли корзину.

– Твоя корзина? – спросил я.

– Моя.

– В этой корзине твоя жена привезла в Новочеркасск умершую девушку, а ты встретил в Новочеркасске жену, получил корзину, вывез ее в город и помог жене положить тело на глухой улице. Было это?

– Ничего этого не знаю, – упорно твердил Устименко.

– Слушай, Устименко, твое «не знаю» не поможет тебе. Знаю все, как было и кто из вас что делал. Скажи правду: помогал бабам скрыть тело умершей – тебе легче на суде будет. Твоей вины в смерти девушки нет, жену твою опознал приказчик, у которого она купила коленкор, чтобы завернуть покойную, корзина твоя. Чего ты себе хуже делаешь?

Задумался Устименко, почесал затылок:

– Ваше благородие, каторга, значит, мне будет?

– Нет, за такое дело, если осудят, получишь арестантские отделения или тюрьму – это не убийство.

– Так, так, – задумчиво сказал Устименко, – это вы правду сказали: помогал бабам, не мог от них отцепиться. Убивались крепко, плакали, акушерка хотела руки на себя наложить, ну я и поддался, куда ж их бросать, думал, сойдет, а вот как обернулось.

И Устименко рассказал:

Жена его много лет возит в Новочеркасск в воспитательный дом незаконных новорожденных детей, от которых матери хотят тайно избавиться. Дело прибыльное. Чаще возят в экипаже – это спокойнее, чем по железной дороге. Жена также помогает акушеркам ухаживать за роженицами. Это дело она хорошо превзошла. Когда есть дело, за ней присылают. И в этот раз прибежала кухарка, и я их отвез, – это было утром. Ночью жена не возвратилась домой. На следующий день после обеда, когда он менял лошадь, прибежала Павленко, сказала, что жена зовет, чтобы немедля ехал. Когда он приехал, то нашел Каринскую лежащей на полу, растерзанную, плачущую. Анна Устименко ее утешала. Пошел он в другую комнату с женой, и она ему рассказала, что Каринская «залечила барышню», которая сегодня померла. Надо помочь, увезти тело подальше, а то всем им будет беда.

– Неохотно мне было встревать в это, да жена плачет, просит не губить, помочь, а тут пришла хозяйка, стала на колени, молит, помоги, бери, что хочешь, и бояться тебе нечего, твоей вины нету.

Потом обсудили, как лучше скрыть несчастье, чтобы не попасться. Он отвез на местный вокзал жену с корзиной, в которую женщины уложили тело. Жена сдала корзину в Новочеркасск. Он поехал в Новочеркасск в санях, встретил жену на вокзале, получил корзину, которую повезли в город по глухим улицам. По дороге развязали корзину и в безлюдном месте, около большого забора положили тело. Каринскую он больше не видел, жена пошла к ней посчитаться и получить деньги, но ее там задержали. Успела ли она получить деньги и сколько – он не знает.

– Вот что, Устименко. Я должен отправить тебя к следователю: так как ты повинился, все рассказал, имеешь здесь обзаведение и домик, то следователь, может быть, отпустит тебя под залог. Ты проси у него. Ежели тебе нужно распорядиться по хозяйству, вызови дочь или кого знаешь.

Я позвал Каринскую. Вид у нее был сильно измученный, она едва держалась на ногах.

– Извозчик Устименко, – сказал я, – который помогал вам, сознался и показал мне, как было. Я нашел у него в сарае вашу корзину, в которой вывезли тело умершей, приказчик магазина узнал Анну Устименко. Она купила коленкор, в который была завернута умершая. Не расскажете ли, как все произошло, так как запираться бездельно?

– Я расскажу, – спокойно ответила Каринская, – как у меня несчастье случилось. Ко мне пришла незнакомая девушка с просьбой посмотреть, беременна ли она. По ее словам, она пришла, прочитав вывеску на моей квартире. Девушка оказалась в третьем месяце беременности, фамилии я не спросила. Щедро уплатив за визит, она ушла. Недели через две она опять пришла, жаловалась на тошноту, расплакалась и стала просить, чтобы я освободила ее от беременности, так как она не переживет позора. Я отказывалась, говорила, что это запрещено, что могу сильно пострадать, но она меня умоляла; мне стало ее жаль, и я согласилась. Мы условились, когда она придет. Я объяснила ей, что она должна сделать после операции. За труды я просила уплатить мне триста рублей. Она предложила сто наличными, а двести обеспечить вещами, которые непременно выкупит, а если мне это неудобно, то она продаст их. Я согласилась принять вещи. В назначенный день девушка пришла, и я ей сделала прокол. Сейчас же началось сильное кровотечение, чего не должно быть. Я не беспокоилась, думая, что оно скоро прекратится. Принимала кой-какие меры. Проходил день. К ночи стало хуже. Я потеряла голову. Боялась позвать доктора не только потому, что под суд попаду, но что погублю репутацию девушки, и надеялась на молодость и цветущий вид девушки. Анна помогала мне. Прошла тяжелая ночь. К горю моему, я не знала фамилии девушки и ее адреса, почему не могла вызвать родителей. Больная потеряла сознание и в 11 часов утра умерла. Если бы Анна Устименко не удержала меня, я бы покончила с собой.

На дополнительные вопросы Каринская ответила:

– Оставить тело у себя и донести не хватило решимости. Анна послала за своим мужем, и мы сделали то, что вы уже знаете. Окровавленные вещи мы разрезали и сожгли. Сорочку, в которой нашли покойную, дала кухарка Павленко. Ценные вещи покойной спрятаны у меня в кладовой, в отдушине. Не знаю от кого забеременела девушка. Никто ее не спрашивал у меня.

После этого показания заговорила и Анна Устименко. Она просила записать, что, когда ее позвали – девушка истекала кровью.

Тупая Павленко твердила:

– Мое дело сготовить обед, убрать комнаты и сделать, что скажут, а почему померла больная – не знаю. Для порядку помогала сжигать простыни и другое. Хозяйка потребовала дать мою рубаху.

Пришлось мне выполнить тяжелую обязанность – познакомить отца с содержанием дознания. Все производство и вещи отослал следователю. Посетил меня Н. Рассказал и ему подробности всего происшедшего. Сильно изменился Н. – осунулся, постарел. Видно было, что переживает большое горе. Обсудив в частном порядке с судебным следователем и товарищем прокурора, имеют ли какое-либо значение в деле письма и фотография Н. и как поступить с этими вещами, пришли к заключению, что к делу эти вещи не имеют отношения.

В мае того же года дело слушалось в суде. Каринская умерла в тюрьме от тифа. Кухарка Павленко оправдана. Анна Устименко осуждена на 2 года тюрьмы. Муж ее на полтора года в арестантские отделения. Так закончилось печальное дело Мадлен Б., погибшей от преступной, невежественной и корыстной акушерки.

– Да, господин начальник, прямо стыдно, какого я дурака отвалял и как меня обработал один человек на семь с половиной тысяч рублей. Прихожу к вам за помощью, а доказательств у меня нет никаких. Пожалуй, и не поверите, как мог я попасться в такую историю, старый опытный коммерсант.

Сижу как-то у себя в конторке при магазине, заходит незнакомый человек и спрашивает, не имею ли я для продажи хорошему покупателю ценных старинных вещей. Себя он рекомендовал маклером. А у меня в кассе издавна лежали несколько вещей и какие-то монеты, доставшиеся мне от покойного отца, которыми я мало интересовался, да и цены им не знал. Ответил, что кое-что имею, пусть покупатель зайдет посмотреть. Но, по словам маклера, покупатель живет в Ростове, а так как, вероятно, я часто бываю там по делам, то не захвачу ли вещи с собой, если они не громоздкие. Как раз через два дня мне предстояло быть в Ростове, и мы уговорились, где встретиться, чтобы пойти к покупателю.

Я взял с собою пятьдесят разных монет, две золотые табакерки, карманные золотые часы и три мужских кольца с какими-то камнями. Встретил маклера, и мы вечером пошли в коммерческую гостиницу к покупателю по фамилии Жуков. Познакомились, пили чай, маклер скоро ушел. Показал вещи. Жуков очень внимательно рассмотрел их и оценил в пять тысяч восемьсот рублей. Я потребовал восемь с половиной тысяч, и мы сошлись на семи с половиной. Мой поезд уходил часа через полтора. Приступили к расчету. Жуков известил меня, что мне придется получить следуемые деньги мелкими кредитками, так как у него нет крупных. Вынул он из комода пачки по сто рублей каждая, увязанные, как обыкновенно, в банке. Деньги новые. Развязал две или три. Я сосчитал. Время близилось к отходу поезда. Жуков отсчитал семьдесят пять пачек по сто рублей каждая, доплатил по одному рублю к пачкам с трехрублевыми, были еще пяти и десятирублевые, уложил их в старенький парусиновый чемоданчик, который просил при случае возвратить.

Жуков поехал проводить меня. После первого звонка пошли в вагон 2-го класса, где я занял место. Пассажиров было мало. Посидели недолго. Пробил второй звонок. В вагон вошел жандарм, посмотрел на меня и на Жукова и говорит:

– Уезжать, Жуков, собираешься? Бери-ка свои вещи, и идем.

Жуков перепугался и тихо сказал:

– У меня нет вещей.

– А это чей чемодан? – спрашивает жандарм.

Тут и я почему-то оторопел, в голове мелькнуло – не всучил ли мне Жуков новенькие фальшивки, и я промолчал, отрекся от чемоданчика.

– Ну, – строго сказал жандарм, – ступай.

Сам взял чемодан, и оба ушли. Сейчас же пробил третий звонок, и поезд тронулся. Приехал я домой, собрался с мыслями, поговорил кое с кем понимающим и убедился, что меня ловко обработали. Решил отыскать Жукова и дознать, где мои деньги. На другой день поехал в Ростов и на вокзале просил начальника жандармского отделения дать мне справку, что стало с арестованным вчера вечером пассажиром Жуковым и куда девался чемодан, который унес жандармский вахмистр. Справились по записям, спросили у бывших вчера дежурными жандармов и объявили мне, что такого случая не было. Я не мог узнать того жандарма, который входил в вагон, а может, тот был переодет жандармом.

Прошло около месяца. Сегодня встретил Жукова на улице и подошел к нему, здороваюсь. А он смотрит на меня удивленно и говорит:

– Извините, вы ошиблись, принимаете меня за кого-то другого.

И так натурально это сказал, что я усомнился и отошел. Кинулся проверять в гостиницу. Швейцар подтвердил, что Жуков приехал, но его дома нет.

– Если можно, – закончил посетитель, – помогите. И денег жалко, и остаться в дураках неохота.

В этом сумбурном рассказе было много непонятного. Обвинение бездоказательно. Жалобщик не мог хотя бы приблизительно описать внешний вид часов, колец, рисунков на табакерках и даже не имел доказательств, что такие вещи у него были. Нельзя было получить от этого коммерсанта, ведшего большие дела, толкового объяснения, почему он испугался жандарма и отрекся от чемодана и почему заподозрил, что в чемодане фальшивые кредитные билеты. Было ясно, что часть его рассказа плохо придумана. Но он указал человека его обманувшего, и я был обязан произвести дознание.

Я отправился с агентом в гостиницу, где жил Жуков. Он был дома. Оставив агента в коридоре, я вошел к Жукову и назвал себя. Жуков не удивился моему визиту, не выразил беспокойства, а ласковым и деликатным тоном отрекомендовался:

– Жуков. Изволили обо мне слышать? Фамилия моя известная.

Я ответил, что слышал фамилию Жукова:

– В Харькове есть конфетная фабрика Жукова. Знаю табачную фабрику Жукова.

– Никак нет, я не из тех Жуковых. Моя фабрика другая, – с хитрой улыбочкой сказал Жуков. – Я тот Жуков, который, извините, накрывает разных сволочей и жуликов, желающих пограбить темный народ! Обо мне и в газетах писали!

Я удивился:

– Вы, значить, служите в розыске?

– Нет, я, знаете ли, продаю мошенникам резаную чистую бумагу вместо фальшивых кредиток.

Он не шутил и сказал об этом просто и не без достоинства. Я с любопытством рассмотрел его. Небольшого роста, белесоватый, широкое скуластое лицо, слегка тронутое оспой, мышиные глаза, беспокойно бегающие, волосы на голове острижены бобриком, тщательно выбрит, небольшие усы нафиксатурены. Одет он был с большой претензией на шик. В провинции в будничные дни так не одеваются; а в праздничные так облачаются галантерейные приказчики, продающие дамам «многоуважаемые сорочки». Светлый костюм, хорошо пригнанный, галстук веселого цвета проткнут мудреной булавкой с украшениями, на пальце руки два кольца с ценными камнями, лаковые ботинки дополняли туалет.

– Так вот какая у вас фабрика, – с улыбкой заметил я. – Слыхал я о таких делах, но не приходилось с ними сталкиваться, так как это не считалось преступлением. А дела эти, должно быть, занимательны?

Жуков оживился:

– Очень даже интересные. Работаю, скоро шестнадцать лет.

– Вы так откровенно об этом говорите, что я прошу вас рассказать, как вы это все проделываете?

– С удовольствием, – сказал Жуков, – разрешите предложить вам стакан чаю.

Жуков распорядился. Мы уютно уселись, и я выслушал складненький рассказ о проделках Жукова, которые действительно по закону не карались.

– До того как заняться этим самым делом, я служил писцом в уголовном отделении харьковского окружного суда. Были у меня вечерние занятия у судебного следователя, помогал письмоводителю. Очень интересовался уголовными делами, вникал, а не работал без внимания. Переписывал я как-то постановление следователя о прекращении дела о задержанном полицией человеке за продажу чистой бумаги под видом фальшивых кредиток. Следователь освободил арестованного, так как такая продажа не считается преступлением. Вник я в эту историю, познакомился с тем задержанным человеком, увидел, что он занимается чепухой – продает бумажку из-под полы на базаре, и я решил поставить это дело как следует. Да-с. Оказалось, что желающих поживиться на фальшивках – хоть отбавляй. Многие мерзавцы хотят без труда разбогатеть. Такого негодяя не грех обработать, и закон не запрещает.

И, поверьте мне, господин начальник, что меня больше радует, когда нападу на «жирного карася», чем деньги, которые с него добываю. Дела мои пошли ходко. Многих молодчиков перевидал. Народ жадный и трусливый. Так и горят желанием добыть мои замечательные фальшивки и пустить их в оборот. Нажива большая и верная. Работа моя тонкая, можно сказать психология.

Я счел нужным объявить, зачем пришел.

– Вот что, Жуков, я у вас не из любопытства, а для дознания. Новочеркасский купец… заявил, что вы его обманули; купили у него старинных вещей на семь с половиной тысяч рублей, вещи забрали и путем обмана не уплатили денег.

Жуков весело рассмеялся:

– Что же он преуменьшил. Не семь с половиной тысяч рублей я вычистил у него, а ровно десять. Врет, да еще глупо врет. А что, если я скажу, что никогда его не видел. Когда и чем он докажет, что у него были вещи и что он их продал мне? Ни единый свидетель не подтвердит этой чепухи. А я вам как раз про него расскажу, как я его обработал, и вы узнаете всю мою махинацию.

– Я слушаю вас.

– Перво-наперво надо иметь новехонькие кредитки, упакованные, нетронутые, так сказать, «невинные». Я всегда работаю мелкими деньгами – трех-, пяти- и десятирублевыми – других, мол, моя фабрика не делает. Новенькие пачки добываю в казначействах и в государственном банке, а при больших делах приходится и в Петербург съездить. Затем заказываю по формату кредиток резаную бумагу хорошего качества с желтоватым обрезом. Отсчитываю, скажем, 18 чистых бумажек пятирублевого достоинства, к которым прикладываю две государственные кредитки: одну сверху, первой, а вторую – последней. Обклеиваю и обвязываю по казенному образцу, и товар готов. А потом уже идет психология. В каждом городке найдутся людишки, жадные к легкой наживе.

С новочеркассцем дело обстояло так. Я слышал, что он способен пойти на темное дело, и подослал к нему неглупого человечка, которому дал 35 рублей новехоньких. Пошел он в лавку новочеркассца, вежливенько поклонился, извинился за беспокойство и сказал, что высмотрел в магазине подарок жене, который хочет купить, но его берет сомнение, боится платить новенькими бумажками, которые получил от некоего Жукова за маклерскую сделку. Получил 50 рублей – 15 рублей старыми, а 35 рублей, как будто только что отпечатанными. А сомневается потому, что о Жукове нехорошо говорят, будто он наживает на фальшивках деньги.

– Будьте любезны, посмотрите, примете ли эти кредитки, а то я беспокоюсь.

Ежели купец уже обстрелянный, то ответит: «Ступай, пока не накостыляли тебе шеи!» А если интересуется, начнет расспрашивать, значит, клюнуло…

– Покажи-ка, что за кредитки? – спросил купец.

Маклерок показал. Осмотрел купец и удивился, почему может быть подозрение на такие деньги.

– Должен я сейчас пойти в банк по делу. Хотите, пойдем, я там спрошу; по-моему, бумажки правильные.

Пошли. Кассир нашел, конечно, что никакого подозрения не может быть. Маклер подождал, пошли обратно, а купец говорит:

– С чего это на твоего Жукова подозрение такое? Человек, как ты говоришь, всякие вещи скупает, а его в фальшивомонетчики производят?

Купил мой человечек подарок жене, уплатил новенькими, прощается. А купец к нему:

– Хочешь заработать? У меня имеются старинные вещи для продажи. Сведи меня с Жуковым. Ежели даст хорошую цену, сделаем дело.

Уговорились они, где встретиться в Ростове. Через два дня прикатил. Познакомились. При маклере он сказал, что имеет для продажи бронзовые вещи. Пил чай, коньячок. Маклер скоро смылся. Мой гость рассказал о беспокойстве маклера насчет новых кредиток, полученных от меня. Тогда я, как бы откровенно, сознался, что деньги те действительно фальшивые, но такой работы, что опознать их можно, ежели окажутся такие же билеты, за теми же номерами и прочими знаками, выпущенные Государственным Банком. Вижу, мой новый приятель загорелся и готов пойти «на дело». Я открыл чемодан, вынул будто первую попавшуюся пачку, подал гостю и предложил посмотреть, какой товар.

– В нем, – сказал я, – один недостаток – больно новый. Надо ему поваляться в магазинном денежном ящике, поносить в кармане, чтобы кредитки потеряли свежесть.

Развязал коммерсант пачку трешниц, удивился, до чего великолепно сделаны, нашел у себя старую бумажку, сравнивал, ахал. А я ему эдак небрежно выбросил пачки пятерок и десяток. Не налюбуется, сукин сын! Заговорили о цене. Я объявил, что менее 50 копеек за рубль не могу сдавать. Он стал торговаться, а я равнодушен, не сдаюсь, объяснил ему, что сбывать по мелочам разным людям не рискую, хоть это и выгоднее, ибо опасно наводнять город новыми кредитками, и могут купить необстоятельные люди, которые захотят быстро нажиться. Всегда ищу солидного, крупного покупателя, имею дело с одним в городе, и тогда можно быть спокойным. Работаю много лет, никого не подводил и сам не попадался. Люди наживали, и я не в убытке. Не скрываюсь, живу открыто. Размяк мой новый друг, пошел ближе к делу, но торгуется. Я держусь равнодушно и уступил на трешках, ибо работа пятерок и десяток сложнее, и краски дороже.

– Ну, как же, – спрашивает, – обделаем дельце? Хочу попробовать, а там видно будет.

Я спросил о сумме заказа, а для доставки мне нужно три дня. Он решил купить на первый раз на десять тысяч рублей и просил доставить ему деньги в Новочеркасск.

– Не рискую сделать это, – возразил я. – Новочеркасск небольшой город, чужой человек заметен. Я должен ехать к вам, узнавать адрес, на меня обратят внимание, заинтересуются, кто к вам приехал. Не рискую, а главное, что меня, может, кто-нибудь знает в Новочеркасске. В Ростове приезжающих много, и некому любопытствовать, зачем вы приехали и когда уехали.

– Правда, правда, так спокойнее будет, – согласился мой новый друг.

К назначенному дню приготовил ему всю порцию чистых бумажек, обложил их сверху и снизу, как вам уже сказал, настоящими кредитками, хорошо обвязал. В назначенный день встретились в 6 часов вечера, а через полтора часа уходил поезд в Новочеркасск. Моя комната освещалась неблестяще. Стали подсчитывать, сколько пачек и каких кредиток должен ему дать. Вынес мой чемодан, вывалил пачки.

Тут уже надо действовать быстренько и ловко. Показываю пачки:

– Не хотите ли одну, другую проверить, чтобы не сомневались, сколько в каждой денег. Трешниц в пачке по 33 штуки, додам наличными.

– Пожалуй, посмотрю, поспеем на вокзал. Развяжите, пожалуйста, какую-нибудь пачку.

Я быстренько взял меченую, разрезал обложку, рассыпал десятки. Сосчитали и опять связали. Разложил всю порцию пачками отдельно по 3, 5 и 10. Тут требуется ловкость. Подсчитали, додал по рублю к трехрублевым пачкам, уложил все в чемодан, запер и ключ отдал благодетелю, получив с него десять тысяч рублей честными старенькими кредитками. Выпили посошок.

– Ну, – говорю, – с богом. Я пойду впереди, вы – за мной, будто незнакомые. На извозчике поедем вместе, а на вокзале врозь, не торопясь. Купите себе билет, а я тоже себе куплю, чтобы на случай чего видно было, что я уезжал сам по себе. Все же – я меченый и нужна осторожность.

Он внимательно слушал и приговаривал:

– Хорошо придумано все, умный вы человек.

Пошел я с чемоданом, он за мной, прошли немного по улице, взяли возницу и покатили. На вокзале опять проделали церемониал. Пробил первый звонок, вошли в вагон, народу мало, он сел у окна, я наискось, чемодан положил на сетку, я закурил. После второго звонка стали прощаться, а в вагон вошел жандарм, рассмотрел пассажиров и ко мне:

– Здравствуй, Жуков, уезжать собираешься? Чемодан твой бери и выходи.

Молчу, а мой приятель влип в скамью, морду скосил, не дышит, каторгу видит… Жандарм к нему:

– Ваш чемодан?

– Н-н-н-ет – выдавил благодетель.

Жандарм взял чемодан:

– Ну, марш! Пошли.

Третий звонок, соскочили, поезд ушел. Воображаете счастье коммерсанта, спасшегося от жандарма и от страшного чемодана! Подумайте, господин начальник, какое удовольствие обработать такого дядю, да еще на солидную сумму.

– Да-с! Итак, Жуков, вы отрицаете, что купили старинные вещи, и утверждаете, что продали чистую бумагу вместо фальшивых кредиток и получили десять тысяч рублей?

– Совершенно верно, – сказал Жуков, могу в этом расписаться.

– Верю, что все происходило именно так, как вы рассказали, но должен вас огорчить, вас будут за это судить.

– Ошибаетесь, господин начальник, за такое дело не судят.

– Ошибаетесь, Жуков, вы, а не я. Да, прежде не судили, а несколько месяцев назад Сенат нашел, что за такие продажи должно судить, как за мошенничество.

– Разве я обязан читать каждый день сенатские решения? – упавшим голосом спросил Жуков.

– Закон надо знать, а решение Сената – закон… Не хотите ли, Жуков, указать жандарма и маклера?

– Нет, зачем же я буду губить людей? Виноват я, они верили, что за это не наказывают.

– Я вас не арестую, но вы не должны отлучаться из гостиницы и завтра утром отправитесь с моим агентом к следователю.

Я составил протокол. Жуков искренне огорчился, что совершил преступление. Судебный следователь оставил Жукова на свободе под залог в тысячу рублей. Через несколько месяцев судили Жукова. Когда меня допрашивали и я рассказал о моем знакомстве с Жуковым, присяжные заседатели добродушно улыбались: Жуков, видно, уже изложил свою программу. Коммерсант сидел в зале суда и по его взволнованному и сконфуженному виду я заключил, что между ним и Жуковым была сильная схватка. Когда Жуков давал последнее объяснение, трудно было удержаться от смеха. Он себя не щадил, рассказывая о своих проделках.

– Соблазнился как-то выгодной покупочкой нахичеванец один. Купил немного, на полторы тысячи рублей. Ну, конечно, я должен был доставить ему домой ценный пакет. Сели в трамвай, будто незнакомые. Нахичеванец в приятном ожидании хорошего заработка, я с пакетом, а в прицепном вагоне околоточный надзиратель. Доехали до границы Ростова и Нахичевани[222]. Я вышел из вагона, нахичеванец за мной, поодаль – околоточный. Темновато, освещение там плохое. Справа церковь, слева большая пустошь. Говорю нахичеванцу:

– Вам уже близко, чего мне ноги бить, берите пакет и будьте счастливы. Передал ему пакет, прошел с ним еще немного, прощаюсь.

Вдруг строгий окрик:

– Стой!

Нахичеванец оглянулся, увидел белые пуговицы, швырнул в сторону пакет, околоточный засвистел, а мой нахичеванец бежать – и показал большую рысь, не думал я, чтобы человек мог так резво бежать. Летит, а околоточный свистит. Подобрал я пакет, посмеялись с околоточным.

– Теперь, господа присяжные, – сказал Жуков, – этому делу конец, верьте, что я человек честный, и раз Сенат признал так, то я больше никогда не пойду на такие дела.

Присяжные оправдали Жукова.

Азовская мещанка Анна Гунькова подала жалобу на знахарку Ольгу Петровну Целинову, обвиняя ее и живущих при ней заштатного священника Никифора Гусева и мещанина Николая Полтавцева в мошенничестве.

«Муж мой, – жалуется Гунькова, – получил расстройство в мозгах и ослабление в мыслях» (кудревато пишут в Азове составители прошений). «Больной был помещен в лечебницу врача Покровского в Ростове. Спустя три месяца доктор заявил, что болезнь неизлечима, и предложил взять больного домой и для ухода нанять служителя. Если же средства не позволяют, то поместить его в дом для умалишенных в Новочеркасск, так как больной «способный к запальчивости, может нарушить течение жизни». Взяла я моего любящего супруга и поселила в тихую семейную пристань. Хоть он мало что понимал, но ходил со мной в храм божий, в лавку и тихо пробавлялся в жизни своей при мне».

Прослышала Гунькова, что в Ростов с купцом Васильковым произошла такая же оказия-случай и его вылечила нахичеванская бабка-знахарка. Гунькова разыскала семью Васильковых и узнала, что Васильков «действительно находится в расстройстве чувств и его вылечила Целинова».

«И хоть он несовершенный во всех способностях, – пишет Гунькова, – но подал мне руку, сам пил чай, заулыбался, ушел из столовой и что-то во дворе ковырялся».

Гунькова пошла к Целиновой искать помощи. Та объяснила, что надо прежде всего осмотреть больного, для чего привезти к ней. Гунькова привезла. Целинова долго смотрела ему в глаза, хотела взять его за руки, но больной не дал, и объявила, что лечить можно и будет он как Васильков, а может, и получше. За лечение она определила двести пятьдесят рублей, а ежели больной совсем поправится, то еще пятьсот рублей. Гунькова согласилась.

Целинова велела привезти больного в Нахичевань в ее квартиру вечером в день новолуния, что Гунькова исполнила. Больной, увидев Целинову, «взволновался, потому что она дама с выдающею внешностью и острым взглядом», но, посидев в другой комнате, успокоился. Когда наступил вечер и показался новый месяц, Целинова велела ехать за ее экипажем. Поехала она со священником и Полтавцевым, а Гунькова с мужем на извозчике. Выехали за город и остановились у разоренной ограды старого кладбища, на котором уже не хоронят, но могилы и кресты были хорошо видны. Экипажи отъехали подальше. Целинова взяла больного за руку, поставила его лицом к новолунию и сказала священнику: «Помолитесь, батюшка», а Полтавцеву: «Приготовь». Священник стал шептать какую-то молитву, а Полтавцев вынул из кармана сюртука беленького молодого голубя, которому ловко оторвал головку и подал ее Целиновой, а сам взял больного за обе руки. Священник стал громко произносить молитву. Целинова подошла к больному и окровавленной головкой голубя помазала больному лоб знаком креста и хотела сделать знак на правой руке. В это время больной сильным ударом ноги опрокинул державшего его Полтавцева, оттолкнуть Целинову и со страшным нечеловеческим криком побежал степью в Ростов. Гунькова погналась за мужем на извозчике, но потеряла его из виду.

Въехали в город, спрашивали встречных, и кто-то из проходивших сказал, что видел пробежавшего окровавленного человека. Заявили в полицию. Промучившись ночь, Гунькова решила ехать в Азов и оттуда послать служащего искать больного. Приехав на пристань, она, к удивлению своему, нашла мужа связанным и около него знакомого азовца. Оказалось, что больной ночью прибежал на пристань и залег меж бочек. Утром его увидели, велели ему выйти, но он схватил дрючок[224] и кинулся на людей. Его обезоружили, связали. С трудом доставили взбесившегося домой, где оставить его стало невозможно, и пришлось отправить в богоугодное заведение в Новочеркасск как безнадежно буйного.

Заканчивалась жалоба так: «Целинова спортила мне мужа в окончательном виде, обмошенничала меня, выманила деньги, да еще помогали ей заштатный за пьянство священник и Полтавцев клиновой идол, так я прошу исследовать их мошенство и отдать под суд».

У нас на местах временами остро возникал вопрос о тайном врачевании, но власть была бессильна искоренить это явление. Многие верили в лечение народными средствами, создавались легенды об успехах врачевания. Мировые судьи, к которым поступали дела о незаконном врачевании, приговаривали привлеченных к штрафу – больше ничего невозможно было сделать.

Ольга Петровна Целинова была известна далеко за пределами Нахичевани. «Нахичеванская гадалка» пользовалась большой популярностью. Ее мать и бабка тоже считались местными знаменитостями. Когда говорят о гадалках, особенно провинциальных, то в нашем представлении является хитрая бабенка, к которой бегает кухарка, когда в кухне пропадает серебряная ложка. Загадает такая гадалка на «даму бубней», разведет разговоры и объявит:

– Беспременно, милая, ищите ложку у мужчины, из себя шантрет и примета ему – родимое пятно на правой ноге, повыше колена. Ен взял вашу ложку, а никто другой.

Такая утирает также слезу влюбленной девице, обещает приворожить снадобьем любезного – «и жисть ваша устроится в чужом доме при собственных антиресах марьяжем».

Нет, предки по женской линии Ольги Петровны и сама она – обслуживали зажиточное мещанство и богатое купечество. Посещали Ольгу Петровну и дамы общества. Целиновы также врачевали, и легенды приписывали им чудесные исцеления, когда врачи считали положение больного безнадежным. Кроме того, Ольга Петровна имела особый дар находить места подземных вод для колодцев и безошибочно указывать, где надо рыть. Не только женщины ходили гадать к Целиновой, но тайно захаживали также к ней мужчины – любители погадать. Знали, что у нее лечились многие и даже говорили, что у нее лечился сам Атаман Войска Донского. Лечила травами, настойками, декоктами и прочее. И вдруг, при таком, можно сказать, великолепии Целиновой, на нее жалуется мещанка Гунькова за то, что «спортила ей мужа и выманила деньги».

Нахичеванская гадалка давно меня интересовала, и я рад был случаю проникнуть, насколько возможно, в тайну чудес, творимых Целиновой, и увидеть ее саму.

Рис. 30. Нахичевань-на-Дону. Общий вид города. Дореволюционная открытка.

Поэтому я решил не вызывать ее для допроса, а поехать к ней, чтобы увидеть, как она живет, застать врасплох. На одной из тихих улиц, где в особнячке с палисадниками живут зажиточные нахичеванцы, нашел дом Целиновой. Позвонил, долго не отворяли и, наконец, в воротах показался грузный, как будто заспанный человек с одутловатым, безбородым лицом.

– Вам чего надо? – спросил он.

– Тебе об этом Ольга Петровна расскажет. Почему не открываешь дверей?

– А вы скажите, кого надо? У нас ходят через двор.

Я вошел во двор, где было крылечко, ведущее на парадный вход.

– Пойди скажи Ольге Петровне, что пришел начальник сыскного отделения по делу. Поворачивайся, живо…

Мягкая фигура недоуменно посмотрела на меня – таких гостей, видно, здесь не бывало, и лениво двинулась вперед. Через небольшую переднюю я вошел в гостиную-залик. Типичная обстановка зажиточного мещанства. Мягкая мебель, обитая голубым плюшем, стоячее зеркало, искусственная большая пальма в бочонке. На одной стене, над кушеткой, висит ковер-вид: разъяренный тигр собирается разорвать охотника – шикарно одетого, с ягташем[225] через плечо для дичи, в руках двустволка, из которой охотник стреляет тигру в пасть.

Вошел молодой человек и просил меня в соседнюю комнату – подождать мамашу. Судя по обстановке этой комнаты – в ней Ольга Петровна гадает, принимает больных и других посетителей. Комната оклеена темными обоями с золотыми цветами, большое окно в цветных стеклах своеобразно окрашивает комнату. На большом столе красного дерева стояла лампа, ящики черного дерева с инкрустациями, два ящика поменьше, белый и красный, и деревянная небольшая миска красивой работы. Кругом стояли четыре небольших кресла и одно большое с резною спинкою. На дверях и на окне тяжелые драпировки. Стена украшена двумя большими фотографиями пожилых женщин в местных армянских костюмах. В этой комнате священнодействовала Ольга Петровна.

Вошла Целинова – женщина лет пятидесяти, большого роста, крупное лицо, цвета старого пергамента, жгучие черные глаза, густые черные волосы с проседью тщательно причесаны. Одета в темно-коричневое шелковое платье с большими черными цветами. Вся фигура производит внушительное впечатление, а на клиентов, особенно на лечащихся, надо полагать, впечатление неотразимое.

Ясным, сильным голосом Целинова просила меня сесть и спросила, что мне угодно? Я сообщил содержание поступившей на нее жалобы Гуньковой, сказал, что должен опросить ее, священника Гусева и Полтавцева, и предложил ей объяснить, как было дело.

Грустно улыбнувшись, Целинова повела рассказ об известности, которою заслуженно пользовались ее бабка и мать, о массе добра, которое они сделали людям, и перешла к рассказу о своей долгой и безупречной деятельности. Говорила она недурно по-русски, манера говорить покровительственная, точно поучает, и видно, что привыкла общаться с людьми. Все время она пытливо меня рассматривала.

– Люди, – сказала она, – часто и много благодарят меня, молятся за меня, а теперь какая-то глупая женщина хочет сделать меня преступницей, меня будут судить. Это трудно пережить. Да, я лечу людей, которые просят меня об этом. Не я это выдумала. Сотни лет люди лечатся у богом избранных, которые знают, как и чем лечить болезни, облегчать страдания людей, и я, по наследству от матери и бабки, получила дар господний лечить и гадать. Когда я иду с молитвой искать воду для людей, в моих руках та самая палочка, с которой ходили моя бабка и мать. И начинает в моей руке палочка дрожать, на каком-нибудь месте. Я прислушиваюсь и получаю господнее благословение – здесь. Тогда останавливаюсь, а палочка в руке дрожит. И на этом месте люди роют колодезь и находят воду. Так и в гадании: говорю только то, на что господь бог наставляет меня. А если гадающий и лечащийся скрывает правду, обманывает, то обманывает себя, и я невинна за то, что происходит.

Все это Целинова рассказывала плавно, говорила, видимо, тысячи раз, и речь лилась вдохновенно, без запинки. Я не перебивал излияний Ольги Петровны, внимательно слушал.

«Баба, – подумал я, – башковитая и, как говорится, «посередь господ выгавкалась».

– И вижу, – сказала она, – что вы не верите в то, что я рассказала вам.

Я уклончиво ответил, что для меня все это ново и до сего я об этом не думал.

– А что вы можете сказать по поводу обвинения Гуньковой?

Целинова с горечью объяснила:

– Не я ее искала, а она упросила меня помочь ее горю. Плакалась на свою судьбу, говорила; что видела человека, которому я помогла. Но Гунькова скрыла от меня, что доктор лечил ее мужа три месяца и признал болезнь неизлечимой. Ежели бы я это знала, то не взялась бы помочь. Она меня обманула, а не я ее. Не по моей вине ее горе. Деньги, что она мне дала, я готова возвратить, они мне не нужны. Объяснить же, почему я так поступила с больным, не могу. Действую по внутреннему голосу.

– А при чем тут новолуние, кладбище и прочее? – спросил я.

– И объяснить не могу, и рассказать трудно. Пожалуй, ничего не выйдет. – Подумав, она проникновенно сказала: – Новолуние – новый свет, новая жизнь. Заброшенное кладбище – покинутая смерть. Белый молодой голубь – знак чистой здоровой жизни. Отрывание головки голубю – жертва за больного. Знак креста на лбу невинной кровью – искупление… Не поймете меня, дорогой мой, – закончила Целинова.

Я просил ее позвать священника Гусева и Полтавцева. Пришел священник. Тщедушный, маленький, с обгрызенной седой косичкой. Испитое, сморщенное лицо, слезящиеся, бесцветные глаза, весь какой-то потертый, заношенный. Дребезжащим тенорком ответил на вопросы:

– За что меня судить – недоумеваю. Молюсь о болящих, читаю по покойникам – так и живу. Ольга Петровна – моя благодетельница. Она прощает мои слабости, дает мне угол, кормлюсь при ней. Лишен прихода за слабость. Не ропщу, искупаю грехи мои. Кто на меня жалуется, не знаю, не грешен перед ней; ни в чем не завлекал, не обманывал. Одна напраслина, наваждение… О болящих возносил молитвы и великий пастырь Иоанн Кронштадтский. И мне, грешному, не возбранено молиться о страждущих… Молился о болящем у кладбища. Заказали помолиться жена его и Ольга Петровна, которая без молитвы ничего не делает. Женщина она ума большого, до всего доходит и постигает. Больше ничего не знаю.

Полтавцев, тот самый, кто не хотел впустить меня в дом, медлительно лениво показал:

– Служу у Ольги Петровны больше двадцати пяти лет. Живу на хуторе, бываю в городе и, когда нужно, обслуживаю. Никого я не обманул, и судить меня не за что. Ольга Петровна лечит людей и даже таких, что рукой не достанешь. И все благодарят, подарки шлют, а тут вот что вышло из-за этой самой Гуньковой. Потому что скрыла, подлая баба, что доктора уже залечили ее мужа. Признаю, что держал больного за руки, оторвал голубю головку, значит, так надо было Ольге Петровне и не нашего ума дело судить об этом.

Так как Гунькова установила, что убыток она понесла в 280 рублей, то я направил дознание мировому судье – мошенничество на сумму менее трехсот рублей и незаконное врачевание. Дело слушалось у нахичеванскаго судьи Скуба – очень обходительного и разумного человека. В канцелярии в день суда застал судью и защитника Целиновой – местного популярного адвоката. Разговор, видно, шел о деле Целиновой.

– Сознайтесь, – сказал господин Скуба защитнику, – во взаимной услуге. Она вас травкой укрепляет, а вы ее красноречием утешаете. Живу здесь, батенька, двадцать лет и до сего не сподобился увидеть «гордость Нахичевани», а слышал про нее много. Моя супруга запротестовала, когда я ей про голубка рассказал. Уверен, что моя благоверная, дама умная, с высшим образованием тоже бегает тайком к гадалке. Гипноз. Ну, пойдемте обследуем таинственные силы.

В небольшой камере судьи Целинова казалась особенно большой, имела чрезвычайно внушительный вид в хорошей шубе и в богатом кружеве на голове. Священник истово крестился и что-то шептал. Сонный Николай Иванович был равнодушен, спокоен, точно не его будут судить. Гунькова, нестарая женщина, свирепо-презрительно посматривала на своих обидчиков. Целинова заявила судье, что готова немедленно возвратить Гуньковой 280 рублей, и судья спросил Гунькову, желает ли она получить деньги. Гунькова визгливо:

– Эти деньги проклятущие. Как они у ведьмы были. Пущай на гроб ее останутся. Не возьму их.

Судья:

– Вы не на базаре, а в суде. Предлагаю не ругаться и говорить спокойно. Расскажите, как было дело.

Гунькова:

– Она обещалась, что муж мой будет такой, как Васильков. Деньги обманом взяла и совсем мужа спортила. И теперь я из-за ее мошенства ни два, ни полтора. И мужа нет, и не вдова. А эти ей помогали. Пьяный поп, ему запрещена служба, а он за водку шепчет какую-то там молитву, чтобы надурить голову. А этот дерет головы голубям, да держал мужа, чтобы не сбежал. И сгубили его совсем.

Целинова показала, что Гунькова жаловалась на свою судьбу, плакала, просила помочь «и я сделала все, как понимаю, а она скрыла, что доктор лечил, и не на моей совести ее горе. Подтверждаю все, что показала господину начальнику, не скрываю, что лечу людей и до этого на меня жалоб не было». Священник повторил рассуждение о молитве за болящих:

– Пред людьми, – сказал он, – я чист. Обманов не знаю. Грешен и в грехах моих каюсь пред господом. А за слабости мои покаран.

Полтавцев хмуро объяснил:

– Что мне велят, то делаю. И почему, и как – не мое рассуждение.

Был допрошен я. Судья дополнительно задавал вопросы Гуньковой и другим. Защитник обстоятельно доказал, что совершенное Целиновой нельзя считать мошенничеством. Судья оправдал всех по обвинению в мошенничестве, а за незаконное врачевание приговорил Целинову к штрафу. С Целиновой мне пришлось столкнуться по делу еще раз, о чем расскажу отдельно.

Второе дело[226]

Табельный Царский день. Местные чиновники, именитое купечество и другие в парадном одеянии подъезжали и подходили к собору на молебствие. Был погожий, солнечный день ранней осени. Расшитые мундиры, ордена, позументы сияли. Две сотни казаков с военным оркестром выстроились в ожидании парада. Соборная площадь была полна любопытными до зрелищ.

В это время на потрепанном извозчике подъехали к собору два пассажира. С пролетки слез небольшого роста плотный плохо скроенный человек лет сорока пяти. Простое мужицкое лицо, заросшее густой бородой-лопатой, на большой голове треуголка с золотым галуном и странной кокардой; одет был этот человек в темно-зеленый фрак с нашитыми, мудреными украшениями, на боку шпага, белые суконные штаны с золотыми лампасами, руки с растопыренными пальцами в белых перчатках. На шее большая серебряная медаль. С ним мальчик лет четырнадцати, одетый в такой же костюм.

Рис. 31. Кафедральный собор в Ростове-на-Дону. Дореволюционная фотография.

Эта пара, пробиравшаяся в собор, обратила на себя общее внимание. Нельзя было без улыбки смотреть на нее. Никто не знал, кто этот фрачник-белоштанник, какого ведомства эта форма, и непонятно, почему мальчик в такой же форме. Бывший в соборе полицмейстер и дежурный пристав не знали, кто сии именитые гости. Пара пробралась на видное место в соборе. Я заинтересовался, узнать, кто этот человек, и поручил агенту проследить квартиру и дознать, где служит, чем занимается новый для города, неизвестный чин.

Агент сообщил, что «белоштанник», как мы его окрестили, Никита Финогенов живет в собственном домике на новом поселении, на дверях вывеска: «Травник-исцелитель», занимается лет пять лечением, главным образом секретных болезней, и известен в первом полицейском участке. Серьезных жалоб на него не было, привлекался за врачевание, мировой судья приговорил к ничтожному штрафу. Вывеска на доме – по недосмотру полиции.

Финогенов, узнав, что им интересуется сыскное отделение, заявил агенту, что представит письменное объяснение, которое принес на следующий день. Вид травника-исцелителя был важно серьезный. В цилиндре не первой молодости, в черном длинном наглухо застегнутом сюртуке, поверх которого была накинута николаевского покроя шинель черного сукна – мужичок был комичен, но на простую публику, на клиентуру, фигура исцелителя, вероятно, производила большое впечатление.

Он передал мне тщательно сложенную бумагу, извинился за свой неаккуратный почерк. Содержание объяснения следующее: «Когда я возносил вчера с начальниками города моления о здравии Помазанника Божия, то приметил, что меня сделали точкой внимания, как будто я какой бездомный бродяга, а может, еще хуже. И по моим стопам шел неизвестный человек, сказавшей о себе, что он есть агент, что мне непонятно. И он высматривал, выпытывал, вынюхивал. Это мне обидно, потому я есть кавалер, имею в заслугу медаль и всякие знаки. Вот и желаю самому о себе описать, чтоб без ошибки было, кто я есть и почему. Еще при великой государыне Екатерине Великой собрали и отпечатали помогающие травы и описали, как и чего лечить. А моя книга отпечатана восемьдесят два года назад. Я всю превзошел и каждой травы название знаю, почему могу назвать себя травником. И людям, которые болящие вылечиваю тяжелые болезни, в чем имею разные благодарности и признания. Хирургицкими болезнями и женскими сложностями не занимаюсь, и высоко почтенный умнеющий судья, господин Корсун, громко перед народом сказал, что меня не надо строго судить и дал мне два раза штраф на два рубля. А что до моего парадного одеяния, то я есть член московского благотворительного общества, которое прислало мне патент и рисунки одежды. Имею в мыслях моих, что мой первородный сын может носить мой пожалованный мундир и прочее. Имею собственный дом, исправный паспорт, и соседи меня уважают. Медаль получил за службу государю в лазаретах. Вот вся моя жизнь, и прошу считать меня добропорядочным человеком и хозяином».

Объявил ему, что будет произведено дознание, и распрощались. Допрошенные местные врачи показали, что Финогенов крайне невежественный человек, служил в больнице, делал черную работу по уходу за больными. Лет пять назад он объявил себя исцелителем секретных болезней, чем приносит много вреда. Врачи городской больницы пытались бороться с этим злом, но безуспешно. Мне указали больных с запущенными болезнями, пострадавших от лечения Финогенова. Допрошенные показали, что были тяжко больны после лечения Финогенова и долго лежали в больнице. Собрав данные, я доложил местному высшему начальству о необходимости прекратить вредную деятельность целителя. Решили немедленно снять вывеску и взять у Финогенова подписку, что он прекратит врачевание, с объявлением, что если он нарушит подписку, то будет выслан на родину под надзор полиции.

Приказав немедленно сорвать вывеску, я вызвал Финогенова. Фигура в цилиндре явилась. Трудно было сдержать гнев, глядя на хамскую надуманную напыщенность невежественного шарлатана. Не ожидая моего обращения, целитель вызывающе сказал:

– На меня сделали нападение, сорвали мою вывеску и унесли. Я буду жаловаться его сиятельству.

– Помолчи, – оборвал я его, – отвечай: ты мещанин города Старого Оскола Курской губернии Никита Финогенов?

– Точно так.

– Выслушай постановления Атамана. Понял? Подпишись.

Финогенов растерялся, но все же пригрозил:

– Найду управу. И до Государя дойду! Мое дело чистое и правое. А если кому я не понравился, то ссылать меня не позволю.

– Ну, ступай. Да смотри, не попадайся.

Вскоре после ликвидации травника ко мне явился молодой человек от имени дяди своего Кондырева, человека популярного в городе, стоявшего во главе большой фабрики.

– Мой дядя, – сказал молодой человек, – был тяжко болен и теперь еще лежит, но опасность миновала. Он очень просит вас быть у него по серьезному, неотложному делу.

Я был свободен, и мы поехали к Кондыреву в его богатый особняк. Познакомились. Больной был еще слаб, но говорил бодро:

– Очень благодарен, что вы пришли ко мне. Обращаюсь к вам по серьезному для меня делу. Не знаю, могу ли ограничиться кратким рассказом о том, что меня волнует, или должен изложить все, что знаю по этому поводу.

– Прошу вас, – ответил я, – рассказать все подробно, так как кажущееся ничтожное обстоятельство может при расследовании иметь значение.

Рассказ Кондырева:

«Я женат на дочери известного фабриканта Пушкарева. Ее первый муж умер молодым человеком после краткой тяжелой болезни. От первого брака жена моя имеет дочь. Отец моей жены был женат вторым браком на разумной женщине, которая воспитала двух падчериц и выдала их замуж. Ее исключительной любовью пользуется дочь моей жены от первого брака, воспитанию которой она всецело отдалась. После смерти моего тестя осталось большое состояние. По духовному завещанию наилучше были наделены его вдова и любимая внучка, но не обойдена и моя жена. В пользу вдовы завещан также в пожизненное владение первый этаж этого дома. Между нами, сонаследниками, резких разногласий не возникало, но не создались и добрые семейные отношения. Образовались как бы две стороны, связанные общими деловыми интересами – фабрикой. На одной стороне были моя падчерица и ее названная бабушка, на другой – моя жена и я.

Падчерица, выросшая под влиянием бабушки, видимо, не могла примириться с тем, что я вошел в семью вместо ее покойного отца, а моя, назовем ее, теща, находила, что я недостаточно с нею почтителен и мало считаюсь с ее мнением в делах. По натуре она женщина властная и в доме главенствовала много лет. Бабушка и внучка часто живут за границей и в Петербурге, но основной их дом здесь, в Ростове. К моим детям они относятся хорошо, но нет настоящей родственной любви.

Около месяца тому назад я заболел. Мне обеспечили хороший уход, лечат лучшие местные врачи, вызвали на консультацию из Харькова профессора. У меня тяжкая желудочная болезнь, я сильно страдал, мои близкие опасались за мою жизнь. Во время особенно тяжелых дней болезни моя жена и родные уговорили меня пригласить известную нахичеванскую гадалку, лекарку Целинову, которая, как говорили, исцеляет многих тяжко больных. Меня сильно удивил рассказ моего племянника о ее гадании. Племянник был у нее, не назвал себя, ничего не сказал обо мне, а только дал мою перчатку, на которую просил погадать. И Целинова, погадав, объявила, что перчатка принадлежит тяжко больному, говорила о моей болезни и что она может меня вылечить.

Десять дней назад ко мне пришла лекарка. Ее манера говорить, расспросы о заболевании, постоянные напоминания о божьей помощи и твердая уверенность, что вылечит меня, хотя пропущено много времени, произвели на меня большое впечатление, и я уверовал в нее. Целинова велела прекратить принимать лекарства врачей, не говорить им, что она лечит, и просила дать ей лучшую бутылку рома, на котором она приготовит первое лекарство к завтрашнему утру.

Наутро она принесла настойку, предупредила, чтобы я не пугался, если она сильно подействует. До приема предложила мне помолиться вместе с ней, просить господа о помощи. Человек я, признаться, не богомольный, давно не молился, но в этот раз помолился горячо. Я был очень слаб, даже всплакнул, чего со мною никогда не бывало. После молитвы, Ольга Петровна торжественно поднесла мне большую рюмку настойки, которую я выпил.

Я почувствовал сильный ожог внутренностей, дыхание сперло, как говорится, света божьего не взвидел, мне казалось, что пришел мой конец. Я метался и впал в полное забытье. Целинова давала мне по ложке холодной воды, и я несколько пришел в себя. Вскоре меня начало слабить с невероятной силой, я истекал кровью. Жена и домашние перепугались, хотели звать врача, но Целинова успокаивала и твердила:

– Все будет хорошо.

Измученный, я заснул крепким сном. Приехавшие на утренний визит врачи не будили меня. Проспал долго. Проснулся очень ослабевшим. Вечером врачи нашли некоторое улучшение в моем здоровье, прописали новые лекарства, которые взяли в аптеке, но я их не принимал. На другой день я получил вторую порцию настойки. Последствия опять были бурные, но в меньшей степени. Целинова меняет настойки, которые я охотно принимаю и твердо верю, что она спасла мою жизнь.

Третьего дня вечером Ольга Петровна пожелала погадать мне. К ужасу моему, она уверенно объявила, что я был болен, вследствие медленного отравления, которое должно было привести к смерти. Что меня отравляла женщина, отравившая в этом же доме мужчину, который до меня был здесь хозяином. Она описала приметы той женщины и выразила готовность подтвердить отгаданное пред кем угодно.

Итак, по словам гадалки, меня отравляла теща. Врачи лечили от другой болезни, и если бы не помощь Целиновой, я бы погиб. Обращаюсь к вам с просьбой, выяснить, что вокруг меня творится и указать, как мне поступить в дальнейшем».

Само по себе гадание на картах, конечно, не может служить уликой, но открыто возводимое обвинение на кого-либо, хотя бы и по такому поводу, все же должно быть расследовано. Долгий рассказ взволновал и утомил больного, и я не рискнул продолжать беседу. Обещав приступить, не откладывая, к негласному расследованию, я поставил условие, чтобы знающие о гадании Целиновой, и она сама прекратили пока всякие разговоры по этому поводу. И не из боязни ответственности за клевету, а потому что разговоры могут повредить дознанию, подозреваемые лица могут скрыть улики, сговориться и прочее. Распрощались до завтрашней встречи.

В следующей комнате поджидал молодой человек, который привез меня, и с улыбкой сказал:

– Болезнь дяди не дает многим покоя. Вот один странный субъект был здесь несколько раз с предложением в два приема вылечить дядю. Мы его, конечно, не допускали. Он пытался чуть ли не силой войти в дом. Теперь он шлет нам курьезные письма, называет себя травником-исцелителем, настоятельно рекомендует свои высокие познания, жалуется на лакея, не допускающего его к семье болящего. В письмах он поносит Целинову, которая, по его словам, подкупила прислугу, морочит нас, погубит больного, и если он выживет, то останется калекой-мучеником. Я велел пригрозить этому человеку полицией и гнать его в шею.

Племянника Кондырева просил быть у меня завтра утром. Разбираясь в рассказе Кондырева, я, конечно, не поверил гаданию Целиновой, но допустил, что она могла под предлогом гадания рассказать о преступлении, о котором узнала от кого-либо. Поэтому я нашел необходимым прежде всего отправиться к популярному врачу Маргулису, лечащему Кондырева. Предупредив доктора, что наша беседа не должна быть оглашена, я спросил, какую болезнь перенес Кондырев и все ли врачи и профессор, лечивший его, одинаково определили эту болезнь.

– На этот вопрос, – сказал доктор, – отвечу несколько пространно: Кондырев в течение многих лет предавался излишествам и много ел и пил, и как большой чревоугодник измышлял всякие блюда, острые и неудобоваримые, не считаясь со своим возрастом. Его могучий организм переносил, попросту выражаясь, беспрерывные насилия над желудком, и, наконец, произошло то, что в общежитии именуется последствием длительного самоотравления. Если находите нужным, то напишу вам, как эта болезнь именуется в медицине. Болезнь тяжелая, но у Кондырева – здоровое сердце, почему смертельной опасности не было. В его большой семье возникли опасения, так как он никогда не хворал. Родные, друзья пошумели. Из местных врачей со мной консультировали еще двое, и мы одинаково определили болезнь. Наш диагноз подтвердил вызванный профессор.

– Скажите, доктор, можно ли допустить, что все мы могли ошибиться и что болезнь Кондырева произошла от умышленного медленного отравления посторонней рукой, иными словами, что происходило покушение на убийство?

Доктор весело рассмеялся:

– Должен вам сказать, хотя, быть может, это тайна, что Кондырев, скрыв от меня, обратился за лечением к бабе-знахарке. Баба закатила ему лошадиную порцию слабительной травки, настоянной, как у них полагается, на алкоголе, – обычный прием знахарок, прочистить сначала желудок, а там видно будет. И только сердце Кондырева могло выдержать такое насилие. Мы тоже давали послабляющие средства, но с большой осторожностью. Хитрая бабенка явилась, когда об опасности не могло быть и речи. Она узнала от кого-либо из домашних, что врачи лечат от отравления, подхватила страшное слово, обработала семейные нелады, создала сказку об отравительнице, посягавшей на жизнь Кондырева. И узнала она об этом, гадая на кофейной гуще, или ей рассказали об отравительнице карточные короли, дамы и валеты. Невежество, глупость, подлость, а указания на отравительницу – злостная низость. Болезнь Кондырева ясна для каждого врача. Сделанные анализы содержимого желудка и прочего являются неопровержимым доказательством нелепого гадания баб. Хорош Кондырев и его окружающие, поверившие глупому, гнусному измышлению гадалки.

– Скажите, доктор, не знаете ли, кто лечил первого мужа госпожи Кондыревой и от какой болезни он умер?

– Знаю. Лечили врачи Португалов, Ритенберг и я. Он умер от заворота кишок.

Поблагодарив за данное разъяснение, я откланялся. На другой день утром я допросил племянника Кондырева. Просил его рассказать, кто указал семье на знахарку и расхваливал ее лечение, почему он обратился к ней за гаданием и о чем она ему гадала.

– У нас работает швея Анастасия Ивановна, фамилии ее не знаю. Она многое рассказывала о знаменитой нахичеванской знахарке и каких людей она вылечила. Видя наше горе и беспокойство, она уговаривала тетю позвать бабку, так как только она поможет больному. Наши послали меня к бабке, чтобы она погадала, а потом решим, что делать.

По совету Насти я взял перчатку дяди, которую должен буду дать гадалке, и сказать, что перчатка принадлежит близкому человеку, уехавшему за границу, и я беспокоюсь о нем и прошу погадать, что с ним делается. Так я и сделал: гадалка разложила карты, долго на них смотрела и строго сказала: «Почему вы меня обманываете? Хотите сбить меня. А я все вижу». И она угадала, чья перчатка, кто болен, что ему худо, может помереть, ежели не дадут ему настоящей помощи.

– Вижу, – сказала она, – его болезнь, знаю, чем лечить, и с божьей помощью, помогу ему, будет здоров и скоро, но надо спешить, пока не поздно.

Все это я передал нашим, и мы уговорили дядю принять гадалку. И вот она спасла ему жизнь.

– Не знаете ли, какую плату она назначила за лечение?

– Она ничего об этом не говорила. Дядя дал ей пять тысяч рублей и даст еще столько, когда встанет. И мы, на радостях, понесем подарки.

Поехали в дом Кондырева, где я позвал швею. Вошла немолодая, робкая на вид женщина.

– Вы знаете меня, – спросил я?

– Мне сказали, что вы главный сыщик.

– Так вот, я требую, чтобы вы мне сказали всю правду и ответили точно на все мои вопросы.

На мои вопросы швея ответила:

– Ольгу Петровну знаю лет десять, бываю у нее не так чтоб очень часто. Она замечательно гадает и лечит. И я всегда хвалю ее людям, желаю помочь. Когда заболел Кондырев, то очень советовала позвать Ольгу Петровну. Не помню, может быть, я говорила ей о больном и что к ней приедет гадать племянник больного. Я действительно советовала погадать на перчатку. Ольга Петровна иногда дарит мне какой-нибудь пустяк, если она заработает через меня.

Кондырева я застал в лучшем состоянии, чем вчера. Мы не успели обменяться несколькими фразами, как вошла Целинова.

– Позвольте познакомить вас с моею спасительницей, – сказал Кондырев.

Она виду не подала, что мы знакомы, промолчал и я. Почтительно поклонившись, она передала Кондыреву стакан с какой-то жидкостью и сказала:

– Выпейте, господи благослови.

И повернулась, чтобы уйти. Но я остановил ее:

– Мне нужно поговорить с вами, Ольга Петровна, пройдемте в другую комнату.

– Очень рада, – ответила она.

Мы сели.

– Слушайте внимательно: я знаю, через кого вы пробрались сюда, как устроили гадание на перчатку и что вам подсказали валеты и дамы, как они верно указали, кто и чем болен, и что вылечить можете только вы, если же вас не позовут, то больной помрет. Вам удалось проделать эту дурацкую комедию, так как попали на людей простоватых, потерявших от волнения и утомления голову, и вы обделали выгоднее дельце. Если бы только это лечение, то не стал бы возиться с вами, ибо мировой судья штрафует, а в тот же день вы дадите слабительной травки другому простаку. Но вам почему-то понадобилось закрутить еще в этом доме злостную историю, обвинить почтенную женщину в убийстве первого мужа падчерицы и в покушении на убийство второго. Вы услыхали, что доктора назвали болезнь Кондырева отравлением, поняли это по-своему, подхватили сплетню о таинственной смерти первого мужа Кондыревой, о семейных неладах со вторым мужем, а карты будто указали вам отравительницу. Вы посмели громко сказать об этом Кондыреву и его семье, и из преданности даже готовы отвечать за ваше гадание. Вам кажется, что следователь, если не поверит гаданию, то оштрафует вас, и вы больше ничем не рискуете. Предупреждаю, что вы будете судимы за ложный донос, если подадите заявление об отравлении Кондырева, а если дадите показание под присягой, то вас будут судить за ложное показание под присягой. Когда Кондырев заболел, то были сделаны научные безошибочные исследования крови и прочего. Если вы понимаете, что это значит, то против вашего гадания имеются самые верные доказательства, что вы с корыстной целью налгали. Советую вам, прежде чем вы начнете дело об отравлении, поговорить с адвокатом, расскажите ему не скрывая все, что вы проделали, и поступите тогда, как он скажет или как вам подскажут ваши карты.

Целинова растерялась. Она не ожидала, что ее сказки могут принять такой оборот и что она получит от меня такую отповедь. Помолчав, и, видно, собравшись с мыслями, она перекрестилась и своим медовым поучительным тоном сказала:

– Большой вы мой враг, а за что не знаю. Делаю по душе, как господь…

Я нетерпеливо перебил ее:

– Перестаньте поминать господа всуе… Мне не заморочите головы. Я вам сказал все, что нужно, и передам Кондыреву результат обследования.

– Не касаюсь, – сказал я Кондыреву, – вашего лечения и веры в спасительницу. Меня интересует только гадание об отравительнице, в которое вы также уверовали. Вы, конечно, понимаете, что гадание не может быть доказательством чьей-либо вины и что для обвинения кого-либо в совершенном преступлении нужны действительные доказательства, которых у вас нет. Но зато имеются несомненные данные вымышленности обвинения. Если на минуту допустить, что вас отравляют, то, надо полагать, вам подсыпали в еду и питье яд. Как же это делалось, чтобы яд попадал в вашу тарелку, в ваш стакан, в вашу рюмку, хлеб, мясо и прочее? Ваш враг живет в совершенно отдельном другом этаже этого дома. Вы окружены семьей и верными давними служащими. Предложите же Целиновой, чтобы она еще раз погадала и пусть расскажет, как отравление было обставлено и выполнено.

Я обратил также его внимание на последствия ложного доноса, предложил ему посоветоваться с серьезным адвокатом, и если будет решено начать дело, то чтобы он или Целинова подали официальное заявление о возбуждении уголовного преследована против госпожи Пушкаревой и лиц, ей помогавших. Кондырев сконфузился, не нашел возражений, поблагодарил за проявленную мной заботу и сказал, что непременно посоветуется с поверенным.

Ни Целинова, ни Кондырев не подали заявления. Я узнал, что поверенный Кондырева после беседы с врачом и рассмотрения анализов и других данных пришел в ужас, узнав, какую кашу заварила бабка-знахарка. Дело закончилось миролюбиво. Госпожа Пушкарева отказалась от пожизненного владения нижним этажом дома в пользу семьи Кондырева. Я счел своей обязанностью доложить об этом деле начальству и указать, как у нас обнаглели знахарки, гадалки, целители, которых необходимо обуздать, и предложил отобрать от Целиновой подписку о прекращении врачевания.

Когда я сказал полицеймейстеру, что мы надеемся оградить местный темный люд от лечения знахарей, он угрюмо осветил:

– Ничего, батенька, из ваших попыток не выйдет. Полицейскими мерами этого не изменить. Знаете поговорку: коза бьет задом и передом, а все идет своим чередом? Вы будете побрыкивать, а знахарки будут лечить и морочить людям головы.

Группу Минеральных Вод составляют четыре курорта: Пятигорск, Ессентуки, Железноводск и Кисловодск, куда летом приезжают для лечения, а иные для развлечения, преимущественно зажиточные люди. Гастролирует на курортах и преступный люд: карточные шулеры, ловкие биллиардные игроки, аферисты разных рангов и мелкие воры. Сезон продолжается около трех месяцев, а затем местная жизнь замирает до следующего года.

Полицейская власть и особенно «розыск» были поставлены весьма слабо, как будто иной не требовалось, ибо серьезных преступных событий не бывало. Но в течение последних двух сезонов произошли большие кражи, обворовывались приезжие, и полиция оказалась совершенно бессильной, нападала на ложные следы, и воры не были обнаружены. Публика роптала, полицию обвиняли в преступном бездействии, злые языки клеветали, намекая, что кражи успешно проходят «под благосклонным покровительством полиции». Местная власть решила усилить на лето полицейский надзор и пригласить опытных агентов.

Для совещания по этим вопросам я был вызван в Пятигорск.

Ознакомившись с выяснившимися обстоятельствами и характером происшедших краж, я нашел, что все они были организованы весьма умело опытной рукой. Случайных краж не было. Жертва намечалась, выслеживалась, и вор действовал почти наверняка. Знающему воровские приемы весьма не трудно было установить, что план краж вырабатывало одно и то же лицо и что в его выполнении участвовало не менее трех лиц. Для краж в толпе при входе и выходе из театров, вокзалов и других публичных мест идут «на дело» три лица: затирщик, обмойщик и кассир – воровские названия специалистов. Затирщик в публичных местах имеет внешне приличный вид и хорошо одет. Он сталкивается с жертвой, «затирает» ее, держа в руке пальто или же другую вещь. За ним действует ловкач, «обмывающий» намеченную жертву. Среди обмойщиков бывают виртуозы по ловкости и умению влезть в карман и вытащить бумажник, часы, обрезать цепочку, отстегнуть браслет и т. д. Особенно славятся своею ловкостью малолетние воры – мальчики 10–12 лет. Третий персонаж «кассир», особо доверенное лицо, которому на месте немедленно передается добыча. Кассир – обычно матерый вор, уже не годный по возрасту для другой ответственной работы. Ему доверяют, он не присвоит содержимого в украденном бумажнике, не утаит ценностей. Некоторый контроль над ним все же есть – это заявление обворованного, хотя случается, что пострадавшие преувеличивают убытки.

Кассир знает, что если он обворует товарищей, то ему не жить. Иногда в лице кассира бывает сам организатор кражи. По внешности кассир – почтенное лицо, вне подозрений. Он держится несколько поодаль от места кражи, но в решительный момент встречается с обмойщиком, который передает ему похищенное. И если обмойщик попадается, то поличного при нем не находят, он имеет основание защищаться, и украденное попадает в карман организации.

Кассир спокойно прогуливается в общественном саду, в парке и с газетой в руках, выходит из театра, держа большой бинокль, а на вокзале несет большой, изящный саквояж. Так идет на кражи «солидная организация», и несомненно, что именно такая совершала кражи на курортах.

Приведу подробности некоторых краж:

• Инженер Колосов, человек тучный, жил и лечился в Ессентуках. Ежедневно после утренней прогулки, питья воды и принятой ванны он возвращался домой, снимал пиджак, клал часы на столике, бумажник под подушку и выходил в уборную. Его комната с балконом находилась во втором этаже дома на людной улице. Возвращаясь однажды из уборной, Колосов нашел дверь своей комнаты запертой изнутри. Пришлось вызвать слесаря и, когда открыли дверь, то в комнате не оказалось часов и бумажника с деньгами. Вор запер дверь и, видимо, спустился на улицу по водосточной трубе или по большому дереву, достигающему до балкона;

• В Ессентуках лечилась богатая дама – госпожа Попандопуло. Она пила ежедневно целебную воду у источника, пользуясь собственным стаканом, который носила в ручной сумке, где лежали бумажник с деньгами и замшевый мешочек с ценными вещами. Она помнила, что до пропажи вещей и денег несколько человек стояли у источника, одни уходили, другие подходили, и ее кто-то толкнул, извинился и придержал ее за руку. Из сумки исчезли деньги и драгоценности;

• Во время дождя в гостиницу, где жил купец Алафузов, прибежал мальчик посыльный и от имени Алафузова просил швейцара дать из номера зонтик и галоши. Швейцар дал ключ, велел посыльному передать коридорному и сказать, что надо взять, а ключ принести обратно. Мальчик принес обратно ключ, и швейцар видел зонтик и галоши в руках мальчика. Из номера украден небольшой саквояж с 2500 рублей. Саквояж лежал в комоде среди белья;

• При выходе из кисловодского театра у купца Кузнецова украден бумажник, лежавший в заднем кармане брюк; – клапан на кармане был плотно пристегнут английской булавкой. Карман оказался прорезанным. Украдено около 10 000 рублей. Надо полагать, что вор до того пытался влезть в карман господина Кузнецова, но ему мешал застегнутый клапан, почему был сделан разрез кармана, и бумажник легко вытащен.

При моем участии выработали ряд мер для охраны курортов, и к сезону основательно подготовились. В местных газетах появилось сообщение о моем участии в организации охраны.

Наступил сезон. Агенты розыска успешно задерживали многих опознанных воришек и подозрительных людей, пробиравшихся в курорты, и возвращали их «восвояси». Мы знали, что, если спугнуть гастролера на станции Минеральные Воды, то он постарается пробраться в курорты с других станций в экипаже, почему и в этом направлении приняли меры.

Крупных краж не было. Воровская организация могла вовсе не приехать, а может быть, она временно притихла, зная, что не только полиция усилена, но и публика стала осторожнее. Недолго были мы горды нашею деятельностью по охране курортов.

18 июня в Кисловодске была обокрадена на большую сумму шикарная дама полусвета, жившая в гостинице. Дознанием было установлено, что мальчик-посыльный в хорошей куртке с металлическими пуговицами, в фуражке с галунами, принес для мадам письмо и должен был получить ответ. Швейцар указал ему номер, занимаемый дамой. По словам барыни, она читала газету, лежа на кушетке, и задремала. Шкатулка с драгоценностями стояла на столике около кушетки. Барыня не слышала, чтобы кто-либо вошел в комнату. Швейцар не обратил внимания, вышел ли мальчик обратно. Пустую шкатулку нашли в уборной на черной лестнице.

О краже дали знать мне. Значит, прежняя воровская организация опять на месте. Ценность украденного, надо полагать, значительно преувеличена, и о «миллионной» краже заговорили в газетах. Я собрался в Пятигорск.

Перед отъездом я получил анонимное письмо. К анонимным сообщениям, вернее, доносам, я отношусь внимательно. Преступники-профессионалы доносят из мести, вследствие обиды при дележе добычи, серьезных ссор и прочее. Бывают случаи, когда путем ложного доноса хотят направить розыск на ложный путь, но это нетрудно распознать. Этому письму я поверил.

Приведу его дословно, сохраняя язык и орфографию: «Ваше Высокоблагородье, господин многоуважаемый начальник. Я хочу рассказать Вам про одно дело что Вам интересно будить. На Кавказе работает уж три года большие дела никто другой как Янкель Хик, а примета ему что нет большой палиц на левая рука. Когда он бижал с поезд то дверь оторвал палиц. Хик замичательный артист что ищи такой нельзя находить. Когда он имел какое-нибуть 12 лет то иво знали везде. Когда он стал большой то работаит завсегда на чужа имя покупаит у еврея пачпорт и Хика никогда нет. Каждой год он другой у ниво нет судимости.

С ниво работает мальчик Шурка, который прамо професор. Он все может сделать иму все нипочем. Мамаша Шурки фамилья неизвестна завут зайдыны по руски шолковая. Она работаит в магазинах за Шурки она прошлом годе получала от Хик три тысячи рублей. Ищо с ниво работает Хаим Колнер по руски воротник фамилия иво неизвестна. Зовут иво так может 20 лет за того что он с компиньон свой зашел в магазин что торгует с мехом и компиньон зацеплял бобровый воротник и поймался. Ну шум крик вор поймали зови полиция. Народа много была большая ярмарка в Харьков. Тут подходит Хаим и кричит ты сволочь пачкаешь евреев и так дает ему по морда что он вылетел с воротник из магазина и бижит а Хаим кричит лови вор и тоже убижал с тово время ему зовут колнер.

Хик очень умный и хитрый иво поймать трудно и типерь может уж уехал заработал мильон он имеит дом в Варшава. Вот, что я хочу рассказывати Вам Господин Начальник а с тем незнакомый что желаит Вам успех».

Для проверки правдивости письма я стал искать в фотографических альбомах и в списках кого-либо из лиц, упоминаемых в письме, и нашел только фотографию Маши Клейнфишель – кличка «Зайдыны» – магазинная воровка, Харьков.

Приехал в Пятигорск. Я был уверен, что воры Шурку спрятали в укромное место, отправили с мамашей куда-нибудь в тот же день после ареста, а Хику и другим убегать незачем. Двум опытным, испытанным агентам я поручил выследить человека без большого пальца на левой руке и действовать с исключительной осторожностью, так как мы имеем дело с опытным умным крупным вором. Посматривал и я.

В курортах публика собирается в одних и тех же местах, и Хик если он не уехал, то бывает на людях, ибо уверен, что обставил себя вне подозрений. Крали по его плану, он наводил исполнителя и к последней краже явного касательства не имел.

Началась охота на человека без пальца. Через несколько дней агент обратил мое внимание на человека в перчатке только на левой руке, который в 5–6 часов вечера всегда закусывал в кофейне Гукасова. Проследить его квартиру не мог, так как он уехал на извозчике. На другой день на террасе кофейни было много народа. Агент сел поодаль от человека в перчатке, я наискось, так что мог хорошо рассмотреть его. На вид ему было лет 40, рыжеватая, седеющая, небольшая борода, лицо обыденное, ничем не выделяющееся. Похож на банковского или конторского служащего, на купца новой складки, хорошо одет. Определить национальность по его лицу не мог. Он пил кофе и что-то читал. Затем расплатился и стал медленно проходить по террасе.

Я следил и совершенно ясно видел, что он, проходя мимо пожилого человека, сидевшего за столиком, задержался и тронул сидевшего рукой за плечо. Ко мне подсел агент, и я ему велел не отставать и ожидать меня, так как я тоже пойду за ним, и в крайнем случае задержать. Рассмотрев сидевшего пожилого человека, я указал на него другому агенту, а сам пошел узнать, куда направились человек в перчатке и агент. Они вошли в парк, называемый цветником, вход которого был около кофейни. У этого входа стояли дежурные помощник пристава, околоточный и двое городовых. Место очень людное: небольшая площадь, скрещение улиц, остановка трамваев. Я просил помощника пристава быть в моем распоряжении и возвратился на террасу наблюдать за пожилым человеком. Ясно было, что по знаку, данному человеком в перчатке, оба они встретятся.

И действительно, пожилой человек встал и степенно пошел по направлению к цветнику. Я дал знак помощнику пристава следовать за мной, и мы все вошли в аллею цветника. Я подошел к этому человеку и сказал, что мне нужно поговорить с ним и чтобы он следовал за мной. Незнакомец сжался и, увидев подошедшего помощника пристава, потерял сановитость и, акцентируя, спросил:

– На что я вам нужен?

– Узнаете. Идемте.

И он покорно пошел. Выйдя из цветника, я позвал второго агента и велел ему помочь помощнику пристава доставить задержанного в полицейское управление, наблюсти, чтобы он ничего не порвал, не выбросил, и быть с ним до моего прихода. Сам я возвратился в цветник и на одной из боковых аллей увидел сидящего на скамье человека в перчатке. Я подал знак сидевшему поодаль агенту, мы подошли, я назвал себя и потребовал предъявить паспорт. Он совершенно спокойно дал паспорт, в котором был указан мещанин города Ровно Нухим Эйдельман, 37 лет. Паспорт был явлен в Киеве и в Пятигорске.

– Снимите перчатку, – предложил я.

Тут он заметно взволновался, но, быстро овладев собою, снял перчатку. Большого пальца не было.

– Знаю, – сказал я, – что вы живете по чужому паспорту и что вы – Хик, которого ищут. Ступайте за мной.

Он увидел, что отступление невозможно, и пошел за нами. Приехали в полицейское управление, и я приступил к допросу человека без пальца.

– Утверждаете ли, что вы Эйдельман?

– Нет, я Хик, но пользуюсь найденным паспортом, так как мне неприятно называться Янкелем Хиком.

На поставленные мной вопросы Хик ответил спокойно, говорил хорошо по-русски:

– Я здесь лечусь третий сезон у известного доктора Сигриста. Принимаю ванны, живу открыто в одной и той же гостинце. О краже шкатулки с драгоценностями и о других кражах читал в газетах. Во время кражи шкатулки я был в городе Георгиевске, где лечился у известной местной знахарки, и все это могу легко доказать. Никто не может меня уличить в краже, ничего подозрительного в моей жизни здесь нет, у меня никто не бывал и меня не видел с подозрительными людьми. Вы уверены, что я толкнул какого-то человека в кофейне, вызывая его этим, и подождал его, но в тесноте, может быть, нечаянно толкнул кого-нибудь. Вас интересует, чем я занимаюсь, где постоянно живу и на какие средства? Имею собственный дом в Варшаве, прежде занимался комиссионными делами, имею деньги для жизни. Мой настоящий паспорт найдете в моем чемодане. Под судом я не был. Вы не имеете против меня никаких улик, что я вор, и задерживаете меня незаконно. Я виноват только в том, что жил по чужому паспорту.

Показания Хика еще более убедили меня, что я имею дело с умным и хитрым вором. Личный обыск Хика ничего не обнаружил. Оставив Хика под арестом, я допросил другого задержанного. По паспорту мещанин города Слонима Хаим Фрум показал, что лечится от ревматизма, фамилию Хик слышит впервые, под судом не был. Клички Колнер не имеет, не знает, за что задержан.

Рис. 32. Пятигорск. Гостиница «Эрмитаж». Дореволюционная открытка.

В гостинице Хик занимал приличную комнату, и я приступил к тщательному осмотру вещей. В чемодане нашел паспорт на имя Хика. Обсудив происшедшие события, я пришел к выводу, что вещи, украденные из шкатулки, находятся у Хика или же у Фрума. Оба они не выезжали из Пятигорска, и вряд ли Хик доверил кому-либо вещи. Хик живет третий сезон в гостинице, почему считается как бы «своим».

Затеяв последнюю кражу, он уехал на несколько дней в ближайший городок Георгиевск, где будто лечился. В день кражи он был в Кисловодске и с украденными вещами поехал в Георгиевск, а затем спокойно возвратился в Пятигорск, где спрятал вещи. В чемодане нашел рецепты врача, много счетов гостиницы, разные справки, прейскуранты и среди этого хлама квитанцию почтовой конторы об отправке в прошлом году 43 рубля 75 копеек от имени Блутмана в Харьков в банк приказчиков.

Искали в кафельной печи, выстукивали стены, осмотрели пол, не подняты ли дощечки паркета, искали в мебели и остались неосмотренными драпировки на окне у двери. Принесли лестницу. К удовлетворению моему, я нащупал в драпировке у двери что-то постороннее, и когда отпорол подкладку, то обнаружил в складках плотной подкладки пришитыми отдельные вещи, о чем составил в присутствии понятых протокол. По приблизительной оценке, вещей было на сорок тысяч рублей.

Вещи были хорошо вшиты. Дверная драпировка висела только для украшения и 16 вещей незаметно разместились. Фрум жил в другой гостинице, в маленькой комнате. При обыске у него нашли в записной книжке адреса Хика в Пятигорске и, как я установил, его же адрес в Варшаве. Из банка в Харькове я получил справку, что в прошлом году от имени Фрума были заложены золотые часы с цепочкой, 43 рубля 75 копеек получены проценты из Пятигорска от неизвестного человека, в ноябре вещи были выкуплены. Когда я предъявил Хику найденные у него вещи, он улыбнулся и сказал:

– Ваша взяла. Придется посидеть.

От каких бы то ни было показаний оба отказались. Хик твердил:

– Ищите дальше. Вы знаете, кого надо искать.

Мамашу с мальчиком не могли разыскать. Говорили, что они скрылись в Тифлисе или в Батуме, но там их не обнаружили. Предварительное следствие тянулось очень долго и лишь через год и 4 месяца слушалось дело. Хика и Фрума приговорили к заключению на 3 с половиной года в тюрьму.

На курортах стало тихо. Работала мелкая шпана, таскала пальто в передней и белье с чердака.

Зимой на рассвете, в ночь с воскресенья на понедельник[229], диакон собора в селении Батайске под Ростовом пришел в ограду собора, чтобы открыть храм для службы, и обратил внимание на церковную сторожку, дверь которой была раскрыта, несмотря на сильный мороз. Заглянув в полутемную сторожку, он заметил, что около порога лежит человек. Тогда диакон зажег спичку и увидел лежавших на скамьях двух сторожей собора Левченко и Климова, в углу комнаты, на полу, певчего Павла Карилкина и около порога – причетника Безрукова. Все лежавшие были окровавлены, совершенно неподвижны и казались мертвыми.

Сильно взволнованный, диакон пошел к собору. Наружная дверь храма оказалась открытой, и замки от дверей лежали на паперти. Об увиденном он поспешил сообщить заседателю. Заседатель вызвал меня к телефону, сообщил о происшествии, и я тотчас выехал в Батайск, уведомив судебного следователя.

Прибыв к собору и зайдя в сторожку, я обнаружил, что лежавшие там люди мертвы. Головы их размозжены. Небольшая комната была настолько залита кровью, что мои сапоги покрылись ею выше подметки. Судя по положению тел, сторожа были убиты, когда спали, а двое других, видимо, защищались. На полу возле трупов лежали окровавленные железный молот, употребляемый в домах для разбивания каменного угля, и тяжелый короткий железный лом, называемый фомкой. Двери собора были открыты, на паперти лежали взломанные висячие замки. Внутри собора, на месте престола, сорван пол и под ним вырыта большая довольно глубокая яма. Вокруг куча глины и осколки камня. Внутри ямы лежали два заступа, кирка и железное ведро с привязанной к нему веревкой. На полу среди церкви брошены сорванные со стены четыре пустые кружки для сбора денег и три священных образа – Матери Божией Одигитрии, Иоанна Крестителя и Николая Чудотворца – без бывших на них ценных риз, которые сорваны и унесены.

По поводу обнаруженной в соборе ямы, диакон и заседатель высказали предположение, что злоумышленники искали клад. В Батайске среди местного населения издавна передавалась легенда, что в соборе под престолом закопан клад большой ценности, который должен быть вырыт через 150 лет со дня постройки собора и разделен на две половины – одна в пользу собора, а вторая должна быть распределена поровну между коренными жителями Батайска. Попытка добыть этот клад делалась и раньше. Однажды во время ремонта купола собора злоумышленник забрался на леса, спустил через слуховое окно по веревке инструменты и потом пытался спуститься по веревке в храм. Но веревка оборвалась, он упал с большой высоты и разбился насмерть. Другому злоумышленнику удалось спрятаться и остаться на ночь в храме. Он захватил с собой заступ и кирку, очевидно, для поиска клада. Наутро злоумышленника нашли в бессознательном состояли и отправили в больницу.

Эти случаи еще более подтвердили легенду о кладе с прибавлением, что посягательство добыть его раньше времени угрожает смертью или тяжкою болезнью. На мой вопрос, почему причетник и певчий очутились в сторожке, диакон объяснил, что оба они очень дружны между собой. Оба любители выпить и часто сходились для времяпрепровождения. Причетник должен был прийти в собор к заутрене и, видно, предпочел заночевать в теплой сторожке, а приятель певчий сопровождал его. В сторожке на столе стояли две пустые водочные бутылки, два стакана, пахнувшие водкой, и остатки незатейливой закуски. Происшедшее событие представилось мне в таком виде: причетник и певчий принесли водку и закуску, сторожа-старики, ввиду большой стужи и метели, остались в сторожке, и все выпили, захмелели и, не раздеваясь, крепко заснули, сторожа на скамьях, а причетник и певчие на стульях. Злоумышленники, местные люди или изучившие хорошо местоположение собора и сторожки, знали, что там находятся только два старика-сторожа. Но, когда они вошли в сторожку и неожиданно натолкнулись на двух здоровых молодых людей, то началась борьба. Певчий, видно, сильно защищался. На нем оборваны платье и белье и, судя по кровоподтекам на шее и ране на голове, он был оглушен и затем задушен. Сторожа были убиты в сонном состоянии и остались так же спокойно лежать на скамьях. Причетнику удалось дойти до порога сторожки, но стоявший у входа убийца свалил его ударом лома по голове.

Надо полагать, что убийц в сторожке было не менее трех человек. Орудиями убийства был короткий лом и молот. Обнаруженный лом-фомка на вид новый, хорошо выкован. Затем убийцы перешли в собор, взломали замки и произвели большую работу в поиске клада. В яме могли поместиться только два человека, а третий вытаскивал ведро с накопанной глиной и щебнем. Приехал судебный следователь, с которым я поделился моими впечатлениями. Он вызвал врача и приступил к осмотру. В это время прибежал железнодорожный сторож и сообщил, что около железнодорожного полотна на дороге, ведущей в Ростов, обнаружен труп человека, которого проходившие рабочие опознали как кузнеца Клима Волохова, работающего в железнодорожных мастерских. Я тотчас отправился туда. Под откосом как бы сидел человек. Он был мертв. Голова размозжена. Руки убитого, платье и особенно сапоги были сильно окровавлены. Между тем на месте, где находился труп, кровь была только там, где лежала голова. Около трупа был брошен такого же вида лом, какой был обнаружен в сторожке. Ясно было, что кровь на платье и сапогах убитого не от нанесенной ему раны в голову, и я вывел заключение, что убитый был одним из действующих лиц в соборе, что особенно подтверждало орудие убийства – лом-фомка. Оставив на месте охрану, я возвратился в собор, чтобы сообщить следователю об убитом Волохове и что я отправляюсь выяснить, насколько окажется возможным, отношение Волохова к убийству в сторожке и ограблению собора, а также дознать, кто его убил.

В железнодорожных мастерских действительно числился кузнец Волохов, и, по указанному адресу, я пошел в его квартиру. Хозяйка показала, что Волохов жил у нее около трех месяцев, исправно платил, человек он «бог с ним, какой-то хмурый, неласковый, доброго слова не скажет, волком глядит. Выпивал, но не скандалил, никто у него не бывал, вечером часто уходил, должно, в трактир, вчера с вечера ушел и домой не возвратился, а утром сказали, что он убит».

Небольшая комната Волохова скудно обставлена. В комоде нашел две перемены белья, кое-какие мелочи, малоношенный костюм, записную книжку, в ней паспорт и письмо из Ростова на имя Волохова, следующего содержания: «Встречай в воскресенье. Буду с друзьями пятым номером. Вася». Это письмо, несомненно, писал железнодорожник. Обыкновенный пассажир назвал бы поезд, которым едет: почтовым, пассажирским или другим. Сообщил бы час приезда, но никогда не указал бы номера поезда, которым приедет. Итак, в день убийства какой-то Вася известил Волохова, что едет в Батайск с друзьями. Это указание я счел весьма важным и решил искать в Ростове Васю, а до того узнать в Батайске, с кем Волохов общался и проводил время.

Надо было справиться в трактирах, в которых рабочие обычно собираются в свободное время. Я нашел трактир, где знали Волохова, и там мне указали, что он часто проводил время с рабочим столяром Колькой Гармонистом, по фамилии Спицын. Хозяин трактира уже знал, что Волохов найден убитым, и сообщил, что вчера часов в восемь вечера Волохов был в трактире с неизвестными людьми. Спицын сидел в другой компании, но подходил и присаживался к Волохову. Они пили водку, закусывали и ушли ночью около 11 часов.

Не откладывая, я пошел в мастерскую узнать, там ли Спицын, чтобы допросить его. Он оказался в столовой, и заведующий мастерской привел его в контору, где я ожидал. Спицын, белесоватый парень, тщедушный на вид. Увидев полицейского в мундире, он немного смутился.

– Садись, Спицын, – сказал я, – и расскажи, с кем и как ты провел вчера время и что знаешь о Волохове?

– Расскажу все по чистой совести. Волохова хорошо знаю. Он любил, как я играю. Меня за игру прозвали Гармонистом. Мы частенько угощались, можно сказать, подружились. Он постарше меня, человек сурьезный. Как-то он сказал мне: «Вот что, Колька, получается тут одно дело, и ежели произойдет, то большую деньгу зашибить возможно. Слыхал ты что-нибудь о кладе в соборе?» Я об этом ничего не знал, и Волохов мне рассказал о закопанном кладе и что он с друзьями порешил добыть его. «Хочу, чтобы и ты побаготел. Пойдем с нами. Ты слабун, и работу дадим тебе легкую. Будешь караулить у ворот. И вот все твое дело, а оно важное, потому хоть соборная площадь малолюдная, но следить надо и, в случае чего, дашь нам знать». Я хорошо не соображал, в чем дело, но понял, что идут выкопать клад, а я покараулю. Выходит – пустое дело, а ежели добудут клад, то забогатею, и я согласился. Через несколько дней приехали три человека. Они сидели с Волоховым в трактире, подошел и я. Был праздник, шумно. Волохов сказал: «А вот наш караульщик». Один из тех людей пошутил: «Смотри, ежели крепкий ветер задует, то ты, брат, держись за решетку, а то улетишь, а ежели в темноте испугаешься, то не кричи мамашу». Посмеялись. Другой парень сказал: «Видел сторожей. Заходил курнуть в сторожку. Старички. Их тесемочкой связать можно». До вчерашнего дня я больше не видел этих людей. Волохов велел мне с вечера быть в трактире, но не присоединяться к нему, и часов в одиннадцать пойти к собору, где он меня встретит. Я видел, что в трактире с ним сидели только двое. Без четверти одиннадцать я вышел. Было очень холодно, сильный ветер, пурга заметала. Я крепко закутался. Кто принес инструменты, не заметил. Волохов и другие шли врозь. В ограду вошли трое. Долго стоял я у ворот. Никто не выходил из ограды и мимо никто не проходил. Что там делалось – мне не видно и не слышно было. Когда Волохов и товарищи вышли, погода немного стихла, чуть-чуть светало, и мы пошли по направлению к Ростову. Прошли недолго. В одном месте один из чужих остановился, и мы все стали. Тот человек сказал Волохову: «Как же это ты набрехал, что в соборе непременно клад найдем и что ты точно место знаешь? Из-за твоей брехни побили сторожей и еще людей, а нашли два серебряных рубля. Ты понимаешь, как за два рубля четырех людей убивают? Говори, сукин сын». Волохов ответил: «Все люди здесь говорили о кладе, а старик, мне знакомый, место точно указал, и я поверил». А тот человек к нему: «Ну, чтоб ты больше не верил зря и чтоб из-за тебя людей не губили, получай». И сильно ударил Волохова по голове фомкой. Волохов упал мертвый, даже не крикнул. Тот человек бросил лом, повернул тело Волохова, посадил под откос. Вынул из своего кармана водку, которую выпил со своим товарищем, [и они] закурили. Я стоял, боялся уходить. «А ты кто? Что ты с нами делал?» – спросил меня тот человек. Говорю, что Волохов поставил меня караулить у ворот. «А ты, – говорит, – тетеря, тоже слышал о кладе?» Я ответил, что живу здесь недавно и Волохов говорил о кладе. «Ну, смотри помалкивай, что слышал и видел, забудь, а то попадешь на каторгу. Ступай». Одного из этих людей я рассмотрел и узнал, потому что я видел его до этого в трактире. Оба они пошептались и разошлись в разные стороны. Стало светать. Я пошел домой, промерз, напугался сильно, видел, как убили человека знакомого, узнал, что еще четырех людей убили. Шел домой и плакал, думал, как мне теперь жить, что делать? Я не знал, что вырыть клад – значит ограбить церковь.

Слушал я Спицына, видел его страх, представил себе эту страшную ночь.

– Должен огорчить тебя, Спицын, я обязан арестовать тебя и передать в распоряжение следователя.

– Что же делать, – спокойно ответил Спицын, – польстился на богатый клад, должен ответ дать.

Итак, из Ростова должны были приехать трое, а приехали и приняли участие в преступление двое, причем имеется указание, что участвовал какой-то Вася – автор письма, сообщившего о приезде номером пятым.

В Ростове в мастерских, в кузнечном и слесарном цехе, я просил заведующего дать мне справку о рабочих с именем Василий, и все ли эти Василии вышли на работу в понедельник. С именем Василий оказалось четырнадцать человек. На работу в понедельник не явилось двое. Из них один лежал в больнице, а другой, Василий Булгаков, не явился по неизвестной причине. По сведениям конторы, Булгаков служит около двух лет, человек приличный, заметно богомольный, так как прислуживает священнику во время молебнов и следит за лампадой у большого образа в столовой. Остальные Василии – люди хорошо известные, многолетние рабочие в мастерских. Решил допросить Булгакова, которого вызвал тут же в контору мастерских. Узнав, кто я, Булгаков немного взволновался. На мой вопрос, давно ли он знаком с Волоховым, Булгаков растерялся и молчал.

– Почему молчишь? Ты писал Волохову, что приедешь в воскресенье пятым номером с друзьями. Вот и расскажи, с кем ты приехал, как искали клад…

Булгаков показал:

– Волохов – мой товарищ по работе, раньше работали на Минеральных Водах в мастерских, потом перешли в Ростов, а последнее время Волохов работал в Батайске. Он рассказал мне о легкой возможности добыть клад в соборе, который охраняется двумя стариками, и площадь собора безлюдна. Я согласился. Так как нужны были еще люди, то мы пригласили наших друзей – Филиппа Моргунова и Павла Семенченко, которые работали на гвоздильном заводе Панина, а раньше они с нами работали на Минеральной. Я думал, что непременно поеду, но, когда наступил день отъезда, я чего-то побоялся, усумнился и понял, что затевается нехорошее дело, и решил не ехать. Думал, что если я не поеду, то Моргунов и Семенченко тоже не поедут – и дело расстроится. Об убийстве разговора не было, хотели связать сторожей. В воскресенье я с утра затомился и в два часа дня пошел к знакомому моему Маликову, чтобы провести с ним время. Мы пообедали в трактире, погуляли, а потом пошли на вокзал, где засели в буфет и снова выпивали. Наступил вечер, когда подошел жандарм и спросил: «Вы пассажиры или время проводите»?

Маликов ему надерзил, поддержал я, нас арестовали и отправили в полицейский участок, где мы ночевали. Утром составили протокол, я опоздал, не явился на работу. В полицейском участке подтвердили показания Булгакова.

Я арестовал Булгакова и отправился на гвоздильный завод Панина, где узнал, что рабочие Моргунов и Семенченко рассчитались в последнюю субботу и ушли с завода неизвестно куда. Уход их подтвердил участие этих людей в совершенном преступлении. Искать их в необъятной России бесцельно. Не думал я, чтобы они уехали на родину, но на всякий случай телеграфировал туда. Неявка в Батайск Булгакова и оставшийся в Батайске Спицын, несомненно, спугнули Моргунова и Семенченко. Они должны были уйти из Ростова. Мне казалось, что, вернее всего, они уехали в Минеральные Воды, где их знали, где им легко устроиться на работу, никого не удивит их возвращение и даже, по их мнению, трудно будет установить, в какой именно день они приехали из Ростова.

Я сообщил о происшедшем тяжком преступлении жандармскому начальнику Минеральных Вод и просил предписать дознать – не там ли Моргунов и Семенченко, подозреваемые в соучастии в убийстве?

К удовлетворению моему, мое предположение оправдалось. Оба оказались там, и я туда выехал. В сопровождении жандармских вахмистров и чинов местной полиции я отправился в мастерские, где арестовал Семенченко. Увидев нас, он догадался, за что его задержали, не запирался и на вопросы ответил:

– Волохов соблазнил нас кладом, который легко будет добыть. Я никогда не пошел бы на убийство. Мы были уверены, что в сторожке два старика, которых мы свяжем. Но там оказалось еще двое сильных людей. Первым вошел в сторожку Волохов. Коптила лампочка. Я стоял на пороге, и мне видно было, что в сторожке спят четыре человека. Вдруг я услыхал окрик: «Тебе чего надо? Паша, Паша, вставай. Грабители». Он кинулся на Волохова, который с силой ударил его фомкой по голове, и тот свалился около порога. Тут поднялся второй, пьяный, взлохмаченный, большой силы, видно, человек. Он бросился на Волохова, опрокинул его и схватил меня за горло. Завязалась борьба. Я также схватил его за горло. Волохов поднялся с пола и нанес ему сзади удар по голове, отчего тот свалился. Не знаю, я ли его задушил, или Волохов убил. Тут Волохов мне шепнул: «Сторожа, может, прикидываются, что спят. Поднимут тревогу». На полу лежал молот и Волохов разбил головы сторожам. Когда мы убедились, что все мертвы, то пошли в собор, где начали копать яму на месте, которое указал Волохов. Работа была тяжелая, работали долго. Мы по очереди отдыхали. Добрались до фундамента, нашли место закладки собора, и там оказалось два серебряных рубля. Отбили еще часть фундамента, прокопали и ничего не нашли. С досады разбили кружки, нашли в них несколько рублей, сорвали ризы с икон, которые боялись продать, и привезли их сломанными сюда. Когда мы ушли из собора, меня взяло зло на Волохова. Он нас соблазнил кладом, зря убили четырех людей, и я в сердцах убил его.

Моргунов подтвердил показания Семенченко. По его словам, он не заходил в сторожку. Нельзя было туда войти всем трем. Место не позволяло. Под сильным конвоем я отправил обоих в Ростов. Предварительное следствие тянулось долго, и дело слушалось через девять месяцев. Подсудимые повторили показания, которые они мне дали, и судебное разбирательство не выяснило ничего нового. Ввиду тяжести обвинения, суд назначил подсудимым двух защитников. Один защищал Семенченко и Моргунова, другой Булгакова и Спицына. Первый защитник добивался лишь снисхождения для подзащитных. Второй в блестящей речи доказывал, что незнанием закона иногда можно защищаться. Не мог знать Булгаков, что он будет судим как соучастник и отвечать за убийство, если не поедет в Батайск и в таком же положении оказался Спицын, который не мог знать, что попытка изъять клад поведет к убийству и будет считаться святотатством. Он не допускал мысли, что будут ограблены святые иконы.

После долгого совещания присяжные заседатели признали Моргунова и Семенченко виновными по всем обвинениям к ним предъявленным, дав им снисхождение, а Булгаков и Спицын были оправданы. При выходе из суда я обратился к стоявшим свидетелям батайцам и спросил одного старика:

– Как думаешь, клад все-таки есть под собором?

И тот убежденно ответил, поддержанный остальными, тут же стоявшими людьми:

– Ну, конечно, клад есть. Не попустил господь добыть его. Вот они не там и рыли, где надо. А пройдут установленные годы, и клад найдется.

В нескольких ростовских банках кассиры обнаружили фальшивые кредитные билеты трех- и десятирублевого достоинства. Кредитки были недурно сработаны, и краски не внушали подозрения, но качество бумаги и водяные знаки выдавали подделку. Непонятно было, как это опытные кассиры банков приняли фальшивки, но выяснилось, что когда в банк поступают большие суммы от неизвестных предприятий и лиц, то сосчитывается только количество пачек в сто рублей каждая и кассиры отмечают, от кого они внесены, а проверка делается в свободные часы в конце делового дня. Недоразумений не бывает, ибо кассиры банков и крупных предприятий – члены биржевой артели и доверяют друг другу. Такими кредитками не трудно обмануть мелкого лавочника, базарную торговку, а в станицах и более глухих местах такие деньги можно легко сбывать.

О появлении фальшивых кредиток было сообщено в сыскное отделение. Эти дела причинили мне и агентам сыска много неприятных хлопот. Подделка фальшивых денег совершается в укромных местах, тщательно, обдуманно и хорошо обставлена. Сбытчики, за редкими исключениями, люди, испытанные в делах преступных, слежка за ними трудна, сбыт перебрасывается с места на место и следы ловко заметаются. Появление «фальшивок» в Ростове указывало, что преступное гнездо организовано в Ростове или в Нахичевани и что оно недавно налажено.

Сбыт вскоре перекинулся в Новочеркасск и в станицы донской области, откуда поступили жалобы. На хуторе близ станицы Константиновской, местный казак продал ростовскому извозчику пару лошадей за 310 рублей, среди полученных денег оказались 80 рублей «фальшивок». Извозчик был разыскан, при нем нашли 95 рублей хорошего достоинства. Человек оказался безупречной честности. Работал с сыном на двух лошадях. Выручаемые ежедневно деньги, почти всегда мелкими монетами, он обменивал на кредитные в лавках, на базаре, давая сдачу пассажирам, и насобирал фальшивые кредитки. Ввиду того, что в обращении были только десяти- и трехрублевые, я решил в базарные дни усиленно следить за покупателями, рассчитывающимися кредитками этого достоинства, и слежку установить не только в Ростове, но и в Новочеркасске, куда я отправился с агентом в ближайший день на базар.

Рис. 33. Новочеркасск. Дореволюционная открытка.

Поручив агенту следить, главным образом, за большими покупками, я тоже смешался с толпой и поглядывал [по сторонам]. Агент сосредоточил свое внимание в рядах продажи домашней птицы, привоз которой был большой. Часа через два агент сообщил мне, что женщина купила птицы на 16 рублей 75 копеек, дала в уплату две десятки, получила сдачу и наняла человека помочь ей донести покупку. Он проследил эту женщину, записал адрес дома, куда она вошла. Я подошел к продавцу птиц, сказал, что ищу, и просил показать полученные им 20 рублей. У него оказались только две десятирублевки, которые я, без особого труда, признал фальшивыми. Продавцу-казаку я обещал обменять фальшивки, но потребовал, чтобы он не искал покупательницу и никому не рассказал о случившемся.

Мы пошли в полицейский участок, где составили протокол и охранили отобранные кредитки. Агент дознал, что небольшой дом, куда женщина внесла птицу, принадлежит офицеру Крепковерову, который месяца три тому назад уехал в командировку в западный край. Дом занимает жена его, при ней живут ее тетка и свекровь, и прислуга, купившая птицу. По словам агента, женщина, купившая птицу, простовата на вид, покупала и расплачивалась открыто, и он думает, что она не знала, какими деньгами платит, почему следует узнать, для кого она покупала и кто ей дал 20 рублей. Мы решили пока не допрашивать ее, но понаблюдать за ней.

Розыски в Ростове ничего не дали. На вокзале в буфете третьего класса оказались две фальшивые трехрублевки. Дня через два агент поехал в Новочеркасск ранним поездом и отправился к дому Крепковерова в расчете, что кто-либо из этого дома выйдет за покупками. Он не ошибся. Та самая женщина пошла с кошелкой на базар. Агент за ней, и они пришли к рядам лавок. Женщина заходила в две лавки, кое-что купила и отправилась домой. Агент заметил лавки и пошел за женщиной. Нагнав ее, он заговорил с нею:

– А я вас, тетенька, признал. Вы давеча купили у нас птицу.

– А я не признала, у кого я купила, тот был постарше вас.

– Так это же мой старший брат. Торгуем вместе. Может быть, еще понадобится птица?

– Нет, пока не надо.

– А вы, тетенька, разве не для перепродажи купили?

– Да нет же. Купила для барыни. Мы на зиму откармливаем птицу. Теперь она, хоть худая, да дешевая. Барыня и покупает.

– Ну, прощайте, тетенька. Будьте знакомы. На большой привоз еще пожалуйте.

Агент пошел в лавки, где женщина делала покупки, и обнаружил одну фальшивую трехрублевку, но приказчик не заметил, от кого он ее получил. Агент просил сохранить бумажку и записал ее номер.

Доклад агента не оставлял сомнений, что прислуга получает эти деньги от хозяйки или от ее родных. Возник вопрос, сбываются ли кредитки со знанием, что они фальшивые? Достаточных оснований для обыска пока не было. Но если в этом доме совершается преступление, то неосторожный шаг с нашей стороны мог спугнуть преступную компанию, почему нужна была осторожность.

Я сообщил местному полицмейстеру добытые сведения, просил оказать нужное содействие, и с его ведома агент продолжал спокойно и терпеливо следить за жизнью в доме, возбудившем подозрение.

Спустя несколько дней агент доложил, что в дом заходил два раза по вечерам молодой человек, работающий в парикмахерской, оставался в доме около часа, один раз принес с собой небольшой пакет и вышел без него. Я велел задержать этого человека, если он еще раз придет в дом, отправить его в участок, обыскать и уведомить меня.

Дня через три агент сообщил по телефону, что молодой человек задержан и при обыске у него найдены 85 рублей, из коих 25 фальшивые. Приехав в Новочеркасск, я допросил арестованного, который показал, что он – Андрей Шаповалов, 28 лет, парикмахер, служит в мастерской, а в свободное время работает от себя. В дом Крепковеровой ходит как парикмахер причесывать мадам, когда она посещает театр или вечера. Найденные деньги – его сбережения, и он не знал, что часть из них фальшивые. При обыске в квартире Шаповалова были найдены фальшивые трехрублевки на 150 рублей и письмо на его имя из Ростова, в котором сказано: «Передай посылочку. Костя будет на днях. Не гони. Петр».

После совещания с полицмейстером мы решили осмотреть вечером того же дня дом Крепковеровой и допросить живущих в нем. В 8 часов вечера мы вошли в дом. Нас встретила очень миловидная, изящная молодая женщина. Увидав полицейских, она сильно взволновалась, расплакалась, умоляла не губить ее и стала причитать:

– Пропала я. Совсем пропала. Хоть бы смерть пришла. Загубила жизнь свою и мужа.

При обыске нашли пакет с фальшивыми бумажками на 10 тысяч рублей. В комоде лежали на 100 рублей таких же кредиток, а в записной книжке были занесены небольшие цифровые расчеты и несколько фраз шифрами. Перед допросом я ей объявил, что Шаповалов задержан и у него также найдены фальшивые кредитки. На предложенные вопросы Крепковерова отвечала:

«Я дочь статского советника. Воспитывалась в Донском институте. Замуж вышла 19 лет. Мой муж офицер, пользующийся уважением и любовью всех его знающих. Два месяца тому назад муж уехал в командировку. Я бывала изредка в парикмахерской, где последнее время меня причесывал мастер Андрей Шаповалов. Он предложил причесывать меня дома от себя, что мне обойдется дешевле и будет удобнее. Я согласилась. Шаповалов разговорчивый. Как-то он сказал, что скоро разбогатеет, если ему удастся одно дело, и тогда он уже не будет парикмахером. Я думала, что он шутит, пожелала ему успеха, позавидовала, что будет жить в свое удовольствие, и просила рассказать мне, как можно разбогатеть. Он обещал, если я умею держать секрет. Я забыла о разговоре, но в следующее посещение Шаповалов вновь заговорил о предстоящем богатстве, показал мне 10 рублей и сказал:

– Вот откуда пойдет богатство.

И тут же посвятил меня в операцию сбыта фальшивых денег. Я соблазнилась, потеряла голову и легкомысленно пошла за Шаповаловым. В моей квартире был как бы склад денег. Шаповалов передавал их мне, и по его заметкам я вручала их тем людям, которые ко мне приходили.

Приходили только двое, и я им передала пакеты два или три раза. Фамилии их не знаю. Я не знаю, кто подделывал бумажки и откуда их привозили. В книжке записан шифром адрес, который дал Шаповалов, сказав, что может пригодиться, чей адрес не знаю. Записано: «Нахичевань. Слесарная мастерская Ивана, около Базарной площади».

Я сама сбывала несколько раз небольшие суммы, и Шаповалов мне дал настоящих денег 128 рублей. Больше ничего не знаю».

Жалкое впечатление произвела эта легкомысленная молоденькая женщина. Она еще не разобралась, какие испытания ей предстоят, как тяжко сложится ее жизнь. Пришлось объявить, что должен арестовать ее. Она лишилась сознания. Прибежали перепуганные свекровь, тетка и прислуга, узнали, в чем дело. Новые рыдания и причитания. Кое-как собрали нужные вещи для арестованной.

Было 11 часов ночи, когда мы привезли Крепковерову в участок, где содержался Шаповалов. Несмотря на поздний час, я решил допросить Шаповалова, чтобы установить, где печатаются деньги и где находится главная организация. Вызвал Шаповалова.

Мне приходилось видеть перепуганных в первый момент, так называемых случайных преступников, когда их уличают. Но такого, как Шаповалов, не встречал. Он едва передвигал ноги. Бледный, с трясущимся подбородком, задыхался и что-то шептал. Он был еще более жалок, чем Крепковерова. Велел дать ему стакан холодной воды. «Хорош и этот фальшивомонетчик – подумал я. – Кто его втянул в дело?»

– Послушайте, Шаповалов, я должен вас допросить. Крепковерова арестована. Признала свою вину и рассказала, как все произошло. У вас в квартире найдены уличающее вас письмо и фальшивые деньги.

Сбивчиво, сдерживая рыдания, Шаповалов признал себя виновным:

«Мне 28 лет. Холост. Работал в хороших парикмахерских в Ростове. Не нуждался. Мой близкий родной – гравер Филоненко и его друг Ивин, с которым я познакомился, задумали печатать фальшивые кредитные билеты. После того как я рассказал им, что в одном немецком городе на граверной выставке был показан сторублевый билет замечательно сделанный, Филоненко сказал, что и он недурно бы сделал любую бумажку. И вот тогда Ивин, как будто шутя, сказал:

– А мы, дурачье, спины ломаем на работе, перебиваемся с хлеба на квас. Напечатай нам деньжат тысяч по сто каждому. Забогатеем. Помещиками станем.

Поболтали и разошлись. Недели через две мы опять сошлись в ближайшее воскресенье у Ивина, и тут я увидел первую отпечатанную десятку. Она мне показалась изумительно сделанной, и меня колыхнуло разбогатеть. Тут-то мы обсудили, как поступить. Мне предложено было поселиться в тихом Новочеркасске и найти там кого-либо, кто согласится держать у себя деньги и передавать сбытчикам.

– Надо, – кто-то сказал, – жить всем врозь и чтоб было поменьше шума.

К сбыту привлекли некоего Трегубова и Клинкова, которых я до того не знал. Эти люди должны были получать через меня для сбыта деньги. В Новочеркасске я без труда нашел службу в парикмахерской и присматривался к людям. Я специалист по дамским прическам, и с нами, парикмахерами, дамы всегда ведут разговоры. Это уже так принято, потому что мы следим за красотою дам, украшаем их. Среди клиенток была госпожа Крепковерова, милая дама, всегда со мной шутила, называла: «мусью Андрэ». И мне влезло в голову втянуть ее в наше дело. На ее дом никакого подозрения не будет, думал я. Все будет сохранно и скрытно.

Я верил, что разбогатеем, легко и ее уговорил. Она совсем плохо разбиралась, в чем дело. Сначала шутила, я ее уверил, что соберем по сотне тысяч и шабаш, больше не надо. Что делалось в Нахичевани и в других местах, не знаю. А теперь выходит, вместо богатства смерть. И себя загубил. Погибла через меня барыня».

Оставив в доме Крепковеровой засаду в ожидании прибытия сбытчиков, я отправил Шаповалова и Крепковерову в Ростов по месту организации преступления. На следующий день, взяв наряд полиции, я отправился в мастерскую Ивина, где застал его.

– Здравствуй, Ивин, – сказал я. – Показывай фабрику, изготовляющую государственные бумаги. Твои новочеркасские друзья попались, и скрывать тебе нечего.

Бессмысленно уставившись на меня, он покорно повел нас во вторую жилую комнату, откуда прошли в прихожую, поднял люк, и мы спустились по лестнице в светлый подвал, в котором находилась оборудованная мастерская. Нашли граверные камни, краски, станок и прочие принадлежности для печатания. Готовых денег не было. Ивин стоял поодаль молча, потеряв дар речи. Я отправил агента наверх, чтобы встретить Филоненко, если придет, и тут же приступил к допросу Ивина, который с трудом ответил. В общем, он подтвердил показания Шаповалова и добавил:

– Кто кого подговорил, не могу точно сказать, шутили и дошутились. А теперь пропал.

Вечером доставили Филоненко. Молодой человек лет 32, на вид очень болезненный. Его скорбный рассказ о своей вине дышал правдой. Он был душой дела как гравер. Он достал бумагу в Харькове, он заведовал печатанием, а сбывали уже другие.

– И не нужно было все это. Погиб я, – добавил он.

В квартире Крепковеровой никого не удалось задержать. Как выяснилось, сбытчики Трегубов и Клинков скрылись. Очевидно, исчезновение Шаповалова из парикмахерской и неведание хозяина, куда он делся, спугнуло их. Оба холостые. Трегубов служил в экспортной конторе, а Клинков занимался маклерством. Уехали они спокойно, забрав свои вещи. К розыску были приняты меры, но до слушания дела в течение одиннадцати месяцев они не были разысканы.

Спустя одиннадцать месяцев слушалось это дело. Грустное зрелище представляла эта компания фальшивомонетчиков. Трое мужчин, все с честным прошлым, и миловидная молодая женщина из хорошей семьи – жена офицера. Во время долгого сидения в тюрьме Филоненко сильно разболелся легочной болезнью. Все подсудимые давали правдивые ответы на вопросы, не пытались умалять свою вину, выгораживать себя, защищаться. Ввиду полного сознания подсудимых, прокурор и защитник отказались от допроса большинства свидетелей. Эксперты признали подделку кредиток среднего качества. Свидетельскими показаниями было установлено, что от Крепковеровой отвернулась вся ее семья, никто из родных не хотел ей помочь, и в ответ на ее мольбы о прощении муж ответил письмом в тюрьму, в котором пишет о причиненных ему страданиях, о разбитой жизни и заканчивает письмо: «Не могу поступить иначе, ибо женщина, принадлежавшая к шайке мошенников, попавшая в тюрьму, не может быть женой честного человека».

Крепковерова во время чтения письма опускала голову ниже и ниже и тихо заплакала. Начались речи. Прокурор был беспощаден ко всем подсудимым, не нашел и для Крепковеровой снисхождения.

– Когда она сбывала фальшивые кредитные билеты, – сказал прокурор, – обирала доверчивых людей и позорила имя и дом своего благородного мужа, своих родных, то улыбалась, а когда попалась, то пытается разжалобить вас. Не верьте ее слезам. Это даже не раскаяние. Она попалась с поличным, отрицать свою вину не может, сорвалось преступное дело, обещавшее золото, и остается плакать, авось поможет.

Прокурор говорил также о большом вреде от таких преступлений не только для обманываемых лиц, но и для государства. Защитники хорошо использовали прошлую честную трудовую жизнь этих несчастных преступников-мужчин, легкомыслие молоденькой женщины и выплакивали оправдание, всячески умаляя причиненный вред. Последнее слово подсудимых, видимо, произвело на присяжных заседателей большое впечатление. Чувствовалось, что жалость нарастает.

Председатель:

– Что вы, Ивин, можете сказать в свое оправдание?

Вдумчивый тихий Ивин сказал:

– Считаю себя главным виновником. Я начал шутить по поводу подделки бумажек и дошутились. Вышло так, что мы друг друга губили. Филоненко – мой друг, бывал у меня в свободные дни и привел своего родственника Шаповалова, говорливого веселого парня. Он парикмахер, всегда с господами, и может поговорить. Как-то он принес газету, в которой была описана выставка граверного дела в немецком городе и расхваливалась подделанная русская сторублевка. Тамошняя полиция запретила показывать ту бумажку, уничтожила ее и разбила граверный камень. Филоненко сказал, что, не хвастаясь, он тоже может сделать такие кредитки не хуже и что труднее всего найти подходящую бумагу и краски. Вот тут-то дьявол попутал наши бараньи мозги. Захотелось разбогатеть. Загубил жену и детей. Сам пропал и вот этих людей погубил. Был у меня достаток. Жил хозяином и имел слесарную мастерскую, честно работал, люди верили, да вот натворил горя.

Филоненко, задыхаясь, сказал, что его граверное искусство и хвастовство погубили всех. И никому не нужно было все это. Но потеряли головы, прямо осатанели.

– Ну да мне недолго осталось страдать. Скоро уйду. Дам ответ богу, а вот их всех жалко. Не могу считать, что сделал большой вред государству и людям. Обманутым людям я заплачу, их немного, у меня есть сбережения, а вот страшно за этих людей, которых погубил. За них страдаю, жалко их.

Шаповалов рассказал, как он познакомился с Ивиным и как начался разговор о подделке билетов:

– Когда я пришел недели через две к Ивину после первого разговора, то он сказал: «Вы там чекрыжете головы и скоблите морды господам, а мы тут произвели вас в богачи. Наживем по сотняжке тысяч и закроем лавочку». Думал, шутит; а как показали отпечатанные деньги, то и меня колыхнуло на богатство. Поселился я в Новочеркасске и стал искать помощника. Когда я познакомился с мадам Крепковеровой, то, к несчастью, решил втянуть ее в наше дело. Она мало в жизни понимает, шутила всегда, а я верил, что можно легко разбогатеть, и ее уговорил. Оказались мы все несчастные дураки, – жизнь, значит, пропала.

Крепковерова рассказала о знакомстве с Шаповаловым:

– Что со мной стало, как я согласилась принять фальшивые деньги и как очутилась в компании этих людей – до сих пор не могу дать себе отчета. Я потеряла рассудок и запутывалась все больше и больше. Молила бога, чтоб муж поскорее возвратился и освободил меня от страшного дела. Одно время хотела бежать к мужу и сказала Шаповалову, что должна буду уехать, но он испуганно сказал, что не надо уезжать, а то непременно погибнем. Тут на месте поможем друг другу. Мы за вас свои головы отдадим, а уедете – пропадем. И опять потянулись несчастные дни и ночи мучений. Я передавала получаемые пакеты от Шаповалова двум людям, которых не знаю, немного тратила, получила небольшие суммы хороших денег. Чувствовала, что гибну, и не знала, как спастись. О себе уже не думала. Чувствовала, что моя жизнь пропала, но страдала за моего мужа. От меня отвернулись все. Ни у кого не нашлось для меня доброго слова. Если я за мое легкомыслие еще мало пострадала, то готова перенести безропотно кару, которую вы на меня наложите.

Присяжные заседатели совещались около двух часов. Не трудно себе представить, в каком волнении были подсудимые, защитники и многочисленная публика, наполнившая зал заседания.

Звонок. Торжественно вошли присяжные заседатели, и старшина их громким голосом объявил оправдательный приговор всем подсудимым. Услышав решение присяжных заседателей, Филоненко упал в обморок, Крепковерова истерически закричала. Ивин крестился и кланялся суду. Шаповалов улыбался и как-то смешно размахивал руками.

Несколько месяцев спустя я встретился с защитником Крепковеровой и поинтересовался узнать, что сталось с ней. Муж оказался бесконечно добрым любящим человеком. Он простил ее, и они вновь сошлись. Он получил службу в западном крае и увез туда свою хорошенькую жену.

Закон считает мошенничеством обман с корыстной целью, от которого трудно уберечься при обыкновенной житейской осторожности. Вспоминая тысячи мошенничеств, о которых мне приходилось слышать и самому расследовать, я пришел к заключению, что люди чаще всего попадаются при нелепых обстоятельствах, проявляют необъяснимое доверие и детскую беспечность к приемам мошенников. В этом моем воспоминании я расскажу, как поддались обману юристы, обладавшие опытом и знаниями, и крупные купцы, и как их облапошил на большую сумму заурядный жулик.

– Это мошенничество, – сказал мне судебный следователь, – наглядный пример обывательского головотяпства; психологический этюд, ловко и дерзко разыгранный мошенником.

Столица Дона Новочеркасск – город тихий, уклад жизни в нем почти тот же, как и в станицах. Отсутствует заводская и фабричная промышленность, нет крупной торговли и, как шутят новочеркассцы: «наши жены уже ездят в Ростов для покупки ленточки, и мы скоро будем туда ездить за коробкой спичек». Большая часть жителей – землевладельцы. Много служивых людей, чиновников донских учреждений – живут в собственных домах, получают довольствие из хуторов и имений и накапливают деньги.

Местное население, за редким исключением, зажиточное, а некоторые донцы обладают приличными капиталами, которые они охотно устраивают по закладным на недвижимое имущество, чтобы получать спокойный и верный доход. Эти операции решительно не имеют характера ростовщичества, так как проценты взымаются невысокие, условия займа нетрудны и легко выполнимы. Поэтому дельцы крупного торгового Ростова и других местностей охотно ищут кредиты в Новочеркасске.

В Новочеркасск приехал, рекомендовавшийся кубанским землевладельцем Андрей Иванович Антонов, чтобы найти ссуду под недвижимое имение. Антонов – человек лет под сорок, располагающей наружности, производил впечатление зажиточного солидного кубанца. Он носил нарядную черкеску, украшенную коваными золочеными газырями, на поясе с набором висел ценный кинжал. Остановился Антонов в лучшей гостинице, занял хорошую комнату, познакомился с хозяином, которого просил порекомендовать комиссионера по земельным делам.

В тот же день пришел комиссионер, которому Антонов поручил найти до тридцати тысяч рублей под залог трехсот пятидесяти десятин земли в Кубанской области. Познакомились, пили чай, коньяк, беседовали о местной жизни, и приезжий помещик произвел на комиссионера приятное впечатление и внушил доверие. Комиссионер занялся поручением и предложил Антонову познакомиться с нотариусом Бельским, который может оказать содействие для приискания денег. Условились встретиться в конторе нотариуса. Знакомство состоялось. Антонов сказал нотариусу, что получил совместно с братом и двумя сестрами в наследство от тетки хорошее недвижимое имение, которое намерен выкупить у сонаследников. Брат его согласился продать свою часть за 25 тысяч рублей, а сестры, вернее сказать, их мужья, еще торгуются. Чтобы уплатить брату 25 тысяч, он намерен заложить свое собственное имение, для ознакомления с которым Антонов оставил нотариусу купчую крепость на 350 десятин земли в районе Крымской станицы, выкопировку из земельного плана и справку об оценке земли в том округе.

Нотариус предложил присяжному поверенному Понамареву, опекуну над имуществом малолетних наследников Торопова, устроить капитал опекаемых под предлагаемую Антоновым закладную. Рассмотрели документы, переговорили с Антоновым, выработали условия займа и пришли к соглашению совершить закладную крепость.

Должен пояснить, что закладную можно совершить в каком угодно городе у младшего нотариуса, но она должна быть утверждена старшим нотариусом окружного суда, в округе которого находится закладываемая недвижимость, и соблюсти все необходимые формальности, иначе закладная не имеет законной силы.

Закладную Антонова надо было утвердить в Екатеринодарском окружном суде. Обычно хлопоты об утверждении закладной принимает на себя младший нотариус, который поручает утверждение доверенному лицу. В данном случае утвердить закладную в Екатеринодаре предоставили самому Антонову, который через несколько дней привез ее в Новочеркасск. Пономарев принес 28 тысяч рублей, и произвели расчет. Антонов вознаградил нотариуса, комиссионера, пожали друг другу руки и расстались добрыми друзьями. Прощаясь с нотариусом, Антонов сказал ему:

– Вы уже знаете, что я веду переговоры также с моими сестрами о выкупе у них имения, и если мы придем к соглашению, то мне понадобятся до 45 тысяч рублей. Не поможете ли вы мне также найти эти деньги под закладную на другое мое имение в 450 десятин земли на таких же условиях, как и с Пономаревым?

Нотариус обещал свое содействие, и они условились снестись, когда надо будет по телеграфу.

Недели через три нотариус получил от Антонова телеграмму из Армавира с просьбой найти нужные сорок пять тысяч рублей, так как состоялось соглашение с сестрами. Клиент нотариуса, зажиточный торговый казак Волошинов, согласился дать нужные деньги. Он знал о сделке с Пономаревым, и на тех же условиях состоялось соглашение. Приехал Антонов, привез все нужные документы, совершили закладную и опять ему доверили поехать в Екатеринодар, чтобы утвердить ее. Через несколько дней он возвратился в Новочеркасск с утверждением закладной, получил 45 тысяч рублей и произвели расчет.

Вскоре после этого Антонов поехал в Таганрог, где познакомился с нотариусом Поповым, которому показал копию закладной, совершенной с Пономаревым, и просил найти до 20 тысяч рублей под имение в 250 десятин земли Кубанской области. Деньги согласился дать местный купец Столяров. Сделка состоялась, и опять-таки нотариус доверил Антонову утвердить закладную.

Таким образом Антонов получил в Таганроге еще 20 тысяч рублей. В это время Волошинов, по какой-то торговой сделке должен был переуступить закладную Антонова третьему лицу, для чего необходимо было получить разрешение Антонова и совершить некоторые формальности. Волошинов телеграфировал Антонову по имевшемуся у него адресу, но получил телеграфное уведомление, что такого помещика по указанному адресу нет. Волошинов обратился к нотариусу Бельскому, который по этому поводу ничего не мог объяснить, почему Волошинов лично поехал искать Антонова и его имение. На месте он узнал, что о землевладельце Антонове никто не слыхал и что его имения здесь нет.

Тогда Волошинов обратился к старшему нотариусу Екатеринодарского суда, которому рассказал о совершенных закладных Пономаревым и показал им свою закладную. Старший нотариус объявил, что закладная подложная, что имения Антонова нет, что печать и его подпись подделаны и он недоумевает, как могло произойти нечто подобное.

Волошинов возвратился в Новочеркасск, сообщил нотариусу и Пономареву о своем открытии, и нетрудно представить, какой переполох поднялся и как позорно все были обмануты. Стало ясно, что мошенничество было основано в расчете на доверие. Не будут проверять, существует ли в натуре имение, а поверят синей бумаге с печатью, и нотариус доверит довезти закладную на утверждение самому мошеннику.

Если бы нотариус, как это обычно делается, пожелал лично послать акт на утверждение через доверенное лицо, то мошенничество не удалось бы. Все подготовительные подлоги были легким делом.

Так неизвестному приезжему человеку два нотариуса, присяжный поверенный и два крупных купца поверили, что закладываемая земля существует, ни у кого не явился естественный интерес узнать, годна ли земля для посева, не обесценено ли имение чересполосицей, отведенной дорогой, разливом реки и прочее. Все эти опытные люди даже не спросили по телеграфу какое-либо официальное учреждение, что это за имение и ценное ли оно. И мошеннику отдали большой капитал.

Антонов действовал без риска попасться. Если бы ему предложили показать в натуре имение или не доверили ему повезти закладную на утверждение, то он отказался бы от сделки под каким-либо предлогом.

И когда в Новочеркасске выяснилось, как все эти умные люди допустили небрежность к своим интересам, то каждый из них сваливал вину главным образом на нотариуса. Из газет узнали о мошенничестве в Таганроге, и оттуда приехал взволнованный залогодержатель, чтобы узнать, что и он обманут.

Жаль было всех пострадавших, и особенно Пономарева, потерявшего деньги подопечных детей. Ввиду предположения, что печать старшего нотариуса и все подложные документы сделаны в Ростове, дело поступило для розыска ко мне. Это наглое преступление сильно меня возмутило…

Удастся ли мне обнаружить Антонова и найти похищенные деньги? Задача была нелегкая. Но в нашей деятельности сыска мы привыкли не опускать беспомощно рук, не считать положение безнадежным, пока не будут исчерпаны все возможности [положительно закончить дело]. Жизнь и опыт научили нас не терять надежды при розыске, рассчитывать также на случай, который часто приходит к нам на помощь, и на промахи, которые совершают и очень опытные преступники, особенно когда считают, что следы преступления заметены.

По обдуманному мною плану, необходимо было прежде всего найти, где и кем были сделаны подготовительные действия для совершения преступления: печати, подложные документы и прочее для Антонова. Все это делали живые люди, вероятно, не подозревавшие, что помогают преступнику. Эти люди встречались с Антоновым, и от них я мог надеяться узнать что-либо важное для обнаружения преступника.

Я начал с розыска мастерской, где были сделаны печати старшего нотариуса. Ни в Екатеринодаре, ни в Новочеркасске преступник не рискнул бы заказать печати. В Ростове в мастерской Квальвассера я обнаружил письменное разрешение старшего нотариуса на заказ, по образцу двух печатей для екатеринодарского нотариата и что печати получил регистратор Андрей Никифоров. Бланк старшего нотариуса был подлинный, а все остальное подложно.

В местной газете были объявления о приеме переписки на пишущей машинке. По указанному адресу я разыскал Марию Ашман, которая показала, что по поручению Антонова переписывала разные бумаги в течение нескольких вечеров, для чего с машинкой приезжала в Гранд-Отель, где жил Антонов. Он давал ей для напечатания на актовой бумаге писанные от руки бумаги, содержание которых [она] точно не помнит, но были закладные и другие [бумаги]. Приходилось печатать очень медленно, чтобы не ошибиться и не испортить дорогостоящую актовую бумагу. Антонов, видно, понимал в этих бумагах и показывал, где и как писать некоторые строчки.

Раза два она встретила у Антонова миловидную девушку по имени Анна Николаевна – фамилии не знает. Антонов, как будто шутя, называл ее «моя невестушка». Ашман думает, что Анна Николаевна живет в Ростове, в местности, называемой «Богатым источником», так как ей пришлось слышать, как та говорила: «У нас на Богатом».

Указание на Анну Николаевну я счел важным. Оно давало след к розыску Антонова, если он серьезно увлекся девицей и не оставил ее. Поэтому надо было дознать все, что касается этого знакомства.

В небольшой местности «Богатый источник» представлялось нетрудным найти Анну Николаевну, если Антонов не увез ее с собой. По наведенным справкам, Антонова не оказалось ни в Ростове, ни в Таганроге. Итак, мы решили искать хорошенькую Анну Николаевну по фамилии неизвестной, живущую на Богатом. По такому адресу в пригороде провинциального города [можно найти человека].

Я снарядил агента, которому поручил разыскать эту Анну Николаевну, узнать ее фамилию, присмотреть, куда она ходит, с кем общается, получает ли письма и откуда, проследить, не опустит ли она письма в почтовый ящик, и тогда немедленно меня уведомить. Если же девица уехала, то под разумным предлогом узнать, где она находится. Обратил я особенное внимание агента на то, что в квартире Анны Николаевны, вероятно, окажется фотография человека в черкеске, которая нам очень нужна.

Первую часть поручения агент выполнил в тот же день. Анна Николаевна по фамилии Федорова живет с матерью-вдовой и с младшею сестрой в собственном домике. Анна Николаевна служила продавщицей в магазине дамских нарядов, а сестра работает там же в мастерской. В настоящее время Анна Николаевна не служит, так как выходит замуж, как говорят, за богатого человека, который на время уехал и скоро возвратится. Барышня готовит себе приданое. О счастье вдовы Федоровой охотно рассказала жена хозяина пивной, где агент угощался.

Дня через два агент сообщил мне, что в часы разноски писем почтальон заходил к Федоровым, и он узнал от почтальона о полученном Анной Николаевной Федоровой заказном письме из Владикавказа. Я решил действовать, не откладывая, ибо опасался, что Антонов может не возвратиться в Ростов. Правда, он имел основание быть спокойным в течение шести месяцев, за которые он заплатил проценты по закладным, но мог опасаться, что его похождения откроются вследствие какой-либо случайности, и он сочтет за лучшее подальше исчезнуть из этих мест.

Вот почему я, не откладывая и не выжидая, рано утром пришел с агентом в квартиру Федоровых, где застал мать и дочерей за чаем. Я сказал, что мне очень нужен Антонов по серьезному делу, и мне указали, что его адрес можно узнать у его невесты Анны Николаевны, почему обращаюсь к ней с просьбой указать, где находится теперь Антонов. Девица вначале немного смутилась, но видно было, что она поверила моему умышленно нескладному путаному рассказу. Она ответила, что встречалась с ним, но мало знакома, что она вовсе не невеста Антонова, он уехал из Ростова и она не знает его адреса, не интересовалась. Тогда я объявил, что произведу немедленно обыск. Девица оказалась языкастая, как подобает бедовой избалованной мещаночке, и она дерзко вызывающе сказала:

– Какое вы имеете полное право искать у меня какого-то Антонова и напускать на меня, на всю улицу, конфуз?

Я послал агентов вызвать по телефону полицейского чиновника и двух городовых. Мамаша ударилась в слезы, младшая девица хотела уходить на службу, старшенькая, не убоявшаяся господина в штатском, сробела, когда услыхала о вызове полиции. Приказав всем остаться на местах, пока придет полиция, я стал рассматривать комнаты. Над комодом висела фотография человека в черкеске, судя по описаниям, должно быть, Антонова. Я спросил девицу, почему она отрицает свое близкое знакомство с Антоновым, если его портрет висит у них дома, а она бывала у него в гостинице?

На это она дерзко ответила:

– Это вас не касается. Я вам не обязана давать отчет, с кем я знакома, куда хожу. Вы мне не брат и не сват.

Пришел помощник пристава с городовыми, которым я приказал никого не выпускать из комнаты, и чтобы женщины никаких вещей не трогали. Мы вошли в комнату Анны Николаевны, где стоял новый зеркальный шкаф, в котором часть была отведена для белья, а часть для платьев. На полке стояла большая коробка, в которой лежало несколько ценных вещей и письма. Последнее письмо лежало в конверте, заказное, посланное из Владикавказа, но не от Антонова, а от Андрея Ивановича Николаенко. В письме было сказано: «Посылаю Тебе, дорогая Анночка, перевод на сто рублей, которые получи в Азовском банке. Поторопись выездом, не забудь паспорта и метрики. Ожидаю. Телеграфируй Владикавказ Петербургская Гостиница Николаенко. Горячо Тебя целую».

Итак, ларчик просто и скоро открылся. Антонов преобразился в Николаенко – надо полагать, что это его настоящая фамилия, но вместо хорошенькой Анюты он завтра попадет в мои объятия. Погиб молодец из-за хорошенькой девчонки. А так хорошо все обдумал и проделал.

При дальнейшем обыске нашли ценных вещей тысячи на две, новые носильные вещи и сто пятьдесят рублей. Важно было, конечно, чтоб Николаенко-Антонов не получил предупреждения о происшедшем здесь, для чего я решил задержать семью Федоровых, а старшую, во всяком случае, после допроса подвергнуть аресту. Забрав фотографию Антонова, письма, ценные вещи, деньги, оставив в квартире агента и городового, я отправился с задержанной в мое помещение для допроса.

Из показаний Анны Федоровой выяснилось, что она узнала действительную фамилию Антонова лишь тогда, когда у него появились большие деньги, после какого-то дела и когда он вносил небольшими суммами деньги в разные банки. Она не знает, какое преступление он совершил, но догадалась, что заработок был нечистый. Антонов обещал на ней жениться, и она собиралась выехать к нему на днях во Владикавказ, куда он ее вызвал. Заключив, что Анна Федорова имеет косвенное отношение к преступлению Антонова, я задержал ее, чтобы передать в распоряжение судебного следователя.

Рис. 34. Владикавказ. Вид на город. Дореволюционная открытка.

Вечером я выехал во Владикавказ, куда приехал на следующей день в пять часов вечера, посетил полицеймейстера, получил в мое распоряжение нижних чинов полиции и отправился в «Петербургскую» гостиницу. Николаенко-Антонов был дома, и я по фотографии узнал его. Наш приход его поразил. Он, видимо, совершенно не предвидел возможности, чтобы так скоро были обнаружены его похождения. От волнения он обессилил, сел на диван и закрыл глаза рукой. Я предложил ему предъявить мне оба паспорта и сказать, какой из них подложный. Антонов молчал некоторое время и потом спросил, что нам от него угодно. Видимо, у него еще была надежда, что мы его тревожим не по поводу подложных актов и похищенных денег.

– Ваше преступление, – ответил я, – полностью раскрыто. Подлоги установлены. Вы арестованы, и я приступаю к обыску.

Антонов не двинулся с места. Через полчаса в моих руках были вкладные книжки нескольких банков на общую сумму в 73 тысячи рублей. В бумажнике у него оказалось около четырех тысяч рублей. В чемодане лежали копии закладных купчих и других документов, две печати старшего нотариуса и планы разных местностей Кубани. На предложенные вопросы он ответил:

– Вы все знаете, добавить мне нечего. Моя фамилия Николаенко. Знаю нотариальное дело. Служил у нотариуса. Признаю себя виновным. Покажу следователю, если понадобится, более подробно.

Узнав, что арестована Анна Федорова, он несколько оживился и, как бы с упреком сказал:

– За что вы ее взяли? Она глупенькая, ничего о моих делах не знает и не понимает. Вы ей обязаны поимкой меня. Да, надо же было мне встретиться и связаться… чтобы из-за этого погибнуть, – со вздохом сказал Антонов. – Судьба!

Судили Антонова-Николаенко в Новочеркасске. Потерпевшие, как будто защищаясь, валили на нотариусов всю вину в происшедшем, а нотариусы, в свою очередь, огрызались, доказывая, что они не гувернеры и не обязаны поучать людей, дающих деньги по закладным, как им оберегать свои интересы и что поручение, данное Антонову об утверждении закладных, было известно потерпевшим. Антонов относился к процессу безучастно. Он признал свою вину, вяло отвечал на вопросы и старался всемерно выгородить Федорову. Присяжные заседатели оправдали Анну Федорову и признали виновным Николаенко-Антонова во всех приписанных ему преступлениях. Суд приговорил его на три с половиной года в арестантские отделения. Отобранные деньги и ценные вещи разделены соответственно между потерпевшими.

Извозчик-лихач Федосей Синеоков выехал декабрьским вечером на свою обычную стоянку и домой не возвратился. В январе, когда на Дону кололи лед для набивки ледников[233], всплыло мертвое тело Синеокова, который, по заключению врача, умер от смертельного ранения тыльной части головы тяжелым орудием. На убитом не оказалось верхнего платья, имевшегося при нем бумажника, исчез ценный выезд Синеокова.

Дознанием установлено, что покойный тридцати пяти лет от роду, большого роста, физически очень сильный, с лица красивый, ухарь, любимец веселых седоков, имел щегольской выезд, лихо выпивал, поигрывал в картишки, хорошо зарабатывал, слыл зажиточным человеком. Он сожительствовал с молодой вдовой Анной Головковой, к которой был привязан, но жили они в разных квартирах, детей у нее не было. Допрошенная Головкова показала, что была близка с покойным около года. Синеоков настойчиво просил обвенчаться. Она была согласна, любила его, но требовала, чтобы он оставил «лихачество» – занятие, ей противное, стыдное.

– Мотается, – говорила она, – человек по ночам, возит кутящих гуляк, девковоз, сам напивается, днем спит, когда люди работают, шибко в карты играет. Какой же он муж? Мне это было не по душе. У меня свой дом, имею достаток, и он с деньгами. Могли жить по-хозяйски, прилично. Как-то я пошла к ранней обедне в воскресный день. Вижу, лошадь шагом везет Синеокова. Молодец развалился в пролетке, спит, должно, пьяный. Стало мне стыдно, и решила не видеть его больше, о чем сказала ему. Он понял, что не шучу, испугался и обещал: «Будет по-твоему. Поженимся. Заведем извозное хозяйство. Брошу баловаться». Так мы решили с весны жизнь устроить. Он стал присматривать для покупки выезды, а вышло такое горе. Кто его убил – ума не приложу.

Она мало знала его жизнь, так как жили они на разных квартирах. Синеоков арендовал две комнаты, в которых жил с заведующим его конюшней и хозяйством Иваном Карнауховым, который также мало знал, как проводил свободное время Синеоков.

– Приготовлю ему выезд, – показал Карнаухов, – одену, посажу – и с богом. Когда возвращается, приму, помогу раздеться, обряжу коня и так до вечера. Кто и почему убил доброго и веселого человека, не пойму.

Синеокова я знал. Типичный был лихач. Гордо сидел на козлах в богатом кучерском армяке в большой бобровой шапке. Монумент. Свысока поглядывал на рядовых извозчиков и пешеходов, а когда ехал рысью, зычно покрикивал: «Бе-р-р-р-гись. П-а-а-ди» и никогда не сдерживал коня, ибо, по его мировоззрению, все обязаны были давать ему дорогу, остерегаться его езды.

Познакомился я с ним по характерному поводу. Местный молодой человек поехал за город, с замужней дамой, «на Федосее». Даме показалось, что за ними едет и нагоняет ее муж. Парочка взволновалась и крикнула Федосею: «Гони!» Понеслись. Федосей – не жалел рысака. Промчались более трех верст, когда экипаж, ехавший сзади, свернул в сторону, и тревога оказалась ложной. Возвратились в город, а через несколько дней явился Синеоков и потребовал уплатить ему за надорванную лошадь, негодную теперь к езде, 750 рублей. Жалобщик отказал, тогда Синеоков пригрозил подать в суд и выставить барыню свидетельницей. По мнению жалобщика – шантаж. Формальной жалобы не было, но, пожалев барыню, вызвал Федосея.

Он пришел, нарядный в шелковой косоворотке на выпуску, в хорошем пиджаке и в хорошей обуви. Узнав, зачем я его вызвал, он возмутился:

– Ишь ты, – сказал он, – побежал жалиться. Спужался. Мошенником меня выставляет. Я догадался, зачем меня зовете. Вот удостоверение городского ветеринара, что лошадь пропала навсегда. Уплатил я за лошадь 750 рублей и теперь за его жалобу ни копейки не уступлю. Барыня – богачиха. Пущай платит.

Предо мною был особенный тип набалованного мужика. Почему-то горд, вызывающе дерзок, считает, что занят важным и нужным делом. Посоветовал жалобщику закончить счеты с лихачом миролюбиво, во избежание большого скандала для замужней дамы.

И этот кучер-молодец убит. Исчезновение дорого стоящего выезда, платья и бумажника приводило к заключению, что Синеоков убит с целью грабежа. При осмотре комнаты убитого в комоде найдена вкладная книжка государственного банка, из которой видно, что за день до смерти Синеоков взял из банка тысячу рублей. Дополнительно допрошенный, Карнаухов показал, что Синеоков последнее время часто встречался с барышниками Мартыненко и Ковалевым, с которыми вел переговоры о покупке нескольких упряжек. Он с ними ездил в Таганрог и в Азов смотреть продающиеся выезды. В день исчезновения Синеокова, Ковалев был у него и, когда выезжал со двора, то предложил барышнику подвезти его, и оба уехали. Было это вечером.

Допрошенные Ковалев и Мартыненко подтвердили, что встречали Синеокова по поводу покупки выездов, приценивались, ездили с ним, но об убийстве ничего не знают. При обыске у них найдено у Ковалева 475 рублей, а у Мартыненко 350 рублей, по поводу которых они дали сбивчивые показания и не могли с точностью сказать, откуда у них эти деньги и почему они держат при себе относительно большую сумму. На полушубке Мартыненко оказалось большое пятно, замытое. Заподозренный по этому поводу объяснил, что при осмотре лошадей на конном базаре он запачкался кровью осекшейся кожи лошади. Химическое исследование пятна не дало точного заключения, какая кровь была замыта. Было также сообщение, что Ковалев продал в Екатеринодаре нарядную лошадь, но нельзя было установить этого в точности. Хозяйка квартиры, где жили Ковалев и Мартыненко, показала, что оба два дня не возвращались домой.

Эти дни совпали с исчезновением Синеокова. И по этому поводу оба дали сбивчивые показания. Выяснилось, что Синеоков приехал на стоянку часов в 8 вечера, вскоре взял пассажира, и уехал в неизвестном направлении. После этого никто больше Синеокова не видел. Произведенное дознание я передал судебному следователю, который постановил задержать Мартыненко и Ковалева и приступил к предварительному следствию.

Месяца через два после убийства Синеокова бывший его работник Карнаухов опознал на Конном базаре в Ростове санки убитого, на которых ехал пожилой незнакомый человек. На санях не было меховой полости и подушек. Санки приметные, бывшего сзади номера не оказалось. На вопрос Карнаухова, откуда у него эти санки, ехавший в них ответил, что дней десять назад купил их на Конном базаре.

– А ведь сани те самые, на которых ездил мой убитый хозяин, – сказал Карнаухов, подозвал городового, и они отправились в участок.

Купил сани Павел Волков, занимающийся извозным промыслом. У него четыре выезда, шесть лошадей, приличное обзаведение, собственный домик. При тщательном осмотре в санях обнаружено подозрительное пятно и закрашенный номер. В квартире Волкова ничего уличающего или подозрительного не найдено. Опрошенные люди, знающее Волкова, дали о нем лучшие отзывы. На допросе Волков показал, что не был знаком с Синеоковым, но знал, что ездит лихач Федосей, и слышал, что он убит.

Сани купил на Конном базаре, продавал их открыто неизвестный человек. Такие продажи бывают очень часто. К весне продают санки, к зиме их покупают, и не могло возникнуть подозрений, что сани добыты путем убийства, иначе он бы их не купил и открыто не ездил на них в том месте, где убит бывший хозяин саней. Он не обратил внимания на закрашенное, покрытое лаком место, где был номер, а также на пятно в санях. Самого ценного в санках – меховой полости и подушек для сидения не было. С арестованными барышниками Мартыненко и Ковалевым знаком, но не встречался с ними.

На основании этих данных судебный следователь привлек Мартыненко и Ковалева по обвинению в убийстве и ограблении Синеокова, а Волкова в укрывательстве саней убитого, со знанием обстоятельств, при коих они добыты, – в пособничестве и укрывательстве, и приступил к производству предварительного следствия. Моя деятельность в этом деле ограничилась первоначальным дознанием. Но я считал, что собранных косвенных улик мало, а некоторые из них шатки. Я полагал, что это тяжкое дело не до конца раскрыто. Убийство Синеокова. и особенно сокрытие его имущества, являлось для преступников делом сложным. Надо предположить, что Синеокова куда-то заманили, убили, сняли кучерскую одежду, забрали деньги, лошадь, сани и сбрую, нашли в реке полынь или вырубили ее, куда бросили тело. Убийца должен был знать, что Синеоков держит при себе деньги в относительно большой сумме.

Произошло ли убийство во время езды на глухой улице или за городом? Допустимо ли, чтобы Синеоков поехал с незнакомым седоком, который, во всяком случае, должен был иметь внешне приличный вид? Мог ли один человек совершить это преступление? Смертельный удар тяжким орудием, нанесен сзади. Я представил себе небольшие городские санки лихача, который сидит выше седока. Имел ли возможность седок размахнуться и нанести смертельный удар в голову через большую меховую шапку, которую носил Синеоков?

Эти и другие напрашивающиеся вопросы не были разрешены, и я считал, что розыск надо продолжать. Необходимо было выяснить, с кем, где и как проводил свободное время Синеоков, были ли у него враги и прочее.

Между тем от близких к Синеокову людей ничего существенного в этом направлении нельзя было узнать. Мне казалось необходимым проникнуть в немногочисленную среду ростовских лихачей и зажиточных извозопромышленников и среди них, быть может, узнать что-либо, связанное с убийством. Поэтому я нарядил моего ближайшего сотрудника, толкового агента, проследить, где собираются эти господа и с кем Синеоков проводил время.

Эта компания, хорошо зарабатывающая, до известной степени развращенная городскими гуляками, несомненно, должна была иметь свой излюбленный трактир или какой-либо притон, где можно и в карты поиграть, и свободно кутнуть.

Но в это время я был откомандирован в распоряжение генерала Баранова, где провел около двух месяцев, а по возвращении в Ростов захворал и около месяца пролежал, не имея возможности работать. Между тем предварительное следствие было закончено, обвинительный акт утвержден и вскоре дело было назначено к слушанию. Ко дню заседания я уже имел некоторые сведения от агента, кое-что сам проверил, но достаточных данных, чтобы приостановить слушание дела, не было. Я был вызван для дачи показаний, и то, что произошло в суде, трудно забыть. Состав присяжных заседателей был городской. Старшиной был избран популярный в Ростове владелец аптеки Штриммер. В числе присяжных был служащий в управлении владикавказской железной дороги Захарчик, юрист по образованию. На скамье подсудимых сидели Мартыненко, Ковалев и Волков. Во время допроса свидетелей чувствовалось, что присяжные заседатели ожидали услышать более серьезные улики против подсудимых. Один из присяжных спросил меня:

– Вы полагаете, что Синеокова убили с целью ограбить его деньги и ценный выезд. А какие у вас доказательства, что покойный не израсходовал этих денег или проиграл их в карты?

Защитники расшатывали слабое обвинение против Ковалева и Мартыненко, а относительно Волкова остался лишь факт покупки саней Синеокова. Речь прокурора не укрепила обвинения. Защитники использовали все слабости производства. Присяжные заседатели совещались более получаса и вынесли Ковалеву и Мартыненко оправдательный вердикт, а на вопрос о Волкове ответили: «Да, виновен». Находившиеся в зале заседания сведущие лица, услышав решение присяжных, взволновались. Товарищ прокурора дал заключение о ссылке Волкова в каторжные работы на четыре года с лишением прав состояния, и суд удалился для постановки приговора.

Присяжные заседатели, услыхав «каторжные работы», подошли к защитникам, и старшина спросил:

– Как каторга? Это ошибка. Нам один из присяжных заседателей – юрист – сказал, что Волков посидит под арестом.

Другие присяжные взволнованно говорили:

– Мы ошиблись, не поняли…

И просили судебного пристава вызвать суд. Присяжный заседатель Захарчик опустился в кресло и громко, чуть не плача, говорил:

– Я виноват… Ошибся. Погубили человека. Я думал, что это покупка краденого.

Вышел суд и объявил приговор, коим Волков по лишении прав состояния, ссылается в каторжные работы на четыре года.

Старшина присяжных просил разрешить ему сделать заявление о происшедшей явной ошибке в их решении. Председательствующий суда разъяснил, что тайна их совещания не может быть разглашаема, что он своевременно разъяснил им, какие слова в вопросе о Волкове можно отвергнуть, и тогда он будет судим по мировому уставу. На это старшина ответил:

– Мы, значит, не поняли вас.

Председательствующий объявил, что суд постановил приговор на основании решения присяжных заседателей и объявляет заседание закрытым. Волнение в зале не прекращалось. Присяжные заседатели решили не оставлять Волкова без помощи и собраться на следующий день для обсуждения, что делать. Я смотрел на несчастного Волкова и видел, с каким покорным спокойствием он выслушал приговор. Произошла явная судебная ошибка, о которой громко заявили присяжные заседатели.

Выйдя из зала заседания, я твердо решил принять все меры, от меня зависящие, чтобы добиться освещения дела Синеокова. Мой агент успешно выполнил данное ему поручение. Он брал под слежку каждого из предполагаемых друзей и знакомых Синеокова, в чем проявил большую наблюдательность. Нужно было узнать, где собираются определенные лица после работы, или когда работы нет. Несколько раз агенту удавалось узнать седоков, и он дежурил около их домов, пока они возвращались домой, и следил за лихачом, который шажком направлялся к определенному трактиру.

Агент заходил в трактиры, узнавал в лицо многих из нужных ему людей и тщательно следил за ними. Я получил четыре адреса трактиров в Ростове и один в Нахичевани, где угощались извозчики, и адрес дома, стоящего во дворе, куда также заезжала «извозчичья аристократия». Агент обратил мое внимание на этот дом, и я лично стал следить за ним и убедился, что в нем собираются почти ежедневно по нескольку человек.

Обыкновенно посетители въезжали во двор. Собирались по ночам довольно поздно, а в очень плохую погоду раньше. Засиживались до рассвета, иногда позже. Было ясно, что в этом доме какой-то притон, и я решил осмотреть его.

В три часа ночи я с агентами и полицейскими подошел ко двору. Ворота были закрыты. Позвонил, нам открыли, и в доме поднялась суета, когда мы показались. Охранив выходы, мы вошли в большую комнату, где застали человек десять. Нетрудно было догадаться, что тут играли в карты, закусывали и выпивали.

Отделив гостей, которых отправил в участок для установления их личности, я вызвал всех живущих в доме. Хозяином дома был Николай Стрельцов, при нем жили: его жена, сын Петр с женой, и кухарка. Разъединив живущих в доме, мы приступили к осмотру помещения и к обыску. В комодах и шкапах не нашел ничего подозрительного. Осмотрели чердак, где валялась всякая рухлядь, и сошли в подвальный этаж. Там стояли два больших, простых сундука, которые были заперты на замок. Я послал за хозяином и за ключами. Он сошел вниз, и при нем вскрыли сундуки. В одном оказались хорошего качества кучерской армяк на меху, бобровая шапка и медвежья полость. На вопрос, чьи эти вещи, хозяин ответил:

– Мои. Я прежде ездил на биржу, имел хороший выезд, и эти вещи остались у меня. Берег их для сына. Но он нездоров для этого дела, и вещи лежат.

Я распорядился немедленно вызвать Карнаухова, который вскоре явился. Ему были предъявлены найденные вещи, и он, без всякого колебания, заявил, что они принадлежат покойному Федосею, причем указал на некоторые приметы. Так, на подкладке полости он лично зашил надорванную подкладку, а на армяке нет одной большой застежки. После этого я удалил моих сотрудников, Карнаухова и остался с хозяином, которому сказал:

– Я давно слежу за вашим двором. Вы, конечно, слышали о суде над убийцами Синеокова и знаете, что старик Волков осужден в каторжные работы по явной ошибке. Расскажите правду, что тут у вас произошло с Синеоковым и почему у вас оказались его вещи. В интересах ваших показать правду, если не вы убили Синеокова. У вас игорный дом, Синеоков мог выиграть большую сумму денег, и его убили, чтобы ограбить.

Он крепко задумался. Помолчал и тихо сказал:

– Да, несчастье произошло в моем доме. И с тех пор не имею покоя. А когда узнал, что Волков осужден на каторгу, то совсем потерялся. Расскажу вам всю правду. У меня играют в карты. Почти все играющие мои знакомые. Завел это дело года три тому назад. В Нахичевани имею извозное хозяйство, которым заведует мой брат. Бывал у меня и Синеоков, с которым я был близко знаком. Человек он был хороший, но строптивый, гордый, любил выпить и при своей большой силе, драчливый. Его не убили, а он сам расшибся на смерть в драке, которую он затеял во время игры. Он был пьян и задрался с Андреем Дуниным, которого схватил за горло. Тогда Иван Коленкин и Петр Кукушкин стали освобождать Дунина. Синеоков свалился навзничь и ударился головой о большую железную печь, стоящую в комнате. Наверху этой печки, как вы увидите, имеется приспособление, чтобы вскипятить или согреть что-нибудь. Об этот железный выступ он ударился. Когда началась драка, были еще шесть человек, которые тотчас ушли. Когда Синеоков упал и не мог встать, мы увидели большую рану на его голове и стали прикладывать лед. Но кровь сильно текла, и он вскоре скончался. Мы перепугались, стали решать, что делать. Тут кто-то подал совет скрыть происшедшее, а то пропадем. И мы согласились. На следующую ночь тело Синеокова, в его санях увезли на Дон, где бросили в полынь. Лошадь с санями вывели и пустили, думали, что она сама дойдет ко двору Синеокова. Кто перехватил выезд и куда его увели, не знаем. В кармане Синеокова оказался бумажник с 1340 рублями. Бумажник с деньгами лежит у меня в целости, и я вам его передам. Когда начался суд, мы за ним следили и беспокоились, что судят неповинных людей, и все же решили подождать, чем он окончится. Когда осудили Волкова, я пошел к известному адвокату, рассказал все, что произошло, и просил указать, как надо поступить. Он ответил, что мы должны заявить письменно прокурору, как все произошло, и чтобы все согласно подписали. Третьего дня мы собрались и решили подписать прошение, которое составить адвокат. Кукушкин просил подождать денька два – он хотел отдельно поговорить со своим знакомым адвокатом, а вы пришли, и я рассказал все, что знаю. Мой сын был при драке и знал наше решение скрыть происшедшее. Женщины, живущие в моем доме, не знают ничего об этом. Они не бывают при игре.

Допрошенные Коленкин, Дунин, Кукушкин подтвердили показание Николая Стрельцова. Свидетели, бывшие в начале драки, показали, что драку начал Синеоков сильно пьяный. Произведенное мною дознание я представил прокурору окружного суда. В виду открывшихся новых обстоятельств началось новое производство. Для экспертизы врачей был вырыт труп Синеокова. Врачи допустили возможность смертельного поранения головы при падении во время драки на железные выступы тяжелой печи. Свидетели показали, что они ушли из дома Стрельцова, когда сильно пьяный Синеоков начал драку и схватил Дунина за горло.

Дело о Мартыненко, Ковалеве и Волкове было прекращено. Волкова освободили из тюрьмы. Суду были преданы: Дунин, Кукушкин и Коленкин по обвинению в убийстве в драке, а Стрельцов и его сын в укрывательстве преступления, виновных в нем и вещественных доказательств, а также в содержании тайного игорного дома. До суда обвиняемые просидели в тюрьме 11 месяцев. Присяжные заседатели оправдали всех. Спустя несколько лет был издан новый закон, разрешивший осведомлять присяжных заседателей о наказании, которое угрожает подсудимым в случае обвинения и печальный случай, вроде дела Волкова, уже не может повториться.

В Ростове много трактиров – своего рода клубы разных рангов. В этом кипучем городе, русском Чикаго, многочисленные торгово-промышленные предприятия, фабрики, заводы, большая железнодорожная мастерская, пароходства и прочее обслуживаются многими тысячами рабочих и служащих, которые нуждаются в ресторанах. В Ростове скапливается также преступный люд, который проводит время в излюбленных им трактирах, где за бутылкой водки вырабатываются планы и после удачно проведенного дела заканчивают расчеты, угощаются, отдыхают.

Местной полиции и сыскному отделению приходится иметь неослабный надзор за некоторыми трактирами. Мы знали трактиры, которые посещаются подозрительными и преступными людьми, где нам часто удавалось улавливать нужного человека. Хозяева трактиров, за редкими исключениями, не имеют касательства к делам своих подозрительных посетителей, но были случаи, когда трактирщики попадались в укрывательстве преступников и в сбыте добытого преступлениями.

В большом подозрении у нас был хозяин трактира «Казбек» Иродион Пантелеймонович Цыганков, которого завсегдатаи «Казбека» почтительно именовали по имени-отчеству, а заочно просто – «Ирод» за его бессердечие:

– Ты говоришь ему, просишь о чем-нибудь, а он прямо статуй. Сидит, в глаза тебе смотрит и молчит.

Типичный кабатчик был Цыганков. Наружно он весь лоснился. Лоснилась большая голова с густыми волосами, смазанными жиром, расчесанная посредине пробором. Лоснилось жирное, круглое, потное лицо. Блестели круглые, большие, черные, немигающие глаза. Лоснилась бычья шея, которой было тесно в воротнике косоворотки, и даже жилет, бывший некогда бархатным, тоже лоснился.

В большом зале трактира с низким нависшим потолком, закопченным до черноты керосиновыми лампами, куревом и давностью, за стойкой восседал Цыганков, зорко поглядывая за половыми, шмыгающими с салфеткой в руках, которой вытирают лоб, нос и тарелки, чтобы без задержки обслуживали публику, не торговали своей водкой и чтобы в зале не было «безобразиев».

«Казбек» находился в бойкой части города, недалеко от набережной, и в нем всегда было много народа. Гремел неистовый орган, гудели разговоры, было шумно. Публика любила «Казбек»: «Водка всегда холодная, закусь невредная», – говаривали потребители и охотно шли в «Казбек».

Цыганков хорошо знал свою публику, умел по наружному виду определить новых посетителей, был строг насчет поведения в трактире и никому поблажки не давал. Ежели подвыпивший зашумит, задерется или, чего – боже упаси, – не имея кредита, перепьет наличные деньги – тут уж Цыганков не спустит. Самолично степенно подойдет к такому гостю и будто вежливенько скажет:

– Ты что же это… На пяточек напил, на целковый шумишь. Спокоя другим не даешь.

Или в другом случае скажет:

– Нажрался. Платить не можешь. Ступай, пока тебе скулы не вывернул. – Поднесет подвыпившему к носу свой обросший шерстью кулак и добавит: – Понюхай, чем пахнет.

И редко кто мог выдержать, чтобы не испугаться бычьей фигуры, молотобойного кулака и круглых, немигающих холодных глаз.

У нас неоднократно имелись сведения, что Цыганков принял краденное, участвовал в мошенничестве, но уличить его не удавалось.

Пришлось мне быть у него после большой кражи в местном торговом складе. Я объявил, что произведу обыск. Цыганков спокойно ответил:

– Напрасно беспокоить себя будете. Наврал кто-нибудь на меня по злобе, а может, над вами посмеяться хочет. Пожалуйте, милости просим. Конфузно мне, да понимаю, что исполняете свою службу.

Мы обыскивали помещения «Казбека», обыскивали личную квартиру Цыганкова, однажды произвели обыск в доме его замужней дочери, но безрезультатно. Между тем агенты сыскного отделения были уверены, что «у Ирода рыло в пуху», но изловить его не удавалось.

Старший агент, после наших неудачных обысков, мечтательно и шутя говорил:

– Потерпим. Срок, значит, Ироду не вышел. Уповаю на бога, добудем.

Таков был Цыганков.

– А к нам гость, – доложил как-то агент, – пришел хозяин «Казбека».

Вошел Цыганков, вид у него был угрюмый. Сел, вздохнул и, как бы продолжая разговор, сказал:

– Вот, ваше благородие, на меня подозрения всякие, как что – у меня ищут ваши агенты. Побывали и вы у меня, врагов много, доносят, конкуренция, утопить желают. Беспокойно приятелям-трактирщикам, что моя торговля хорошо идет. И чего только не выдумывают: будто я спитой чай высушиваю и подкрашиваю, водку водицей разбавляю, а для крепости толченый перец всыпаю, и что ко всякой краже в городе примазываюсь. Попривык я к этим напастям, а теперь прошу вашей помощи, потому что меня здорово общипали. Произошло это так: прибились в мое заведение три человека, не то армяне, не то персы. Приходили по вечерам, люди тихие, по виду рабочие, вежливо кланялись, занимали столик, закусывали, пили чай, немного вина, слушали машину. Половой как-то мне сказал, что эти люди работают на железной дороге особые колодцы, специалисты по этой части. Ежели вы заметили, в моем заведении при большом зале имеются две комнатки на манер кабинетов. В последнее воскресенье эти мои гости засели в кабинетик и женщина с ними. В зале шумно было. Народу много, орган играл. Только прибегает половой и говорит:

– Там персюки здорово спорят, кричат по-ихнему. Один выхватил кинжал, как бы чего не произошло.

Ну я этого не люблю, безобразиев не допущаю. Пошел к ним. У дверей явственно слышу крики, стук по столу. Вхожу, вижу, женщина одного схватила за руку, а двое мужчин, злючие, что-то кричат третьему. А на столе, на тарелке, лежат три золотые десятирублевки, чистые, как следует, и еще куча как будто тоже монет, но облепленные, не то глиной, не то известкой, почерневшие.

Компания, увидав меня, стала тише. Я им говорю:

– Тут ссориться и шуметь не полагается. Люди вы хорошие – это видно, а поднимаете скандал.

Один из них, который, видно, по лицу серчал более, говорит мне на ломаном русском языке:

– Скажы, пожалста, сколко эта стоит, – и дал мне золотую десятирублевку.

Отвечаю:

– Десять рублей.

А он со злостью показал на одного из своих товарищей и крикнул:

– Продал за пять рублей. Врет, что больше не давали. Смотри, какой он человек. Товарищей грабить. Убить его мало.

А я, значит, вижу, что продают золотые, цены толком не знают и, не скрываю, хотел нажить рублишко. Пошел в зал, сказал зятю, который по праздникам мне помогает в торговле, что задержусь по делу, и возвратился к персюкам. А у них опять пошла ссора, но кричат потише. Говорю им:

– Могу, мол, ребята, примирить вас и купить золотые по выгодной цене, ежели они хорошего золота и полновесные. Случается, золотые разного качества. Может, ваш товарищ и не так виноват, но пять рублей за штуку все же маловато. Расскажите мне, откуда у вас это добро?

Тут один, который получше говорит по-русски, рассказал, что они работали по своей специальности в Баку и наткнулись в колодце на разбитый кувшин вот с такими кружочками. Почистили один и увидели, что это золотые деньги. Побоялись менять их, чтобы не узнали о находке и не отняли. Спрятали, кончили работу и уехали сюда на такую же работу. Здесь они очистили пятьдесят штук и дали товарищу своему продать, а он получил всего двести пятьдесят рублей. Они не поверили и поссорились. На мой вопрос, сколько у них монет и как они их отмывают, ответили, что осталось пятьсот тридцать штук и чистить их легко. Кладут в горячую воду, через несколько часов они очищаются от глины, а потом кладут в керосин и монета чистая. Тогда я спросил, можно ли мне взять несколько штук, чтобы смыть, взвесить и узнать, какое это золото.

Ответили:

– Бери, пожалуйста, сколько хочешь.

Я взял из кучки семь камушков и три чистые монеты, и мы условились завтра вечером встретиться в трактире. Отмыл я семь монет, показал знакомому ювелиру, он предложил мне по десять рублей пятьдесят копеек за штуку. Посоветовался с зятем, решили купить всю порцию за четыре тысячи рублей. Вечером пришли двое, я подошел к их столу, отдал им взятые десять золотых, сказал, что монеты хорошие, могу за них дать четыре тысячи рублей. Они пробовали торговаться, я прибавил сотняжку – согласились. Грешным делом, я поторапливал, боялся, чтоб кто-нибудь не перебил покупки и предложил дать мне ответ завтра утром. Назавтра пришел один из них, сказал, что товарищи согласны. Мы условились, чтобы они вечером, часов в семь, принесли деньги в мою квартиру, где рассчитаемся.

Пришли двое, принесли в мешке монеты, которых оказалось пятьсот тридцать, я отдал четыре тысячи сто рублей, они просили магарыча, за которым вечером все придут в трактир. Попрощались. Мне уже было пора идти в заведение, я захватил с собой десятка три монет, чтоб там смыть их между делом. Монеты уложил в полоскательницу, залил горячей водой, покрыл тарелкой. Раза два отливал воду и подливал горячую. Персюки не пришли. Я считал, что на радостях пошли в другое место. Часов в одиннадцать вечера вынул одну монетку, потерь ее пальцем, смыл грязь и увидел покрытую зеленью сильно заржавленную монету. Стирать было нечем, а когда возвратился домой, потер эту монетку керосином, то она оказалась медным простым кружочком. Взволновался, ночь не спал, смыл еще несколько штук и увидел, что меня ловко обжулили. Утром пошел на железную дорогу искать этих людей. В строительной конторе инженер объяснил, что колодцев они не роют, а на третьей версте от Ростова проводят глубокие водоотводы, может быть, люди называют их колодцами. Попер по шпалам на третью версту, хорошо упарился, нашел место, где работали. Десятник сказал, что таких рабочих не было. Значит, – ищи ветра в поле, даже не знаю, как их звать. Прошу вас покорно сделать, что можно, поискать их. Вот, господин начальник, думают, что я людей обманываю, к темным делам примазываюсь, а видите, как я потерпел.

Посмотрел на плутоватую физиономию Цыганкова и диву дался, как он мог так легко пойти на подстроенную историю, правда, хорошо разыгранную. Предложил ему описать наружность продавцов, вызвал агента, которому рассказал, как пощипали Цыганкова, и поручил узнать у дежурившего на вокзале, не уехали ли вчера вечером из Ростова три пассажира восточного типа, а также справиться в находящихся около «Казбека» меблированных комнатах и маленьких гостиницах, не проживали ли там эти господа?

Дал также телеграммы в Екатеринослав, Харьков и другие недалекие от Ростова города, чтобы встречали поезда и присмотрели, не высадятся ли такие пассажиры. Мой старший агент, человек крайне недоверчивый, высказал подозрение:

– Не накрутил ли Цыганков всю эту историю с какой-нибудь целью? Не верю, чтобы его так просто могли обойти, да еще на такую сумму. Не таковский человек.

Завели по этому делу переписку с разными местами. Розыск в Ростове не дал результатов. Молчали сыскные части других городов, куда мы обратились, понемногу стали забывать это дело. Цыганков к нам не появлялся.

В это время мы заинтересовались серьезным делом. Ростовский торговый дом Переселенкова должен был получить из Москвы семь ящиков ценной мануфактуры, но оказалось, что весь этот груз похищен в Ростове по подложным накладным железной дороги, о чем поступило заявление в сыскное отделение. Рассмотрев накладные, установили, что печатные бланки накладных подлинные, а все вписанное – подложно. Эти железнодорожные бланки находятся под отчетом, хранятся в отдельных шкафах, к которым не только посторонняя публика, но не все служащие железнодорожной конторы имеют доступ. Похитить такой чистый бланк, вписать в него подложно отправляемый груз, указать знаки, номера те же, что в первом экземпляре накладной, мог только железнодорожный служащий, хорошо знакомый с порядками и делопроизводством. Это было проделано в Москве, а в Ростове груз получил соучастник.

Задумано и выполнено хищение дерзко и ловко. Телеграфировали о происшедшем в Москву, где началось расследование, чтобы обнаружить виновных в совершении подлога, а на нашу долю выпало разыскать товары и лицо, получившее их в Ростове. Из допроса служащих в товарной конторе, выдавших мануфактуру, и из осмотра накладных узнал, что для получения груза требуется представление накладной, точная копия которой следует с товаром, и если накладная выдана на предъявителя, то товар получает держатель накладной, который расписывается в получении груза. В данном случае накладная была на предъявителя. В получении товара расписался Иван Тречихин. Мне было интересно узнать, вывезены ли были все семь ящиков с вокзала в город и не отправили ли их дальше, чтобы замести след?

Эти сведения мне дали, причем оказалось, что три ящика с теми же марками и номерами отправлены в Армавир, а четыре ящика вывезли в Ростов. Розыск, таким образом, несколько облегчался. Армавир небольшой город, и если мы там откроем след, то можно надеяться на успех в дальнейшем. Поручив агенту искать ломового извозчика, вывезшего из товарного двора вокзала в указанный день четыре ящика с товарами, отправил другого агента в Армавир, дав ему нужные указания. Я был уверен, что вывезшие товары в Армавир считают себя в полной безопасности, почему накрыть их будет нетрудно.

Они, надо полагать, думают, что розыск сосредоточится в Ростове и вряд ли сыщики догадаются о дальнейшей переотправке товаров. Итак, в Москве проделали все нужное для возможного похищения товара в Ростове. Продать спешно дорогой товар в относительно большом количестве не так легко, хотя Армавир и особенно Ростов бойкие торговые пункты.

Через несколько дней агент вызвал меня в Армавир. Рано утром я был на месте.

Рис. 35. Армавир. Общий вид на город. Дореволюционная открытка.

Агент мне сообщил, что в Армавире ему дали в помощь дельного околоточного, большого любителя сыска, сметливого, энергичного. Они установили, что товар получен Ильей Коноплевым, фамилия в Армавире неизвестная, по тщательному розыску такого жителя не оказалось. Никто из ломовых извозчиков в ближайшие дни не вывозил трех ящиков с вокзала.

Агент навел справки в почтовой конторе о полученных заказных письмах из Ростова в течение этих дней, предполагая, что накладную на товар, сданный в Ростове, переслали почтой в заказном письме соучастнику, но такого пакета не было. Тогда агент и его сотрудник пришли к заключению, что накладная была привезена в Армавир лично соучастником, который сам получил товар, передав его по назначению.

Для проверки этого предположения агент и его сотрудник обошли немногочисленные в Армавире гостиницы, проверили приехавших в течение этих дней и выяснили, кто эти приезжие, с кем они встречались, узнали, по каким делам эти лица приехали. Большинство приезжавших были известны в гостиницах, и только двое появились в Армавир впервые. Один прожил сутки и уехал по направлению во Владикавказ, а другой, по фамилии Слюсарев, живет поныне в «Европейской» гостинице. За Слюсаревым установили слежку, причем дознали, что он ежедневно встречается с местным жителем Куломьянцем – человеком с подмоченной репутацией. Он когда-то судился за покупку краденого, но был оправдан.

Куломьянц занимается комиссионной продажей товаров, скупает в больших городах товары на распродаже, имеет собственный дом, лошадь, дроги. Разобравшись в этих сведениях, я решил тронуть Слюсарева. Пошли к нему. Было утро. Слюсарев что-то писал. Увидав местного полицейского, он пытался скомкать почтовую бумажку, но агент, по моему знаку, взял его за руку и отобрал написанное.

Я потребовал паспорт, который он мне подал. К моему удивлению, занимавший комнату оказался не Слюсаревым, а Коноплевым, каковой фамилией подписался на накладной, получивший три ящика товаров. Оставив в комнате присутствовавших при обыске, я спустился в контору гостиницы, где спросил хозяина, почему занимающий комнату номер восьмой прописан под фамилией Слюсарева, когда по паспорту его фамилия Коноплев. Хозяин пояснил, что приезжающий на сутки дает сведения о себе на бланке, не представляя паспорта. Слюсарев поэтому паспорта не дал, а затем продолжал жить в гостинице, и швейцар по небрежности не обратил внимания, прописан ли паспорт жильца.

Возвратившись к Слюсареву-Коноплеву, я приступил к допросу, предварив, что я знаю, как он отправил из Ростова три ящика мануфактуры и потребовал ответа, признает ли он свое участие в этом деле и куда он девал, полученный в Армавире товар. Коноплев подтвердил, что действительно отправил товар из Ростова, но не знал, что таковой добыт преступлением, что поручение отправить ящики ему дал как комиссионеру купец Михаил Иванович Федоров, с которым встречается, но адреса его не знает. На вопрос, почему он проживает в гостинице под чужой фамилией, Коноплев дал сбивчивые показания, припутал женщину, из-за которой не хотел, чтобы знали его фамилию. Коноплев холост, живет в Ростове, в меблированной комнате. Определенных занятий не имеет.

Отнятое недописанное письмо следующего содержания: «Любезный друг Корней Степанович. Передай папаше, что еще сижу, так как человек один не приехал, ожидаю его не раньше субботы…»

На этом слове письмо прервано. При осмотре вещей Коноплева ничего относящегося к делу не нашли. Отправив Коноплева под арест, мы поехали к Куломьянцу, которого дома не застали. На предложенные вопросы жена его ответила, что муж занимается покупкой товаров, но она не следит за этим, не видела, чтобы привезли три ящика. Позвав понятых, мы обыскали амбар во дворе, где обнаружили три ящика, на которых были знаки и номера, соответствующие накладной. По вскрытии ящиков, в них оказались шелковые и тонкие шерстяные материи.

Мы перешли в дом, где в первой комнате, судя по обстановке, гостиной, стоял небольшой письменный стол, в одном из ящиков которого, среди бумаг, лежал календарь с чистыми страницами для разных записей. Просматривая записи, нашел адрес трактира «Казбек», с припиской «Ир. Пан. Цыг».

В другом ящике среди разных незначительных вещей в бумажной коробочке лежали несколько едва видных металлических кружочков, облепленных почерневшей глиной или чем-то другим. Эти камушки были похожи по описанию Цыганкова на те, которые ему всучили под видом золотых. В отобранном неоконченном письме Коноплев обращается к какому-то Корнею Степановичу. По этому поводу агент сказал:

– Утверждать уверенно не могу, но припоминаю, что Корней Степанович – это, кажется, зять Цыганкова.

В связи с обнаруженным в Армавире и с содержанием письма мы пришли к заключению, что Цыганков и его зять имеют связь с Куломьянцем и Коноплевым, почему надо было немедленно ехать в Ростов, чтобы арестовать Цыганкова и его зятя, дабы их отсюда не спугнули. Поезд в Ростов уходил через два часа. Я отправил агента, которого снабдил отношением на имя полицейского пристава об аресте Цыганкова и его зятя, чтобы произвести у них обыск. Агенту также поручил узнать, чем занимается зять Цыганкова, и обыскать место его занятий. Мне же необходимо было остаться в Армавире, чтобы привести в порядок все добытые данные, составить протокол, снестись с судебным следователем по вопросу об отправке арестованных и вещественных доказательстве в Ростов.

Вскоре пришел Куломьянц, который растерялся, увидев неожиданных гостей. На мой вопрос, откуда у него найденные товары, он ответил, что получил их для комиссионной продажи от некоего Коноплева, но товара еще не рассматривал, так как Коноплев уехал и скоро возвратится. Я успокоил Куломьянца, сообщив, что Коноплев ожидает его в полицейском участке, и предложил не валять дурака и сказать правду. Куломьянц не изменил показания.

На мой вопрос, давно ли он знаком с Цыганковым и его зятем, Куломьянц ответил, что таких людей не знает, а по поводу записи в календаре адреса отказался ответить, ссылаясь на забывчивость. По поводу металлических кружков, облепленных глиной, он сказал, что не помнит, где их взял, почему сохранил.

Куломьянц подтвердил, что ящики с товаром вывез с вокзала на своих дрогах. Чтобы не терять времени, я задержал Куломьянца ввиду очевидной причастности его к делу и вместе с найденными вещами отправил в участок.

Оформив пересылку арестованных и найденных вещей в Ростов, куда я возвратился, агент сообщил, что Корней Степанович Уткин – зять Цыганкова, что он имеет собственную пекарню, что в амбаре, где складывается мука, обнаружены четыре ящика с мануфактурой, закрытые пустыми мешками из-под муки. На допросе Уткин показал, что найденный товар не куплен им, а он дал под него ссуду 8000 рублей некоему Тихонову и ничего не знает по поводу подложных накладных.

Весь рассказ был сбивчив, бездоказателен, нелеп. Уткин утверждал, что не знает Коноплева и Куломьянц, не понимает отрывка письма на имя Корнея Степановича, думает, что есть еще один Корней Степанович. На мой вопрос, сколько денег ему дал для покупки товаров Цыганков, Уткин, видимо, предположил, что Цыганков сказал мне об этом, и ответил, что тесть дал недостающие 3000 рублей. Указать, где найти Тихонова, не мог.

Допрошенный Цыганков вначале заявил, что не знает, по какому делу и за что он арестован. Когда же я ему разъяснил, что он задержан потому, что по показаниям Уткина, дал для товарной операции 3500 рублей и что товар добыт путем подлога, то Цыганков ответил, что действительно помог зятю деньгами, но совершенно не знает подробностей дела и лиц, прикосновенных к преступлению. Я вынул из кармана четыре облепленных глиной кружочка, показал их Цыганкову.

– Видите, эти вещи я нашел у вашего знакомого Куломьянца в Армавире. Такими кружочками вас обманули. Вы не помните, сколько штук ему дали?

Цыганков замялся, пытливо на меня посмотрел и ответил:

– Может быть, дал ему, чтоб показать, как меня обманули, но твердо не помню.

– А Куломьянц, – добавил я, – утверждает, что совсем не знает вас и вашего зятя.

На что Цыганков вразумительно ответил:

– Значит, ему так надо – я ничего не утаиваю.

При обыске в комнате Коноплева была найдена телеграмма из Москвы, посланная за две недели до похищения товара. В телеграмме одно слово: «Здоров». Подписи нет. Компания попалась с поличным, соучастие их в подлоге и похищении товаров не оставляло сомнения, но главное еще не было раскрыто.

По ознакомлении с дознанием следователь заключил всех под стражу. В интересах дальнейшего розыска я предложил судебному следователю освободить Цыганкова под залог, в надежде, что путем слежки удастся обнаружить московскую компанию и ее связь с местной.

Цыганков был освобожден, и я организовал за ним исключительный надзор. Лица, совершившие подлог в Москве, не были обнаружены. Я был уверен, что Цыганков и Уткин организовали прием товара в Ростове.

Вскоре ко мне явился Цыганков. Я выразил удивление, что он на свободе.

– Так, так, – сказал Цыганков, – я располагал, что вы меня засадили, вы же и освободили, зашел поблагодарить.

Я объяснил ему, что дело передано следователю и полиции касательства больше не имеет.

– Значит, следователь убедился, что неповинно страдаю. Хороший следователь-господин: деликатный, спокойненько расспрашивает. Поговорил с ним два раза по душам. Поверил, значит, он мне, что дал я зятю деньги как сыну, а дел его не знаю. Спасибо вам, что в акурате записали, как я говорил. Неужто будет отвечать за все, чего не делал?

Хитрит, вижу, Цыганков, болтает, думает что-то узнать, почему равнодушно ответил, что теперь решает это дело следователь, наблюдает прокурор и никто не может знать, как дело обернется.

– Ишь, – сказал Цыганков, – как это у вас ловко машина заведена, хорошо все придумано. Все же прошу вас пояснить, может следователь опять меня засадить? Спрашивал адвоката – говорит, что может.

– Это верно, может засадить, – подтвердил я.

Цыганков помялся немного, стал жаловаться на разорение вследствие ареста:

– Подкузьмили меня на радость врагам моим, они уже думали, что я в Сибири буду, один встретил меня давеча, глаза вылупил, а я вида не подаю, будто ничего не приключилось.

Цыганков зверски блеснул глазами.

– Уповаю на Господа, что ничего худого со мною не приключится.

Откланялся. Агент, наблюдавший за Цыганковым, ничего нового не узнал. Мы видели, что Цыганков крепко насторожился, но наблюдения не сняли. Раза два в неделю Цыганков выезжал на базар, где покупал провизии для трактира. В одну из поездок агент заметил, что к Цыганкову, вышедшему рано из дому, подошел человек, немного поговорили и разошлись, а на базаре тот же человек зашел в трактир, куда вскоре пришел Цыганков, и оба они пили чай, долго разговаривали.

Неизвестный человек ушел один, сел в трамвай, доехал до гостиницы близ вокзала и вошел туда. Агент меня вызвал, и я вскоре туда подъехал с полицейским чиновником. Спросили швейцара об интересовавшем нас человеке, узнали, что по паспорту – мценский мещанин Василий Попов, житель Москвы, приехал вчера утром.

Мы вошли в комнату Попова, застали его за укладыванием чемодана. Попов по виду лет 35 прилично одет, похож на банковского или конторского служащего. Я потребовал у него паспорт, спросил, по какому делу он приехал, чем занимается, где постоянно живет, имеет ли в Ростове знакомых.

Попов спокойно ответил, что приехал ознакомиться с городом, думает открыть здесь торговое дело, служил в Мценске, временно занимался комиссионными делами в Москве, знакомых в Ростове не имеет. Я в упор смотрел ему в глаза, немного помолчал и резко спросил:

– О чем сегодня беседовали с Цыганковым в трактире?

Попов обмяк, несколько потерялся, но довольно спокойно ответил:

– Такой фамилии не знаю, в трактире не был, это ошибка.

При обыске у Попова нашел в бумажнике адрес Цыганкова и телеграфный бланк, испорченный, на котором написана телеграмма в Москву на имя Прохорова следующего содержания: «Болезнь серьезная заразительная еду сегодня».

Не было сомнения, что предо мной московский соучастник в преступлении, который, узнав, что Цыганков на свободе, приехал узнать, что произошло в Ростове. На мой вопрос, давно ли он уволен со службы на московско-рязанской дороге, Попов ответил, что не понимает вопроса.

Арестовав Попова, я телеграфировал об этом в Москву и отправил копию телеграммы на имя Прохорова. Вскоре я получил благодарность от правления дороги за успешное выполнение розыска. Попов и Прохоров, бывшие железнодорожные служащие, были уволены в связи с похищением товара, за небрежное хранение бланков накладных и за другие упущения, вследствие чего злоумышленникам удалось похитить товары. Улик в соучастии в совершении преступления против них не было.

Доставленные к судебному следователю Попов и Прохоров признали себя виновными и выдали Цыганкова и Уткина, с которыми совершили преступление. Видно, что все они давнишние знакомые, надо полагать, неоднократно обрабатывали делишки.

Цыганков был вновь арестован, и вся компания села на скамью подсудимых. Попов и Прохоров чистосердечно рассказали, что похитили бланк накладной и проделали все нужное, чтобы Цыганков и его зять получили товары на сумму около 50 000 рублей. Цыганков стойко защищался. Уткин твердил, что дал ссуду под товары. Увиливали от правды Коноплев и Куломьянц. Присяжные заседатели признали всех подсудимых виновными, и они были приговорены на три с половиной года в арестантские отделения. Мой старший агент и я допрашивались как свидетели. После приговора агент сказал:

– Если вы не забыли, я когда-то, после неудачного обыска у Цыганкова, сказал: «Потерпим, срок Ироду не вышел. Уповаю на бога, добудем». Теперь, благодаренье господу, добили Ирода!

В небольшом устаревшем ростовском вокзале пассажиры очень стеснены. К отходящим поездам, особенно вечерним, скапливается много народу. Очередь около касс всегда большая, наблюдение за порядком слабое, сама публика старается соблюсти порядок. Мимо касс проходят на платформу уезжающие, а на вокзальную площадь приезжающие, вследствие чего стоящие в очереди донельзя стиснуты.

В один из вечеров пассажир, стоявший в очереди у кассы, схватил за руку соседа, закричал, что у него вытащили из кармана бумажник, и не выпускал схваченной руки, пока не пришел жандармский вахмистр. Ни в руке, ни на полу бумажника не оказалось. Потерпевший, задержанный и близстоявшие пассажиры были приведены в дежурную комнату для выяснения [произошедшего] события.

Заявивший о краже назвался отставным чиновником военного ведомства Яковенко, подтвердил, что схватил руку, вытащившую бумажник, в котором находилось 3500 рублей. При обыске бумажника не нашли, почему явилось предположение, что был соучастник, который скрылся с переданным ему бумажником. Пассажиры показали, что они так были стиснуты, что ничего не могли видеть.

Заподозренный предъявил паспорт на имя Иосифа Моисеевича Укмана – еврей 64 лет, житель Орла. В кошельке Укмана обнаружено: 315 рублей и билет второго класса на проезд из Ростова до станции Чертково Воронежской дороги, купленный накануне и неиспользованный. При составлении протокола вахмистр спросил Укмана, был ли прежде судим, он ответил, что 28 лет тому назад был осужден за участие в мошенничестве и отбыл трехмесячное тюремное заключение. Укман показал, что в карман не лез, бумажника не украл, что даже при желании никак нельзя залезть в боковой карман впереди стоящего человека, и, чтобы схватить его руку, Яковенко повернулся лицом.

Укман сослался на известных людей в Орле, которые подтвердят, что он зажиточный купец, домовладелец, ведет оптовую торговлю, пользуется доверием в обществе. Жандармское управление передало протокол в сыскное отделение для расследования о пребывании Укмана в Ростове для проверки других его указаний и для направления дела судебному следователю.

С такого рода письменными сообщениями я, конечно, считался, но всегда проверял, ибо составить себе мнение о лицах, прикосновенных к делу, и о свидетелях я мог только после личной с ними беседы, после произведенного мною допроса. Я твердо усвоил себе правило: не придавать особого значения прежней судимости, а расследовать данное преступление безотносительно к прошлому привлекаемого.

Хотя Укман был судим 28 лет тому назад, но для вахмистра это было достаточно, чтобы арестовать его и отнестись с полным недоверием к его показанию. Потерпевший не был обстоятельно допрошен, наскоро опрошены лица, стоявшие рядом с Укманом, – все спешили уехать, – спешил и вахмистр отпустить их. Вор пойман.

Вызвал Укмана. Он казался значительно старше 64 лет, приличный на вид, хорошо одет. Я редко встречал такое скорбное лицо. Он был очень слаб, тихо говорил, с трудом передвигался. Вследствие столкновения с преступным людом в течение многих лет, находясь с ним в постоянной борьбе, видя в нем врагов законности и порядка, подвергая часто личную жизнь опасности, при розыске и арестах серьезных преступников, я приобрел некоторую жестокость, и вызвать у меня жалостливость болезненным видом, слезой – трудно. Но, если мы видим пред собой человека, виновность которого, по нашему мнению, сомнительна, или человека, попавшего в беду, вследствие печально сложившихся обстоятельств, кажущихся уликами, то тщательным расследованием стараемся сделать все от нас зависящее для выяснения истины. Вот почему, мы имеем друзей в преступной среде, которые о таком сыщике говорят: «Он зря не пришьет, человек правильный».

Укман несколько тронул меня. Я почувствовал к этому старику жалость, ибо даже поверхностное знакомство с обвинением вызвало сомнение в том, что он залез в чужой карман. Не приступая к допросу, я спросил, были ли у него деньги, чтобы получить чай и поесть. Мой участливый вопрос как бы дал толчок Укману внешне проявить свои страдания, и он тихо заплакал. Я дал ему время успокоиться. Поблагодарив за проявленную заботу, он очень просил разрешить ему телеграфировать своей семье в Орел, чтобы зять приехал в Ростов.

Укман хорошо говорил по-русски, держался скромно и внушал доверие.

– А теперь поговорим о деле. Расскажите, зачем вы приехали в Ростов, почему у вас оказался неиспользованный билет до Черткова и что произошло на вокзале?

И Укман рассказал мне следующее:

«Я родился в Орле, где проживал до настоящего времени. Евреям запрещено там селиться, но мой отец бывший кантонист, почему наша семья получила право жительства. По окончании училища отец взял меня в свою торговлю мехами и брезентами. У меня собственный дом, полученный вместе с торговлей по наследству. Двадцать восемь лет тому назад три местных жителя предложили мне участвовать в выгодной покупке партии суконного товара. Я соблазнился, получил прибыль без особого труда. Но, оказалось, что дело было мошенническое, и все мы попали под суд. Моих компаньонов осудили в арестантские роты на два с половиною года с лишением некоторых прав, а меня приговорили к трем месяцам тюрьмы. Я получил тяжкий урок за легкомыслие. С тех пор и до настоящего времени у меня доброе имя, пользуюсь доверием, кредитом, имею благосостояние и принят в обществе приличных людей. Живу с женой и младшей дочерью в своем доме. Старшая дочь замужем за известным в Орле коммерсантом Самойловичем. Обе дочери воспитывались в местной гимназии. Месяца два тому назад приехал по делу к Самойловичу ростовский молодой коммерсант Функ, с которым познакомилась моя младшая дочь. Молодые люди понравились друг другу, когда он уехал в Ростов, между ними завязалась переписка, и вскоре он сделал дочери предложение. Мы просили дочь подождать с ответом, так как сочли необходимым узнать семью молодого человека, чем он занимается и что собой представляет. На семейном совете решили, что я поеду в Ростов навести справки. Евреям воспрещено проживать в Войске Донском, и даже въезд на день, два. Но жизнь заставляет обходить этот стеснительный закон, почему, в случае надобности, евреи приезжают в город утром, а вечером уезжают. Если же необходимо прожить более одного дня, то с трудом устраиваются: одни рискуют прожить без прописки, другие на ночь уезжают по какому-нибудь направлению, высыпаются в вагоне, а утром возвращаются обратно.

Приехав в Ростов, я переоделся на вокзале, сдал на хранение чемодан и отправился в город к местному раввину, чтобы от него получить интересующие меня сведения. Раввин уехал на день из города. Тогда я зашел в местную синагогу, узнал адрес старосты общины, которого посетил. Он хорошо отозвался о семье Функ, похвалил молодого человека, но прибавил, что лично мало знаком с семьей, говорит понаслышке. Наступил вечер, надо было подумать, как устроиться на ночь, почему решил выехать в восемь вечера до станции Чертково, откуда могу возвратиться в Ростов в девять утра. Я хотел повидать еще кое-кого из местного еврейского общества и познакомиться с семьей Функ. Часов в семь отправился на вокзал, купил билет 2-го класса до Чертково, в ожидании поезда сел в буфете, пил чай и читал газету. Мимо меня несколько раз прошел еврей, который вскоре подсел ко мне, узнал во мне еврея и предложил квартиру.

– Что делать, – сказал он, – если надо прятаться, бояться городового. У меня чисто, сможете вкусно поесть и не беспокоиться. Бываю часто на вокзале, узнаю своих, никогда не ошибаюсь и думаю себе: зачем еврею сидеть на вокзале, пить скверный чай и есть вчерашние кушанья, если он может в моей столовой хорошо покушать и отдохнуть в чистой комнате? Не беспокойтесь, поедемте ко мне.

Я принял предложение, был рад отдохнуть в чистой комнате и хорошо поужинать. Вот почему у меня остался неиспользованный железнодорожный билет. В столовой прожил двое суток, узнал интересующую меня семью Функ, познакомился с ней и довольный поездкой собрался уехать домой. На вокзале встал у кассы в очередь, было тесно, даже не мог сесть на чемодан. Вдруг ко мне резко повернулся человек в военной форме, схватил за руку и крикнул:

– У меня вор вытащил бумажник!

Поднялся шум, позвали жандарма, я растерялся, но сказал тому господину:

– Вы ошиблись. Я не крал вашего бумажника.

Но он не выпускал моей руки. Пришел жандарм, узнал, в чем дело, стали искать бумажник на полу, касса была еще закрыта, люди в очереди стояли на месте. Жандарм повел меня в дежурную комнату, пригласил туда заявившего о краже и трех пассажиров, стоявших около нас. Меня обыскали и составили протокол. На вопрос жандарма, судился ли раньше, я сказал правду, и объяснил, почему у меня оказался неиспользованный билет на станцию Чертково.

Мой рассказ, зачем я приехал в Ростов, вызвал у жандарма улыбку. Обвинял меня, еврея, с прошлой судимостью, человек в форменной одежде, и этого было достаточно, чтобы попасть в беду. Как-то легко поверил, что я украл бумажник, тут же передал кому-то, и меня арестовали. Когда же я сказал жандарму: «Подумайте, как можно влезть в боковой карман тужурки и вытащить бумажник, если стоишь сзади среди людей». Он ответил: «Вы – артисты – все можете сделать».

– Прошу вас, господин начальник, верить, что я не вор и сильно страдаю. Что я скажу моим детям, как им объясню, что в молодости сидел в тюрьме и теперь обвиняюсь в краже. Это выше моих сил.

И у него вырвался точно вопль:

– Почему так верят тому человеку, который схватил меня за руку и закричал, что я вор?»

Внимательно выслушав рассказ Укмана, я поверил, что он не украл бумажника. Жалко мне стало старика, но ничего утешительного не мог ему сказать. Показания лиц, с которыми он встречался в Ростове, не опровергнут обвинения. Незаконный приезд в Ростов, тайное проживание в еврейской столовой, прежняя судимость, билет до Чертково и утверждение потерпевшего, схватившего его за руку, – достаточны для привлечения и предания суду.

Объявил Укману, что займусь расследованием, но не в моей власти освободить его, так как дознание должно быть передано судебному следователю, что сделаю все возможное, чтобы облегчить ему арест, а когда приедет его зять, то он сможет обратиться к следователю с ходатайством об освобождении под залог.

Показание Укмана записал дословно. В интересах расследования нашел нужным не передавать немедленно дело следователю. Я считал необходимым допросить потерпевшего, видеть его, но не в праве был вызвать его в Ростов, а должен сделать нужное через полицию города Ставрополя, где живет Яковенко, что мне очень не хотелось. Мне пришло в голову письменно запросить Яковенко, не будет ли он в Ростове в ближайшие дни.

Дня через два ко мне явился зять Укмана по фамилии Самойлович с просьбой помочь ему получить разрешение прожить несколько дней в Ростове, что я ему устроил, и разрешить свидание с Укманом. На мое письмо Яковенко тотчас ответил, что на днях будет в Ростове, так как интересуется узнать, что выяснилось по делу.

Допрошенный зять Укмана еще больше убедил меня в невиновности старика. Самойлович привел ряд бесспорных доказательств, что Укман состоятельный человек, солидный коммерсант и пользуется в Орле доверием и уважением. Он знает о прошлой судимости Укмана и думает, что только это обстоятельство является единственною уликой. Я ему сообщил, что необходимо собрать некоторые сведения о потерпевшем на месте, что запрос об этом через местную полицию вряд ли даст исчерпывающий материал, почему предложил предоставить моему агенту средства для поездки в Ставрополь, на что Самойлович охотно согласился, и агент поехал.

На дополнительном допросе Укман показал, что обокраденный – человек пожилой, одет был в тужурку военного покроя, застегнутую доверху, что жандарм не спросил потерпевшего, чем он может доказать, что у него были 3500 рублей и откуда он получил такую сумму.

Возвратившийся агент сообщил, что Яковенко – чиновник в отставке, имеет в Ставрополе собственный небольшой дом, который сам занимает, получает пенсию и служит в кредитном учреждении, пользуется репутацией вполне приличного человека. У него два сына. Один военный, стоит с полком в городке Екатеринославской губернии, второй живет в Харькове.

Через несколько дней явился Яковенко. Мы познакомились. Я обратил внимание на двубортную тужурку военного покроя, застегнутую доверху. Я прочел Яковенко показание, данное им жандармскому вахмистру и показание Укмана, данное мне.

– Теперь попрошу вас ответить на следующее вопросы: когда вы приехали в Ростов? Если 3500 рублей получены вами в Ростове, то от кого и по какому делу? Если же вы привезли их с собой, то для какой надобности? Сколько времени вы пробыли в Ростове, с кем там встречались? Чем занимаетесь в настоящее время? Как вы были одеты в вечер кражи?

Яковенко ответил:

– Я всегда ношу платье военного покроя, к которому привык за время долгой службы в интендантстве. В вечер кражи был одет в эту самую тужурку. Служу теперь в кредитном учреждении, состою членом правления. Три тысячи пятьсот рублей привез с собой. Я должен был срочно выехать из Ставрополя вечером, банк был закрыт, дома оставить деньги не рискнул. В Ростове у меня было свидание с сыном, живущим в Харькове. Мы пробыли вместе день, сын уехал в восемь часов вечера, а мой поезд уходил в 11 часов ночи. В Ростов приехал в день кражи.

– Если вы были одеты, как сейчас, то покажите, каким образом вор, стоявший сзади вас, стиснутый пассажирами, мог залезть в боковой карман наглухо застегнутой тужурки?

– Думаю, что я расстегнул тужурку, так как было жарко.

Яковенко пытался показать, как вор мог просунуть руку в карман, но попытка оказалась неисполнимой, и он сказал, что вор, вероятно, как-нибудь продвинулся сбоку.

– Очевидно, ваше показание вахмистр неточно записал, или вы теперь ошибаетесь. Скажите, украденные три тысячи пятьсот рублей ваши собственные?

Этот неожиданный вопрос взволновал Яковенко. Он задержал ответ и сдавленным голосом сказал:

– Нет, не мои. Они принадлежать обществу, в котором служу.

– Что же вы, возместили обществу потерю денег, происшедшую по вашей вине, или общество приняло убыток на свой счет?

– Убыток я принял на себя, и буду выплачивать по сто пятьдесят рублей в месяц.

– Разве вы получаете такое большое содержание или ваше личное состояние дает вам возможность делать такое погашение?

– Мне будет помогать сын.

– Тот сын, с которым вы встретились в Ростове?

– Да.

– Вы, значит, телеграфировали сыну о несчастии или написали? Прошу дать мне копию вашего сообщения, которое необходимо для дела.

– У меня нет копии.

– В таком случае дайте адрес вашего сына, который будет спрошен.

– Не помню адреса. Он записан у меня дома, – упавшим голосом ответил Яковенко, – я пришлю.

– Не беспокойтесь, я снесусь с Харьковом по телеграфу и получу необходимые сведения.

Показание Яковенко было чрезвычайно важное, и я вызвал Укмана для очной ставки. Вошел старик, еще более осунувшийся, едва передвигаясь, просил разрешения сесть. Я предложил Яковенко посмотреть на Укмана и сказать, узнает ли он его, тот ли это человек, которого он подозревает в краже? Видно было, что они не узнали друг друга, а догадывались, что встретились вечером на вокзале, во время большой суеты и волнения. Оба старика смотрели друг на друга, молчали; нельзя было сказать, что Укман видит врага, беспричинно губящего ему остаток жизни.

Допрос Яковенко совершенно убедил меня в невиновности Укмана, и я не сомневался, что получу бесспорные в этом доказательства. Глядя на этих стариков, невольно подумал, что оба они из любви к своим детям попали в Ростов. Яковенко, надо полагать, имел тяжелое свидание с сыном, и оба старика пострадали. Прошло несколько минуть тягостного, напряженного молчания. Укман сидел с опущенной головой. Яковенко вместо ответа на предложенный вопрос, узнает ли он Укмана, медленно подошел к Укману, протянул ему руку и тихо сказал:

– Умоляю вас, именем всевышнего, простите меня, я виноват пред вами.

Укман растерянно встал, протянул тоже руку и взволнованно ответил:

– Бог простит.

Оба старика были мертвенно-бледны. Яковенко облегченно вздохнул и обратился ко мне с вопросом, что он должен сделать, чтобы прекратить дело и скорее освободить Укмана. Я пояснил, что он должен письменно заявить о происшедшей ошибке, изложить заявление так, чтобы ясно было, что он не только не узнает теперь человека, которого он схватил на вокзале за руку, но совершенно исключается предположение о виновности Укмана.

Яковенко попросил бумагу, написал заявление, в котором категорически утверждал, что бумажник не был украден, что оговорил неизвестного ему невинного человека и, если он этим совершил преступление, то готов дать ответ. Я прочел заявление Укману. Оба сели поодаль друг от друга. В моем суровом полицейском кабинете была торжественная тишина. По телефону я просил судебного следователя срочно принять меня с арестованным и потерпевшим. Он любезно согласился. Я познакомил его с делом. Следователь прочел показания Укмана, заявление Яковенко и объявил, что обязан принять дело к своему производству, допросить всех лиц, участвовавших в деле, и тогда направить дело на прекращение. Тут же он постановил – освободить Укмана под залог в 500 рублей и немедленно допросил Яковенко, как приезжего.

Укман поехал с агентом в участок, куда был вызван Самойлович, который, узнав о происшедшем, пришел в неописуемую радость, забыв, что находится в полиции. Залог был внесен, и Укман пришел прощаться со мной.

– Господь услышал мое горе и послал вас мне на помощь. Всю мою жизнь буду за вас молиться. Да благословит вас бог! Если бы не вы, настрадалась бы моя семья. Я погиб бы.

Мы дружно распрощались. Когда меня допрашивал следователь, то я сказал:

– Если бы дело поступило ко мне непосредственно из жандармского управления, то должен сознаться, что бедняга Укман, более вероятно, попал бы под суд, так как вряд ли мне удалось получить от Яковенко такое показание.

– Вы, сыщики, имеете особый нюх, мягко допрашиваете, а жилы вытягиваете. Ясно, что Яковенко чего-то испугался. Он был уверен, что вы знаете тайну дела; понял, что истина выплывает. А может быть, заговорила совесть. Очень рад, что мы избежали явной судебной ошибки.

В банках и в крупных промышленных предприятиях в главном зале на видных местах обычно помещаются кассы в заграждениях с оконцем для общения с публикой. Впереди кассовых шкафов восседают кассиры-артельщики, члены биржевых артелей – народ солидный, движения у них спокойные, торопливости не полагается, ибо в спешке можно сделать прочет[237].

Одеваются артельщики скромно, прилично, носят бороды, не стригут по-модному голов, как подобает православным. Артели – учреждения старинные, особенно московские. Вкупиться[238] в артель относительно трудно, ибо новый член должен быть принят общим собранием артельщиков, причем требуется обстоятельная рекомендация, полная осведомленность о личности и жизни желающего вступить [в артель]. Выработалась как бы особая каста безупречно честных людей, которые собственным трудом и капиталом отвечают друг за друга и создают не только свое личное небольшое благосостояние, но в значительной мере увеличивают основной артельный капитал.

Артель крепка своей спайкой, молодые члены артели идут за стариками, и вся артель возглавляется избираемым старостой, который твердо блюдет устав артели, знает ее жизнь, печется о благоустройстве артели и следит за нравственностью и деятельностью каждого артельщика. Староста ставит членов на места, и его распоряжения исполняются в точности. Старший среди равных, избранник общего собрания артельщиков, к которому относятся с бесконечным доверием, послушанием и уважением. При старосте состоит избираемый писарь артели.

Через руки кассиров артельщиков проходят большие суммы денег, и чрезвычайно редки случаи, чтобы артельщик присвоил или растратил доверенные ему деньги. Жизнь артельщика всегда на виду, среди других членов артели. В каждом городе, где служат несколько членов одной и той же артели, назначается старший. О слежке друг за другом и думать не приходится. Такого оскорбительного отношения в артели быть не может, но живут своей средой и знают жизнь друг друга.

В Ростове в начале 80-х годов и была учреждена Ростовская-на-Дону биржевая артель. За мою память до последнего времени не было случая привлечения артельщиков к уголовному делу и весьма редко приходилось слышать об этом из других мест России. Говорили, что случаи растрат вверенных денег бывали, но артель не возбуждает преследования, покрывает убытки, чтобы не порочить чести артели. В таких случаях общее собрание исключает из своей среды провинившегося, перечисляет его пай в пользу артели и платит хозяину убытки.

Но расшатывавшаяся жизнь в девятисотых годах, видимо, тронула и артель. Однажды жандармский ротмистр железнодорожного управления сообщил мне по телефону, что в багажном отделении лежит корзина, присланная из Харькова четыре дня тому назад, которая отдает трупным запахом, что в корзине, вероятно, упакован труп, и, если в сыскном отделении имеются сведения из Харькова об исчезновении кого-либо, то просит приехать немедленно. У меня оказалась телеграмма об исчезновении кассира одного из крупных харьковских банков – артельщика Новикова, при котором находились 75 тысяч рублей, что имеется предположение о выезде Новикова в Тифлис, почему просят следить в Ростове в течение нескольких дней за пассажирами в поездах на Кавказ. Приметы исчезнувшего были подробно указаны.

Я отправился на вокзал, где в багажном отделении была открыта подозрительная корзина, и в ней оказалось мертвое тело человека. Голова покойного была рассечена в тыльной части острым орудием. Убитый в одном белье, смоченном скипидаром, обильно обсыпан камфарой и нафталином, корзина выложена внутри клеенкой и труп также завернут в клеенку. По приметам, указанным в телеграмме, мы опознали в убитом исчезнувшего Новикова, о чем телеграфировали в Харьков, добавив, что в интересах розыска не сообщили газетам. Труп в той же корзине отправили в Харьков.

По прибытии корзины с телом в Харьков был допрошен носильщик Фомин, сдававший корзину в багаж, который показал, что хорошо заметил отправителя и описал его приметы. Он обратил на него внимание, потому что получил за небольшой труд рубль, и особенно потому что отправитель расспрашивал, когда корзина будет отослана, когда прибудет в Ростов и сколько дней может пролежать в багаже непринятой. На третий день после получения в Харькове корзины с телом убитого Фомин увидел проходившего в багажном отделении отправителя, которого узнал, о чем дал знать вахмистру. Жандарм задержал опознанного, который назвался артельщиком кассиром Кадминым и, узнав, что Новиков убит и тело прибыло из Ростова, показал, что покойный его сослуживец и что в день исчезновения он видел его в банке, но ничего не знает по поводу убийства.

Заподозренный в убийстве Кадмин отрицал, что отправил корзину с телом убитого и что носильщик, опознавший его, ошибается. Кадмин был задержан. При осмотре его комнаты на полу были обнаружены следы замытой крови. Кадмин был опознан в аптекарском магазине, где он купил большие пакеты камфары и нафталина; опознал его также торговец, у которого была куплена корзина. Уличенный сознался и показал, что давно задумал воспользоваться деньгами, которые Новиков, обычно, вносил в Государственный Банк и решил заманить Новикова в свою квартиру, убить и ограбить.

Для исполнения задуманного он приобрел хорошо отточенный английский топор и все необходимое для упаковки и отправки тела по железной дороге. Когда он узнал, что Новиков уносит из банка 75 тысяч рублей, то также вышел из банка для выполнения небольшого поручения, подошел к Новикову, с которым был в течение более десяти лет в дружеских отношениях, и предложил пойти закусить, так как время еще есть. Новиков согласился, и они отправились в квартиру Кадмина, купив по дороге закуски.

Кадмин занимал комнату в квартире небольшой семьи, где в предобеденные часы оставалась жена хозяина, возившаяся в кухне, отдаленной от жилых комнат. Новиков сел к столу, спиной к выходным дверям и Кадмин нанес своему другу смертельный удар. Сняв с убитого платье и забрав сумку с деньгами, он обсыпал тело камфарой и нафталином, облил белье скипидаром, уложил тело в корзину, увязал ее и поставил под свою кровать. После этого он замыл в комнате кровь, осмотрел свое платье, нет ли следов крови, вынул из сумки убитого деньги, которые спрятал в ящик рукомойника, ушел выполнить данное ему банком поручение и возвратился в банк, где вскоре поднялась тревога, так как Новиков не возвратился, и Государственный Банк сообщил по телефону, что Новикова в банке не видели и деньги не внесены.

Исчезновение Новикова, стоявшего, по мнению всех его сослуживцев, вне каких-либо подозрений, поразило, ибо не допускали мысли, что он присвоил деньги и скрылся. Старший артельщик, допрошенный в день исчезновения, категорически заявил, что с Новиковым, несомненно, произошло несчастье, что на руках у него бывали значительно большие суммы и недопустимо, чтобы он совершил преступление.

Квартира исчезнувшего оказалась в полном порядке: платье, белье, чемодан, дорожный сундук оказались на месте, и ничто не указывало на бегство. Но в сыскном отделении исчезновение было объяснено присвоением денег, так как имелись непроверенные сведения, что Новиков собирался ехать в Тифлис.

На шестой день было найдено тело Новикова. Кадмин показал, что в день убийства ночевал дома, спал на кровати, под которой стояла корзина с телом убитого друга. Кадмин состоял членом артели более десяти лет, считался нравственным, скромным человеком, почему всех знавших его поражало, как он хладнокровно подготовил убийство своего друга, следил за жертвой, заманил, убил и ограбил.

Выдало убийцу неудержимое влечение бывать время от времени на вокзале, где узнавал о судьбе отосланного страшного багажа. Ограбленные деньги были найдены и по принадлежности возвращены. Кадмина судили, и он был приговорен к каторжным работам.

Спустя несколько месяцев после харьковского тяжелого события я был приглашен в правление Общества вывозной торговли, где мне сообщили, что от артельщика Боброва, заведующего хлебными складами общества при одной из станций владикавказской железной дороги, получена телеграмма о возникшем вчера ночью пожаре. В горевших складах скапливается относительно большое количество зерновых продуктов. Подозрительно, что незадолго до пожара были получены анонимные сведения, что Бобров спекулирует деньгами общества при участии своего друга Коростылева – комиссионера по хлебным делам, что он понес большие потери и на складе неблагополучно.

Бобров был вызван в правление, где заведующий этими операциями открыто спросил его по поводу этих слухов и что правление намерено предложить артели произвести срочную проверку наличности склада и отчетности. Бобров утверждал, что у него все в порядке, просил дать ему небольшой срок, чтобы составить полный отчет, который привезет с оправдательными документами, причем добавил, что анонимный донос сделан врагами, которые под него подкапываются. Он всегда живет в беспокойстве, боясь, что его ограбят или причинят какое-либо зло.

Правление решило, дать Боброву пять дней для представления отчета, а через два дня было получено извещение о горящем складе. Правление сообщило старосте артели и агенту страхового общества о пожаре, и они выехали на место. Общество, со своей стороны, просило расследовать, не совершено ли там преступление и не имеет ли к этому отношение кто-либо из других служащих, заведующих покупкой хлебов на месте. Получив справку о наличных суммах, имевшихся у Боброва в последнее время, и его сообщения о поступивших на склад зерновых продуктах, я отправился на место пожара.

Три амбара общества находились недалеко от станции железной дороги. Здание деревянное, все под одной крышей, разделенные деревянными перегородками, и каждое отделение имеет свои ворота. В двух отделениях амбары немного подгорели снизу, и пшеница в них тлела, а не горела. Часть пшеницы была рассыпана около амбаров. Попахивало немного керосином, и на первый взгляд непонятна была причина возникновения пожара. Около амбара нет жилого помещения, которое топилось бы, в амбарах не было работы в день пожара, который начался вечером. Предположение, что пожар мог возникнуть от брошенной горевшей спички при закуривании папиросы или от недокуренной папиросы, совершенно исключается, так как от этого пшеница не могла загореться.

Ключи от амбара хранились у Боброва, причем обращало внимание, что пожар начался единовременно в двух амбарах. Горело внизу, но хлеб дымился почти весь. Я велел набрать на лопату тлевшую пшеницу, остудить ее, и запах керосина стал чувствоваться сильнее. Агент страхового общества распорядился накрыть пшеницу мокрыми мешками и брезентами, чтобы прекратить тление. Прежде всего я распорядился узнать в лавках при станции и в близлежащем селении, был ли отпущен в течение последних дней кому-либо керосин в заметно большом количестве. Агент установил, что за два дня до пожара женщина купила большую бутыль с керосином, а мужчина жестянку. Мужчина унес жестянку в руках, а женщина поставила бутыль на поодаль стоявшие дроги.

Чтобы опознать [мужчину и женщину], я вызвал торговцев, отпускавших керосин, и предъявил им для опознания нескольких мужчин и двух женщин. Опознана была кухарка Боброва, купившая бутыль, и чернорабочий при амбарах, купивший жестянку с керосином. Допрошенные по этому поводу показали, что керосин купили по поручению Боброва, который сказал, что керосин нужен для промывки сильно заржавленных веялок. Куда делся керосин, допрошенные не знают. Бутыли не видели, а пустая жестянка стоит в сарайчике при конторе.

Вызванному Боброву были предъявлены показания свидетелей и найденная в сарайчике жестянка, и он, после недолгого запирательства, сознался в растрате около 10 тысяч рублей и в поджоге амбара с целью скрыть эту растрату, так как в отчетах показал, что на эти деньги покупался хлеб с привоза. По его словам, он всячески стремился покрыть растрату и если бы не донос, то в течение нескольких месяцев покрыл бы большую часть. У него не хватило решимости сознаться в растрате, почему прибег к поджогу, надеясь, что пожар уничтожит весь наличный хлеб и не будет доказательств в присвоении части денег. Но хлеб не сгорел, а тлел, и если бы даже не были найдены следы поджога, то, по обмеру тлеющего хлеба, можно было установить недостачу.

О произведенном дознании я сообщил судебному следователю. Бобров был арестован, предан суду за присвоение и растрату денег и за поджог нежилого помещения. Он был судим, ему дали снисхождение, и он осужден в арестантские отделения.

Последнее артельное дело началось как будто трагически, а закончилось комически. Артельщик Ванюков служил на угольном руднике близ Грушевки. Главная контора рудника находилась в Ростове. Ванюков еженедельно приезжал в Ростов для получения денег для рудника. В последний раз Ванюков получил восемь тысяч рублей и должен был уехать в тот же день вечером. Между тем утром из Грушевки была получена телеграмма с запросом, когда Ванюков возвратится, так как деньги нужны на уплату рабочим.

Обеспокоенные в конторе, не зная, где искать Ванюкова, решили подождать, полагая, что он выехал другим поездом, но вечером получили вторую телеграмму, что Ванюкова нет. Об исчезновении сообщили в артель, которая заявила уголовному розыску.

Это происшествие, естественно, напомнило мне харьковское дело об убийстве артельщика, и, руководясь предположением, что в данном случае могло произойти нечто подобное, я стал узнавать, с кем Ванюков встречался в Ростове, с кем он был близок. В конторе артели мне сообщили, что Ванюков в день получения денег заходил днем получил справку о своем личном счете и уплатил следуемые с него шестьдесят рублей. Писарь артели показал, что Ванюков близок со многими артельщиками, но более дружен с Борисовым.

Допрошенный в тот же день Борисов показал, что накануне обедал с Ванюковым в трактире «Дрезден», что Ванюков собирался ехать на рудник вечером и что в четыре часа дня они расстались, и он Ванюкова больше не видел. Харьковское дело продолжало меня преследовать, и я отправился в квартиру Борисова. Оказалось, что он женат, имеет ребенка, живет вместе с братом своей жены, тоже семейным. Расположение и осмотр квартиры и допрос женщин, был ли у них накануне артельщик Ванюков, убедили меня, что в этой квартире среди этих женщин и детей не могло иметь места убийство с целью грабежа.

Тогда я отправился в трактир «Дрезден», где узнал, что над трактиром имеется небольшая гостиница под тем же названием. Заведующий трактиром на вопрос – знает ли он Ванюкова и видел ли его вчера, с улыбкой ответил: «Артельщика Ванюкова знаю. Он у нас обедает, когда бывает в Ростове, а иногда останавливается в гостинице. Вчера Ванюков обедал у нас с незнакомым мне человеком. Оба они хорошо выпили. Ванюков это дело любит, человек он серьезный. Когда они кончали обедать, в трактир вошли две странницы, собиравшие на «погорелое место». Они подошли к обедающим и просили пожертвования. Мне хорошо слышен был их разговор. Ванюков говорит им:

– Что же вы, сестрички дорогие, ножки колотите. Присядьте отдохнуть, не гнушайтесь, кусните, чем бог послал, и пожертвование получите, а в задаток – получайте полтинник.

Бабенки нестарые, законфузились, осмотрелись, что в трактире народу мало, обедали еще человека три. И та, которая постарше, шутейно сказала:

– Един бог без греха. Можно закусить с хорошим человеком.

Подсели. Ванюков потребовал закуски и еще графинчик водки, стал угощать женщин. Человек с ним обедавший, скоро ушел, а Ванюков сказал мне:

– До поезда остается еще четыре часа. Дайте мне номерочек, посижу с сестричками, поговорю о возвышенном, скоротаю время. Прикажите угощение перенести наверх.

Ни сумки, ни чемодана при Ванюкове не было. Заплатил он по счету за обед, и отправились они наверх. Видимо, Ванюков сильно запил. Женщины часов в девять вечера ушли. Ванюков пригласил гармониста снизу. Выпивал и слушал музыку. Потом вспомнил, что надо уезжать, а поезда уже не было, и он остался до утра. К нему пришли какие-то его знакомые, с которыми он продолжал угощаться. По словам полового, Ванюков заснул, на рассвете проснулся, стал опохмеляться и так проводит время весь день. Хозяин приказал к вечеру прикончить эту историю, а вы вот пришли. Будьте любезны, распорядитесь как-нибудь с Ванюковым, так как мы не знаем, куда его девать.

Я прошел с агентом в комнату, занимаемую Ванюковым. Было около девяти часов вечера. Нетрудно себе представить внешний вид человека, который пьет более суток. Ванюков, растерзанный, с припухлым лицом, пьяным голосом, спросил меня:

– Тебе что? Ошиблись? Не туда попали? Ну, если вы люди хорошие, то садитесь – гости будете… Могу угостить. А ежели брезгаете, то ступайте – к чертовой бабушке…

– Я тебе не гость, а начальник сыскного отделения, и пришел дознать, куда ты девал деньги, полученные вчера в конторе рудника.

– А тебе какое дело до денег? У меня об этом может спрашивать только Петр Алексеевич – мой староста, а не ты. Ишь ты какой бедовый. Давай ему денег. Думаешь, я пьян, испугаюсь, что ты сыскной. Шутишь. Лучше выпьем, а не хочешь, пошел отсюда. Вот тебе и весь сказ.

Чтобы не поднимать шума, не прибегать к насилию и аресту, я послал агента вызвать старосту артели Конышева и сказать, что Ванюков нашелся. Вскоре пришел староста, увидел Ванюкова.

– Хорош, – строго сказал он, – ты что же это, опять принялся за старое, знал, что подкатываешь, почему не сдал денег в контору, чтоб отправили на рудник? Люди остались без денег, хозяев конфузишь. Где деньги, говори!

Ванюков съежился, хотел что-то сказать, но голос осекся. Медленно снял жилет, на внутренней стороне которого, с боков, нашиты плотные карманы, хорошо прилаженные и застегнутые. Дрожащими руками Ванюков вынул аккуратно связанные пачки денег, которые передал старосте. Деньги оказались в целости, и староста принял их.

– Ежели оправишься до раннего поезда, возьмешь деньги и поезжай, а то пошлю кого-нибудь. Объявлю, что ты заболел и слег в гостинице. Сегодня ночью не годится выезжать. На расходы у тебя есть?

– Имею, – виновато ответил Ванюков. – Ты не серчай, Петр Алексеевич, ведь больше двух лет держался… оправлюсь, поеду утром.

Староста ко мне:

– Простите за беспокойство, благодарю вас за хлопоты. Полагаю, что протокола не для чего составлять, мы с Ванюкова сами взыщем. Могли ведь и обокрасть его. Наделал хлопот, и хозяину неприятностей.

Мы собрались уходить. Понуро встал Ванюков. Староста не попрощался с ним. Зашли в трактир, где староста просил заведующего не отпускать больше водки Ванюкову, а ежели будет скандалить, то дать знать в артель. Я поинтересовался, какое взыскание может быть наложено на Ванюкова.

– Человек он толковый, – ответил староста. – Хороший служака, запивает редко и ненадолго. Оштрафуем, а может, снимем с места месяца на два. Скверно, что запил с деньгами на руках.

Распрощались.

На воровском языке «хипыш»[240] – один из видов краж, своеобразно обставленный. На еврейском жаргоне «хипыш» значит «свадьба». «Хипышница» заманивает в квартиру любителя тайной любовной утехи, где его обкрадывают. На воровском языке обокраденному устроен хипыш – свадьба.

Обставляется кража так: компания составляется из женщин и мужчин, чаще всего сутенеров этих прелестниц. Хипышница миловидна, недурно одета, «работает» на людных улицах, в театрах, на вокзалах, рыщет там, где можно найти добычу, в зависимости [от того] на какого клиента охотится. Случается, что компания заранее намечает, кого надо уловить. Интересную неглупую опытную девицу направляют в места, где она может встретить более богатого любителя [женщин], а девица попроще – «постреливает» на улице в торговых рядах и прочее.

Самая выгодная охота производится на приезжего – по наружному виду зажиточного человека, но не упускают также местного «доброго старичка». Когда наклевывается заранее подготавливаемое выгодное дело, то для обстановки девицу сопровождает мамаша или тетя, взятая напрокат. Компания долго не засиживается в одном городе и уезжает, как только проведет несколько дел. Особенно привлекают торговые центры, ярмарки больших городов, курорты и прочее.

В Ростов ежедневно приезжают много деловых люди, особенно торговых из ближних областей, из портовых городов Азовского и Черного морей и других. Среди приезжих некоторые не прочь провести время с миловидной девицей, кутнуть, но чтобы прошло шито-крыто, как подобает человеку в летах семейному и с положением.

Знакомство заводится, конечно, без особых затруднений. Хипышница держится кокетливо, весело, умеет поболтать и, когда знакомство заключено, объявляет, что очень рада провести время с симпатичным человеком, но ни за что не пойдет даже с таким милым знакомым в гостиницу, так как боится, и что спокойнее пойти к ней:

– Живу с пожилой тетей, которая в мои дела не вмешивается. У меня можно спокойно посидеть, если хотите, возьмем с собой кулечек с провиантом и вином, потому что у меня дома достать ничего нельзя и некого послать купить.

Свидание обещает быть приятным, и можно кутнуть в тиши. Квартира, куда ведут жениха, находится обыкновенно недалеко от центра, но на малолюдной улице, слабо освещенной, где расположены одноэтажные домики, которых в провинции много. В такой квартире лучшая комната отводится для свиданий. Обстановка приличная, но мебели мало. Дверь в другую комнату завешана плотной драпировкой, впереди которой ставят большое кресло, сундук, покрытый какой-нибудь материей, или маленький диванчик без спинки. Кровать так поставлена, что, лежа на ней, не видна драпировка и мебель, стоящая около нее. На столе ярко горит лампа, а с потолка комната освещена цветным фонарем для уюта.

Очаровательница – любезная хозяйка, веселая, много щебечет, смеется, занимает гостя, «делает шум». Угощаются, выпивают. Наконец большая лампа притушена, цветной фонарь нагоняет сладкие мечты, Дон Жуан разоблачается. Обстановка комнаты так рассчитана, что гость непременно должен положить платье на мебель, стоящую около драпировки, ибо другого удобного места нет. В комнате полумрак, папаша млеет, хипышница шалит, хохочет, а в это время за драпировкой бесшумно открывается дверь, просовывается рука, которая забирает платье в соседнюю комнату, где [оно] осматривается и карманы очищаются со знанием дела.

Приезжающие по делам коммерсанты привозят с собой деньги или получают их в Ростове. Суммы побольше обычно прячутся в задний карман брюк, во внутренний жилетный карман, иногда зашиваются, а на расходы держат деньги в кошельке или в бумажнике. Если обнаруживается пакет, то деньги вынимают и вкладывают такого же объема газетную, или другую бумагу, чтобы на ощупь пакет был на месте, в целости. Из кошелька или бумажника вынимаются не все деньги, дабы гость не заметил пропажи, мог рассчитаться и не поднял скандала в квартире.

Были случаи, когда похищались ценные запонки и в сорочку вкладывали простые, но никогда не трогают часов, так как гость непременно посмотрит, который час. Как только обокраденный ушел, комната приводится в другой вид: портьера снята, кровать, впереди стоявшая мебель вынесены, и комната представляет собой гостиную. Дверь в соседнюю комнату раскрыта и ведет в столовую. Убираются следы угощения, и если по жалобе нагрянет полиция, то явится сомнение, туда ли попали, так как потерпевший не узнает комнаты, где его обокрали.

В квартире найдут хозяйку домика, почтенную на вид женщину, которая легко докажет, что у нее нет ни квартирантки, ни дочери, живет одна и что господин ошибся. Обокраденные редко знают улицу, на которой были, а если случайно узнали, то не рассмотрели номера дома. Кража, конечно, обнаруживается спустя некоторое время, и жалоба остается бездоказательной.

Но хипышники рассчитывают на полную безнаказанность главным образом потому, что обокраденный из боязни огласки не подаст жалобы. Семейный человек почтенного возраста не рискнет предать гласности, что гулял с девицей в притоне, где его обобрали. Он будет бояться, что его имя попадет в газеты. На такое позорище редко кто решится. Бывали случаи, когда ко мне приходил сконфуженный обыватель и сбивчиво рассказывал, как он попался, причем не мог указать, где это произошло, так как дело было вечером и он не рассмотрел, куда его вели.

Однажды обворованный узнал на улице завлекшую его девицу, сгоряча сообщил полицейскому, ее задержали, привели в участок и допросили. По утверждению потерпевшего, девицу звать Катей, и она его завела в свою квартиру около Садовой улицы, а задержанная оказалась по паспорту Марией и давно живет в другой части города. Жалобщик убедился, что не может доказать вины задержанной. Тут-то девица потребовала составления протокола, так как она будет «жалиться на этого человека, который спьяну, а может, по мошенству, выдумал на меня, что я воровка. Я тебя пропечатаю, покажу, какая я воровка. Посидишь за то, что оболгал меня».

Сконфуженный заявитель мысленно представил себе сообщение в газете с полной его фамилией и званием, увидел себя на суде и ужаснулся. Помощник пристава предложил спорившим помириться. Девица с кавалером вышли в канцелярию, где примирились.

Такого рода кражи не прекращались, но жалоб не поступало. Иногда мы узнавали о приезде компании хипышников, задерживали их и высылали. Меня эти дела злили. Совершались наглые преступления, как говорится, у нас под носом, в расчете, что обобранный не пожалуется из боязни скандала или не сможет указать места происшествия. В течение многих лет до суда дошли только два дела.

В наших альбомах имелись фотографии некоторых бывших под судом воров-хипышников, и этим приходилось ограничиваться. Наконец явилась основательная жалоба.

В Нахичевани проживал зажиточный пожилой коммерсант, вдовый и бездетный, домовладелец армянин Хордамьянц, который рассказал следующее: в хорошую погоду он всегда ездит в Ростов, где гуляет около своего дома, заходит посидеть в магазин к кому-либо из арендаторов. Разглядывая прохожих, он обратил внимание на хорошенькую барышню, или дамочку, которая иногда проходила мимо его дома. «Понравылась, погладывал и поджыдал, чтобы опять прышла». Он не думал, что девица умышленно крутится около него, что она заметила его внимание к ней. Как-то раз она гуляла с подругой, [они] весело разговаривали, зашли в кондитерскую, пошел и он за ними. Они купили несколько пирожных, стали расплачиваться, а он к ним: «Что барышни – не любите сладенькое, что так мало покупаете?» А понравившаяся ему шустрая девица ответила: «Да я бы все стойки заграбастала, кабы рублишки были». Он скавалерничал, поднес девицам две коробки конфет. Вышли вместе, познакомились, девицу звали Надей. После этого господин Хордамьянц встретился раза два на улице с Надей, и она пригласила его на свидание к подруге. Свидание назначили около Никольской церкви, откуда недалеко по улице зашли в небольшой одноэтажный дом, номера, вследствие темноты, не рассмотрел. Расположились в комнате, сильно натопленной, закусили, немного выпили, девица болтала, поедала сладости. Он слегка опьянел, снял верхнее платье, прилег на кровать, задремал на минутку, но скоро пришел в себя. В комнате было тихо. Барышня смеялась, что кавалер заснул. Вдруг раздался сильный стук в дверь. Девица испугалась, подбежала к Хордамьянцу, он встал, надел сюртук, когда раздался более сильный стук в дверь. Барышня открыла, и в комнату вошел мужчина лет тридцати пяти, который сердито сказал девице:

– С тобой поговорю после. Пошла отсюда.

Она ушла, и они остались вдвоем. Приведу часть характерного рассказа дословно, сохранив акцент Хордамьянца: «Вашел челавэк, сэл, смотрит строго. Ну я тоже малчик – нэ дурак. Сматрю спокойно, что далшэ. Вынимает из кармана рэвольвер, кладет на стол. Думаю себэ, что далше будэт. Морда его паскудная. Вы мая сестра нечестной сдэлали, она тепэрь нэ может выходыт замуж. Жалко, гавару, сам хотэл на нея женыться. Хорошая барышня. Я хоть старый, а думал себэ, познакомлюсь, папрашу, пойдет. Мая жена давно померла, дети нэт. Жулик смотрит, думал, испугает. Ну, говорит, это потом, а теперь надо сестра обезпэчивать. Хочу получать пять тысяч рублей. Ну гаварю – это много; я ее целовать нэ успэл, где тут пять тысяч? Бери две – кончал безар. Нет, говорит, не выйдешь отсюда, если не заплатишь. Туда, сюда гаварым, он револьвэр крутит. Я ему гаварю: Спрач, пожалуста, своя пушка: выстрэлишь – получишь каторга, а нэ дэнги. Торговались, кончили на четыре. А как же платить будэшь? Сматри, гавврю, в карманэ имэю сорок пять рублэй, таких дэнег с собой не носым. Ну давей вэксель. Постучел в дверь, вошел другой шарлатан, которому этот говорит: пойди доставай вэксельная бумага на четыре тысячи рублей. Скоро прынес четыре вэкселя по пятьсот рублей, два по тысяче, пэро, черныльныцу. Думаю, что этот сволочь знает мая подпись, или нэт. Спакойно беру перо, биру первый вэксель – Николай Георгович Хардамен. Тот пасметрел – нычего не сказал. А я измэнил фамыл, почерк и никогда на вэкселях не пышу русское имя, а армянское Никокогос Кеворкович. Подписел все, отдал, сказал ранше пэрваго нэ получишь, а он говорит: «Жаловаться будэшь – жив нэ будэш». – «Нэ пугай – нэ страшно». Попрощались за ручку. Проводили, чтобы я номер дома нэ посмотрэл».

Жалобщик просил составить протокол, что он был обворован и что у него под угрозой револьвера взяли векселя, которые он подписал измененной фамилией и почерком. Я предложил Хордамьянцу посмотреть альбом – не узнает ли он кого-либо из компании. Фотографии девицы не нашел, но узнал того, который требовал и взял векселя. Под фотографией была отметка: «Никифоров Павел Иванович, отбывал арестантские отделения за мошенничество, сутенер хипышницы. Харьков. № 327».

Было ясно, что успешное расследование может начаться, когда компания предъявит требование по векселям, почему пока запросил Харьков, там ли Никифоров, фотография № 327, и чтобы установили за ним слежку. Местному агенту поручил найти дом, где был обворован Хордамьянц, и узнать, что там делается. Агент узнал, что Хордамьянц попался в доме свиданий Малки Якобсон, которая известна в участке, жалоб на нее не поступало, привлекалась за допущение в квартире разврата. Спустя недели три Хордамьянц сообщил, что Азовский банк предъявил ему к платежу один вексель на пять тысяч рублей, присланный из Харьковского отделения. Очевидно, сделан какой-то подлог, так как он подписал четыре бланка по пятьсот рублей и два по тысяче. Отправились в банк, где нам предъявили вексель.

Нетрудно было заключить, что вексельный бланк заготовлен заблаговременно и последний нуль был заклеен, чего не рассмотрел Хордамьянц. Я послал за увеличительным стеклом, через которое ясно видны следы бывшей наклейки. По моему донесению следователь изъял вексель из банка. Вексель выписан на имя Моисея Лазаревича Финкеля, передан по надписи Осипу Яковлевичу Закутину.

Обсудив с судебным следователем положение дела, мы нашли, что следует немедленно поехать в Харьков и накрыть всю компанию, пока [мошенники] не пронюхали, что началось расследование. Списаться по этому поводу с Харьковом затруднительно, и можно упустить время. Я вызвал Хордамьянца, которому объяснил, в чем дело. Он просил меня поехать, и предложил уплатить путевые расходы: «Нада, – сказал он, – зацапать сволочей. Что вы думали, заклэил нуль, хочет получать тридцать тысяч рублей? Вот дураки, а еще мошенники». Я поехал в Харьков, где в сыскном получил хорошую помощь, фамилии Финкеля, Закутина не были в сыскном известны. Агент нашел их адреса в адресном столе и дал сведения, что Финкель имеет небольшую бакалейную торговлю, Закутин мелкий биржевой «заяц», Надежда Соболева сожительствует с Никифоровым, отмеченном в сыскном отделении, адрес известен. Никифоров временно выехал, Соболева в городе.

Мы решили задержать Соболеву и тотчас дали поручение агенту наблюсти, чтобы она ничего не трогала в комнате, не порвала чего-либо до моего приезда. Если же будет обнаружен Никифоров, то отправить его под сильной охраной в арестный дом. Затем отправились к Финкелю, которого застали в лавке, там же была его жена и юноша приказчик.

Финкель – человек лет сорока, типичный еврей, мелкий лавочник. Он не растерялся, знал, что против векселей будет спор, и приготовил объяснение.

– Знаю, – сказал он, – Хордамьянца. Он живет в Нахичевани, имел с ним денежные расчеты и получил вексель, который учел у биржевика Закутина. Если Хордамьянц не заплатит, то Закутин подаст в суд и там может быть спор.

Никифорова не знает. Когда я объявил, что приступаю к обыску, то Финкель взволновался, он почему-то не ожидал этого. В его бумажнике оказались: шесть квитанций банка на имя Закутина о получении шести векселей на общую сумму тридцать тысяч рублей за подписью Н. Г. Хордамьянца и письмо с почтовыми штемпелями Ростов – Харьков следующего содержания: «Дорогой Моня. Еще не видел, не беспокойся, буду торговаться. Пишу Наде, чтобы немедленно ехала сюда. Дай ей, пожалуйста, 50 рублей. Твой Паша». Такого легкого успеха я не ожидал. Все сведения для обнаружения компании и подложных векселей были в моих руках.

– Какое дело было у вас, – спросил я Финкеля, – по которому вы получили на такую большую сумму векселей?

Он угрюмо молчал. Приняв меры охраны на месте, опечатав бумаги в лавке и в жилой комнате, отправил Финкеля под арест. В квартире оставил агента, приказав не выпускать жены Финкеля, не дать ей возможности послать телеграмму, а если придет женщина по имени Надя, то арестовать ее.

Поехали к Закутину, которого застали дома. Живет очень скромно, одинокий, физиономия плутоватая. Встретил нас с улыбочкой, точно старых знакомых. На вопросы ответил:

– Векселя получил от Финкеля, учел один, дал полторы тысячи рублей. Обыкновенная торговая операция. Навел справки о г. Хордамьянце – человек он зажиточный – ничего странного нет в том, что скромный по виду торговец получил по какому-то делу тридцать тысяч рублей. Финкель мой старый знакомый, дает мне поручения по биржевым делам. Векселя не внушали подозрения.

При обыске у Закутина в его записной книжке оказался адрес Никифорова. Когда на это было обращено внимание, то Закутин развязно ответил:

– Не помню, чей это адрес. На бирже встречаю многих людей, и фамилия Никифорова часто попадается.

Закутина арестовали и отправились в квартиру Никифорова. Соболеву не застали. При обыске ничего относящегося к делу не нашли. Оставив агента в квартире, мы поехали в арестный дом, где содержались Финкель и Закутин. Там оказалась задержанная в квартире Финкеля Надежда Соболева. При обыске в ее сумке найдено письмо Никифорова, в котором указан адрес, куда телеграфировать о выезде, и чтобы взяла у Финкеля 50 рублей.

Тотчас телеграфировал в Ростов о задержании Никифорова, если по указанному адресу не окажется, то послезавтра будет встречать скорый поезд из Харькова. Узнать его можно по фотографии в нашем альбоме. Никифорову я телеграфировал от имени Соболевой о выезде и чтоб ее встретил.

Допросил Соболеву. Ожидал встретить бедовую, прожженную хипышницу, а увидел запуганную, заплаканную молодую, миловидную женщину. На вопросы о знакомстве с Хордамьянцем, о получении под угрозой векселей на четыре тясячи рублей, превратившихся в тридцать тысяч рублей, Соболева показала:

– Боюсь рассказать, что знаю. Никифоров разбойник. Он заел мою жизнь, не могу от него вырваться, что хочет, то со мной делает, а скажу что-нибудь против – колотит, угрожает, что забьет, и сделает это. Некому за меня заступиться, нет родных. Он меня забрал, когда мне было 13 лет и уже восемь лет торгует мной, посылает на подлости. Уходила от него, нашел, искалечил, лежала в больнице. Отбилась от работы, ничего не умею делать, научилась стариков заманивать, чтобы их обкрадывать, – так и живу. Господина Хордамьянца завела к Якобсон, а когда Никифоров вошел со своим другом Васькой, кличка «Пила», фамилии не знаю, то испугалась и убежала. Я не знала, что они придут с револьвером и потребуют векселя. Конечно, Якобсон знает, что у нее в доме делают, ей хорошо платят. Где искать Ваську не знаю. Если Никифоров узнает, что я вам рассказала, то убьет меня. Тюрьмы не боюсь, лишь бы от него уйти. Господин Хордамьянц простит меня. Он видел, как я испугалась, когда Никифоров вошел. Если бы он нашел деньги, то векселей не взял бы. Я никогда не знаю, сколько денег Никифоров получает. Он пьет, играет в карты, кутит. Вы спрашиваете про Финкеля. Знаю его мало, он никогда не бывал у Никифорова, но я у него иногда получала деньги, немного. Один раз он был с нами в гостинице. Закутина не знаю и фамилии такой не слыхала.

Объявил ей, что будет отправлена в Ростов, где ее будут судить со всей компанией, и что Никифорова, надеюсь, арестуют, не уйдет. Оформив отправку арестованных в Ростов и составив протоколы допросов, возвратился домой. Пред отъездом получил телеграмму о задержании Никифорова на вокзале.

На следующий день по приезде я допросил Никифорова. По наружному виду – типичный бандит: злое скуластое лицо, холодные, дерзкие глаза, сжатые губы, мускулистый, большого роста.

– Вот что, Никифоров: векселя найдены и отобраны, наклейки на нулях оставили следы, Финкель и Закутин арестованы, задержана Соболева. Как ты добыл векселя, рассказал Хордамьянц, если хочешь, покажи правду, может, получишь снисхождения.

– Что же, старика я захватил с Соболевой, он испугался и откупился, про наклейки не знаю, не угрожал ему, я требовал пятьдесят тысяч рублей, он дал векселей на тридцать. Соболева в мои дела не вмешивается, ничего она не знает. Финкеля просил помочь мне получить деньги. Он и Закутин согласились. Я им не говорил, откуда у меня векселя, сказал, что выиграл в карты. Я не хотел требовать все деньги, думал, сойдусь с ним, а он донес.

Арестовал Малку Якобсон, которая показала, что у нее бывают в квартире свидания «хороших людей с барышнями, посидят себе хорошо, благородно, и никогда скандалов не было, а что вы спрашиваете, почему переделываю комнату – так у меня бывают гости, которым не нужна спальня, а только гостиная, и даже неприлично, когда вдруг кровать стоит. Впервые слышу о векселях, какое мне дело, что у них там делается, – я получаю за визит».

Ваську-Пилу разыскать не удалось. Судебный следователь вытребовал из Харькова все векселя. Когда фотографически сильно увеличили цифры на векселях, то кругом последних нулей остались следы клея. Вся компания была предана суду. Соболеву защищал известный местный адвокат, очевидно, по соглашению. Остальным суд назначил защитников. Кто-то заботился о Соболевой. Энергично защищались Финкель и Закутин, доказывая непричастность к вымогательству векселей и к подлогу. Они верили, что Никифоров выиграл в карты тридцать тысяч рублей и вместо денег получил векселя. По ходатайству защитника, Соболева дала показание в отсутствии подсудимых; они были удалены из зала заседания. Она повторила все, что показала на допросе, выплакала свое горе. Якобсон твердила, что принимает гостей, а что они там делают, «не мое дело».

Присяжные заседатели признали Никифорова виновным в вымогательстве и в подлоге. Финкеля и Закутина признали виновными только в подлоге и дали снисхождение. Соболеву и Якобсон оправдали. При выходе из суда встретил Хордамьянца, хитро улыбающегося.

– Что ж? Вы довольны приговором?

– Даже совсэм очень.

– Почему так; разве вы сомневались, что векселя будут уничтожены?

– Нэт. Я давольный, что Надя даром получаю.

– Поздравляю. Смотрите, чтоб она вам не устроила хипыша.

– Нэ устроит, хорошая барышня. Благодарю вам, что хорошо распродался.