Снежная королева праздновала день рождения.

Дед Мороз поставил будильник на девятнадцатое августа и уже утром явился с визитом. Он был изысканно куртуазен, хотя и несколько заспан. Именины Снежной королевы приходятся как раз на середину его летней спячки. Так что она уже много сотен лет делилась на две части: ДО и ПОСЛЕ. И если весной он засыпал в своем доме в Лапландии, иногда даже не добравшись до кровати – в кресле или на стуле, снимая шерстяные чулки, то двадцатого августа, вернувшись домой после бала, долго ворочался в постели, пил снотворное и считал собственные выдохи. Однако каждый март, еще не умывшись перед сном, заворачивал в веленевую бумагу свой подарок и ставил будильник. Что поделаешь – дружба, как и все остальное, требует жертв…

Ее величество приняла Деда в малой голубой гостиной ледового дворца. У ног ее играл в ледяные кубики новый мальчик. Старый уже в прошлом году стал угреватым подростком и был отправлен назад в свою деревню. По традиции весь этот длинный день Дед проводил со своей племянницей, помогая ей нести бремя именинницы.

Еще до полудня начали приходить подарки. От французского Комитета леших – двадцать бутылок шампанского Louis Roederer Cristal, каждая – в своем серебряном ведерке с колотым льдом. От Морского царя прислали прелестную раковину, наполненную ограненными алмазами. Королева улыбнулась – мог бы прислать собственных жемчугов, но не пожалел расходов, проявив истинную галантность. Гномы принесли вазу, вырубленную из горного хрусталя, с профилем именинницы, выложенным синими яхонтами.

Борей прибыл лично и вручил в подарок шаровую молнию. Ее запустили в аквариум, и она там посверкивала, безнадежно пытаясь соперничать с полярным сиянием – повседневным освещением ледяного замка. Как осветительный прибор, конечно, слабовата, но как редкостная антикварная вещица – замечательный подарок.

От аравийских джинов прибыл бочонок джина, от легкокрылых зефиров – двести коробок зефира.

Снежная королева со всеми была любезна. Одаривала своим вниманием даже самых незначительных гостей. Когда прибыла Кицунэ, хозяйка сама вышла к дворцовым дверям. Ведь Кицунэ, японская лисица-оборотень, не может войти в дом, пока сам хозяин ее не пригласит…

Феям именинница рассказала, как ее матушка, предыдущая королева, подарила ей на десятый день рождения весь мир и серебряные коньки в придачу.

Для каждой снежинки нашлось ласковое слово. Даже гоблины улыбнулись каменными физиономиями в ответ на ее приветливость.

К вечеру начался Большой именинный бал, и гости то танцевали сами, то любовались кружением профессиональных метелиц, вьюг и поземок. Все были в восторге от праздника. Дед Мороз даже чуточку перебрал джина, так что запятнал свою алую бархатную шубу, а в бороде у него застряли крошки розового зефира…

Перед самым разъездом гостей прибыла еще одна визитерша – маленькая замерзшая девочка на усталом сером олене. Привратники ни за что не впустили бы такого странного посетителя, если бы не строгий приказ королевы приглашать на праздник всех без разбору. Девочка эта назвалась Гердой, пробормотала неразборчиво поздравление и, сделав неуклюжий книксен, побежала по залам, разглядывая гостей. Наконец она нашла мальчика, который в начале дня играл в кубики, а теперь весело танцевал польку с группой пингвинов, подходящих ему по росту. Встреча Герды с Каем была самого трогательного свойства.

– Теперь пойдем домой, – Герда взяла Кая за руку. – Бабушка заждалась.

– Видишь ли… – Он осторожно высвободил руку. – Нам придется еще задержаться. Я кое-что обязан сделать.

– Что? – ехидно спросила Герда. – Выложить из льдинок слово «вечность»?

– Нет, милая, не верь злым языкам. Совсем наоборот! У бабушки нашей еще семнадцать внуков. Она небось обо мне и не вспомнила, правда?

– Ну правда, – насупившись, ответила честная Герда.

– А королева во мне нуждается. Смотри, какая она стала добрая и веселая. Даже льды в Антарктиде подтаяли. Я научил ее смеяться и слушать забавные истории. Мне еще чуть-чуть осталось: она уже почти может говорить не только о себе. Почти умеет интересоваться другими людьми. Сегодня спрашивала Деда Мороза, есть ли у него снотворное. И одной русалке говорила, что она прехорошенькая и должна выйти замуж за Эола, чтобы и дети были прелестные. Обещала посватать.

– Ну ладно, – сказала Герда, – я, пожалуй, останусь с тобой на месяцок. Поиграем с ней в горелки и пятнашки, проведем групповой социально-психологический тренинг и вернемся домой. Больше никак нельзя – того и гляди наступит глобальное потепление…

В мае у короля и королевы родился долгожданный сын. Родители были счастливы, придворные растроганы до слез, народ ликовал.

По поводу рождения августейшего младенца состоялось невиданное празднество. Чертог сиял. Но как ни был он велик, места хватило для одних только герцогов и маркизов с их женами и детьми. Ведь две герцогини в платьях с кринолинами и шляпках с птичками-перьями не могут подойти так близко, чтобы пожать друг другу хотя бы кончики пальцев, не говоря уж о том, чтобы расцеловаться от избытка чувств. Так что в огромных залах принимали только аристократов, а для народа были открыты королевские сады, где подданные в своих лучших нарядах наслаждались вкусным жарким, молодым вином, пряниками и развеселыми танцами под музыку нескольких оркестров, расположенных в разных концах парка.

Подарки, которые принесли допущенные во дворец, заполнили множество расставленных в парадных залах корзин, сплетенных из живых роз. А те подарки, что принесли простые люди, веселящиеся на свежем воздухе, были навалены горой, за которой скрылись некоторые окна дворца.

Наконец наступил торжественный момент: под пушечные выстрелы и огни фейерверков в зал вступили приглашенные феи. Они были прелестны, их плащи струились за плечами, а остроконечные разноцветные шляпы были усыпаны живыми мерцающими звездами.

Самая младшая фея, впервые посетившая королевский дворец, подошла к колыбели и принесла первый дар:

– Принц вырастет высоким и статным! – пожелала она дрожащим голосом.

Все зааплодировали.

Следующая фея провозгласила:

– У принца будет красивое лицо, голубые глаза и волосы как золотистый шелк!

И гости снова захлопали в ладоши.

Дальше феи одна за другой наделили ребенка добротой и участливостью, способностями к учебе и любовью к чтению; прекрасной памятью и отменным художественным вкусом. Одна, не зная уже, чего пожелать, сказала, что все девушки будут влюбляться в королевича, и дамы засмеялись – в такого юношу, даже не будь он принцем, и так бы влюбилась любая…

Казалось, поздравление фей закончилось, но, прежде чем генерал дал знак для следующего всплеска фейерверков, в зал ворвалась старуха в черном плаще и черном колпаке без всяких украшений. Король и королева вскрикнули в испуге. Они узнали фею точности и вежливости. В свое время она бывала частой гостьей во дворце. Бабушка нынешнего короля брала у нее уроки хороших манер и оказалась самой воспитанной девицей во всем королевстве. Отчего тогдашний принц и женился на ней. Фею по заслугам высоко ценили и почитали. Однако с возрастом она становилась все более желчной и сварливой. Точность теперь казалась ей куда более важной, чем вежливость. Она не выносила ни малейших отступлений от правил. Ученики, не стерпев вечных нотаций, перешли к более любезным преподавателям. Ее больше не приглашали в особняки и постепенно совершенно забыли, что она еще прозябает в своем старом обветшалом замке. Однако она была жива и даже следила по газетам за главными событиями в королевстве. Поэтому и явилась на праздник, пылая гневом. Ею пренебрегли, невзирая на ее многочисленные заслуги, и она намеревалась отомстить.

Наклонившись над колыбелью, в которой лежал новорожденный, старая карга провозгласила на весь зал:

– Принц вырастет занудой!

Все ахнули, король схватился за голову, а королева, еще не окрепшая после родов, потеряла сознание.

Однако, как известно, самое сильное заклинание – последнее. И оно еще не было произнесено. В открытое весеннему ветерку дворцовое окно влетела вечно опаздывающая фея Мелюзина. Она приземлилась на подоконнике, легко спрыгнула, подбежала к детской кроватке, и ребенок, проснувшись, улыбнулся ей.

– Ах, я не могу отменить сказанного прежде, – воскликнула фея, – но вот мой дар: принц станет математиком! И почти все его занудство уйдет в науку. А если что-нибудь и останется сверх того, то такому красивому, доброму, просвещенному и талантливому юноше подданные простят это с легким сердцем.

Вся толпа принялась рукоплескать, а генерал дал отмашку, и пушки загрохотали, рассыпая праздничные салюты по ночному небу.

Золушка присела на минутку у очага, но не убереглась, и на нее налетела мачеха.

– Уроки выучила? – спросила она.

– Да успею я, – отмахнулась сиротка.

– Учитель музыки сказал, что ты до клавесина неделю не дотрагивалась.

– Врет! Я дотрагивалась! Пыль с него вытирала.

– Да зачем же тебе в пыли пачкаться? – всполошилась мачеха. – У нас шесть горничных и дворецкий. Они же обидятся!

– Ну и черт с ними, пусть обижаются. Я ведь должна освоить домоводство? Или вы с отцом не собираетесь выдавать меня замуж? Думаете сохранить мое приданое для Мериэтты и Ангелины?

– Что ты такое говоришь, – запричитала мачеха. – Да как ты можешь?! Твой отец о твоем приданом думает больше, чем о своем здоровье. Ты весьма богатая невеста. Но ведь дело не только в деньгах. Надо ходить на балы, иметь хорошие манеры, изящно танцевать, изысканно петь и красиво одеваться. Ведь ты хочешь выйти замуж за красивого, воспитанного и изящного юношу, а не за какого-нибудь грубого, скупого старикана, которому наплевать на твою молодость и красоту. А учитель танцев жалуется, что ты невнимательна и грубишь ему.

– Он все время пристает: «Поднимите ручку, мадмуазель, отставьте ножку, мадмуазель! Да не эту, а другую!» Вечно все не так! То я не так подол приподнимаю, то не так реверанс делаю. Надоел! Не пойду больше на уроки. Пусть он со своими любимицами, Ангелиной и Мериэттой, танцует.

– Да как же ты жить будешь, если и менуэта станцевать не умеешь?! – всхлипнула мачеха.

– Девочки, девочки, не ссорьтесь! – В залу вбежал сияющий отец, за ним – лакей с подносом, на котором лежали свитки, затянутые голубыми ленточками, каждая из которых была скреплена сургучной печатью с королевским гербом. – Нам только что принесли приглашения! Нас всех зовут на Большой весенний бал в королевском дворце.

Ангелина и Мериэтта вбежали следом за лакеем. Обе были в восторге. Ангелина кружилась, раздувая юбки, а Мериэтта скандировала:

– Новые платья! Новые серьги! Новые башмачки на самых высоких каблучках!!!

– Ну уж нет! – возмутилась Золушка. – Чтобы я снова стояла часами, как манекен, завернутый в шелка и кружева?! А противные портнихи тыкали в меня булавками?! Ни за что! И туфель этих ваших бальных больше не заказывайте мне. Жмут, натирают и целый вечер ходишь на цыпочках.

Все примолкли. Настроение упало.

– Что же делать? – всплеснула руками Мериэтта.

– Я так мечтала об этом бале, – застонала Ангелина.

– Ничего, ничего, девочки, – бодро сказала их мать. – Нам заказываем новые платья, корсеты, ажурные чулки и драгоценные шпильки в прическу. А для Золушки, – графиня вздохнула, – мне придется вновь умолять мою крестную фею. Чтобы одним мановением палочки и платье, и башмачки точно по ноге и заодно на пару часов чтобы выглядела милой, умытой, кроткой и умела танцевать. Я стану перед крестной на колени. Авось не откажет…

Хьюго был любимым сыном своих родителей. Соседи считали, что в семье его балуют. И действительно, сверстники уже сами охотились, имели множество обязанностей, а в свободное время собирались стайками и развлекались без контроля старших. А Хьюго был привязан к маме, редко оставался один и любил слушать сказки. В особенности – страшную сказку про Красную Шапочку. Закончив рассказывать эту историю, мама всегда говорила: «Никогда не разговаривай с незнакомыми девочками! Это очень опасно! И вообще – о чем приличному волку из хорошей семьи разговаривать с людьми? Держись своей бранжи, а то влипнешь в неприятности!» Хьюго верил, конечно, маме-волчице, но ведь запретный плод сладок.

Однажды, прогуливаясь в майском лесу, слушая пение птиц и наслаждаясь ароматом шиповника, он забыл про осторожность и наткнулся на девочку с корзинкой. Хьюго страшно испугался и отпрыгнул в кусты.

– Куда ты? – окликнула его девочка. – Не бойся! Я не сделаю тебе ничего плохого!

– Мама не разрешает разговаривать с девочками, – буркнул Хьюго, – особенно с такими, как ты, у которых красная панамка.

– Ох уж эти взрослые! – сказала девочка с досадой. – Вечно у них разные опасения. А мне мама не разрешает с волками разговаривать. И почему? Разве ты можешь меня обидеть?

– Я? – поразился Хьюго. – Да никогда в жизни! Ты мне очень нравишься. И вообще я не такой. А куда ты идешь?

– К бабушке. У нее тут домик на опушке. Несу ей корзинку пирожков с мясом. На, угощайся, у меня много.

Пирожок был замечательный, мягкий, ароматный и даже еще теплый.

– Пойдем со мной? – спросила Красная Шапочка. – Бабушка тебя наверняка угостит пирожком.

– Это очень вкусно, – облизнулся волк, – но главное другое. Я буду тебя защищать по дороге. Все-таки у меня клыки. Мало ли кто привяжется. А так я буду спокоен.

Они шли по лесу, собирали цветы, следили за полетом бабочек, болтали о своих братьях и сестрах и слишком быстро (по мнению Хьюго) увидели небольшой, но красивый домик с красной крышей и зелеными ставнями. Дверь была не заперта. Красная Шапочка тихо отворила ее и вежливо впустила волка вперед. Потом зашла сама и заперла дверь на щеколду. Они прошли в горницу – у бабушки были гости: восемь человек охотников.

– Здравствуйте, – приветливо обратилась девочка. – Мама сказала, что у вас банкет общества охотников и рыболовов. Вот, угощение прислала. А я вам и добычу привела – волка. Напал в лесу – еле уговорила не есть меня, а отправиться за бабушкой.

– Во-первых, – начала свою речь бабушка, – я как председатель союза охотников напоминаю присутствующим, что охота на волков категорически запрещена. – Поправив сползшее на кончик носа пенсне, продолжила: – Во-вторых, ох и проблемный же ты ребенок, внученька! Знаю я Хьюго и всю его семью. Опять врешь, манипулируешь и злословишь. Ну скажи, Хьюго, нападал ты на нее?

Волк, понурившись, только башкой помотал.

– Вот тебе пирожок и ступай домой. – Бабушка встала из-за стола, отворила дверь и выпустила Хьюго на крыльцо. – На девчонку не обижайся, у нее переходный возраст, может, еще вырастет приличным человеком. А ты будь осторожен в другой раз, – и бабушка напутственно хлопнула его по заду. – Ну ладно, ладно, не бойся! Я маме не расскажу!

Колобок полежал-полежал и покатился… Ну не валяться же на подоконнике весь день! Разумному существу нужны впечатления – однообразие противопоказано позитивному мировосприятию.

Вокруг шумел молодой лиственный лес, тропинка была утоптана и с маленьким уклоном. Прекрасная прогулка и дивная возможность поразмыслить об отвлеченных предметах. Однако в лесу покоя не жди.

– Колобок-колобок, я тебя съем!

– Ты что, Заяц, сдурел? Ты же веган – а я молочный, на сметане мешён. И вообще, мучное тебе вредно.

– Не твое дело! Сказано – съем! – разозлился Заяц.

– Та-а-к… – опечалился колобок, – девиантное пищевое поведение. Ну ладно… Рассказывай, что у тебя случилось!

– Не уважает никто, – насупился Заяц. – Вот и ты туда же. Я слово, а ты сразу: «сдурел». Остальные еще хуже. Если голову не откусят, то уж точно лапой поддадут так, что покатишься лучше колобка.

– А чего ты водишься с ними? Волки и медведи тебе плохая компания. Ты бы лучше со своими, с зайцами! Белки тоже дружелюбны и общительны. И мыши полевые где-то тут, и жуки бегают под деревьями… Смени круг общения – это во-первых. А во-вторых, гляди – весна, травка молоденькая зеленая, ласковая. Взял бы и стишок написал! Что-нибудь простенькое, вроде:

– Сможешь такое?

– Ну такое-то смогу!

– Вот они и утрутся. Поймут, кто они, а кто ты.

Заяц задумался и, свернув с тропы, не простившись поскакал куда-то вбок.

Колобок с трудом вернулся к прерванным размышлениям о природе разумности и потребностях эмоционального интеллекта, однако день для умозаключений был явно неудачный.

– Колобок-колобок! Я тебя съем! – из кустов вылез Волк.

– Вот новости! – разозлился Колобок. – Хотел бы съесть, сожрал бы молча, без предуведомлений.

– А что? – неприятно удивился Волк, – совсем не страшно?

– Тебе белковая пища нужна, – объяснил колобок. – Простые углеводы непривычны твоему организму и могут вызвать нарушения сахарного баланса. А вообще – не стыдно такому большому, свирепому, опасному слоняться без дела и пугать маленькую булочку, вместо того чтобы охотиться и кормить детей?

– Не вернусь я в логово, – понурился волк. – Волчица смотрит на сторону, волчата совсем на меня не похожи. Черта ли мне их кормить?

– Ты дурень стоеросовый! – разгневался Колобок. – Не знаешь, что ли, что волки моногамны? Ты бы на свою волчицу поменьше рычал, а приносил бы домой побольше вкусного. Посмотрим, куда бы она тогда смотрела и как бы к тебе волчата ластились.

– Думаешь? – засомневался Волк.

– Чо тут думать? – Знаю!

Волк повертел башкой, понурился еще больше и повернул назад.

Однако не успел Колобок сконцентрироваться на своих мыслях, как на дорожку выскочила Лиса.

– Ну что, рыжая? Хочешь сказать: «Колобок, я тебя съем»? – скептически осведомился он.

Лиса молча кивнула, сглатывая слезы.

– Ты не реви, – строго сказал он. – Дай мне часок поразмыслить в тишине. У меня тоже свои потребности. А к вечеру приходи на прием. Домик старика со старухой там повыше в горку знаешь? Как солнце зайдет – туда и приходи. Побеседуем о твоих проблемах. Только не тяни. Может, они утром меня съедят на завтрак… – колобок всхлипнул, – а может, оно и к лучшему. Кому я нужен такой, со своим биполярным расстройством?

Дюймовочка вышла замуж за короля эльфов и получила в подарок на свадьбу волшебную палочку и пару стрекозиных крылышек. Каждое утро она теперь летала с мужем и его придворными с цветка на цветок. Вот радости было! Днем они наслаждались солнышком, ласковыми ветерками и сладким цветочным соком, вечером собирались в своем тронном зале у горящего камина и слушали удивительные сказки, которые рассказывали бродячие эльфы-сказочники, а ночью спали в перламутровых кроватках под алым балдахином из маковых лепестков.

Прошло полгода. В сказочной южной стране погода не изменилась и цветы не увяли, но Дюймовочке стало скучновато. Королевский замок был выстроен как ласточкино гнездо в затейливой капители коринфской колонны, некогда поддерживавшей фронтон обветшавшего дворца, в котором столетия назад жил могучий герцог. Иногда Дюймовочка отделялась от радостной стайки эльфов, играющих среди тюльпанов и нарциссов. Ей хотелось тишины, и она отправлялась в старый дворец, полетать по его пустынным пыльным покоям, полюбоваться чудесными фресками на стенах и остатками витражей в стрельчатых окнах. Спала она неважно. Удивительным образом перламутровая колыбель стала мала – Дюймовочка немножко выросла. Король эльфов отнесся к этому очень серьезно и поручил министру финансов изыскать возможности и купить раковину побольше. Однако, несмотря на то что лежать в новой кроватке было очень удобно, спала Дюймовочка мало и плохо. Ее одолевали мысли. Она думала о той женщине, которая хотела иметь детей, а вместо них получила ячменное зернышко. Множество вопросов роилось в маленькой головке королевы эльфов. Теперь, летая по дворцу, она часто забиралась в библиотеку. Книги обветшали и отсырели, но волшебная палочка делала их новенькими, а кроме того, перемещала с полок на пюпитр и перелистывала страницы. Дюймовочка прочла все книги из герцогской библиотеки и записалась на межбиблиотечный абонемент. Иногда по вечерам она рассказывала королю и подданным прекрасные сказки, которых не знали бродячие сказочники. Днем она скрещивала цветы на любимой лужайке короля, так что скоро он смог наслаждаться невиданными соцветиями с удивительными новыми запахами, источающими сок намного более вкусный, чем просто сладкий. Однажды она слетала к той женщине, у которой не было детей, и после беглого осмотра назначила ей курс лечения, от которого бесплодие прошло, и женщина родила одного за другим семерых детей – частью от мужа, а частью от других жителей деревни.

Дюймовочка подросла и была уже ростом с колибри. Стрекозиные крылья ее не держали, и она соорудила себе другие, которые получились так хорошо, что она опубликовала расчеты и чертежи в престижном журнале Flight International.

Народ эльфов любил и почитал свою королеву. Она была очаровательна, приветлива и добра. Хотя иногда в задумчивости немножко заговаривалась. Однажды, играя с придворными в золотые воротца, она спросила своего кавалера доверительно:

– Вы согласны, что гомоморфный образ группы изоморфен факторгруппе по ядру гомоморфизма?

На что тот находчиво ответил:

– У Вашего Величества сегодня необыкновенно свежий цвет лица.

Другой раз, готовясь к забегу на кузнечиках и поправляя свою амазонку, она спросила у рефери, стоит ли проводить соревнование, раз мир возможен лишь как бытие, подчиненное категориям мысли? Рефери заверил ее, что соревнования эти проводятся ежегодно на протяжении семисот лет и категории мысли еще ни разу не возражали.

– Ничто не вечно, – задумчиво ответила Дюймовочка. – Даже перемены.

Она, однако, участвовала в дерби и даже заняла почетное третье место.

Несмотря на некоторые ее странности, король безмерно любил свою супругу и неизменно восхищался ее красотой и грацией. Поэтому, когда рост его королевы еще немножко увеличился, он счел уместным созвать весь народ на торжественную церемонию, на которой их возлюбленная государыня под торжественный звон колокольчиков была переименована в Трехдюймовочку.

Они жили долго и счастливо… Да что я говорю? Живут так же до сих пор!

Абу Зарр аль-Гифари, как и его великий предок того же имени, провел жизнь в изучении мудрости пророка и воли Аллаха. Он знал наизусть святой Коран, читал и перечитывал Таурат со всеми толкованиями, Забур на языках егуд и альасбания, Инджиль впитывал, казалось, не одними глазами, а всей душой, а Сухуф толковал и преподавал в медресе в тех городах, куда забрасывала его трудная судьба бродячего мудреца-суфия.

Он родился в приморском городе Сус и от своего многоученого отца впитал любовь к знанию, веру в чудеса, угодные Аллаху, и презрение к мирским благам. С юношеских лет он искал новые свитки и новых учителей, странствуя по Магрибу, и слава его бежала впереди старой ослицы, нагруженной легкой ношей: важнейшие книги, кувшинчик для омовения, чистая чалма и смена одежды. И чалма, и галабия его были черными. Для долгих переходов между городами аль-Гифари прибавлял к вьюку запас воды и с десяток лепешек.

Так ходил он и искал тайное знание, которое научит достойного совершать чудеса во имя Аллаха, милостивого и милосердного. Ибо ясно и не знающему грамоты бедуину или даже вообще не ведающему Божьего присутствия чернокожему дикарю, что нет справедливости под небесами. А значит, Милосердный поджидает правоверного, который подчинит себе Иблиса и вынудит его отказаться от зла. Тогда роженицы будут улыбаться, производя на свет дитя, больные излечатся, бедные обретут достаток, неверующие обратятся к Творцу, а враждующие помирятся. И ради этой цели Аббу Зарр аль-Гифари штудировал Аристотеля, разбирал рукописи египетских жрецов и старался понять странные колышки, начертанные на древних глиняных табличках.

Однажды, копаясь в подвале полуразвалившейся мечети в Марракеше, он нашел свиток с оборванным началом. Суфий протянул руку, и между его средним пальцем и свитком загорелась нестерпимым светом маленькая молния, вызвавшая ужасную боль в ладони, вспышку надежды в душе и радость достижения цели в его старом сердце. Он выучил свиток наизусть и спрятал его в кожаный мешочек, носимый на шее. Восемь недель он работал в Марракеше – читал проповеди в мечетях, давал уроки письма и чтения детям, носил воду продавцам на рынке и лечил старых служанок в гареме Якуба-аль-Мансура. Наконец собралось довольно денег для путешествия в Багдад. Аббу Зарр аль-Гифари купил крепкого мула и двинулся на восток.

Ядовитые змеи, хищные звери и злые люди встречались на его пути, но ни они, ни собственная физическая немощь не сумели задержать благочестивого, стремящегося выполнить волю Аллаха. В Багдаде он остановился на постоялом дворе у южных ворот. Сам он мог бы обойтись без отдыха, но верный мул отощал от трехмесячного пути и скверного корма. Старик велел хозяину караван-сарая три дня кормить его животину свежим сеном и поить родниковой водой с добавлением меда, а сам углубился в текст. Для этого он даже не вынул свиток. Помнил, как слова святой молитвы: путь через восточные ворота до зарослей тамариска, что в сорока шагах от впадения реки Диала в великую реку Тигр. И там, в гуще кустарника, таится вход в подземную пещеру, где на глубине сорока локтей расположен клад. Надо найти сосуд – обиталище иблиса и произнести заклинание ему в лицо, когда он против своей воли появится на свет. И все. Счастье для всех. Чтобы никто не ушел обиженным.

Утром четвертого дня мудрец совершил намаз, вывел мула из конюшни и поехал на базар. Правоверные охотно показывали дорогу. На базаре он купил длинную прочную веревку и факел и спросил хозяина лавки, нет ли у него смышленого парнишки-поденщика.

– Да болтается здесь один, – ответил тот. – Позову.

Юноша, услышав, что за день работы ему предлагают целый дирхем, низко поклонился философу, назвал свое имя и цветисто благословил работодателя. Они двинулись к восточным воротам, вышли из города и направились к устью Диалы. В зарослях тамариска слуга и старик блуждали несколько часов, пока старый магрибинец не нашел дыру в земле, заросшую кустарником, в точности такую, какая была описана в свитке. Аббу Зарр аль-Гифари велел привести мула, привязал веревку к седлу, чтобы легче было удерживать, и приказал отроку цепляться за веревку и лезть в пещеру.

За пояс паренька был заткнут факел, за пазухой хранились трут, кремень и огниво. Он добрался до дна, зажег свой факел и закричал от изумления и восторга:

– Хозяин, спускай корзину, здесь горы золотых монет!

– Глупости, – ответил аль-Гифари. – К чему суфию золото?

– Тогда драгоценные камни…

– Там должен быть сосуд… Что-то вроде масляного светильника. С сурами из Корана. Найди его.

– Нашел! – закричал слуга. – Он здесь. А зачем тебе? Чем он лучше золота и драгоценностей?

– Ты не поймешь, – раздраженно ответил сгорающий от нетерпения магрибинец.

Внизу помолчали.

– Ну раз он так хорош, я, пожалуй, оставлю его себе и поищу другой выход из пещеры, – наконец крикнул мошенник.

– Постой! Мальчик! Постой! Возьми себе все драгоценности, любые сокровища! А мне отдай лампу! Эй! Мальчик! Как тебя там… А, вспомнил… Аладдин!!! Верни-и-и-ись…

У козы было семеро козлят. Вероятно, она была вдова или разведенная. Во всяком случае, козел не принимал никакого участия в семейных проблемах. Возможно, он целыми днями пропадал на работе. Или лежал на диване и ни во что не вмешивался. Очень обычное гендерное поведение.

Более интересные и загадочные обстоятельства были у трех поросят. Мама, свинья, не появлялась ни в период житейских катаклизмов своих детишек, ни в пору их благоденствия. О папе тем более нет помину. Неужели эти упитанные розовые малыши сироты? Кто же одевает их, кормит и учит? Кто покупает им матроски и стройматериалы? И отчего вообще такие благополучные и ассертивные поросята живут в лесу? От кого и почему они сбежали из родного свинарника? Боюсь задумываться о мрачных тайнах их прошлого. Неблагополучная семья – самое мягкое, что можно сказать с определенностью.

Колобка воспитывают дедушка с бабушкой. Красную Шапочку – мать-одиночка. У Буратино только отец…

Карлсон живет один. Что вполне естественно для шведского мужчины в самом расцвете сил.

Только Журавль и Цапля – пара интровертов – пытаются пожениться. Давно и безуспешно ходят они друг за другом по болоту, а дело не слаживается. Что вы хотите?! Кризис семьи как социального института.

У одной пожилой леди было волшебное зеркальце. Она, конечно, могла смотреться в него, но у дамы был критический ум, и это зрелище не доставляло ей никакого удовольствия. Зато зеркальце охотно показывало знакомых ей особ и их мужей. Мадам имела довольно досуга, так что всегда могла удостовериться: если она и не самая прекрасная в мире, то уж точно и не самая безобразная.

Зеркальце у нее было более чем волшебное. Как горшочек с бубенчиками, оно демонстрировало, что стряпают на кухнях у знакомых и даже у незнакомых, а заодно сообщало, понравилась ли стряпня хозяевам и их гостям. Если леди хотелось поговорить со своими подругами, зеркальце немедленно показывало их, и они весело щебетали, хвастаясь друг перед другом новыми прическами и украшениями, подаренными преданными мужьями.

Но бывало, что все знакомые надоедали, и тогда хозяйка просила у зеркальца показать, что происходит за морем: кто стал премьер-министром в далеком королевстве, какие сплетни ходят о его жене и любовнице и какие проказы сошли с рук его великовозрастному сыну.

Иногда дама ездила в театр. Но если на улице было сыро или дул ветер, она оставалась в своей уютной теплой гостиной и приказывала зеркальцу показать весь спектакль. Упиваясь музыкой и танцами, она не рисковала подхватить простуду или прострел в пояснице.

Обладательница волшебной вещицы была весьма образованна и любила стихи. Зеркальце готово было разыскать авторов самых лучших поэм, сообщить им мнение утонченной читательницы и выслушать их благодарность.

Когда дама скучала, зеркальце показывало ей далекие страны – глубокие ущелья, старинные замки, высочайшие вершины, джунгли и саванны с высоты птичьего полета. Оно готово было проникнуть в пучины моря и даже на светила небосвода. И любознательная владелица зеркала часто разглядывала дикие места, наслаждаясь шумом водопадов, пением экзотических птиц и порханием прекрасных бабочек.

Иногда мадам посещала свою сестру. У той не было такого зеркальца, но она обладала яблочком на тарелочке, и оно тоже служило своей хозяйке верой и правдой.

Сестры любили сравнивать свои волшебные вещицы и иногда спорили, чья более совершенная. Яблочко показывало все на свете, но, на смех нашей дамы, было надкусано. А зеркальце фирмы «Самсунг» не имело абсолютно никаких недостатков.

Лев бен Бецалель был старик, но все делал сам. Он был ужасно занят. Читал лекции по математике в Пражском университете, был ректором школы Талмуда, комментировал Тору, писал книги и редактировал чужие сочинения, потому что глупости, которые попадались там, приводили его в ярость. У него, конечно, были слуги, имелись ученики, аспиранты, в его круг входили многие видные профессора. Но никто из них не мог помочь.

Ученики в школе Талмуда были хоть и не талантливы, но усердны и почтительны. Они задавали вопросы и тщательно записывали ответы. Не надеясь, что поймут сразу, уносили свои тетрадки домой, созывали других студентов и их отцов и долго-долго обсуждали каждое слово, сказанное рабби. Если понимали, то были счастливы и устраивали праздник, где пили вино и танцевали, взявшись за руки. А если понять не удавалось, то заучивали наизусть, надеясь, что поймут позже, когда будут знать больше.

А студенты, которым Лев бен Бецалель преподавал математику, были спесивые олухи с непомерными амбициями. Они нахально требовали, чтобы профессор объяснил им то, что они были неспособны понять, не выучив предыдущего материала и не решив положенного количества задач. Он потратил массу драгоценного времени, создав для них задачник. Но они предпочитали трактиры и беспутных служанок.

Короче говоря, лекции в университете приносили ему одни огорчения и неудовольствия.

Но рабби Лев бен Бецалель был великим мудрецом и каббалистом. Магия каббалы была подвластна ему, хотя и требовала большого напряжения. И он сотворил из глины идеального студента. Вдохнул в него жизнь, дал ему имя Гóлем, купил подобающую одежду, заплатил положенную сумму и записал его на первый курс математического факультета.

Голем не сводил глаз со своего творца, был кроток и благоговел перед профессором. Он принял поручение хорошо учиться и подавать пример другим студентам, поклонился в землю, поцеловал пыль у ног знаменитого математика и прямиком отправился в библиотеку.

Прошел год. Рабби за этот период написал главный труд своей жизни и был погружен в переговоры с издательством и дискуссии с рецензентами. Посему лекции в университете читал механически и на аудиторию почти не смотрел. Оттого слегка удивился, когда на экзамене один из студентов показался ему знакомым. «Как тебя зовут?» – спросил он. И тот ответил: «Голем».

Из трех вопросов билета Голем с грехом пополам ответил на один. Задачу решил с ошибками. Да еще нагло заявил: «Вы нам этого не объясняли!» От него пахло пивом, рубашка его была застегнута криво, а на неумытой щеке остался след помады.

В гневе рабби поднял правую руку, и не оправдавший надежд наглец застыл, как глиняный истукан. Профессор еще раз просмотрел листок с его ответами, кивнул своим мыслям и начертал указательным пальцем на глиняном лбу магические буквы:

Глина рассыпалась в пыль. Профессор позвонил в колокольчик и велел ассистенту тщательно вымести пол.

До пенсии оставалось два года – четыре семестра.

«Тора учит нас стойкости», – вздохнул ученый и вызвал следующего экзаменующегося.

Когда Господь создавал Планету, он излил на нее много красоты и вдохновения. Но с необыкновенной, исключительной любовью и нежностью сотворил Всевышний красавицу Италию.

А что особенно прекрасно в этой земле? Найдутся, конечно, простаки, которые закричат: «Тоскана, Тоскана!» Ну что же, Тоскана очень хороша. Простим им этот возглас. Но чистую правду скажу вам сейчас я: «Особенно Ломбардия!»

А там, в Ломбардии, лучший город, конечно же, – Кремона. И воздух в Кремоне так чист, небо такое синее, и река По такая плавная, что каждый, кто родился и вырос там, с детства безошибочно отличает истинно прекрасное от подделки.

В Кремоне всякий лодочник сочиняет стихи, любой бондарь разбирается в архитектуре и без размышлений отличает ионическую капитель от коринфской. А уж музыка там разлита повсюду и собирается в лужицы, как дождевая вода после ливня. Множество музыкантов сочиняют симфонии и концерты и исполняют их одинаково охотно как для кремонского герцога, так и для детишек из соседнего двора.

И инструменты, на которых они играют, сделаны, конечно, в Кремоне. Солнце и Луна, день и ночь, рассматривающие с любопытством, что происходит на Земле, не видели скрипичных мастеров лучше, чем те, что родились и жили в этом лучшем из городов. Скрипки, сотворенные их руками, – из редчайших пород дерева, струны – из жил самых красивых семимесячных ягнят, выращенных в Южной Италии. Лак – из смол самых прекрасных пиний. Инструменты у кремонцев получались такие певучие и красивые, каких никому не удавалось создать с тех пор уже как триста лет.

Однажды мастер Амати отпер дверь в мастерскую и не увидел на рабочем столе свою последнюю, самую любимую скрипку, которую он окончил только накануне. Он встал рано утром и почти бежал, чтобы дотронуться дрожащими пальцами до этого совершенства, но скрипка исчезла.

Вместо нее на столе сидела прекрасная девушка. Она была голенькая, и, прежде чем накинуть на ее смуглое безупречное тело свой плащ, мастер разглядел тонкую талию, совершенные бедра, нежные округлые плечи и стройную шею. Он, конечно, узнал ее: его скрипка ожила.

– Как зовут тебя? – спросил мастер.

Голос ее был так певуч и гармоничен, что, не поняв ответа, он упал в обморок.

Девушка вышла замуж за лучшего ученика старого мастера и осталась в мастерской.

С тех пор это стало случаться довольно часто: лучшие скрипки превращались в женщин.

Скрипка-четвертушка, совершеннейшая из всех, что доводилось делать земным мастерам, наутро после того, как была признана окончательно готовой, превратилась в нежную прелестную семилетнюю девочку, которую удочерили бездетные музыканты. Она пела на их концертах, и любители музыки приезжали на них со всех краев земли и даже приплывали из-за океана. Потом она, конечно, вышла замуж за молодого скрипичного мастера, и они были очень счастливы.

Все уже привыкли к кремонским превращениям, и мастера не жалели своих лучших творений, за которые можно было выручить столько денег, что достало бы купить небольшое палаццо. Напротив, они ждали, какая из скрипок будет наделена женской душой, и женились на красавицах с неземными голосами.

А закончилось это печально. Однажды ожила виолончель. Она превратилась в сорокалетнюю женщину с глубокой властной колоратурой. Пропорции ее тела были, конечно, безупречны. А все же сорокалетняя матрона совсем не то же самое, что чарующая девушка с нежным сопрано. Женщина-виолончель пожелала выйти замуж за мастера, сотворившего ее, и семнадцатилетний юноша не посмел уклониться. Тут уж она стала хозяйкой…

И с тех пор никакие струнные не были настолько божественны, чтобы в них могла поселиться женская душа. Так и закончились кремонские превращения.

Хронос, несомненно, величайший из богов. Это он обнаружил, что огромнейшее количество разных событий происходит одновременно. Черт ногу сломит. И, чтобы внимательно разглядеть подробности, любопытный старик нанизал их все на ниточку времени. Так что теперь легко отличить то, что было вчера, от того, что будет завтра. Непростой затеей оказалось решить, что битва при Гавгамелах будет раньше, а вторая иракская война – позже. Или твердо обещать, что, после того как 15 марта убили Цезаря, с 16-го галльские войны прекратились навсегда и галлы могут спать спокойно. Или гарантировать, что возникновение Солнечной системы предшествовало сожжению Джордано Бруно на площади Цветов. Для надежности Хронос превратил ниточку в крепчайшую, несокрушимую тонкую ось. Такую, что, как бы событие ни извивалось, как бы ни выпендривалось, ни одному не удалось сорваться и занять неподходящее место на этой оси.

Однако работа была адова. И великий бог Хронос придумал подручное средство – причинно-следственную связь между происшествиями. Теперь некоторые из них были связаны пружинками и нанизывались на ось времени вместе, причем сами выстраивались в правильном направлении, как диполи в статическом поле. Одни из этих пружинок вызывают у беспристрастного наблюдателя больше уважения, а другие – куда меньше. Например, причинно-следственная связь между жертвоприношением Ифигении в Микенах и тем, что лопухи-троянцы добровольно втащили в город огромную, никому не нужную деревянную лошадь, кажется довольно сомнительной. Такая же связь между насморком Наполеона и поражением французов под Ватерлоо выглядит более достоверной. А уж корреляция между тем, что бутерброд неловко выпускают из рук, и тем, что он непременно падает на пол маслом вниз, очевидна для любого непредвзятого человека.

События на ось нанизаны. Во множестве они повторяются или рифмуются между собой. Повторение рождения и смерти – рутинная работа времени. А рифмы – игры великого бога. Это он резвится, много столетий подряд сталкивая и разводя мусульман с Европой или чередуя ледниковые периоды с глобальными потеплениями.

Так что не хлопочите о своих дедлайнах. Будущее существует так же надежно и непоколебимо, как прошлое. Можно расслабиться и почитать книжку.

Карпов звали Мо и Тао Юнь. Они родились в низовьях реки Ланьцанцзян. Мамы у них не было – рыбам этого не положено. Но старый сом в заводи, где они вылупились из икринок, изложил им основные правила и установления карпового племени.

Их дело – плыть на север, вверх, против течения. Старый сом не знал, как далеко до истоков. И был довольно равнодушен. Как все сомы. От этого они живут по сто лет. Никому особенно не сочувствуют, но поучить уму-разуму любят.

Мо и Тао Юнь были еще совсем маленькими юркими рыбками, а сом – огромным, медлительным и важным. Так что у них не хватило терпения долго его слушать. Они сделали ему вежливый книксен, выплыли из заводи на стремнину и поплыли, изо всех сил работая маленькими плавничками и помогая себе хвостиком. Увы, не спросили сома, зачем нужно плыть вверх. Но не будьте слишком строги к рыбкам – ведь и мы не спрашивали старших «зачем?».

Течение реки было плавным, еды вдоволь, и малыши старались вовсю. Над рекой склонялись деревья, на них пели птицы. Хотелось послушать их пение, но карпы плыли вверх на север. Листья иногда падали на водную гладь, хотелось рассмотреть их, попробовать на вкус, но братья знали: дорога длинная, нужно торопиться.

В реке водилось множество рыб. Они собирались стайками, резвились между водорослями, сплетничали и играли. Тао Юнь хотел подружиться с ними, но Мо напомнил о предназначении, и они поплыли против течения.

В дороге они росли, становились сильнее, но и река теперь текла быстрее и требовала больше и больше усилий. По берегам уже теснились горы. Их склоны то зеленели, то желтели, а иногда становились белыми, и вся река затягивалась тонкой прозрачной корочкой. Мо хотел уйти поглубже, где вода была теплее, но Тао Юнь напомнил, что их дело не греться, а плыть вверх против течения, и они заработали плавниками сильнее.

Годы провели они в дороге – река растянулась на тысячи километров. Иногда с берегов люди видели, как настойчиво плывут карпы вверх против течения, и тогда кричали друг другу: «Смотрите! Смотрите! Какие огромные карпы! Бегите скорей сюда, полюбуйтесь!» Мо и Тао Юню хотелось чуточку задержаться, чтобы жители прибрежной деревни успели сбежаться на крик и восхититься невиданным зрелищем, но необходимо было спешить.

И вот они доплыли до водопада, низвергающегося с горы. Любая рыба поняла бы, что с водопадом не поспоришь. Но наши карпы ничего не знали о здравом смысле – ведь они не получили никакого образования. Мо и Тао Юнь напряглись изо всех сил и прыгнули вверх, преодолевая силу водопада, помогая прыжку плавниками, и хвостом, и усами, и каждой чешуйкой своих извивающихся тел. Еще не долетев до озерца, из которого вытекал водопад, они стали превращаться во что-то другое. Их тела вытянулись, у них отросли лапы со сверкающими когтями. Глупые рыбьи мордочки стали огромными клыкастыми головами, изрыгающими огонь.

Люди кричали, показывая пальцами:

– Смотрите! Смотрите! Карпы, преодолевшие водопад, превратились в драконов! Сбылась великая легенда!

Мо и Тао Юнь полетали над озером, аккуратно изрыгая пламя, чтобы ничего не подпалить. Мо сказал:

– И ведь никто не предупредил!

Тао Юнь ответил:

– А мы никого и не спрашивали. Драконовские законы!

И они, не сговариваясь, развернулись и полетели над рекой на юг. Разыскивать маленькую заводь, где не успели поиграть с другими рыбешками и расспросить поподробнее ленивого старого сома.

Дракон жил в разрушенном замке на вершине горы, расположенной в непроходимом лесу. Он свил гнездо на самой высокой башне и снес яйцо. Яйцо это наводило на дракона грусть. Будучи гадиной хладнокровной, согреть его своим теплом, как это делают птицы, он не мог. А дохнуть пламенем боялся. Как бы не спеклось. Кроме того, огнедышание требовало больших энергетических затрат. Выдохнешь пару языков пламени – и для восстановления здоровья надо немедленно сожрать чуть не целое стадо. Причем одну корову Дракон уносил без всяких угрызений совести, но стадо у деревни брать стеснялся. Чтобы ощутить насыщение, требовались длительные полеты над всей Европой. А они, в свою очередь, опять-таки порождали аппетит. Поэтому Дракон рычал, иногда испускал несколько клубов дыма, но от огненных забав воздерживался.

Время от времени – из репутационных соображений – он похищал принцесс. Однако быстро убеждался, что в силу худосочности и ветрености они были бесполезны в высиживании яйца, а только действовали на нервы болтовней и вечными жалобами. Так что, дорожа своим покоем, он возвращал принцесс на их постоянное место жительства.

Однажды, пообедав в Голландии, он решил прихватить что-нибудь домой на ужин. Пролетая над Бельгией, заметил красивую корову, которая понравилась ему окрасом, комплекцией и задумчивым выражением морды. По глупой своей романтичности корова не испугалась Дракона, а была очень довольна возможностью оторваться от обыденности и полетать над прекрасными ландшафтами. Дракон опустил ее в гнездо, и она немедленно улеглась на яйцо и стала согревать его своим большим жарким телом. Дракон призадумался, почесал когтистой лапой затылок и слетел со своей скалы, не сообщив, куда направляется. Впрочем, он скоро вернулся, неся в каждой лапе по стогу свежескошенного сена. Корова заметила, что сено самое вкусное – с альпийских лугов, и удовлетворенно кивнула.

– А на водопой мы с тобой будем летать вместе, – сказал Дракон. – Я назову тебя Адельгейдой.

– Куда лучше, чем Буренкой, – одобрительно заметила корова.

Зажили они прекрасно. Дважды в день летали попить воды из чистых речек. Вечерами беседовали о жизни. А днем, когда Дракон охотился, Адельгейда старательно высиживала яйцо. Так что через пару лет из него вылупился очаровательный дракончик, которого она вскормила своим молоком. Теперь они летали втроем. В присутствии Адельгейды Дракон из деликатности никогда не демонстрировал своей хищности. Но, зная, что младший падок на молочные продукты, однажды они унесли целую сыроварню и обнаружили в ней чудесные сыры, которые пришлись по вкусу и старшему Дракону. Так что крестьяне стали охотно делать для драконов огромные сыры, а излишки продавать местным гурманам. В качестве ответной любезности Дракон больше не брал ни коров, ни принцесс, а ограничивался козами и дичью.

Со временем Адельгейда состарилась и попросила, чтобы младший Дракончик еще при ее жизни свил себе гнездо на соседней башне и принес симпатичную телочку. Но найти подходящую спутницу жизни оказалось нелегко. Так что Адельгейда умерла и удостоилась огненного погребения, а драконы после этого встали на крыло и улетели в Китай, где и теперь работают праздничными драконами на полную ставку.

Известно, что гномы очень консервативны. По шестнадцать часов в день без праздников и выходных работают они в своих шахтах, добывая сокровища, чтобы наполнить ими семейные сундуки. Ничто не может отвлечь их.

Разве что забота о переходящей из поколения в поколение кирке вынуждает иной раз прекратить врубаться в скалу, присесть на камень, любовно протереть волшебное лезвие замшевой тряпочкой, полить его из флакончика, хранящегося у каждого в кармане фартука. Дождаться, пока магическая жидкость впитается в голубую сталь, снова протереть насухо, покрепче взяться за ручку и приступить к рубке.

Только раз в четыреста лет гномы прекращают работу и отправляются на слет, где обсуждают накопившиеся за последнее четырехсотлетие проблемы, избирают новый исполнительный комитет и обучают молодежь, давая мастер-классы безбородым юнцам, иные из которых не достигли даже восьмисотлетнего рубежа совершеннолетия.

Грудл справедливо считался одним из лучших работников своей эпохи. Кирка его, по имени Нидла, передававшаяся от отца к сыну несметное количество поколений, сама находила незаметные в полумраке трещинки скалы и, вгрызаясь в них, отыскивала драгоценные камни невиданного размера. Но и руки, держащие волшебную кирку, были могучими и умелыми. Иногда Грудл даже спорил со своей киркой. Бывало, что и оказывался прав.

Они очень любили друг друга. Грудл заботился о кирке, как о родной дочери. И она всегда оказывалась под рукой, так что, несмотря на мрак пещеры и груды камней и песка, Грудлу никогда не приходилось искать ее. Довольно было опустить руку на землю, и он сразу нашаривал рукоять Нидлы.

Неудивительно, что на последних десяти слетах честь показать собратьям высокий класс горной работы доставалась Грудлу.

Гномы – довольно апатичные существа, и мало что способно привести их в волнение, помимо подземных богатств. А все же накануне показательного выступления Грудл чувствовал тревогу и возбуждение. Репетируя свое вступительное слово, он вонзил Нидлу в скалу, и тут случилась катастрофа: неведомая неодолимая сила с размаху швырнула его носом в стенку. Едва очухавшись от удара и стерев выступившие на глазах слезы, Грудл понял, что это не обвал и не землетрясение. Произошло что-то гораздо худшее: рукоять Нидлы сломалась, и от нее остался жалкий обломок.

Опытный гном знает: иногда рукояти приходится менять. Последний раз такое случилось с прадедом Грудла. Дома у него даже хранилась припасенная тысячу лет назад новая рукоять. Он купил ее у маркитанта, промышлявшего в гномьих пещерах. Была она выточена из железного дерева и, как положено, скромно украшена резьбой и немногими драгоценными камнями. Но Грудлу до дома – восемнадцать дней пути, а урок назначен на ближайшее утро.

Он пришел в отчаянье. Никакой выход не казался приемлемым. Уже подумывал о том, чтобы украсть кирку у кого-нибудь из маститых гномов, да ведь каждую стоящую кирку знают в лицо! Может, взять одну из простых, всегда валяющихся возле вырубки? Ученики небрежны и не берегут свои орудия… Грудл ужаснулся, представив, как на глазах у всего народа будет орудовать безликой, слабой и вялой железякой. Добудет ли он с ней бриллиант? Неизвестно. Такого позора его семейство не переживет. Да и Нидла, раненая, но живая, не простит предательства.

Оставалось одно: найти выход из пещеры, добраться до леса, срубить подходящее деревце и смастерить из него рукоять, которой хватит на один час работы. А уж вернувшись домой, он заменит деревяшку на настоящую ручку, достойную его Нидлы.

До начала урока было еще несколько часов. Упорство гномов не знает себе равных. Грудл взял поломанную кирку и заспешил вон из пещеры.

Он еще никогда не бывал снаружи горы. Выход из пещеры оказался у лесной опушки. Снаружи была теплынь. Яркая луна светила лучше всех факелов подземелья, вместе взятых. Запах стоял такой, что у гнома не нашлось слов, чтобы описать его. Ведь он раньше не чувствовал других запахов, кроме пота, пыли и чадящих факелов.

А снаружи ликовала весна. Цвели сирень и черемуха. Птички щебетали, перекликаясь между собой. Одна из них вдруг принялась петь так восхитительно, что остальные замолкли, не решаясь прервать солистку. Они понимали толк в пении, как Грудл – в драгоценных камнях.

Он вышел на полянку и увидел, что сверху сияют россыпи драгоценностей.

Грудл не вернулся в пещеру. Он починил Нидлу, построил себе домик на опушке и нанялся каменщиком к здешнему герцогу.

Герцог иногда приглашает гостей, чтобы показать им, вместо плясунов и фокусников, как работает его Главный строитель. А Грудл вечером возвращается домой с заработанной золотой монеткой. Кладет ее в сундук, выточенный им в свободное время из большого камня, усаживается в кресло-качалку возле крыльца и слушает соловьев.

Каждый месяц в полнолуние эльфы танцуют на лужайке ночь напролет. В теплые месяцы при хорошей погоде дело это нехитрое – всего-то и нужно, что заманить накануне стадо ланей на полянку, чтобы они аккуратно вытоптали траву. Площадка для танцев должна быть гладкая – эльфы ростом всего-то с травинку. Лани любят эльфов и делают свою работу с удовольствием. А если какой-нибудь глупый олененок, увлекшись, оставляет на земле лепешку, ему не избежать родительского выговора. Но и это не страшно – вокруг уже собрались жуки-навозники: десять минут, и бальная зала чиста и благоухает.

В дождливую погоду или зимой организовать бал полнолуния куда сложнее: в облаках открывается полоса, через которую полная луна будет видна на всем своем пути, а над площадкой раскидывается невидимый шатер. Так что капли воды и снежинки соскальзывают с него в лес. Поэтому в снежные ночи вокруг лесной прогалины лежат сугробы.

Как раз такую круглую гладкую площадку, вокруг которой кольцом возвышались ровненькие сугробы, увидел мастер-зеркальщик Ганс Бауэр, который забрел глубоко в лес в поисках идеальной рождественской елки для своей молодой жены и двух ребятишек. Ганс был человеком основательным и всегда добивался совершенства. Оттого и искал елку в лесу много часов подряд. Он приметил поляну и сразу понял, кто и для чего ее расчистил. Задумавшись об эльфах и феях, Ганс срубил наконец елочку, которая была не так хороша, как в его воображении, но наверняка лучше, чем у любого другого жителя города Марбурга. Возвращаясь домой, он делал по дороге зарубки и думал, что весной перед полнолунием разыщет эту полянку, спрячется с вечера и увидит танцующих эльфов.

Вернувшись домой и насладившись восторгами своих детей, герр Бауэр попытался стать безупречным мужем и отцом. Он нашел для елки крестовину, установил рождественское дерево в углу столовой. Сделал вид, что не замечает капель пота, вызванных жаром печи, на лице жены и ее немного измятого белого крахмального фартука, слишком громкого голоса Фрицци и развязавшегося шнурка на камзоле у Вилли. Мысль о безупречных эльфах поддерживала его до самой весны, позволяя мириться с несовершенством супруги, детей, соседей, поставщиков, заказчиков и гессенского ландграфа.

В мае накануне полнолуния Ганс Бауэр предупредил жену, что отправляется на два дня по делам в Веймар, а сам двинулся в лес разыскивать полянку эльфов. И что же? Все было как в сказке. Одни эльфы играли на маленьких скрипочках, а другие танцевали и смеялись при лунном свете. Они были совершенны от кончиков башмаков до маленьких корон в золотых кудрях. Гансу не удалось долго прятаться – они быстро обнаружили его. Но были дружелюбны и приветливы. Просили только никому не рассказывать об их встрече и не описывать ее в мемуарах. Под утро каждый подлетел к его лицу попрощаться. «Ты милый человек, – сказали эльфы на прощание. – У вас, людей, громоздкое тело и грубая кожа, волоски растут не только в бровях и ресницах, но даже на руках и в носу. Вы одеваетесь в жесткие одежды, носите тяжелые башмаки и совсем не умеете летать. А все же вы снисходительны друг к другу. У тебя на пальце кольцо, значит, ты женат и любишь свою жену. А мы умеем любить только изящное и нежное. Прощай, Ганс! Мы больше не увидимся – к следующему полнолунию мы найдем себе другую полянку».

Они упорхнули, а Ганс вернулся домой. Внимательно рассмотрел себя в зеркалах, не нашел никаких дефектов и сделал строгий выговор жене за ее плохо отглаженный чепец.

Фрау Берта была самой рассудительной курочкой во всем Мангейме, а может быть, и во всем королевстве Вюртемберг. Даже владетельный герр Питер – красавец и ловелас, обладатель золотого гребешка, владыка курятника и повелитель всего птичьего двора – ценил мнение своей мудрой супруги. Утки, гусыни и индюшки ходили к ней советоваться о воспитании детей, семейных проблемах и тонкостях отношений с соседками. Поэтому она знала все новости как в птичьем, так и в человеческом мире – что поделаешь, гуси болтливы и частенько судачат о том, что их вовсе не касается. И перелетные птицы охотно залетали на Рейн, чтобы расспросить фрау Берту и поделиться с нею заморскими новостями.

Однажды вечером, когда Берта уже пожелала всем спокойной ночи и собиралась взлететь на насест, в курятник вошел паж, разряженный в атлас и бархат, ловко поймал Берту, посадил ее в плетеную корзину и, прикрыв лукошко расшитой шелками салфеткой, куда-то заспешил. «Не на суп ли» – слегка обеспокоилась сонная Берта. Впрочем, пажи не бегают по поручению повара. «Вероятно, на консультацию… И в такое неудобное время!..»

Паж поставил корзинку с курицей на стол и снял накидку. Фрау Берта осмотрелась и увидела, что находится в изящной гостиной богатого замка. На стенах висели оленьи рога и мечи, может быть, только самую чуточку тронутые ржавчиной. На полу раскинулась медвежья шкура. В камине пылала огромная коряга. У стен стояло с десяток дубовых табуретов, и два из них даже были снабжены резной спинкой. В углу высился полный рыцарский доспех, увенчанный шлемом. Все дышало богатством и роскошью. Ясно, что в таком месте гости едят не из глиняных мисок, а из настоящих оловянных.

У стола сидела прекрасная дочь маркграфа Лорелея. Обнаружив себя в зале замка перед лицом его хозяйки, фрау Берта вежливо присела, низко склонив голову, так что совсем скрылась в своем лукошке. Графиня дождалась, чтобы куриная голова показалась из корзинки, и сразу же перешла к делу.

– Видишь ли, Берта, – сказала она. – Отец решил дать мне блестящее образование. Меня научили петь и рисовать, писать готическим шрифтом и исчислять количество сукна, потребного на несколько камзолов, когда портной говорит, сколько ему нужно на один камзол. Кроме того, отец обучил меня основам этики и метафизики. – Лорелея довольно улыбнулась и продолжила: – А теперь я учусь английскому языку. И мой учитель сказал, что отличным подспорьем в овладении языком будет переписка с какой-нибудь английской леди, равной мне по положению и воспитанию. Поэтому я переписываюсь с леди Годивой из Ковентри. Каждый месяц, – графиня провела рукой по ковровой скатерти, – мой гонец с письмом пересекает всю Европу, всходит на корабль, переплывает Ла-Манш и в любую погоду добирается до Ковентри. Там он отдает письмо моей подруге, она исправляет в нем ошибки и пишет мне ответ. Прошел год, и мой английский стал намного лучше. Теперь мои письма возвращаются без помарок. Я хочу отблагодарить свою дорогую подругу, с которой так сблизилась за это время. Скажи мне, мудрая Берта, какой подарок могу я послать высокородной леди Годиве, супруге графа Ковентри, чтобы презент был достоин ее и меня.

Берта задумалась. Она прикрыла глаза и размышляла, иногда слабо вскудахтывая. Лорелея терпеливо ждала. Наконец курица выпорхнула из лукошка, сделала глубокий реверанс и сказала:

– Все знают, ваше сиятельство, что, упражняясь в пении, вы имеете обыкновение располагаться на утесе над Рейном и при этом расчесывать золотым гребнем ваши прекрасные золотые волосы. Привычка эта привела к нескольким несчастным случаям со смертельным исходом для рыбаков, проплывавших мимо. – Фрау Берта потупила очи. – Если вы отправите леди Годиве свой бесценный золотой гребень, этого больше не случится… – Курочка подняла головку, хитро взглянула на графиню и заметила: – С другой стороны, семейные обстоятельства леди Годивы таковы, что она иногда вынуждена проезжать по улицам Ковентри без каких-либо покровов, кроме собственных волос[1]. Расчесав их вашим золотым гребнем, она будет укрыта от чужих взглядов лучше, чем это позволит простая деревянная гребенка. Гребень ваш невелик и не обременит посыльного. Это хороший подарок, как на него ни посмотри.

Восхищенная Лорелея горячо поблагодарила фрау Берту и в знак признательности собственноручно высыпала в ее корзинку целый мешочек конопляного семени.

Устраиваясь спать на своем насесте, Берта с удовольствием думала, как рад будет герр Питер, что теперь остался единственным обладателем золотого гребешка во всем Вюртембергском королевстве.

Домовой попал во Францию по собственному недомыслию. Когда Дунюшку отдали замуж за французского хлыща, он с горя почти потерял рассудок. Потом выпил меду, сколько душа запросила, добавил бражки и понял, что не покинет любимое дитя, которое качал в колыбели. Припомнил, как приглядывал, чтобы на речном бережку песок не попал ей в глазки. Как следил, чтобы каша варилась без комочков, а в молоке чтобы было много жирной пенки. Как выхватывал камушки из-под ее быстрых ножек, чтобы не упала. Как не допускал к детской кровати Лихоманку.

Забросил он, по правде говоря, из-за Дунюшки все свои дела. Усадьба осталась не присмотрена, кони не приласканы, хлеб всходил по одному только умению кухонных девок. Хорошо, если ключница присмотрит. Да и другие дела всякие… Варенье плесневело от его недогляда. Моль в шубах обнаглела. Балясины на крыльце рассохлись, будто и нет за домом никакого надзора…

А коли так, семь бед – один ответ. Пристроил он знакомого домовенка в родной терем, настращал его не лениться и справлять службу по совести, а сам примостился в сундуке с Дуниной периной из лебяжьего пуха, какую она в приданое получила, и поехал с обозом за тридевять земель.

А там за́мок! С башенками и подвалами, с балюстрадами да коридорами, с залами и люстрами по сто свечей для парадных случаев. И вот ведь непонятно: баньки простой во всем замке нет, а потайных ходов аж три; нормальной печи на кухне не построено, а в подвалах бочек с питиями, будто уж нового урожая никогда не будет. Дуня разодета не пойми во что: ребрышки стиснуты прутьями, не вздохнуть ей, бедной…

Обвыкал с трудом. Пока суть да дело, пока по-французски наблатыкался, Дуня состарилась и померла.

Со следующими хозяевами замка Домовой почти и не знался. Жил больше на конюшне. Общался только с замковыми привидениями. Характеры у них были склочные, поганые. Один только трехлетний мальчик, которого злая мачеха утопила в реке, болтал с ним запросто. Остальные спесивились и цедили слова.

На конюшне лошадей было то больше, то меньше. Однажды совсем не стало. Призраки взволновались. Забыв о гордости, рассказали Домовому, что четырнадцатому потомку Дунюшки отрубили голову на площади Свободы. Тут и кладовые опустели до последнего окорока, и в подвалах бочки пересохли.

Домовой совсем заскучал и продремал пару сотен лет, только изредка поглядывая на новых хозяев и новых лошадок.

Да вдруг проснулся – незнакомый барин стоял в дверях конюшни и говорил по-русски грозно:

– Ты гляди у меня! Чтобы кони лоснились! А то и высечь тебя недолго! – Тут он из грозного стал деловитым и спросил: – Или уволишься?

– Да что вы, барин, – замахал руками конюх, – с такойто зарплаты! У меня дочка в Гарварде третью степень делает по математике. Куды ж я уволюсь? А и посеките, коли на то ваша барская воля!

Домовой протер глаза. Он вышел из конюшни – кругом кипело строительство. На кухне сооружали русскую печь. Во дворе ладили баню. В детской няньки тетешкали маленькую девочку. Звали Дуняшей, делали ей «козу рогатую» и между собой говорили, что за́мок новому русскому продавать ни за что не хотели, да уж он купил и рощи, и луга, и кусок Луары, и всех чиновников департамента земельных владений.

Домовой покачал кроватку, поправил лампадку у образов и подумал: когда малышку поведут гулять, надо проследить, чтобы песок у реки не попал ей в глазки.

Флейта и кларнет познакомились на первой репетиции нового оркестра. И сразу сделались неразлучны. Оба – деревянные инструменты из простых семей. Не саксофоны какие… Оба держались поближе к арфе и подальше от контрабасов. Рояль уважали. Дирижера побаивались. С ударными дружбы не водили. Понимали друг друга с полутакта. Да только флейта хотя и деревянный инструмент, а сделана из серебра. И голосок у нее серебряный, и сверкает она позолотой. И как пойдет у них дуэт, так от нее глаз никто не отводит, а теплого, душевного голоса кларнета, почитай, и не слышат. Ему же обидно. Но он вида не подает. Сам тает от ее нежного звука и все заглядывает ей в ноты. В нотах – «до», а флейта играет «ми». И так чудесно получается! Загадочная женская душа…

В антрактах они часто обсуждали одну проблему, которая волновала до слез: оба были натурами музыкальными, творческими, одаренными и даже уникальными, но, пока божественное дыхание не касалось мундштука, мелодия не получалась. Ни единого звука! Ах, как понять, что берется из своей души, а что приходит извне, нашептывается божеством? У каждого из них оно было свое: духа флейты звали Эммой, а духа кларнета – Соломоном.

Несколько месяцев счастье музыкальных инструментов было безмерным. Они достигали в своих дуэтах полного единения, и зал вздыхал легко и глубоко после финального тремоло. А потом у флейты появились подозрения. Кларнет изменился. Не то чтобы он фальшивил, но стал сух и обходился без своих лучших обертонов. Его голос не был больше теплым и искренним. Флейта заставила его объясниться. Случилось ужасное: у него появилась другая.

Теперь он был влюблен в электрическую бритву Соломона. Бритва не была так стройна, не сверкала позолотой, голос у нее был попроще и несколько однообразен. Она была незамысловатая и свойская и не зависела от губ Соломона. Наоборот, она, если была не в духе, пощипывала его, так что он морщился и ойкал. Зато кларнет был единственным инструментом, который она знала. Самым прекрасным, умным и певучим на всем белом свете. Не чета миксеру и пылесосу, с которыми она дружила прежде. «Мне с ней хорошо», – твердо признался кларнет.

Флейта больше не доверяет духовым. Она отдалась своему пюпитру и уверена, что он ей никогда не изменит. Вот кто по-настоящему умеет ценить музыку!

Ванька Жуков, девятилетний мальчик, ученик элитной московской гимназии, сидел в Куршевеле на берегу озера Ла-Розьер с удочкой Shimano Beastmaster DX Feeder и ловил рыбу. Инструктор сидел рядом и показывал, как насаживать червяка на крючок и как забрасывать леску в озеро.

И что вы думаете? Он поймал золотую рыбку!

Рыбке маленький веснушчатый Ванька очень понравился. Отпустить ее он согласился сразу. Но рыбка любила игру по правилам, и Ванька задумался, чего бы ему попросить. Вроде у него и так все есть…

Наконец он заговорил. Робко и с запинками.

– Нельзя ли, – спросил он, – что-нибудь сделать с английским? Я его жутко не люблю. А папа хочет, чтобы у меня были одни пятерки. Английский, говорит, самое важное.

– Не вопрос! – ответила рыбка. – Пятерки по английскому у тебя будут. Но этого тебе мало. Я так сделаю – будешь говорить, как ученик Итона.

– Ну ладно, – вздохнул Ванька. – Спасибо. А нельзя, чтобы вообще без английского? Чтобы по-русски?

– Ты вот что, – сказала рыбка, – сунь меня пока в банку с водой. Я подумаю, что тут можно сделать.

Минут двадцать Ванька ловил окуньков, а рыбка размышляла. Потом она высунулась из банки и сказала, что все обдумала. Такому хорошему мальчику отказа ни в чем не будет.

– Ты, Ванька, мало что понимаешь, а инструктор твой, Петр Алексеич, я вижу, доктор исторических наук. Так я расскажу, что делать буду. А то жалко – никто ведь не узнает! Все будут думать, что так от века было. Слушайте внимательно, Петр Алексеич. Клянусь, вам будет интересно! – И рыбка, сложив плавничок в кулачок, подперла им свою щечку. – Мы сейчас вернемся назад, в девятнадцатый век. И цесаревич Николай Александрович у нас влюбится в Марию Текскую. Он парень видный, воспитанный, нежной души – так что она за него выйдет с охотой. Станет императрицей российской Марией Алексеевной. На ком женится Георг Пятый – не знаю и думать не собираюсь. Мы ее уведем, а он как-нибудь устроится… Виктория Мария Августа Луиза Ольга Паулина Клаудина Агнесса не растеряется… – Рыбка улыбнулась и подмигнула: – И никакой истерички Алисы! Волевая, умная, английского воспитания образованная женщина. Стало быть, никакого Распутина. И Первую мировую войну она не поддержит. В пятнадцатом году огромными усилиями, путем переговоров, приведет Европу к миру. А значит, ни в России, ни в Германии – никакой революции, голода, разрухи. – Золотая рыбка окинула строгим взглядом Ваньку и Петра Алексеича. – В 1936 году, после смерти Николая, новый император Алексей Николаевич соберет Учредительное собрание, и они превратят Россию в конституционную монархию. Закон и право! А в Думе – бурные дискуссии между кадетами, эсерами и социал-демократами. Сам государь, конечно, утверждает своей монаршей властью новоизбранного главу правительства. На нем – право помилования, всякие церемониальные обязанности. Императорский театр, Императорский Московский университет, Императорская академия искусств и Романовская гвардейская летная дивизия… – Рыбка мечтательно воздела глаза к небу, немного помолчала и продолжила: – Войны мировой больше не случится – не довели Германию до нищеты и унижения. Однако в пятидесятые мировые колониальные империи распадутся. И Россия из империи станет содружеством. Балтийские, закавказские и среднеазиатские страны останутся в сфере влияния. Будут пользоваться поддержкой Москвы, посылать детей в российские университеты, учить русский язык и вешать портрет русского царя в государственных учреждениях. А Украина и Белоруссия по родству душ и языков составят с Россией конфедерацию. Наука российская – математика всякая там, физика – будет привлекать ученых из всех стран. Талантливым выпускникам Гарварда будет лестно стажироваться в Ярославском университете. Аспиранты из Кембриджа будут мечтать защитить диссертацию в Новгородском институте теоретической физики. Поработать на адронном коллайдере. Ну вот они-то и будут со школьных лет учить русский. – Золотая рыбка весело посмотрела на мальчика. – А Ванька для лоску пусть учится грузинскому и итальянскому. Ну как? Годится?

Ванька кивнул, очень довольный. А Петр Алексеич ахнул, схватился за сердце и тихо опустился на песок – в обморок.

– Ладно, коли так, – сказала рыбка, – ты меня теперь выпускай в озеро, а потом щелкни пальцами. И больше по-английски тебе не придется выучить ни слова. Прощай, Ванька, ариведерчи!

В некотором царстве, нектаром текущем государстве, в лето не то в то, не то в это жил был царь. Царь сидел на троне и выговаривал царевичу, а царевич стоял в углу и ревел в три ручья.

В соседнем государстве король скакал на игреневом коне и трубил в охотничий рог, а королевич его в это время пировал в захваченном замке и знать не знал, что в его кубок подлито приворотное зелье и принужден он влюбиться в немолодую толстенькую хозяйку замка, одетую по прошлогодней моде и дурно причесанную неопытной камеристкой.

А сапожник с портным день-деньской тачали сапоги да шили кафтаны для царских приближенных, сидя в душной мастерской. И только иногда, когда постельничий уезжал по какой-нибудь государственной надобности, они выходили посидеть на золотом крыльце, подышать свежим воздухом и, не выпуская своих иголок, поболтать и посплетничать.

Царевич был законченным двоечником. Так и не выучил названия столиц сопредельных стран и в какую сторону закручивается буравчик. И было бы его дело плохо, если бы умная баба Бабариха не объяснила царю, что у царевича дислексия и синдром дефицита внимания. И обучать его надо предметно. То есть возить по разным европейским столицам, где он запомнит названия важных городов по именам дворцов, в которых им окажут торжественные приемы. А правило буравчика заучит, глядя, как откупоривают старинные вина.

И дело после этого пошло на лад. Свиту с собой взяли огромную. Ездили целый год и оказались наконец в Бургундии. Там они подзадержались, потому что правило буравчика в тех местах изучалось особенно наглядно. Свита вся перезнакомилась с королевским двором. И всем понравилась печальная толстушка – жена принца-наследника. К этому времени приворотное зелье повыветрилось, и принц жену совершенно разлюбил и откровенно ею пренебрегал.

Тогда ткачиха соткала ей самых модных и нежных тканей, повариха наготовила диетических блюд, от которых принцесса приятно исхудала, сапожник и портной нашили изящных нарядов и туфелек, и вдовый царь влюбился в нее, как юнец.

Вначале король возражал против сыновнего развода, но когда царь сообщил, что замка принцессиного ему даром не надо, – на что ему замок в такой дали, у него и самого теремов не счесть! – то дело сладилось. Царь женился на разведенной королевишне, а царевич выучился охоте, военному делу и разведению винограда. И оказался юношей путным и самостоятельным. Так что царь с царицей на него и нарадоваться не могли.

Тут они отправились в обратный путь и за три месяца вернулись к себе домой. Днем каждый занимался своими важными делами, а вечером все выходили поболтать, сидя на золотом крыльце. Король с королевичем, правда, остались в Бургундии, но часто писали письма, обещали наведаться в гости и посидеть с остальными. Так что золотое крыльцо пришлось на всякий случай расширить и укрепить.

Романы строят писатели. Работают годами, возводят стены, ставят колонны, полируют ниши, режут фризы и лепят капители. Купола, кровли, балюстрады, черепица – все в одиночку, до последнего флюгера. Очень устают…

Стихи расцветают сами в подходящую погоду при полной луне под трели соловья. В маленьком палисадничке поэта. А он только поливает и наблюдает, как распускается бутон. И гадает, что из него получится – хризантема, лилия или анемон. Всего только и делов – срезать аккуратно вовремя и в сборник.

А сказки разбросаны повсюду. Их можно собирать, как светлячков. Кто оказался на правильной полянке – того и сказка. Главное – не зевать и чтобы лукошко было под рукой.

У царя Берендея родилась в добрый час маленькая дочь-царевна. Пока была младенцем – все бы ничего. А чуть у нее молочные зубки выпали – все в тереме забеспокоились. Мамки вообще сон потеряли. А и простые псари да рынды – и те в затылке почесывали. Уж такая девочка росла – на диво! Собой красавица, поет как иволга. Буквицы рисует золотом да киноварью. В горелки – первая. И нравом – что твой ангел небесный.

За кого же ее такую замуж отдавать? Это где же такие королевичи водятся, чтобы ей пришлись ровней? Искать начали, когда царевне было восемь.

И что вы думаете? Нашли! И красавец, и витязь хоть куда. Поет славно, на лире себе тихонько подыгрывает. И семья приличная. Папа – аглицкий король Артур. Мама – королева Гвиневра. Обо всем сговорились. Начали ладить свадьбу.

Тут все Берендеево царство встрепенулось. Это какие же подарки нужно дарить молодым да по такому торжественному случаю? Бояре стали разыскивать резчиков и заказывать ларцы, чтобы наполнить их лалами да яхонтами. Купцы наняли наилучших охотников – набить такого пушного зверя, чтобы шубы жениху и невесте стачать невиданные. Поверху крытые китайскими шелками, а внутри – куницами да соболями бесценными. Из Индии, слышно, слонов отправили в подарок пешим ходом. А у англичан Мерлин, знаменитый волшебник, небось готовит неслыханный подарок – как бы нашим лицом в грязь не ударить…

Для такого обсуждения и собрались тайно главный леший берендеевых лесов, двое водяных, знатные домовые из царских палат, несколько кикимор запечных и болотных, ну и, само собой, Баба-яга. У нее-то для конфиденциальности и собрались. В избушке на курьих ножках. Сама избушка тоже имела право голоса: нет-нет, а чего умного и скажет – не гляди, что без головы.

Для начала придумали вышить скатерть. Поручили Марье-искуснице. Велели, чтобы она все царство Берендеево отразила в соразмерной пропорции. Марья начала было кочевряжиться: мол, откуда ей знать те пропорции, она, мол, сроду из своей деревни не выходила. Где какие горы, где какие моря – слыхом не слыхивала. Тут налетели гуси-лебеди, стали ей рассказывать, где чего. Но Марья с чужих слов не согласилась. Пришлось сажать ее в ступу и устраивать обзорную экскурсию над всем государством. Она и тут привередничала – требовала, чтобы ступа летела пониже: ей, мол, нужно и ручейки досмотреть в подробностях, и флору с фауной зарисовать угольком, и общее представление о климатических условиях впитать накрепко. Насилу управились. Отправилась Марья ткать скатерть да вышивать на ней карту всей страны. Обещалась к утру закончить.

Тут-то самое главное и осталось напридумывать. Ну не подаришь же молодым простую скатерть. Каким бы волшебством ее наделить? Поначалу думали сделать скатерть, чтобы она вовек не пачкалась и в стирке не нуждалась. Да ведь дарят-то всегда чистое и новое. Так что этим никого не удивишь. Была еще мысль, чтобы скатерть появлялась по требованию. Вот был просто дубовый стол, хозяйка пальцами щелк – а на столе уже скатерть невиданной красы. Но и этого показалось мало. Тогда решили, что со второго щелка пусть бы на скатерти появлялись всякие яства да напитки. Тут дело пошло куда веселее. Только и осталось что утвердить меню да название. Назвали, конечно, скатертью-самобранкой. Кушанья стали придумывать наперебой.

Перво-наперво запечная кикимора замесила теста дрожжевого на скорую руку и изжарила на бабьей плите кругленький, толстенький, духовитый, весь в дырочках – как же его, блин, назвать-то? «А вот так, блином, и назовем», – порешило собрание. Леший тут же к блинам меду из колоды выставил, домовые – сметанки свежей, водяной – икорки осетровой, севрюжьей да белужьей. Получилось и ярко, и вкусно, и аппетитно.

Ну дичи, конечно, нажарили: тетеревов там, фазанов с перепелками. Стерлядь, само собой. Ну и пирогов с зайчатиной. Капустки квашеной с брусникой – без этого никак нельзя! Лебедей было поставили, да они жестки оказались и рыбой подванивали, так что лебедей похерили. Зато расстегаев с вязигой придумали ловко. Сами же и умяли. Так что для макета пришлось еще пару десятков сотворить и горяченькими на стол выставить.

Вроде с едой получилось неплохо. Чего бы еще? Тут избушка изощрилась и сотворила кулебяку, да завернутую на четыре угла: с мясом, капустой, грибами да лососинкой. Ну вот! Теперь ни перед каким Мерлином не оплошаем!

С посудой расстаралась Яга – ендовы лаковы, блюда все серебряны, а которые под дичь и стерлядь – так даже и золотые!

Только и осталось придумать, чем запивать. Настоек и водок всяких и придумывать нечего, знай выставляй на стол. А вот легкого питья, чтобы невесте было чего отхлебнуть – тут и запнулись. Не водой же поить красавицу и умницу…

Спасибо, одна русалочка, которую и не звали, а просто позволили примоститься на сундуке, голос подала. Придумала для радостного случая квас делать из ржаной муки и солода. Сей же час и остальные налетели – каких только квасов не наделали: и с пахучими травами, и на меду, и с березовым соком, и с ягодами.

Расставили кувшины да братины – наглядеться не могут. Меню скатерти-самобранки утвердили единогласно.

А Мерлин что ж? Подарил меч-кладенец. Всего и делов-то!

У этой золотой рыбки был сварливый характер. Когда-то она жила в аквариуме, но вечно затевала там всякие склоки. Она запугала гуппи, вуалехвостки демонстративно поворачивались к ней спиной и прикрывались вуалями хвостов, а неонки вообще превратились в группку трепещущих неврастеников.

В конце концов матрос, менявший воду в аквариуме в кают-компании пассажирского лайнера, как бы по рассеянности не посадил ее обратно в вычищенный сверкающий эллипсоид с заманчивыми водорослями, улитками и замками, где ее обреченно ждали другие обитатели, а выплеснул вместе с водой из банки в иллюминатор. На корабле воцарилось умиротворение, а океанские воды обогатились еще одной вздорной персоной.

В море рыбке не понравилось. Тут она была самая маленькая. Акулы и скаты проплывали мимо, не замечая. Спруты ссорились между собой в ее присутствии, а ей не удавалось подлить в огонь их ссоры ни капли масла. Даже старик, который ловил неводом рыбу, достал из сетей несколько сардин и кефалей, а ее небрежно выбросил обратно вместе с тремя барабульками и парой неизвестных мальков.

Однажды ей удалось пристроиться в свиту к одной нереиде, которая носила шлейф из маленьких ярких рыбок, постоянно следовавших за ней в кильватере. Но там золотая рыбка не прижилась: хозяйка дорожила умением своей команды делать поворот «все вдруг», а характер золотоносной особы – не для участия в массовках: она уклонялась от ежедневных тренировок и была уволена сразу по окончании испытательного срока.

На детской площадке маленькие русалочки относились к ней неплохо, но иногда использовали в качестве соски-пустышки, что было одновременно противно, унизительно и даже опасно. Так что она уплыла оттуда, надменно вильнув хвостиком.

Иногда она поднималась вверх по течению рек и однажды случайно познакомилась с добродушной щукой, которая готова была научить ее делать мелкие чудеса по щучьему велению. Но по сравнению с морскими аристократами щука была абсолютной деревенщиной и эстетическим запросам золотой рыбки никак не соответствовала. Так что капризуля покинула старушку, даже не простившись, и вернулась к бесприютности маленькой рыбки, живущей в океане своим умом.

Предприимчивость не оставляла ее, и она то примыкала к какой-нибудь стайке, то, разочаровавшись в ней, следовала прилипалой за большой рыбой, то укрывалась от бурной погоды в китовьей пасти, пробираясь между пластинками китового уса, как между веточками коралловых зарослей. Но занять достойное положение на социальной лестнице не получалось никак.

Тогда золотая рыбка решила присмотреться к морскому дну. Мелькать среди тысяч ярких – бесперспективное занятие. А оказаться изящной, блестящей безделушкой среди песка, камней, ракушек, моллюсков и ржавых якорей – совсем другое дело.

Рыбка с легкостью соблазнила рака-отшельника. Он никогда прежде не вылезал из своей раковины и представления не имел о разнообразии окружающего мира. Она пару раз сверкнула перед ним золотым тельцем, и отшельник погубил свою бессмертную душу. Рак оставил схиму, женился на рыбке и безоговорочно подчинился любым ее капризам и прихотям.

Они жили долго и счастливо и умерли в один день.

Вначале целую вечность Бог не делал ничего. И даже не предполагал, что можно что-нибудь сделать. Потом он соскучился и сотворил небо и землю. И разукрасил их всячески. И рассматривал свою работу с радостью и удовольствием. Ему нравились коралловые рифы и сверкающие россыпи Млечного пути. Он развлекался, разглядывая порхающих колибри в тропических лесах и многоцветье песков в Махтеш Рамон, закаты в Ионическом море, светлячков на лугах Валдайской возвышенности, снежные ущелья Гималаев и одиноких жирафов, отражающихся в водах озера Чад.

Потом Богу захотелось с кем-нибудь перемолвиться, и он создал человека.

– Посмотри, – сказал Он Адаму, – какая красота! Нет, не туда, левее. Солнце встает. Видишь, розовая заря!

– С ума сойти! – ответил Адам. – В жизни не видел ничего подобного!

Они болтали несколько дней, пока Творец не заметил, что Адам глуповат и как собеседник мало чего стоит. Из симпатии к первому товарищу Он создал ему жену и углубился в Свои мысли. Но эти двое стрекотали дни напролет, да и ночью… гм… не спали…

Тогда Господь позвал их, дал в дорожку по яблочку и велел идти куда-нибудь подальше, так чтобы он мог их видеть, но не слышать.

Теперь Всевышний поглядывал на людей, и они частенько Его забавляли. Но не слушал их никогда.

Ему нравились игры в мяч на праздниках у ацтеков. Жертвоприношения Ваалу казались величественными. Новенькие египетские пирамиды были прелестны. На распятого Христа Он только поглядел мельком – людей, подобных ему, было много вокруг. Но оказалось, что зря не обратил должного внимания. История завернулась интереснейшая. В ватиканские дворцы Вездесущий прямо влюбился. И вообще, понастроили люди, понарисовали и понаваяли много такого, что залюбуешься. Некоторые из деток Адама были намного умнее предка.

Господь очень ценил тех, у кого был философский склад ума, и ученых признавал родственными душами. Когда Левенгук закончил свой первый микроскоп, Он наградил его, создав микробов и всяких инфузорий. Приятно было видеть, как взвизгивает от восторга старый голландец, разглядывая их в окуляр. Уильям Гарвей придумал такую изящную теорию, что Вседержитель не устоял и снабдил всех теплокровных большим и малым кругом кровообращения. Математика Господа осчастливила. Глядя на ловкость вычислений Леверье, Он не удержался и сотворил планету Нептун. Ему было не трудно, а Урбену Жану-Жозефу Леверье так приятно. Надо признать, что Он увлекся и стал все больше усложнять мироздание, приводя его в соответствие с новейшими изысканиями физиков. Так что, когда в адронный коллайдер вбухали такую уйму усилий, Всемогущий не раздумывал ни секунды и создал-таки бозон Хиггса.

Не будьте занудами! Творите что-нибудь! Не заставляйте Господа скучать. Мало ли чем это может для нас закончиться?!

У него не было детства. Он родился вполне зрелым и даже бородатым.

Господь вдохнул в него душу, оглядел критически и сказал:

– Вынь палец изо рта! Нехорошо. Ты совсем уже взрослый.

Адам поднял на Создателя блестящие глупые глаза и спросил:

– А что хорошо?

– Не твоего ума дело рассуждать о добре и зле, – отрезал Господь. – Делай, что я говорю, не ошибешься!

И Адам зажил в раю, голый и босый, но на всем готовом.

Через неделю Господу наскучило отвечать Адаму на вопросы, и Он сотворил ему жену. Она тоже была голая и босая, но знала ответы на любой вопрос. Она тараторила еще быстрее и громче, чем Адам. В общем, из них получилась отличная пара. Они завели знакомство со всеми обезьянами и выпросили у Господа право быть повелителями животного мира. Тем более что они одни только и умели разговаривать.

А все же в раю было скучновато. Никто не умирал, но никто и не рождался. Еве хотелось бы поиграть с котятами, повязать им на шейку голубую ленточку, покормить из блюдечка, но не было ни котят, ни ленточек, ни посуды.

Питались они одними фруктами и орехами – ведь не станешь есть сырые баклажаны, а мяса и рыбы для еды еще не было, потому что смерть еще не заглядывала в их новенький мир. И спали Адам и Ева на траве, а хотелось бы на мягкой кровати, под пушистым пледом.

– Знаешь что, – сказала Ева, – пошли отсюда! Мы не можем ждать милостей от природы. Взять их у нее – наша задача!

Господь ужасно обиделся.

– Я дал вам все! – кричал он. – Вы капризные и балованные! Вы не знаете трудностей жизни! Живете как у Христа за пазухой, да еще нос воротите! Вы не ведаете добра и зла, неблагодарные твари!

– Не хотим за пазухой, – холодно отвечала Ева. – Не знаем мы твоего добра и зла, да не больно и нужно. Обойдемся! Зато мы себе дом построим, курочек заведем, рыбки наловим, огонь раздуем, руды накопаем, сковородку отольем. Я себе платьев нашью – еще не знаю из чего, но придумаю, будь спокоен! И детишек нарожаю. Пока не знаю как, но мы уже начали экспериментировать. Ты тут не скучай!

И Адам ушел вслед за женой обживать вселенную. Они сумели сделать все, что наметили: и дома построить, и дороги проложить, и сады развести, и машины создать, и платьев нашить, и даже научились шелковые ленточки повязывать котятам на шейки.

Вот только Добро и Зло так и остались им неведомы. Но по-прежнему – не больно-то и надо!

Однажды давным-давно мы, евреи, все вместе были в гостях в Египте. Нам там было весело. Прошло много времени, а мы так и не сумели вернуться домой. Так и остались в этой стране. Мы жили у чужих людей. Мамы и папы много работали и возвращались поздно. Египетские дети не соглашались с нами играть и дразнили нас «рабами».

Мы хотели вернуться к себе, построить удобные жилища, посадить сады для взрослых и украсить картинками детские сады. И по субботам играть с мамой и папой, братьями и сестрами у своих домов в тени своих деревьев.

Но фараон, так назывался египетский царь, привык, что наши папы работают для него, и не хотел отпускать нас. Тогда наш учитель Моше Рабейну пошел к фараону и сказал, что все мы, большие и маленькие, хотим вернуться к себе на родину. Царь рассердился, приказал евреям оставаться в Египте и строить пирамиды, так что папы теперь возвращались с работы, когда дети уже спали, и не могли с ними ни играть, ни читать им книжки.

Моше Рабейну обиделся и снова пошел к фараону. Он ударил посохом в пол и строго сказал: «Отпусти народ мой!» Его волшебный посох превратился в змею, которая очень напугала царя и его слуг. Они было решили отпустить евреев по домам. Но у фараона был скверный характер: змею поймали и посадили в кувшин, а евреям велели вновь идти на работу. Она стала еще труднее и тяжелее.

Тогда Моше предупредил всех евреев, чтобы собирали вещи и пекли лепешки на дорогу, а сам опять пошел во дворец. Он сказал, что если фараон не отпустит нас, то с ним и с его народом случатся страшные вещи: вода покраснеет – ее будет противно пить, затмится солнце – трудно будет найти дорогу, повсюду (и даже в кухонных шкафах) будут прыгать скользкие зеленые лягушки, прыщи покроют красивые лица египтян, мошки будут жалить их без конца, а на улицах будут греметь громы и сверкать молнии и падать огненный град. Фараон не поверил и только засмеялся. Тогда Моше стукнул об пол своим посохом – и все стало так, как он обещал.

Пока египтяне отмахивались от комаров и мучились с лягушками, мы, евреи, быстро собрали вещи и побежали домой. Люди наши несли на руках младенцев и поддерживали стариков. Дети постарше вели на поводках своих собак и несли в ранцах своих кошек. Мужчины тащили тяжелые мешки с домашними вещами, а женщины – клетки с любимыми птичками и аквариумы с рыбками. Перед собой гнали овец, а быки везли повозки с припасами на длинную дорогу.

Так мы дошли до моря и остановились в растерянности. Солдаты, которых послал фараон, уже гнались за нами на колесницах, а у нас не было ни лодок, ни кораблей, чтобы переплыть море. Тогда Моше ударил в берег посохом – и, о чудо, море перед нами расступилось!

Мы перешли его по сухому дну, а солдаты фараона чуть не захлебнулись, потому что за нами оно снова сомкнулось. Так мы вернулись домой, жуя по дороге сухие лепешки, приготовленные перед уходом, которые сегодня называют мацой.

Фараон сидел под кипарисом и ел индейку с рисом.

Пришел Моисей и сказал:

– Отпусти народ мой!

– Что вдруг? – удивился фараон. – Чем вам плохо?

– Ну, не то что плохо, – сказал Моисей, – а просто надоело. Триста лет на одном месте. Мы этого не любим.

– А куда собрались? – поинтересовался фараон.

– Не знаю… так, на север.

– Что ты, что ты! – сказал фараон. – Там холодно. Вода каменеет, и Нила нет, урожая не дождешься. И потом, у вас здесь дома, хозяйство… По-моему, вы это зря.

– Я теперь и сам думаю, что зря. Но обещал своим. Что уж теперь делать?!

– А ты им скажи, фараон, мол, не отпускает. И живите себе.

– Да, – сказал Моисей, – для нас это выход, но как же ты? У нас ведь все грамотные. Каждый второй – писатель. О тебе такого понапишут – страшно подумать. Через сто лет обрастешь историями, так что нельзя будет и догадаться, что было на самом деле. И непременно каких-нибудь убитых младенцев приплетут. Ты уж мне поверь! Я, вообще-то, и сам писатель.

– Наплевать, – сказал фараон. – Через сто лет я буду лежать вон в той пирамиде, и мне все равно, что здесь обо мне подумают. А без убитых младенцев ни одной красивой легенды не сочинишь. Кстати, о младенцах – сынок мой, кажется, вырастет в большую сволочь. Как только станет фараоном, вам действительно лучше отсюда сваливать. Вы подготовьтесь толком. Чтобы потом не бродить по пустыне сорок лет. Пошли кого-нибудь в Ашкелон, Беэр-Шеву… Хорошие места и недалеко. Пусть они вам оттуда вызов пришлют.

– А история будет прекрасная, – мечтательно сказал Моисей. – Что-нибудь такое особенное… перепелки с неба будут сыпаться.

– Жареные, – подсказал фараон.

И оба засмеялись.

Давным-давно в городе Сузы жил великий царь Ахашверош. Он правил огромной империей, которую населяла уйма народов, говоривших на множестве языков. Были там, конечно, и евреи. И антисемиты, разумеется, отравляли им жизнь тогда, как и теперь. Были у царя огромные разукрашенные дворцы и множество стражников в сверкающих доспехах. Сотни прекрасных прислужниц накрывали ему на стол и стирали его шаровары. Лучшие поэты воспевали самого царя, его дворцы, стражу, прислужниц и шаровары, и всего этого царю казалось не довольно. Он был глуповат и как осложнением от глупости страдал хвастливостью. Поэтому он созвал к себе на пир всех мало-мальски видных людей своей империи и сто восемьдесят дней кормил их наилучшими яствами и поил распрекраснейшими винами. И все эти дни беспрерывно хвастал своим богатством и могуществом. Он показывал гостям, какие златотканые покрывала хранятся в его кладовых и какие драгоценные камни лежат в его сокровищнице. Он демонстрировал картины и статуи, украшавшие его комнаты и сады. И дюжие носильщики таскали туда-сюда мраморных и бронзовых богов и богинь. Царь призвал на пир лучших музыкантов и танцоров империи и дал пирующим насладиться их песнями и плясками. Он велел принести кубки и чаши из золота и самоцветов, ларцы и сундуки из лазурита и слоновой кости, украшенные дивной резьбой и янтарем, привезенным из еще не открытых для туризма северных стран.

Библиотекари разворачивали перед гостями древние свитки, каких не было больше ни у кого на свете, а царские маги поражали собравшихся, извлекая свет из тьмы и звезды из древесных опилок. И вот, все диковинки и чудеса, все сокровища и драгоценности были показаны. Пир еще продолжался, но нечем стало изумлять гостей. Тут бы царю и отправить их по домам. Но он еще не насытился восторгами и велел позвать свою жену, царицу Вашти, чтобы она, сняв покрывало, обнажила перед ними совершенство своего лица.

Царица все эти дни пировала с женами дорогих гостей. Она устала от музыки, множества болтливых женщин и опасалась, что затянувшаяся трапеза может повредить ее фигуре. Поэтому, когда посланник царя передал ей его приглашение, она только рукой махнула и приняла снадобье от головной боли.

Царь был взбешен. Он разогнал гостей, а потом лишил царицу ее титула и выгнал вон из дворца. Будучи человеком недальновидным, он и приближенных имел такого же толка. Они посовещались и решили объявить открытый конкурс на замещение вакантной должности великой царицы. А если конкурс действительно открытый, то победить в нем может любая. Еврейка в том числе. Умные люди это бы поняли и своевременно приняли меры. Царские же евнухи были простодушны и представляли царю всех красавиц без разбора. И победительницей оказалась прекрасная Эсфирь. Как и другие еврейские девушки, она знала на память лучшие стихи эпохи, могла проинтегрировать несложную функцию и помнила даты главных исторических событий начиная с сотворения мира. Короче говоря, она была умна и образованна. Царь с удовольствием уступил ей скучное управление империей. И она навела в ней порядок. В кои-то веки! Да и то, увы, ненадолго…

Господь поджидал Моисея на горе Синай. Тот запаздывал – спешил изо всех сил, но приходилось карабкаться по крутым склонам. Всевышний думал о своем – планировал создать еще одну метагалактику. Чувствовал, что пришло время. Беспокоило Его, что звездной пыли получается многовато. Хотелось бы поменьше. И реликтовое излучение сочилось отовсюду, а Он его вроде бы и не создавал. Кроме того, были еще несколько миллионов обитаемых планет, и за жизнью всех этих цивилизаций следовало приглядывать. На одной только Земле народов расплодилось видимо-невидимо. Но все без Него как-то обходились, а один народец привязался и взывал к Нему лично – и как только узнал о Его существовании?! Некий старичок просто заключил с Ним союз и почему-то в память об этом у всех новорожденных мальчиков своего племени отрезал маленький кусочек кожицы. Теперь приходилось с ними общаться, откликаться на их призывы и даже встретиться с их гугнявым вождем лицом к лицу. Высшие этические принципы Вселенной не позволяли нарушать договор.

Наконец Моисей показался на вершине.

– Господи! – возопил он, – Ты вывел нас из Египта рукой сильной, мышцей простертой!

– Ну да! – согласился Создатель. – Вывел! И что вы теперь хотите?

– Как же? – изумился визитер. – Прошло уже семижды семь дней, шавуот практически. Мы хотим ходить Твоими путями и исполнять Твои законы!

– Ну-у… – замялся Творец, – ведите себя прилично, старайтесь не убивать друг друга зря, не воруйте, с женщинами поаккуратней и имени моего не поминайте всуе – надоели!

– Да что же это, Господи! – взвыл Моисей. – Это ж каждый знает! Даже египтяне! Мы хотим подробностей: что мы обязаны делать для твоего удовольствия, а чего делать нельзя. Мы хотим много-много законов, чтобы всю жизнь изучать их, и горько каяться, и приносить тебе жертвы, если мы их нарушим. Дай нам заповеди! Предписывающие и запрещающие. И пусть предписывающих будет как волос на голове кудрявого ребенка, а запрещающих – как звезд на небе!

– Слишком разошелся! – сухо ответил Бог. – Предписывающих будет как органов в теле, а запрещающих – как дней в году. Хватит вам? Пиши!

– Слава Тебе, Господи! – всхлипнул Моисей и начал записывать.

Он скрипел под диктовку, высунув кончик языка, не поспевая и боясь ошибиться.

Господь диктовал:

– …

241. Построить Храм.

242. Отсылать птицу-мать от гнезда, если хочешь взять яйца или птенцов.

243. Проломить осленку затылок, если хозяин не желает выкупить его.

244. Уподобляться Всевышнему в Его действиях.

245. Не ворожить.

246. Ежедневно убирать золу с жертвенника.

247. Солить каждую жертву.

248. И это… каждый боец должен иметь лопатку. Вот!

Всего 248, как обещал!

Моисей был в священном восторге. Глаза его сверкали. Особенно ему нравились непонятные заповеди про ритуальную нечистоту и про «отсылать птицу-мать от гнезда, если хочешь взять яйца или птенцов». И про затылок осленка тоже было неплохо.

– Теперь запретительные! – потребовал он.

– …

314. Не оправдывать искусителя.

315. Не извлекать выгоду из украшений для идола.

316. Не отстраивать «отторгнутый город».

317. Не вызывать души умерших.

318. Не лжепророчествовать.

319. Не делать татуировку.

320. Не ворожить.

– Это уже было, – заметил Моисей.

Тысячи молний пронзили небо, загрохотал оглушительный гром, и гора Синай скрылась в облаке с глаз еврейского народа, ожидавшего внизу.

– Что-то ты слишком разговорился, – кротко ответил Всесильный. – Я Господь!!! Пиши, что сказано!.. Написал? Ну и вали отсюда. У меня дела!

И Моисей сошел к ожидавшим его. В руке у него был Закон, дарованный Господом своему избранному народу на горе Синай.

Новая наложница царя, Зифа, была очень хороша собой. Давид немного беспокоился – все же он был немолод. Но ее страх и едва сдерживаемые слезы подстегнули его. Он уговаривал, и утешал, и ласкал, так что и сам оказался молодцом, и девочка только раз вскрикнула, а после была податлива и, как умела, отвечала на его ласки. Кажется, из нее получится страстная и манящая женщина.

Когда служанки сменили запятнанную рубашку и постелили чистое полотно, царь думал отослать Зифу, но она была душиста, и молодое гладенькое тело манило. Он повернул ее к себе, подложил правую руку под тонкую девичью шею, а пальцами левой поглаживал глянцевые румяные щечки с ямочками и овальный белоснежный лоб. Девочка от облегчения и радости говорила не умолкая. Давид стал засыпать под ее тихий щебет, но что-то привлекло внимание.

– Ты сказала, что Фамарь сегодня плакала на виду у всех?

– Да, господин, – испуганно пробормотала Зифа. – Рыдала и кричала, что она – царская дочь. Но мне велели зайти в дом, и – у меня ведь нет здесь подруг – никто не рассказал, что случилось.

Давид сел на постели.

– Мне не доложили ни слова. Зачем я кормлю этих дармоедов?! Эй, кто сегодня дежурит?

В дверь заглянул стражник.

– Пошли кого-нибудь за Иоавом! – Царь подумал, поморщился. – Нет, не надо! Пусть придет Элиа! Если спит – разбудите, и пусть явится, как есть.

Он уже задремывал, когда пришел Элиа – советник по деликатным вопросам. Он был заспан и нечесан. Давид даже подумал, что он нарочно всклокочил бороду, чтобы показать, что не медлил ни единого мига. Умный пожилой коротышка, которому не надо было долго объяснять, чего хочет царь. Он выслушал приказ, поклонился и, сказав, что вернется еще до заката, скорым шагом вышел за дверь. Тогда царь наконец улегся, велел наложнице идти к себе и заснул тяжелым беспокойным сном.

За обедом из старших детей был один только Адония. Женщины болтали о слугах, египетских душистых маслах и целебных настойках от болей в спине. Давид барабанил пальцами по столу и почти не ел. Потом спросил:

– Мааха, отчего Авессалом не пришел обедать?

– Утром пошел на охоту, – ответила царица. – Задержался. Солнце за тучами – как ему знать время?

– А Фамарь почему не почтила нас своим присутствием?

– У нее обыкновенное женское… голова болит. Ночью не спала, и нет аппетита.

– Вот как! – И царь швырнул на стол нож, которым резал мясо козленка. – А Амнон где шляется?

– Он нездоров. Ты же навещал его. Еще не совсем оправился, ест в своей комнате, – робко сказала Ахиноама, мать его старшего сына.

Царь допил кубок, резко встал из-за стола, так что обитый позолоченной кожей табурет упал на пол, пнул его ногой и, никого не благословив, вышел из столовой.

В маленьком зале его уже дожидался Элиа. Царь коротко кивнул. Велел советнику сесть на подушку, сам опустился на кушетку и знаком приказал говорить.

– Вчера после обеда Фамарь выскочила босая, растрепанная и в порванной одежде из комнат Амнона. Она рыдала, кричала при слугах и домочадцах, что он ее изнасиловал, и требовала, чтобы Амнон немедленно взял ее в жены. Амнон в это время был болен, лежал уже четыре дня, не выходя из дому. По словам его няньки, он давно уже влюблен в Фамарь. Ни о чем другом думать не мог. Почти не ел, только пил сикеру, пока не слег. Ты сам, великий царь, навещал его – он и вправду недомогал. Ты по его просьбе велел Фамари испечь больному любимые лепешки и покормить его. Нянька клянется, что твой старший сын много раз просил выдать Фамарь за него, но ему отказали.

– Просил? – разъярился Давид. – Кого? Кого мог просить этот мерзавец? Я ее отец! Он мне не сказал ни слова!

– Брат ее, Авессалом, говорил, что Амнон – пьяница, жесток и ненадежен и не годится в мужья. А если Амнон обратится к тебе, царю, то ты услышишь о наследнике много нехорошего. И может быть, лишишь его первородства. Прости, господин, у меня не было времени разузнать, о каких прегрешениях там болтали. – Элиа потупил очи, немного помолчал и продолжил: – Молочный брат Амнона, сын его кормилицы, который был тогда в доме, сообщил, что Фамарь пришла в тонких одеждах и звонких браслетах. Улыбалась ласково и даже прилегла подле больного на его ложе. Амнон был пьян, себя не помнил и овладел девушкой, несмотря на ее сопротивление. Сопротивлялась не понарошку, но где ей устоять против твоего наследника. Сам Амнон на прошлой неделе сказал своему другу, царскому конюшему, что, если не выйдет иначе, он возьмет ее силой. Тогда уж никто не откажется отдать ее, обесчещенную, замуж. Но, прости меня, великий царь, он познал ее, – Элиа понизил голос, – и она оказалась не девицей. В ярости он порвал на ней одежду и за волосы вытащил за дверь – прямо во двор. Она бегала там среди слуг и домочадцев и требовала, чтобы Амнон загладил свой грех и женился на ней. Врач говорит, что у сына твоего теперь горячка, и в бреду он твердит, что соперник его – Авессалом. Но этого, конечно, не может быть: они родные брат и сестра. Закон такого не допускает… Это все, что я узнал. Какие будут приказания, великий царь?

Давид молчал, закрыв лицо руками. Наконец поднял голову.

– Никого из них видеть не хочу. Я уезжаю на охоту. Пусть приготовят все на неделю. Собаки, соколы, ловчие… Из женщин беру только Зифу и ее служанку. А ты помалкивай и пригляди, чтобы и другие много не болтали. Когда вернусь, все должно быть как обычно. Чтобы я об этом деле больше не слышал ни звука! Ступай, выбери в сокровищнице подходящий по твоим заслугам подарок. Скажи хранителю, что я разрешил.

От Талмая, царя Гешура, повелителя, призванного богами властвовать, казнить и миловать, —

Великому царю Израиля Давиду, победителю врагов и покровителю друзей, привет и благословения!

Я почел за честь твою просьбу отдать за тебя одну из своих дочерей. К великой горести всего Гешура, Суния, старшая дочь моя, этим летом упала с лошади и теперь почти не встает с постели. Она была бы тебе прекрасной супругой, но боги наказали мой дом этим несчастьем. Поэтому предлагаю в жены великому царю младшую дочь Мааху – девицу красивую, достигшую взрослости в свои тринадцать лет, статную и кроткого характера. Знаю, что жена твоя будет окружена слугами, но воспитана она как должно, так что умеет прясть и ткать, знает толк в любой домашней работе, а стряпает и печет лучше, чем мой повар, выписанный из Сидона. Она родит царю израильскому много прекрасных сыновей, и приданым ее ты тоже не будешь разочарован.

Я пришлю тебе дочь вместе с приличествующими ей свитой и свадебными подарками в случае, если ты согласен на две мои просьбы. Одна – естественная – договор между нашими царствами о союзничестве и военной помощи при нападении врагов на любого из нас. Полагаю, для того мы и заключаем этот брак. Вторая просьба – к твоему великодушию и известной миру милости. Обещай, что будешь позволять моей дочери и твоим детям от нее раз в год посещать мой дом. Это утолит печаль моей жены, для которой Мааха осталась единственной радостью и утешением преклонных лет.

Писано в шестой год правления.

От Талмая, царя Гешура, повелителя, призванного богами властвовать, казнить и миловать, —

Великому царю Израиля Давиду, победителю врагов и покровителю друзей, привет и благословения!

Великий царь! Я благодарю тебя за великодушие, с которым ты и в этом году позволил Маахе приехать в мой дом вместе с Авессаломом и Фамарь. Это самые прекрасные дети, какие только рождались на земле. Красотой, умом и прелестью обращения могут сравниться только с их отцом. Моя жена забыла о своих недугах, забавляясь с ними, и как будто помолодела. И я сам отложил важнейшие государственные дела, правление, суд и политику, таская их на спине и слушая детский смех и болтовню.

Прими благосклонно караван с подарками, которые посылаю тебе в благодарность за твою милость к моей дочери.

Как Авессалом похож на тебя, Давид!

Писано в четырнадцатый год правления.

От Талмая, царя Гешура, повелителя, призванного богами властвовать, казнить и миловать, —

Великому царю Израиля Давиду, победителю врагов и покровителю друзей, привет и благословения!

Досточтимому зятю, великому царю Давиду со скорбью сообщаю следующее. Сын твой Авессалом, совершивший ужасный проступок против своего отца, царя и Закона и бежавший от твоего суда, прячется у меня в доме. Я бы скрыл это, если бы опасался, что ты потребуешь его жизнь, потому что любовь моя к внуку превышает даже любовь к справедливости и долг союзника. Но я знаю твое сердце – ты не захочешь гибели своего сына, хотя наказать его своим гневом обязан перед Богами, людьми и самим собой. Прости, великий царь! Я не знаю, как тебе доложили обстоятельства этого двойного, даже тройного несчастья. Я пишу то, что рассказал Авессалом.

Несчастный старший сын твой Амнон влюбился в мою внучку, сестру Авессалома, Фамарь. Он занемог (или притворился больным). Врач умолял его что-нибудь съесть, а он отказывался. Когда ты, великий царь, опасаясь за его здоровье, навестил болящего, он сказал тебе, что, может быть, поест, если сестра его Фамарь своими руками приготовит еду у него на глазах и будет ходить за ним и кормить его. Девочка действительно научилась у своей матери Маахи печь исключительно вкусные лепешки, так что ты не удивился такой просьбе, а велел дочери выполнить пожелание ее сводного брата. Повинуясь твоему приказу, она вошла в его дом, а он схватил ее, насильно овладел кроткой застенчивой невинной девочкой, а потом выгнал, полуодетую и рыдающую, на посмеяние челяди и всего двора. Никто не пришел на помощь убитой горем девушке. Амнон не пожелал взять ее в жены, и ты, великий царь, не послушал голоса жены твоей Маахи и не только не принудил Амнона жениться, но и вовсе не наказал его.

Авессалом вскипел от такого злодеяния против своей младшей сестренки, тихой милой девочки, не осознающей свою ослепительную красоту и высокое положение дочери великого царя. Больше года он сомневался и колебался между мыслью о мести и надеждой, что Амнон раскается и женится на обесчещенной девушке, чья красота убывала от стыда и тоски с каждым днем. Он даже позвал Амнона на пир по поводу стрижки овец. Он звал и тебя, мой господин. Если бы ты был там, ничего дурного бы не случилось. Но ты не пришел… Когда старший брат, напившись пьян, стал насмехаться над моей внучкой, Авессалом вскипел и убил его своим мечом на глазах у всех.

Он бежал ко мне в Гешур – свет моих очей, твой сын, унаследовавший твою красоту и лучезарность, твой голос и твою убедительность речей. Я знаю, ты любишь Авессалома и не хочешь его смерти. Я горько оплакиваю твое несчастье – погибшего первенца, обесчещенную дочь и любимого сына, согрешившего перед отцом и лишенного отеческой защиты. Прими милостиво это письмо, искреннее и полное отчаяния. Я не выдам Авессалома, даже если бы ты мне приказал. Но он будет счастлив вернуться и припасть к твоим ногам, когда ты согласишься простить его грех.

Писано в двадцать седьмой год правления.

От Талмая, царя Гешура, повелителя, призванного богами властвовать, казнить и миловать, —

великому царю Израиля Давиду, победителю врагов и покровителю друзей, привет и благословения!

Горе мне, несчастному! Чем прогневал я богов, что они не позволили мне умереть раньше, чем случилось все это? Я мог бы лежать в усыпальнице с предками и не узнать от твоего посланника, что Авессалом, прощенный тобой за прежний проступок, поднял бунт и изгнал тебя, отца и Богом помазанного царя, из твоего священного города Иерусалима. Поверь мне, я не нахожу для него оправдания.

Да ведь если бы только это! Неповиновение отцу и бунт против царя не так ужасают меня, как то, что я узнал сегодня от своего раба, посланного в Иерусалим с письмом, умоляющим Авессалома не множить грехов. Раб мой рассказал, что Авессалом, этот бестолковый мальчишка, наученный мерзкими советниками, вошел к женам своего отца и сотворил богомерзкое на глазах у своей матери. Мне донесли, что советники угрожали оставить его без помощи. «Ты передумаешь, – говорили они, – извинишься, и отец тебя, любимчика, простит. А нас, помогающих в мятеже, умертвит. Если хочешь, чтобы мы были с тобой до конца, соверши и ты непростительное». Они притащили его к твоему дому, напоили допьяна, поощряли и побуждали, и он сделал то, что сделал, на глазах у своей матери.

Великий царь! Я знаю, что мой внук собрал огромное войско и готовится напасть на тебя, оставшегося с немногочисленными верными. Я не могу прислать тебе подкрепления, потому что моя армия теперь сражается с Башаном и в городе остались только стражники. Сожалею, что не могу помочь тебе укротить мятеж. Но знаю также, что ты могучий воин, опытный, неустрашимый и мудрый. И ведомый своим Богом. Поэтому исход войны мне понятен. Умоляю тебя о его жизни – заключи его в тюрьму, обремени цепями, отдай его жену ничтожнейшему из твоих рабов, но не убивай. Не дай мне и моей горестной дочери Маахе пережить Авессалома! Ведь ты и сам любишь его, похожего на тебя как две капли воды. Пощади его! Пощади его!

Писано в тридцать второй год правления.

От Давида, царя Израильского, —

Талмаю, царю Гешура.

Я велел щадить его в бою. Я приказал сохранить ему жизнь и привести ко мне. А свирепый пес Иоав, мой военачальник, своим мечом убил его, беспомощного. Тому есть свидетели. Сын мой Авессалом! Сын мой, сын мой Авессалом! О, кто дал бы мне умереть вместо тебя, Авессалом, сын мой, сын мой!

Цруйе́ казалось, что мать не любила ее. Может, и так. Мать вообще редко что говорила не по делу. Семья большая – всех накормить, обстирать… Да еще каждый год рожать нового младенца! А бывает, выносишь, родишь в муках, вскормишь своим молоком, ночей не спишь, а он только встал на ножки и – простыл: покашлял, поплакал пару дней да и помер. Все труды прахом. А хозяйству нужны пастухи! Больше мужчин при овцах – больше сыра и чаще можно резать ягненка к трапезе. Больше шерсти можно напрясть, больше запасов в кладовках… Остается немного серебра на вино и масло или когда-никогда принести жертву Господу. А девочка?.. Что ж, поможет по хозяйству.

Когда Цруйя́ родила Иоава, мать ее снова была на сносях. Роды прошли тяжело. После них она уже никогда не оправилась. Долго лежала, не вставая, а потом быстро стала старухой. Младенец ее выжил, и Цруйя взяла его себе. Назвала «любимым» – Давидом – и вскормила вместе со своим. Она любила детей – не как ее мать. Смеялась, слушая их лепет; когда кормила – невольно сглатывала сама; и каждую детскую ссадину чувствовала своим телом, будто это она свалилась с дерева во дворе или прищемила палец крышкой ларя в сарае.

Когда дети подросли, оказалось, что Иоав высок, силен и драчлив, а Давид – тонок в кости, ростом маловат, но ловок, в речах боек и поет как соловей. Взрослым Давид нравился, и всегда получал больше фиников и меньше подзатыльников, чем другие дети. Сверстники такого не прощают, и быть бы ему битым, если бы не Иоав. Он с такой яростью бросался на защиту молочного брата, что Давида не решались обижать ни свои, ни чужие.

К пятнадцати годам у Иоава был рост взрослого мужчины, черная борода и неукротимый нрав. Давид тоже вырос, стал отличным пастухом, мог с расстояния в пятьдесят локтей свалить камнем волка, был скор на ногу и неутомим. И удивительно хорош собой.

Во время войны с филистимлянами отец послал Давида отвезти шестерым братьям, находящимся в войске Сауловом, муки, сушеных фиг и чечевицы.

Иоав тоже готовился к сражению – считался взрослым и уверенно владел мечом. Его войско стояло в роще, так что единоборства с Голиафом он не видел и еще много дней не знал, что победителем оказался его дядя, сводный брат и лучший друг – Давид, сын Иессея. На обратном пути в Вифлеем Иоав встретил родственника и от него услышал всю историю. Рассказал матери, что филистимляне ушли обратно в Геф, жизнь Вифлеема не прервется, никто не отберет скот, никого не убьют и не уведут в рабство. И победитель – не великий царь Саул, а ее Давид, маленький братик, которого она вскормила своим молоком.

Иоав вернулся с войны невредимым. На радостях сварили козленка. Пока трое сыновей ели мясную похлебку, Цруйя смотрела на них, подперев голову рукой.

– Вы еще будете ему служить, – сказала она, отвечая своим мыслям, и испугалась, что сыновья обидятся.

Но Иоав только молча кивнул, и она положила ему в миску еще кусок мяса.

Когда Давид стал царем Иудеи, он просил Цруйю перебраться к нему в Хеврон, но она не согласилась. Сказала: «У тебя баб полон дом – я с ними не полажу. Захочется поговорить, приедешь ко мне».

Царь приезжал к ней иногда совсем без свиты или с одним отроком. Иоава поставил начальником над всем войском. А его братьев назначил тысячниками. Говорил Цруйе: «Иоав могуч и предан, но не послушен».

Один раз приехал удрученный, похудевший, с первой сединой в бороде. Цруйя бросилась накрывать на стол, но он велел ей сесть. Она не посмела перечить.

– Сын твой свиреп, сестра, – сказал мрачно. – Убить по приказу царя не колебался ни разу, а вот пощадить по приказу – даже и не думал.

– Ты про что? – спросила Цруйя шепотом.

– Наш племянник, Амесай, то ли предал меня, то ли заколебался. Я велел найти его и привести ко мне. Сын моей сестры… У нее он один, ты же знаешь. И Иоав знал. Нашел, обрадовался, дружески правой рукой взял за бороду, чтобы поцеловать. И поцеловал! А левой ткнул мечом в живот и бросил у дороги подыхать, не озаботившись даже прикончить. И извиняться передо мной не стал. Сказал только: «Я ему не доверял».

Цруйя заплакала.

– Ты же не из-за Амесая так извелся! Я знаю про твое горе. Расскажи, как умер Авессалом.

– Иоав заколол его! Беззащитного, безоружного… Сказал: «Он бунтовщик! Восставшему на царя – смерть». Авессалом! Сын мой! Если бы только я мог с ним поговорить… – Давид внезапно крикнул: – Я ведь приказал не убивать!

– Ты не будешь мстить Иоаву, – сказала Цруйя. – Ты не такой, как он. Своего племянника и молочного брата не тронешь.

– Что я с ним сделаю? – вяло ответил Давид. – Он мой военачальник. Вся армия у него в подчинении.

– У тебя есть и другие отважные. Не он один. Но поклянись, что я не услышу о его гибели.

– Ты не услышишь, – помолчав, сказал Давид.

– Я понимаю, пока я жива, ты его пощадишь. Но мне этого мало. Он играл с тобой и защищал тебя, когда ты был маленький и слабый. Он и теперь защищает тебя. Поклянись своей жизнью.

Давид опустил голову, подумал. Двумя руками оперся о стол, вставая, и сказал:

– Пока я жив, и он жив.

– А после? – закричала Цруйя.

Давид вышел из комнаты.

– После – пусть сам о себе позаботится, – прошептал в дверях, не оборачиваясь.

Нира, Нира, просыпайся уже! Вставай скорей! Сегодня нам разрешили погулять. Даже до рынка дойти! Помоги мне одеться – дай тот хитон с полосками и найди в ларце браслеты с колокольчиками. Руки у меня еще красивые, пусть смотрят. Ну что ты, дурочка! Глаза подводить не надо. Я же не стану на улице снимать покрывало. Хотя, знаешь… приподнять придется. На рынке мы непременно попробуем что-нибудь вкусное… жареную перепелку или голубя и медовых булочек с изюмом. Подведи глаза чуть-чуть, а брови посильнее. И немножко египетского порошка, что дает гладкость лицу. Ну все, хватит, пойдем.

Солдат! Как тебя? Гидеон? Отойди на два шага! Ты не стражник, надзирающий за преступником, а свита царицы! Еще дальше! Мои разговоры со служанкой не для твоих ушей и тем более не для твоего начальника.

Ах, как чудесно выйти на волю! Миндаль цветет – что за прелесть! Я смотрю, поглядываешь на Гидеона. Он ничего… рослый. Влюбилась? Не отрицай. Никто этого не избегнет.

Ты меня сто раз спрашивала, что да как. Не могу я дома про это рассказывать – как знать, кто прислушивается за занавесками и перегородками. А теперь – отчего же? – расскажу.

В доме отца моего, Саула, царя израильского, был мальчик. Красавчик, каких я не видела прежде. Глаза огромные, зеленые. А волосы золотистые, кудрявые. Он не жил у нас, приходил. Сын пастуха из Вифлеема.

Отец был мрачен, гневлив. Иногда мальчика звали поиграть на арфе. Он хорошо играл – певуче, трогательно. Даже отец мой от этой музыки иногда улыбался, а иногда у него выступали слезы. После мальчика кормили на кухне. Слуги старались сберечь для него что-нибудь повкуснее. Мне было лет восемь. Я пряталась за бочками с вином и подглядывала, как он поворачивает голову, а кудряшки разлетаются, и как жмурится от удовольствия. Я завидовала девочке-служанке, с которой он шутил и которую после в благодарность целовал в щеку. Потом он перестал приходить – уж не знаю почему. А мне все снился его голос, и во сне я будто вспоминала те чудные мелодии.

Через шесть лет случилась война с филистимлянами. Мы ждали большой битвы с ужасом. Если бы они победили, мне бы в лучшем случае быть рабыней, а отца моего ожидала позорная смерть. И вдруг прибыл гонец, и все заговорили, зашумели, закричали, что один израильский юноша победил в единоборстве вражеского бойца и филистимляне отступили обратно в Геф. Поверить невозможно – мой зеленоглазый мальчик, мой Давид, оказался тем героем.

Отец принял победителя с почестями. Я увидела его на пиру и обомлела – это был взрослый мужчина. Лицо его сияло красотой, плечи наполнились силой, и голос – не мальчишеский, а глубокий, мягкий. Слова у его песен теперь были, как если бы ангелы небесные их придумали. Потом все служанки и конюхи их распевали.

За царским столом Давид сидел без смущения, был спокоен и весел. Царь спросил, какую награду он хочет за подвиг. Пастух бестрепетно попросил меня в жены.

Все ахнули. Дерзость какая! Саул был вспыльчив, и копье всегда под рукой, даже на пиру. Но он только поглядел на Давида молча и кивнул. Может, не очень любил меня. Или просто потому, что младшая дочь. Я не могла поверить своему счастью. Красивее и желаннее Давида не было мужчины на всем свете. И запах от него был – не могу тебе объяснить какой!

Прежде чем овладеть мной, Давид играл нежные песни, и пел, и успокаивал, и целовал, и ласкал мое тело. Видано ли на свете, чтобы девица не плакала в брачную ночь?! Мне одной Господь дал такое счастье. И мужа храброго, как лев, милого, как ягненок, и заботливого, как нянька царского младенца. Оказалась я тогда в Земле, текущей молоком и медом, как обещал наш учитель Моисей.

Мы прожили так год. Саул, отец мой, стал еще суровее, еще вспыльчивее и подозрительнее. Ему казалось, что слава Давидова превосходит его собственную, что муж мой хочет Израильского престола. Теперь, через сорок лет, я понимаю: старик был прав. А тогда я думала, что он безумен, и все время была настороже. Однажды под вечер я подслушала, как он велел убить Давида, и побежала в нашу спальню, и сплела из покрывал и драпировок веревку, по которой муж спустился из окна, прихватив лишь меч и лепешку. Спрыгнул на землю и побежал. Я смотрела и ждала, что он на секунду замедлит бег и оглянется. Но нет. Он скрылся в роще. Только рубашка осталась раскидана на постели. Я проливала в нее слезы и опасалась, что они смоют его запах.

Отец догадался, кто помог скрыться его врагу, и бил меня плеткой, которой погонял лошадей, а потом отдал другому мужчине. Фалтий, второй муж мой, был человек достойный и честный. Не было у него другой жены, и он любил меня так, что и жизни бы не пожалел, чтобы защитить. Да что мне в его преданности?! Говорил он обычное, скучное и запах имел как любой пахарь или торговец.

Давид за десять лет не прислал мне ни весточки! Сражался и проливал кровь врагов и друзей, женился на многих женщинах, а еще больше взял наложницами. Я каждую ночь во сне протягивала к нему руки и упрекала, а он просил прощения и клялся, что никого не любит так, как меня.

Ну, дальше ты знаешь – он победил своих врагов, стал царем в Иудее и построил царский дом в Хевроне. Вот тогда он вспомнил Мелхолу и потребовал вернуть ему жену.

Давай пройдемся до рынка – я проголодалась. По дороге расскажу еще немного про любовь.

Итак, отцовские слуги пришли в наш дом, взяли меня из рук Фалтия, посадили на мула и повезли к Давиду, а Фалтий шел следом, и плакал, и умолял, и причитал, пока его не прогнали.

Давид, прекрасный, гордый и величавый, принял меня как царицу, вошел ко мне и спал со мной. Волосы его были еще кудрявы, хоть и не золотились, а запах – запах от груди его – сводил меня с ума, как в девичестве. Он любил меня, но у него было еще девять жен и наложниц без счета… А потом он полюбил Вирсавию. Так что со временем царь стал навещать меня два-три раза в год, а я старилась и уже не могла родить ему детей. Но я каждую ночь ждала, что он придет, а каждое утро верила, что столкнусь с ним во дворе или на кухне, что он улыбнется мне за обедом, спросит о моем здоровье, подаст гроздь винограда, и я коснусь его руки.

Потом восстал на отца сын его Авессалом. Подумать только, я уже жила в доме Давидовом, когда Авессалом родился. Я носила его на руках и подбрасывала на колене. И вот на моих глазах он вырос и восстал против отца. Давид был отважен и неутомим на бранном поле. Ловок, силен и непобедим. Но случалось, на него нападал необъяснимый и неодолимый страх. И в тот раз как услышал царь, что Авессалом и весь Израиль поднялись на него, то бежал из своего города Иерусалима и забрал всех мужчин, слуг и горожан, все войско и конницу. А дом свой охранять поручил нам – женам и наложницам. Ни одну не взял с собой. Ни меня, ни Вирсавию. Сыновей наших забрал, а дочерей и служанок оставил.

Тебе было тогда лет десять – ты еще не жила с нами, а творилось в Иерусалиме ужасное. Неслыханное злодейство: царский сын вошел к женам отца своего. И отроки его надругались над служанками. Вывели нас во двор, и люди смотрели через забор и с городской стены. Авессалом брал жен своего отца. Старух обошел, конечно, а тех, кто помоложе, не миновал. Подстегивал себя вином и сикерой и показывал слугам, как он могуч и скольких женщин может осквернить за день. Мать его, Мааха, стонала и кричала, видя беззакония, что творит ее сын, а ему, пьяному, это было как одобрение.

Купи мне в этой лавке лазурной ткани на рубашку и вон те маленькие сандалии. Красивые. Пойдем теперь в духан, где съестное. Я уже все рассказала тебе о великой любви. Осталось совсем чуть-чуть. Пока дойдем, успею.

Войну Давиду Авессалом, конечно, проиграл. И был убит Иоавом. А потом отец его рыдал и вопил: «Авессалом, сын мой! Сын мой!» Иные говорят, что перед народом придуривался, а я думаю, может, и правда скорбел. Он не такой, как другие, и любовь его не такая, как у других. А может, и для виду… Один Господь читает в его сердце.

Вернулся царь в Иерусалим и для нас, его женщин, велел построить отдельный дом. Не видела я с того дня лица его, не слышала голоса и не обоняла запаха, без которого жизнь потеряла цвет и вкус. Выходим мы из дома только изредка, и по особому разрешению начальника стражи. Живем. Забавляемся с птичками в клетках, шьем золотом, хвастаемся украшениями. Ни в чем не знаем недостатка. По велению царя до самой смерти будем жить как вдовы. Знаешь, что такое «как вдовы»? Это значит – без надежды.

А он царствует. Завел новых наложниц, воюет, пишет дивные песни о любви к Творцу. У меня писец подкуплен серебром – записывает. «И открылись источники моря, обнажились основания вселенной от грозного гласа Господа, от дуновения гнева Его…»

Говорю тебе, Нира, Господь ему все спустит. Или припомнит потом? Он ведь тоже переменчив: сегодня любит, а завтра… Ох, душа не на месте…

Я помню Саула с детства. Он был совсем маленьким – только и мог что загнать козленка в хлев. А я тогда уже доставал из колодца ведро и мог донести его до поилки, почти не расплескав. Наши отцы были братьями, и они выстроили свои дома по соседству. Саул был единственным сыном моего дяди Киса. Ни одна из его жен не родила больше мальчика. Оттого все с ним носились, и всякая шалость и непослушание сходили ему с рук. Мать и другие жены отца очень беспокоились, как бы он не заболел. Вечно поили какими-то целебными отварами и вешали на него амулеты, обереги и талисманы. Отцы наши были богаты, но я рубил дрова и лепил кирпичи для пристроек, как все домашние, а он только и делал, что упражнялся с мечом и луком. Правду сказать, учился он лучше меня. Писал не хуже нашего учителя и отлично знал Закон.

К совершеннолетию он был выше меня на три пальца, а красотой превосходил всех людей, каких я встречал. И был храбрым воином – на поле боя не боялся никого. А дома страшился простуды, поноса, предательства, сглаза и дурных примет. Он бы прожил счастливую долгую жизнь, полную красивых женщин и удачных детей, радости от хорошего урожая и уважения соседей и соратников, и упокоился бы на кладбище предков, если бы не попался на глаза этому безумцу Самуилу. Да простит мне Бог, если он и вправду был пророком.

Самуил увидел Саула на сходке и сказал, что мой родич будет царем израильским. Не тысячником, не начальником войска, не судьей – а царем! Сроду не было у нас никаких царей! И зачем такому народу, у которого есть Бог, иметь еще и царя? Но прозорливец Самуил сказал, что народ желает и Господь велит, и через малое время Саул, как теленок на заклание, пошел на царство. Я был при нем и видел, как губит его, сводит с ума и подтачивает здоровье ответственность перед Богом и народом. Со временем он лишился сна, стал пить вино, не разбавляя, и боялся теперь еще и измены. Он больше не доверял женам и опасался собственных сыновей! У нищего калеки судьба приятнее – он надеется на лучшее. А царь израильский каждый день ждал беды и предательства.

Самуил вился вокруг него и плел свои непонятные сети. Являлся вдруг нежданно из пустыни и гневно обличал – за что? почему? Кто знал, как царь должен поступить, чтобы удостоиться похвалы? А перед битвой – решающей битвой с филистимлянами – он вообще не явился заклать жертву. Филистимляне разбили шатры и точили мечи на виду у наших, и пировали, и пели победные песни, поносящие нашего Бога и царя. А израильские воины, видя, что битву начать нельзя, стали разбредаться. Тогда Саул, как советовали все мы, его близкие, сам принес жертву Господу, заклав множество безупречных быков и баранов. Как только помощники возложили их на алтарь для всесожжения, так и явился тот, с всклокоченной бородой и бровями, как у совы. И тут же прилюдно стал проклинать царя и пророчествовать, что Господь заберет у Саула царство и отдаст другому – отчего, дескать, не дождался меня, священника и пророка Божьего.

То сражение мы выиграли, но после него Саул совсем тронулся рассудком. К тому же ему донесли, что на царство израильское тайно помазан его зять. Нет человека прекраснее, справедливее и мудрее, чем наш теперешний царь Давид. Господь по заслугам поставил его над нами. Но отчего не после смерти Саула? Интригами Самуила эти двое стали врагами, вместо того чтобы вместе воевать против общего врага.

Грех желать смерти человеку, тем более левиту, тем более пророку. Этот грех на мне, и я за него отвечу. Когда услышал я, что Самуил умер, то поверил, что Саул снова будет пророчествовать, как бывало. Поднимется над врагами, помирится с сыновьями и зятем и станет, как в молодости, величественен и милостив. Но Самуил и за гробом не оставил его душу. Дух Самуилов явился, как при жизни, яростный, непримиримый и неуязвимый, и сообщил, что в нынешней битве царь будет убит вместе с сыновьями, а войско израилево – разгромлено. Не знаю, такова ли была воля Божия, но если полководец смирился с поражением, ничего другого его не ожидает.

Со дня смерти моего родича Саула прошло пять лет. Царь Давид – милостивый и могучий правитель, победитель врагов Израиля, светоч мудрости и справедливости. Он кротко ходит перед Господом одними лишь путями правды и милосердия. Благословен Господь, даровавший нам такого властителя. А из дома Саулова остался, пожалуй, один я. Остальные мужчины, старые, молодые и почти мальчики, волей Божьей и стараниями Иоава отправились вслед за прежним царем.

Да и я, если эту рукопись разыщут и прочтут, недолго задержусь на этом свете. А все же я написал ее в надежде, что когда-нибудь потом в истории прозвучит мой тихий голос, повествующий правду о Самуиле, погубившем моего двоюродного брата – смелого и красивого человека, единственного сына Киса из колена Беньяминова.

Управителю царского дома, господину моему Елихорефу, сыну Сифы. Шошана, служанка, прибегала вечером. С ее слов по повелению твоему записано писцом Симоном:

«В субботу после полудня госпожа моя Вирсавия приказала позвать ее сына Соломона и пеняла ему на то, что накануне на пиру у царя он пил неразбавленное вино и финиковую сикеру, так что наутро был нездоров и отослал учителя. Соломон отвечал, что царь для того и устраивает пиры одних только мужчин, чтобы они ели и пили, сколь велит душа, не одергиваемые матерями и женами. В таком собрании разбавлять вино – только возбуждать насмешки.

Царица, разгорячась, отвечала, что сын ее не так мудр, как воображает о себе. Что вино глумливо, а сикера буйна. Потому у приближенных царя в напитках растворяется страх, и они болтают то, что в трезвом виде держали бы в тайне. Соломон рассмеялся и сказал, что действительно, говорили многое странное, чему поверить нельзя.

Госпожа меня отослала, но я принялась перекладывать шалфеем ее одежды в сундуках и из-за занавесок почти все слышала.

Соломон поведал, что Авесса, брат Иоава, командующего войском Давидовым, бахвалясь своими военными подвигами, рассказал ему на ухо про первого мужа Вирсавии, будто он не просто погиб в сражении, а военачальник приказал Авессе отступиться от него, когда он будет в гуще битвы. Соратники со стыдом оставили его одного, и враги зарубили Урию Хеттеянина. Царица заплакала и кликнула меня.

Я пришла – она сидела на полу, закрыв лицо руками, Соломона уже не было. Я хотела усадить госпожу на подушки и принести ей отвар мяты с душицей, но она сказала, что не будет ни есть, ни пить, послала меня принести пепла из очага, посыпала им голову, разодрала свои одежды и сидела так до ночи. Ночью царица разбудила меня и велела привести в ее покои Иоава, сына Цруйи. Я умоляла не посылать меня в воинский стан в темноте, но она пригрозила страшными наказаниями, и я пошла. Иоав встал с постели и следовал за мной в покои Вирсавии. Там он поднял все занавеси, так что мне негде было укрыться, и их разговора я не слышала».

После этих слов служанка убежала, сказав, что царица дожидается.

Управителю царского дома, господину моему Елихорефу, сыну Сифы. Со слов служанки Шошаны записано рабом твоим Симоном, писцом:

«Во второй день недели царь прислал справиться о здоровье госпожи, потому что она не пришла к обеду. Вирсавия не велела впускать посланного, и я отослала его без ответа. После обеда царь сам пришел в покои царицы. Она не встала и не приветствовала супруга. Даже не повернула к нему свое лицо. Царь больше обеспокоился, чем разгневался:

– Шошана, что с твоей госпожой? – спросил он меня.

Я растерялась.

– Не знаю, владыка, она так сидит уже два дня. Не ест горячего и пьет только воду. Боюсь, что захворает.

– Кто навещал тебя, Вирсавия? – обратился царь к жене.

Она не отвечала.

Царь обернулся ко мне. Я сказала:

– Врач приходил по моей просьбе.

Он смотрел сурово. Я испугалась:

– Еще заходила утром Мелхола.

Царь смотрел на меня, и я видела в лице его гнев.

– Соломон был в субботу.

– Еще!

Слезы сами побежали из глаз, я не могла укрыться от его ярости и призналась:

– Иоав…

Царь жестом выгнал меня из комнаты, и я снова смогла дышать.

Они ссорились внутри. Она кричала:

– Ты приказал! Он был настоящим мужчиной – храбрым и преданным тебе, а ты написал… Не спорь! Я видела твое письмо Иоаву.

Господин отвечал тихим голосом, не слышно было что.

Она причитала:

– Я виновата, ужасно виновата, но лучше бы он убил меня за измену, чем ты его – ни за что!

Потом она воскликнула:

– Тебе Бог доверил народ израилев, а ты что сделал с вернейшим из своих людей? Ужасный грех, такого Бог не простит!

А царь возразил:

– Урия – не из моих людей, он – хеттеянин. У них другие боги. Они язычники и чужеземцы.

Царица еще что-то говорила, но я не поняла слов, потому что и владыка наш был в гневе и заглушал ее голос своим.

Потом царь закричал на нее:

– Я тебя, простолюдинку, приблизил к себе, предпочел царским дочерям Мелхоле и Маахе, тебе мало?

И она сказала:

– Мало!

Наверное, царь ее ударил, потому что она вскрикнула, следом разбился кувшин. Давид швырнул на землю арфу, что висела на стене. Потом ходил очень быстро по комнате – я слышала шаги. А госпожа рыдала.

И тут Царь произнес:

– А если я сделаю Соломона своим наследником вперед Амнона, Авессалома и Адонии, будет достаточно?

И Вирсавия ответила:

– Да.

Владыка остался с царицей и возлег с ней, хотя она была растрепана, в разодранных одеждах и третий день без умащений и благовоний».

Прости меня, господин мой! То, что Шошана говорила дальше, я писать отказывался, но она сказала, что пойдет к царскому дееписателю Иосафату, и я осмелился. Уж лучше ты прочтешь ее дерзости, нежели царский приближенный. Она сказала:

«Господин мой, Елихореф. Я обещала доносить тебе, о чем говорят в доме слуги и гости царицы, а теперь получилось, что я подслушивала речи самого повелителя. Это тяжкое преступление. Если меня будут допрашивать, я не сумею скрыть, по чьему приказу подслушивала тайны царя израильского. Было бы хорошо, если бы меня выдали замуж и отпустили из царского дома. И я надеюсь, господин, на приданое мое ты не поскупишься».

Ушла неторопливо.

На женской половине царского дома не было непривлекательных женщин. Поварихи, служанки и няньки отбирались статные, гладкие, чтобы на них приятно было взглянуть. А жены царские, даже когда уже были не юны и отяжелели от родов, – кто ни увидит, сразу поймет: «царица!»

А все же Авигея выделялась.

Всех других выбирал царь, и только одна она сама выбрала Давида. Все сама. Мужу-дураку даже объяснять не стала: сама отобрала в кладовых провизию, сама помогала навьючивать и пошла со слугами и мулами, чтобы лично передать провиант. А как увидела его – так повела плечом, так склонила голову, что черные кудри вырвались из-под повязки и рассыпались чуть не до колен. Тут уж сам Давид онемел. А потом попросил ее сразу не уезжать, а прежде счесть мешки и кувшины. Она задержалась да и стала в тот же день его женой. Не наложницей, а по полному ритуалу и с положенными благословениями.

Сына своего от Авигеи Давид любил и жалел. На мальчика не было никакой надежды: разумеется, речь не шла об унаследовании престола – у него были старшие братья. Однако отец понимал: этот ребенок не станет ни военачальником, ни управляющим областью, ни советником у царского престола. Другие сыновья были бойче, сильнее и смелее Далуйи. У него случались припадки, он мало ел, редко играл с детьми на воздухе, был слаб и неловок. Давиду вспоминалось, что он и сам в раннем детстве был таким же хрупким и беззащитным. Царь тревожился об этом малыше и боялся его потерять.

По слову властелина врач навещал Далуйю каждый день. Мальчик страдал судорогами. Снадобья, которые ему давал целитель, помогали. Приступы стали реже и не такими злыми. Врача звали Акил. Его привезли из Египта только несколько лет назад, но он уже прекрасно изучил лекарственные растения Ханаана, и речь у него была правильная и красивая, хотя и с чужим выговором. Царь позволял ему заказывать травы и минералы из других стран, и в караванах с юга всегда был сундучок для Акила-египтянина.

Он приходил утром. Далуйя любил его. Египтянин наклонялся, и царевич обнимал его худые плечи и целовал смуглую щеку. Потом служанка подавала прохладное питье, а Авигея рассказывала, как прошла ночь.

У ребенка были головные боли. Когда они казались терпимыми, мальчик поглаживал амулет, полученный от врача, и повторял заклинание на египетском, которому его научил Акил. Но если боль была сильной, посылали за Акилом, и он приносил из своего дома темную настойку, скупо отмеривал ее каплями, добавлял немножко теплого козьего молока и давал только из своих рук. Акил и Авигея сидели на ложе царевича и смотрели на бледное лицо на подушке, с которого постепенно сходило выражение страдания. Глаза больного медленно закрывались, и он засыпал. Акил не спешил уходить, желая убедиться, что сон крепкий и спокойный. Царица приказывала подать вина и сладостей. Они беседовали.

Обыкновенно Авигея расспрашивала о Египте, и Акил рассказывал о фараоне, о своем отце и о свитках из храма Озириса, в которых написано про болезни и здоровье. Однажды царица сказала:

– Может быть, и ты хочешь что-нибудь спросить? Я знаю, женщины в царском доме болтают о моем первом муже, Навале. Ведь ты не веришь этим глупостям?

– Женщины говорят, что муж твой был скуп и не хотел ничего дать людям Давидовым, отчего царь рассердился и готов был всех поразить своим мечом. А ты была проницательна и щедра и спасла всю семью.

Авигея тихо засмеялась:

– Давид тогда царем не был. Это все Мелхола, – добавила она. – Ей хочется, чтобы Давид после того, как оставил ее, выглядел разбойником, обирающим мирных земледельцев. Небось, и про «мочащихся к стене» говорила?

– Говорила, – ухмыльнулся Акил.

– На самом деле у Давида была армия. Небольшая, но организованная. С отличной выучкой и дисциплиной. Они защищали Галилею от аморреев и филистимлян. А снабжали их местные жители – каждый месяц новая община. В месяце Зив была очередь Кармеля. И мой жирный, боязливый и богатый муж, разумеется, не посмел бы возразить даже писком. Неуважение свое он проявил невольно – только от трусости. Ослов навьючили всем, чем положено, но идти с погонщиками Навал не решился, а позволил мне. Я тогда была хороша лицом и статью. А кого я видела вокруг? Мужа – слюнявого рохлю – и немытых слуг его. Давид был красив и мужественен, как никто другой на всей земле. И на меня он посмотрел так, что у меня вырвалось: «Если хочешь, я останусь с тобой!»

– Ты и сейчас самая красивая женщина царского дома, – посмел перебить Акил.

Авигея кивнула.

– Оттого Мелхола и выдумывает каждый раз что-нибудь новое. Раньше говорила, что я филистимлянка. – Царица засмеялась. – Ну так вот! Давид послал Иоава, сына своей сестры, передать Навалу, чтобы сегодня не ждал меня и не тревожился. Иоав вернулся через пару часов и сказал, что Навал внезапно умер. Удар! Что же удивительного? Давид в тот же вечер взял меня в жены, и ночь я провела в его шатре. На мне нет греха – вдова может выйти замуж. И на Давиде нет. Я слышала, что он сказал посыльному. Но Господь ведает, отчего умер Навал. И Давид догадался – обнял Иоава и поцеловал. – Авигея вздохнула. – А Бог судит за намерения души. Наказал меня строго – я семь лет была бесплодна, а потом родила Далуйю. Знаешь, каково это бесплодной женщине среди матерей царевичей? Срам похуже, чем если ветер сорвет головную повязку или задерет юбки. – Царица опустила глаза, взяла в свою левую ладонь правую кисть и стала в задумчивости крутить кольцо на безымянном пальце. – И Давид наказан – смотрит на муки ребенка и понимает, что малыш терпит из-за отца… Теперь ступай, врач. – Авигея стянула драгоценность с пальца и протянула ее Акилу. – Возьми это кольцо в благодарность. Господь мерит наши грехи на точных весах – вот прислал тебя из Египта, чтобы утишить страдания невинного. – Она погладила Далуйю по голове.

– Если проснется ночью, – предупредил ее лекарь, – полезно погулять с ним в саду. Пусть подышит прохладным воздухом, полюбуется луной.

Он низко поклонился и вышел из покоев Авигеи. Оглянулся, нет ли кого. Сохрани Озирис! Такие секреты опаснее для здоровья, чем ядовитые грибы.

Характер у повитухи был скверный. Дело свое она знала хорошо, плату брала немалую, а доброго слова от нее сроду не слышала ни служанка, ни царская наложница. Но ребенок ей понравился. Обсушив его тонким полотном, перевязав шнурком пуповину и обрезав ее острым ножом, она поднесла младенца к окну, полюбовалась ладным тельцем и розовым личиком и сказала роженице: «Первенец твой был не жилец – я тебе сразу говорила. А этот крепенький. Славный мальчуган. Не избалуйте только».

Избаловали, конечно. Да и как иначе? Ребенок красивый, кудрявый, смышленый. Никого не боялся, никогда не плакал. Говорить начал очень рано, да так складно. Не только мать и остальные женщины царского дома любили его, но и старшие братья – прыщавые надменные подростки – были рады взять его на руки, подкинуть в воздух и насладиться детским восторженным визгом. Когда малышу исполнилось три года, по обычаю остригли кудри, но и с короткими волосами он был очарователен. И никаких капризов! Если мама-царица говорила, что садиться на боевого отцовского жеребца нельзя, то мальчишке тут же приводили малорослого смирного жеребенка, и конюх с нянькой водили лошадку под уздцы шагом, а то и легкой рысцой, если дитя хотело.

Ему не преграждали дорогу к отцу, даже когда царь принимал важных послов или проводил военный совет. И сам главный Давидов военачальник Иоав, племянник царя, у которого, по общему мнению, вообще не было сердца, поднимал Соломона на руки и целовал розовые щечки. А маленький паршивец – единственный из всех людей – обнимал его за шею, прижимался и чмокал в заросшую буйным волосом скулу.

Учитель младшего царского сына был от него в восторге. В десять лет ребенок мог не задумываясь рассчитать плату для троих работников, каждый из которых спилил и обтесал восемнадцать деревьев. Писал прекрасным почерком без ошибок не только на глиняной дощечке, но и на папирусе чернилами, и помнил почти дословно все заветы Моисеевы. Пока догорал светильник, определявший длительность урока, он успевал, кроме всего заданного, еще и нарисовать птичку, засунувшую изогнутый клювик в чашечку цветка, или даже самого учителя, задремавшего на солнышке. И учитель этот, вместо того чтобы выбранить негодника, только улыбался, растроганный ловкостью маленькой руки.

К двенадцати годам Соломон понял, что мать ненавидит царицу Мелхолу, а другие царские жены завидуют Вирсавии, которой было позволено входить к Давиду в любое время по ее желанию. Подросток с грустью догадался, что стал взрослым и ему открыта подлинная жизнь, в которой горечи и досады куда больше, чем радости и веселья. Он теперь ясно видел недостатки в характерах братьев, а все же был привязан к ним, и беду, случившуюся с Фамарью, переживал очень тяжело. Но настоящее горе свалилось на мальчика, когда погиб Амнон.

Они были близки. Амнон научил его плавать в маленьком водохранилище, вырытом по приказу царя. И именно он повел Соломона к банщице Адине, и та, немолодая, волосатая, с обвисшими грудями и животом, за медную монетку без стыда разделась и показала мальчику, что у женщины между ногами и как именно происходит соитие. А когда он, возбудившись речами и наготой, сумел проникнуть в ее лоно, флегматичная банщица изумилась и восхитилась, вернула монету и сказала, что для нее честь пробудить первое желание великого царевича. Разумеется, он снял с шеи медальон, стоивший в тысячу раз больше монетки, и отдал банщице. Амнон смеялся…

И Авессалом был ему другом и покровителем. Убив Амнона, он бежал, и Соломон тосковал по нему, а в особенности огорчался, что запрещалось даже упоминать его имя. Он часто навещал его несчастную мать Мааху и таскал для нее у своей матери украшения и притирания – Вирсавия покупала их и получала в подарок без счета, так что никогда бы не заметила, что чего-то не хватает. Мааха рассказывала о своих детях, и пятнадцатилетний мальчик умел утешить и успокоить несчастную женщину. Через пару лет царь простил Авессалома, но прежняя дружба не успела вернуться: скоро Авессалом собрал войско, выступил против отца и был убит.

Теперь Соломон догадался, что унаследует трон Давидов. Единственный старший брат Адония был нерасторопен, глуп и ленив. Соломон, уже вполне взрослый, занятый в большой политике, управлении и суде, мало виделся с ним, но симпатизировал бедолаге. Как можно было не жалеть этого неудачника? Заику, которого даже собственные жены в грош не ставили? Но не на престол же израильский его сажать?

Отец короновал Соломона еще при жизни. Два года они были соправителями, а потом великий царь опочил и оставил ему важные поручения: построить Храм, украсить Город и кое-что другое из политики.

По смерти отца Соломон почувствовал себя одиноким. У него теперь было множество женщин – жены, наложницы, служанки. Но все льстивые и корыстные. Двое любимых братьев умерли. Третьего – Адонию – пришлось казнить: он вдруг принялся намекать, что имеет право на престол. Попросил в жены юную вдову Давидову. Вел себя глупо и неосторожно. Сам виноват.

Из близких остались мать и двоюродный брат – старый Иоав. Мама стала тощей подозрительной старухой, капризной и сварливой. Соломон, нагруженный огромным строительством, поставками, расчетами, проектами, был слишком занят и приказал допускать к нему Вирсавию не чаще чем раз в неделю. А Иоав жил где-то у себя, в земле Веньяминовой, и в Иерусалиме не показывался.

Однако царь долга своего не забывал. Давид своей рукой начертал свиток – в нем все важные дела, которые надлежало завершить. Даже велел Соломону прочесть вслух, чтобы не осталось чего-нибудь недоговоренного.

Поэтому правитель приказал Иоава разыскать и привезти ко двору. Но повидаться с ним не пожелал. Только вспомнил мельком, как целовал в детстве бородатого великана, прочел для памяти последний в списке отцовский наказ: «Не отпустить седины его мирно в преисподнюю», – позвал начальника стражи, распорядился о деталях и поставил против этой строки птичку.

На сегодня важных дел не осталось, и Соломон велел подавать ужин.

Открылась старая рана на бедре. Жар, лихорадка, боль в опухшем пульсирующем шраме, ломота по всему телу. Если бы он еще жил в Иерусалиме, солдаты привели бы лекаря, чтобы вскрыл гнойник острым ножом. Травник наложил бы на рану мазь и поил бы лечебными настоями и отварами. Нашлись бы люди, подающие бульон и меняющие повязки. Но с тех пор, как Давид состарился и перестал замечать Иоава (то ли гневался, то ли просто не узнавал от старческого помутнения рассудка), старый генерал решил вернуться на родину, в землю Веньяминову.

Лет с пяти он бросался на защиту, не раздумывая, если ему казалось, что Давида может забодать бык, или мальчишки побьют его, или он упадет в колодец. Однажды убил камнем соседскую собаку, которая намеревалась укусить Давида. И потом, если чувствовал, что родичу грозит опасность, терял рассудок от ярости и совершал то, о чем после иногда жалел. А теперь царь с ним не говорит и к себе не допускает. Тогда что толку торчать в Городе? Да и просыпаться утром вроде незачем…

Поклажу навьючили на двух мулов – все остальное, что нажил за сорок лет, показалось ненужным. Двое отроков, им лично взятых в плен, служили погонщиками. А сам он отправился в путь на коне, опоясанный мечом, но на первой же стоянке продал коня хозяину хлева, в котором они ночевали, а взамен взял смирного осла. Еще два дня добирались, и даже на медлительном осле Иоава растрясло так, что рана воспалилась. Пока слуги приводили в порядок материнский дом и конюшню, чинили ворот у колодца и очаг во дворе под навесом, он еще держался, отдавал распоряжения и сам налаживал хозяйство. Но на третий день после прибытия лихорадка и боли усилились. Он слег.

Знахарку привели только через несколько суток – рабы его говорили на ханаанейском, и местные их не понимали. Наконец они почти насильно притащили старуху. Иоав посулил ей серебряную монету в конце месяца, если благодаря ее заботам доживет до новолунья. Медные деньги на хозяйство она брала из сундучка, варила бульон из ягнятины, обмывала рану, принесла амулет и на ночь давала маковый отвар. Он не умер к новолунью, но и не выздоровел.

Вспоминал мать, братьев, Давида – брата матери, вскормленного ее молоком. Думал о других родственниках – огромная была семья. И что теперь? Никто их не помнит. Будто у Иессея был только один сын, Давид, ставший царем Израилевым. Остальные погибли в битвах, умерли от старости и болезней, и они, и дети их забыты всеми. Да разве он жалеет о них? Амессая, двоюродного брата, сам же и убил. Ведь Давид велел только найти и привести его. А Иоав сразу понял, что родич – предатель: переметнулся к врагу царскому Авессалому. Приведешь его к царю – начнутся разговоры, воспоминания, того и гляди, что отпустит, и враг ускользнет. Иоав заколол племянника матери мечом при дороге и пошел дальше. По делам.

И Авессалома, другого своего двоюродного брата – жалкого, застрявшего в лесу, беспомощного, молившего отвести его к отцу, – заколол без колебаний. Давид добрый, его легко растрогать, он простит, а потом мятеж опять поднимет голову.

И Авенира убил, родственника царя Саула, о котором Давид потом плакал, и корил своего преданного генерала. И Урию Хеттеянина. Вот кого было жаль – этот царю не изменял, жизни своей за него не щадил. Красивая жена не всякому на пользу. Так же обошелся и с толстяком, мужем Авигеи. И еще этот мальчишка, идумеянин. Лет десяти. И меча-то поднять не смог…

Месяц за месяцем проводил Иоав на постели своей. Слабея, мучаясь болями и бессонницей. Дошел слух, что Давид умер и погребен. Плакал о нем Иоав как о брате своем, и о брате своей матери, и о своем царе, и о друге, и о повелителе, которому не было и не будет равных. Царем теперь стал Соломон. Красивый был мальчик. Но служить ему Иоав бы не стал, даже если здоровье вернется. Нет в нем искры божьей.

День за днем, ночь за ночью лежал Иоав, слабый и безвольный. А потом в дом зашли четверо опоясанных мечами. И как отыскали?

– Вставай, Иоав, – сказал старший. – Приказано доставить тебя в Иерусалим.

– Я болен, – прошептал старик.

Ему стало страшно. Прежде ярость вытесняла страх. Но ярости в нем больше не было.

– Вставай, военачальник, – повторил сотник. – Болен или не болен, велено привезти. Сам знаешь – приказ.

– Убить должен? – спросил шепотом пересохшими губами.

– Нет, – ответил сотник почти сочувственно. – Только привезти в Иерусалим.

Его посадили на осла и вывели за ворота. Больной заваливался на бок – они с досадой остановились и привязали надежно. Теперь он лежал животом вниз, щекой на ослиной шее. То дремал, то стонал. На привале, когда его положили в траву на спину и боль отпустила, он подумал: «А может, Соломону нужен мой совет? Почему обязательно убить?» Но рассудок, который временами возвращался, шепнул: «У молодого царя молодые советчики. На что я им? Унизительно надеяться на милость. Вся надежда моя на Господа. Может, не доеду до Иерусалима…»

Своих похорон Елена Абрамовна почти не видела. Обычай хоронить сразу же в день смерти не позволял опомниться ни близким родственникам, ни самому новопреставленному. Как наступила смерть и даже от чего, она не помнила – ее это не интересовало. Занятно было чувство полной свободы: ничего не болит, никто не ожидает и нет никаких препятствий. На шиве[2] она появилась пару раз – сын был небрит и всклокочен, у дочки мигрень… И то и другое соответствовало обычаю, но видеть это было неприятно. Она заглянула еще разок в последний день – послушала болтовню соседок и сотрудников: все говорили, что Елена Абрамовна была прекрасным человеком и замечательным инженером. Племянник, жевавший бутерброд, машинально стряхнул крошки с бороды и сказал: «Она была умницей». Остальные вежливо согласились.

Елена побродила по дому, мимолетно пожалела детей, которым надо будет освободить квартиру от ее вещей – выбросить тысячи книг и десятки альбомов со старыми фотографиями. Она уже и сама не помнила, кто эти худосочные мальчики и полногрудые дамы с накрашенными губами, снимки которых заполняли фолианты, доставшиеся от родителей. А теперь-то и ее собственному детству не осталось свидетелей. «Сожгут, наверное, – не в мусор же выбрасывать», – сочувственно подумала она. Сочувствие далось с трудом. В новом ее свободном состоянии мир живых оказался нечетким, размытым и неинтересным, как неинтересна студенту парковая уточка, на которой он так любил качаться в три года. Однако плач годовалой внучки привлек внимание Елены Абрамовны. Она взглянула через стену и с негодованием, даже с яростью увидела двух небольших чертиков, которые наскакивали на девочку, теребили, щипали и дергали за волосы. Елена Абрамовна схватила обоих за шкирки и встряхнула так, что они завизжали от боли и ужаса. С неожиданной для себя властностью она приказала: «Ребенка не трогать! Охрану к ней! Еще раз увижу – уничтожу!» Чертик, что поменьше, не смел пикнуть. Висел в ее руке, зажмурившись. Тот, что побольше, лепетал: «Мы не знали… никогда… и другим скажу…» Она разжала пальцы – они мгновенно исчезли.

Теперь надо было научиться распознавать свои желания. Вся жизнь ушла на то, чтобы затушевывать и игнорировать их, оставляя из сотен два-три доступных. Сосредоточившись, она поняла, что хочет в Рим. На форум, в Храм Весты.

Чуть поблуждав между несколькими центрами притяжения, она оказалась на ступеньках у входа. Лена, конечно, видела развалины. Те, у кого есть пять органов чувств, могут, пройдя за цепочку, ограждающую памятник, эти руины пощупать. Но у покойницы то ли органов чувств прибавилось, то ли открылся особый дар – еще яснее, чем имеющиеся, она видела недостающие колонны, круглую мраморную стену и великолепный фриз. Лена медленно взошла по белым ступеням. Внутри в очаге пылал огонь. Одна молоденькая весталка добавляла в пламя что-то ароматическое, другая, с золотистыми волосами под легким покрывалом, протирала тряпочкой барельеф тяжелой двери.

– Разве Храм не закрыт? – спросила Лена.

Девушки оказались улыбчивыми и дружелюбными. Молоденькая ответила:

– Когда наш огонь не горит – Рим умирает. Так что мы открыли святилище заново. Уже тысячу лет работаем сверхурочно.

Вторая добавила:

– Посмотри, какой город! Он ведь того стоит?!

– Стоит, конечно, – подтвердила Елена Абрамовна. – А можно и мне немножко? Мне очень хочется.

Весталки переглянулись.

– У нас строгие правила, – сказала светловолосая, неловко перебирая тряпку. – Надо быть девственницей и все такое… Для духов это, конечно, не так существенно. Мы видим, что ты очень значительное лицо. Может, для тебя сделали бы исключение. Однако надо быть патрицианкой. Я, например, Корнелия, а она – Марцелла.

Младшая вторила:

– Прости, но надо быть римлянкой или хотя бы сабинянкой. Иудеи к культу не допущены. Тут сама Веста ничего не изменит.

Лена понуро спустилась по ступеням. Правила есть правила. Ничего не поделаешь… Она прошлась по Корсо, немного погуляла в Трасте́вере. Из окон квартир выглядывали и почтительно кланялись лары[3]. Это было приятно. Заглянула в Пантеон – понежилась в солнечном луче, падающем через купол. Потом поднялась на Палатин – там было тихо и пусто. То есть шумели и суетились туристы и экскурсоводы, но их Лена почти не замечала. Поговорить было не с кем. Только genius loci дремал на ухоженной лужайке под старой пинией. Он проснулся, когда Лена проходила мимо, и они немного поболтали.

– А скажи, голубчик, как получилось, что в том мире я была простым инженером – проектировала дороги и мосты, а в этом у меня влияние и высокий статус?

– Закон мироздания, – пожал плечами гений. – Простые добрые люди становятся пенатами в домах у своих внуков. Такие, как ты, обретают свободу и власть над мелочевкой. А иные делаются демонами или ангелами-хранителями. Кто чего заслуживает…

– Ладно, пойду, – засобиралась Елена Абрамовна. Хочу заглянуть в Иерусалимский храм. Небось и там жертвенник не остывает – больно похорошел Иерусалим за последние сто лет. И повидаться с некоторыми очень хочется. Я их найду?

– Запросто, – ответил гений. – Как нашла весталок и меня. Ты вот что, – он немного смутился, – как соскучишься, приходи на Палатин. Я отсюда не двигаюсь – положение обязывает. А повидаться с тобой буду рад. Я тут уже три тысячи лет. Так что рассказать могу много интересного. Заглядывай! – и снова улегся на траву.

– Кажется, я понравилась ему, – подумала Лена. – Интересно, как я выгляжу. Хотя и неинтересно.

Она взлетела в римское небо, подремала на роскошном пушистом перистом облаке, проснувшись, пощекотала несколько игривых, как котята, зефиров и поняла, что яркая счастливая жизнь впереди. Все будет так, как она захочет. А хотеть она научится…

Катя умерла дома. Болела долго, ходила по врачам, принимала всякие лекарства. А умерла неожиданно быстро. Повезло – метастаз очень удачно попал в ствол мозга. Суету вокруг тела она не видела – была ошарашена и как в тумане. Но на похоронах вполне очнулась. На кладбище собралось много народу. Большинство разговаривали о своих делах, некоторые плакали. Ни то ни другое Катю не взволновало.

– И что теперь? – спросила она.

– Хотите это обсудить? – прозвучал мягкий доброжелательный голос.

И оказалось, что она не на пыльном неприбранном кладбище, где суетливые ветерки таскали по бетонным дорожкам окурки и головки засохших цветов, а в небольшом приятном помещении с книжными полками, ореховыми креслами, обитыми светлой замшей, и конторкой красного дерева, за которой, впрочем, никто не стоял. Собеседник сидел в кресле напротив Кати. Был он высок ростом, немолод и исключительно привлекателен.

– Меня зовут Креон. – Говорящий вежливо привстал. – Вы умная женщина, Катя, понимаете, конечно, что никаких страшных судов не бывает. Так, легенды. Однако свобода выбора у человека есть, и выбор определяет жизнь и до, и после. Если вы выбрали трамвай, то ни за что не окажетесь в автобусе. Это не наказание, конечно, и не награда. Просто закон мироздания.

Они помолчали. Кате было приятно в этой комнате. Она нисколько не волновалась, но Креон замолчал, а ей хотелось, чтобы он говорил.

– И что же я выбрала? – спросила она.

– Да, – улыбнулся Креон, – тут есть нюанс. Правила интуитивно понятны, но не в деталях. Ясно, что откровенное злодейство загробного счастья не принесет. А если ты Альберт Швейцер, то твои возможности будут безграничны. Но для простых людей, не совершивших каких-то особенных деяний, выбор, который они делают повседневно, не вполне отчетливо проецируется на будущую жизнь. Тут есть проблема, и я над ней размышляю. Как бы то ни было, Катя, вы всегда делали удачный выбор и теперь опять можете выбирать. Хотите снова родиться? Здоровым младенцем в благополучной семье? Еще семьдесят-восемьдесят лет жизни? А?

– Да нет, – вслух подумала Катя. – Опять ангины – влюбленности – экзамены – роды – ангины у детей… Если есть выбор, то этого не надо.

– Конечно-конечно, – почтительно сказал Креон, – как вам будет угодно. Тогда, может быть, хотите повидать тех, с кем вам было хорошо? Бабушку, школьных подруг, мальчиков, которые за вами ухаживали? Вернуть юношескую беззаботность, несвершившиеся романы?

– Нет, – решительно ответила Катя. – Это не подойдет. Я, знаете ли, замужем. Когда мой муж присоединится к нам, ему не понравятся мои новые романы.

– Может быть, вы хотите принять на себя охранительные функции? Ну помните, детишки во ржи, над пропастью? Или как я?..

– Да, попозже, буду рада. А пока, если это возможно, нельзя ли мне пожить в книгах? Побыть белошвейкой из Тура Мари Мишон, а потом Эммой Вудхаус, Пенелопой, жеманницей Роксаной, тихоней Отикубо, леди Уиндермир, Машей Мироновой, Хармианой и Аксиньей. А еще темой гобоя из скрипичного концерта Брамса и виолончелью у Дворжака…

– Замечательно! – восхитился Креон. – Разумеется, вам будет дана полная свобода в рамках выбранных вами образов.

– А скажите, Креон, когда я покину эти романы и концерты, что там останется? То, что написал автор, или то, что произошло из-за моего присутствия?

Креон глубоко задумался.

– Точно не знаю, – медленно проговорил он. – Но с интересом почитаю «Одиссею», когда вы из нее вернетесь. А уж Брамса послушаю прямо с трепетом. До свиданья, Катя! Мы с вами увидимся еще много-много раз. Мне это будет приятно.

Из своего прошлого Ванька отчетливо помнил только детство. Небольшой поселок, где они жили, маму, первую учительницу. Кстати, и звали его тогда не Ванькой, а Сережей. После жизнь помчалась очень торопливо: он уехал учиться в огромный город, а потом и вообще события стали громоздиться друг на друга, так что очнулся он только во время своих похорон, да и то не совсем. Все-таки смерть была фактом шокирующим и невыносимым. Поэтому на похоронах он плохо ориентировался. Но обставлено все было с неимоверной пышностью: военный оркестр, генералы какие-то и целая гора венков с надписями. И кладбище замечательное – ухоженное и уютное.

«Кем же это я был? – задумался Ванька. – Неужели маршалом? Или даже министром, может быть… Или…»

Постепенно провожающие в последний путь разошлись. Исчез священник со своими помощниками; печатая шаг, ушел почетный караул; рассосались телекамеры; уводимая под руки, удалилась вдова, не вызвавшая у новопреставленного никаких особенных чувств-воспоминаний. Он остался один и с удовольствием прилег передохнуть в тишине на цветущем бархатном газоне соседней могилы. Внезапно его схватили за шиворот, и он почувствовал себя беспомощно барахтающимся в могучих руках. Огромный свирепый дворник говорил другому: «Ты ж посмотри на эту тварь! Пристроился здесь, как у себя дома. Ты что думаешь, – он обратился к Ваньке, – если твое тело похоронили среди достойных, то и душонка твоя ничтожная может здесь обретаться? Мы с Нафанаилом триста лет прислуживали шишиге запечной, пока нам позволили на этом месте сторожами обосноваться. А ты разлегся тут, как хозяин. А ну пшел вон!» И он пнул Ваньку так, что тот пушечным ядром вылетел за ограду на площадь, проскочил асфальтовую мостовую и еще с метр пролетел вглубь земли. Остановился он среди плотной влажной глины и, перепуганный, не посмел из нее выбираться сразу.

Было темно, вокруг копошились какие-то скользкие создания – и живые, которые на Ваньку внимания не обращали, и духи – какие-то мерзкие хрипучие твари. Приободрившись, Ванька понял, что им разрешено еще гораздо меньше, чем ему. Что-то такое страшное сотворили они при жизни, что и выбраться из могилы не позволяется. А Ванька мог. Хоть и был он слабенький и росточком не больше кошки, но света Божьего не лишен. Он выкарабкался на мостовую и попробовал взлететь. Однако летучести в нем не обнаружилось ни малейшей. Только пешком, шаг за шагом. И хоть сквозь деревья, стены и прохожих он проникал без труда, но ходить вынужден был по земле или (с опаской) по воде.

Прослонявшись пару недель по разным задворкам, потому что с центральных улиц или парков его гнали безжалостно то метлой, а то и смазным сапогом, Ванька получил вызов в контору. Начальственный голос, прозвучавший внутри, приказал ему прибыть ко вторнику в Кировский военкомат. К шести утра.

Он двинулся немедленно. Пробирался через какие-то чуланы, по замусоренным дворам и заброшенным стройкам. Улицы перебегал стремглав, чтобы не заметили. На мостовых и тротуарах появляться ему не разрешалось. Прибыл на место запыхавшись и в изнеможении точно в срок и обнаружил длинную очередь из таких же мелких безобразных душонок, как и он сам. В очереди протомился около месяца. Порядка не было никакого: кто побойчее – протискивался вперед, терпеливые молчали до поры, а потом затевали безобразные склоки, в которых вся очередь перепутывалась и после долго восстанавливалась, всякий занимал место как придется и как кому повезет. Ваньке не повезло ни разу. Он и не надеялся. Радовался только, что есть-пить не хочется и по нужде отходить не приходится.

Наконец пришла его очередь. За столом сидел начальник в майорской форме. Ванька, хоть и был при жизни не меньше чем маршалом, а оробел ужасно.

– Паскудную жизнь прожил ты, Ванька, – сказал майор. – Я бы и говорить с тобой не стал, но учительница твоя просила. Ну так вот – объясняю, а потом можешь задать один вопрос: все, что каждый делает при жизни, отражается после смерти в тысячах зеркал; и судьба его – в этих отражениях. Вот ты выучил в первом классе стишок на радость Марье Васильевне, поэтому я тебе объясняю, как все устроено. А мог бы остаться в тумане. Так бы и бродил вечность в бессмыслице. Никакого суда тут нет. Сам ты себе выстроил жизнь и там и тут, пока бессовестно помыкал людьми и по их головам пробирался на вершину. Фокус в том, что на вершине этой никто не задерживается. Скатываться с нее придется всякому, но при жизни об этом никто не знает. И ты не знал. По здешним меркам, ты чуть поважнее крысы. Ступай, Ванька. Существуй! Имеешь право на один вопрос.

– А это мне навсегда? – замирая, спросил Ванька.

– Не знаю, – хмуро ответил майор. – Следующий!

Поль очнулся в толпе. Причем он даже не стоял, а как будто висел среди других, не касаясь их и не опираясь на землю. Ужасно плакал какой-то мужчина. Поль подобрался поближе и, не веря своим глазам, увидел, что в голос рыдает его отец. Папа был совершенно не похож на себя, кажется, он даже не понимал, кто стоит вокруг. Перед ним была яма, в которую опускали гроб, и папа кричал страшным голосом: «Павлик! Павлик, не уходи!»

«Это мои похороны, – понял Поль. – А мамы нет. Ну да! Наверное, ей совсем плохо. В больницу забрали…»

Ему было нестерпимо жалко родителей и даже маленького зловредного Димку, который вцепился в папину куртку и плакал, заливаясь слезами и соплями. Раньше Димка нюни не распускал. Только кричал обидное, когда они дрались, и норовил пнуть в ногу каблуком. Теперь Поль будто в первый раз увидел, какой он маленький и беззащитный. Соседка подошла и вытерла ему лицо салфеткой. А он только головой мотнул…

«Как же это я умер?» – задумался Поль. И вспомнил!

Папа за лень и грубость велел ему весь новогодний праздник сидеть дома и учить английский. И мама сказала: «Правильно! Ты стал совершенно невозможным. Мы тебя вовремя не наказывали – и вот результат!» Он прямо у них на глазах достал из холодильника бутылку «Абсолюта», отхлебнул большой глоток из горлышка – выпил бы и больше, но водка была жутко противная, – схватил в прихожей куртку и ключи от машины и выскочил на улицу. Мама и папа выбежали следом, но он уже сидел в машине, и ключ уже торчал в зажигании. Поль никогда прежде не водил, но чувствовал, что может. И даже по заснеженной дороге. Они думают, что он мальчишка! Сейчас, сейчас они поймут, что он взрослый мужчина и обращаться с ним надо как со взрослым.

Павлик ехал на дачу – всего-то шестнадцать километров за МКАД – и по дороге остывал. Думал, что у мамы больное сердце и надо будет с дачи позвонить и извиниться. Но задремал за рулем и во что-то врезался. Было очень больно и совсем невозможно дышать, но недолго.

Поль больше не мог смотреть на папу и Димку и двинулся куда-то вглубь кладбища. Оно было огромным, и летел он быстро, так что шум похорон вскоре затих и Поль остался один. Надвигались сумерки, на погосте было пустынно. Впрочем, на уютной деревянной скамеечке сидел пожилой господин. Поль даже мысленно не мог сказать про него «дядька», или «старикан», или «мужик». Одет он был странновато, но красиво. Обе руки опирались на ручку трости, а на голове была странной формы шляпа. Он поманил Поля к себе и показал, что мальчик может сесть рядом на скамейку.

– Меня зовут Креон, – объяснил он. – Я поджидаю тебя. Ты ведь Павлик Соколов? Я буду звать тебя Полем, раз тебе так больше нравится. А ты не стесняясь называй меня по имени. – Господин в задумчивости перенес левую руку на колено, а правой стал выводить тростью какие-то знаки на земле. – Ты уже догадался, что умер, Поль? Новое для тебя то, что жизнь не заканчивается смертью. Когда живой проезжает на красный свет, он знает, что может сбить пешехода, или попасть в аварию, покалечить кого-нибудь и стать инвалидом, или лишиться водительских прав за нарушение правил. Но он не знает, что последствия его поступков закладывают фундамент, на котором строится его будущая жизнь. Та, что после смерти. – Креон перевел внимательный взгляд с «иероглифов» на лицо Поля. – Как шарик непременно скатится с горки, так каждый осмысленный поступок при жизни повлияет на то, кем ты станешь в этом мире. Ты понял меня?

– Я сделал ужасное! – пробормотал Павлик. – Я без спросу взял машину, разбил ее, сам погиб, маму довел до больницы. Папа совершенно на себя не похож, и даже Димка ревет белугой. Любил меня, что ли? Я не замечал… Что теперь со мной будет?

– Во-первых, – сказал Креон, – ты решил позвонить с дачи и попросить прощения. А во-вторых, ты еще не человек, а подросток. Так что судьбы своей будущей не свил. Пойдем, нас ждут. Я пригласил несколько особ поговорить о тебе.

Креон положил ему на плечо руку в тонкой перчатке, и Поль увидел, что сидит на диване в замечательно привлекательной комнате: два высоких стрельчатых окна, выходящих в сад, шкафы с заманчивыми книгами, несколько кресел, письменный стол без компьютера, но с роскошным чернильным прибором, как в Эрмитаже. На стенах – картины, которые Поль с удовольствием рассмотрел бы подробнее, если бы не был смертельно напуган. Креон молчал. В креслах сидели два человека – они негромко переговаривались между собой. Через некоторое время в дверь постучали, и вошел еще один – пожилой, но решительный, подвижный, в черной одежде и башмаках с пряжками.

– Простите за опоздание, – он отвесил общий поклон, приподнял фалды своего сюртука и уселся в свободное кресло.

– Ничего-ничего, – любезно ответил Креон, – господин Лейбниц вообще отказался уделить нам частицу своей вечности. Но, мне кажется, дело того стоит. Этот мальчик не совсем понятен мне. Я вижу, что в нем горит огонек, но не могу разобрать, какой именно. Что скажете, господин Гайдн? Он из ваших?

– О, нет, – ответил, подумав, пожилой. Он был носат, голову его покрывал парик с буклями. – Я не нахожу в нем ничего особенного. Желаю здравствовать!

Он поклонился и неторопливо удалился.

– Спасибо, Йозеф, – сказал Креон ему в спину.

– А вы, господин Вермеер? Каково ваше мнение?

Молодой человек в большом бархатном берете неторопливо поднялся с кресла, подошел к Полю, вскочившему с дивана, поднял, коснувшись подбородка двумя пальцами, его лицо, пристально посмотрел в глаза. Затем вернулся на свое место. Поль сел – дрожащие ноги плохо держали.

– Что же, – начал Вермеер. – У мальчика отличное чувство цвета. Его можно научить – он станет художником, прекрасным копиистом и тонким ценителем живописи… Если пожелает, может навещать меня в мастерской. Но он не Рубенс…

– Я не мог ошибиться, – мягко заметил Креон. – Огонек горит. Я вижу его так же ясно, как ваш кружевной воротник, который вызывает мое восхищение, Ян. Благодарю за консультацию.

– Всегда к вашим услугам. – Вермеер уселся в кресле поудобнее и приятно улыбнулся.

– Остались только вы, месье Лагранж. Что скажете о нашем госте?

– Скажите, месье, – обратился Лагранж к мальчику, не вставая с кресла. – Знакомо ли вам понятие «функция»?

– Да, – осторожно ответил Поль. – Мы учили. Это когда одно зависит так, что ничто на свете не может помешать, от другого. Но не так, как настроение зависит от погоды, а очень прочно.

– Продолжайте, – кивнул учитель.

– Иногда мы выдумываем такую зависимость, а иногда она существует в мире, и мы только обнаруживаем ее. – Поль оживился. – И ее можно узнать, если понять, как правильно записать то, что существует.

– А скажите, юноша, – спросил Лагранж, – отчего, по-вашему, одно зависит от другого?

– Я думаю, это игра, – твердо ответил Павлик. – Между нами и Богом.

– А математика, – вкрадчиво продолжил экзаменатор, – это…

– Это мы пытаемся понять правила игры! – торжествующе закончил Павлик.

– Мальчик ужасно невежественен, – строго сказал Лагранж, обернувшись к Креону. – В его возрасте можно было уже знать, что такое дифференциальные уравнения и как с ними обращаются. Но вы правы – огонек горит. Целый костер! Он из аристократов нашего племени. Пусть приходит. Я дам ему книжку – она его заворожит.

– Это значит, я все время буду заниматься математикой? – голос Павлика задрожал. Всю вечность – одной математикой???

Все трое дружно засмеялись, а Вермеер даже промокнул слезы, выступившие от смеха, кружевным платком.

– Нет-нет! – ответил Креон. – Будешь делать только то, что сам захочешь: скейтборд, например, или на гитаре играть… или подводные экскурсии на коралловые рифы. Все можно, стоит тебе захотеть. Просто мы теперь точно знаем, чего ты захочешь.

Антонио Агостиньо умер от рака. Он был настоящим марксистом, что бы ни говорили его враги, поэтому не ожидал после смерти ничего. Хотя он так и не очнулся по окончании длинной операции в Кремлевской больнице, душа его долгие месяцы скучала в морге, не решаясь отчего-то удаляться от холодильника. Потом она порезвилась в облаках, сопровождая самолет с замечательно красивым полированным гробом красного дерева. И только по завершении торжественной церемонии упокоения первого президента Анголы, Команданте, Освободителя, Героя Революции и отца ангольского народа в мавзолее столицы Луанды почувствовала, что свободна и может удрать из-под крышки гроба от опостылевшего, небрежно набальзамированного тела, очков, водруженных на переносицу покойного, его вечной ручки в кармане пиджака и двусмысленной улыбки, искривившей рот.

Первым, с кем он встретился в том мире, которого не ожидал, был Нито Алвиш. Отчего-то босой и в драной рубашке, он подступил к Антонио так близко, что их носы дотрагивались друг до друга, и спросил фамильярно:

– Ну что, сука, издох?

– Да как ты смеешь? – изумился Агостиньо. – Ты понимаешь, с кем разговариваешь?

Он ожидал охраны, но никто не появился из дымки, и у него закралось подозрение, что теперь никакой охраны не будет. Агостиньо ужаснулся.

– Отлично понимаю, будь спокоен! – с издевательской неторопливостью ответил мятежник, – с интриганом, провокатором и предателем своего народа. И моим убийцей. За что ты убил меня, коммуниста-ленинца, и всех моих товарищей?

– Да ты же поднял мятеж! – возмутился команданте. – Что же было делать?

– Действительно, что? – гадко захихикал Нито. – Разумеется, всех несогласных расстрелять. А меня, министра твоего правительства, пытать двое суток, потом задушить и бросить тело, без погребения, в море.

– Отстань, отвяжись, надоел! – закричал Антонио Агостиньо. – Зачем мне с тобой разговаривать?! Пусти, я пойду к народу. Любая крестьянка, любой пастух будут счастливы беседовать со мной. Каждый простой человек будет рад моему вниманию и не станет мне перечить.

– Да ты не знаешь, куда попал! – радостно загоготал Алвиш. – Нет для нас никаких простых. Здесь мы общаемся только друг с другом. Вот сейчас к тебе Ленин подгребет. Он тебе покажет, где и в чем ошибаешься. Никаких компромиссов! Пока нового собеседника не найдет, так и будет клевать печень. Но он еще не самый страшный. Вот подожди, пока до тебя Робеспьер доберется… И Савонарола. Они на днях так сцепились с Троцким, что собралось наших душ двести. Все передрались! Никто еще не нашел себе соратника. Идеологические разногласия замазать невозможно! Вон апостол Павел уже две тысячи лет со всеми ругается.

Агостиньо ахнул и невольно перекрестился.

– Лицемер проклятый! – завопил Алвиш. – Пасторский сынок! А притворялся всю жизнь атеистом! А какими словами ругается, – с удовольствием продолжал бывший министр, – и не подумаешь, что ученик Самого́. За все тысячелетия с Иисусом ни разу не встретился. А с протопопом Аввакумом – каждый день. Не надейся, стервятник поганый, что отсидишься в сторонке. Ты тут птичка-невеличка. Ну вот, хороший собеседник тебе попался для начала, – и Алвиш рукопожатием приветствовал худого мужика в фуражке, болезненного и злобного на вид. – Здравствуйте, Феликс Эдмундович! Вот новый товарищ прибыл. Ангольский коммунист. Жаль, что нельзя его шлепнуть в ЧК, но вы с ним побеседуйте. Он только недавно отбросил коньки. Ему еще не все понятно.

– Некогда, некогда, – раздраженно сказал Дзержинский. – Партконференция начинается через полторы минуты. Опаздываете, товарищи. Разгильдяйство и халатность! Недопустимые нарушения партийной дисциплины, расхлябанность и оппортунизм! Этого вопроса нет в повестке дня, но я предложу внести. Мы будем с этим бороться…

Начиналась вечность…

Два пожилых человека сидели на лужайке у самой опушки леса. Причем расположились они не на садовой скамейке, а в удобных креслах. Один из них был гладко выбрит и одет в темную сутану грубой шерсти. Другой носил короткую бородку и щеголеватый камзол, из-под которого выглядывала тонкая рубаха с кружевным воротом и манжетами. Перед ними открывался пологий спуск, за которым простиралась долина с лоскутами цветущих садов, возделанных полей, темно-зеленых рощ и аккуратных виноградников. Дальше поблескивало море. Человек в сутане говорил неторопливо:

– Я в этом мире уже несколько сотен лет. Почти не помню, чем занимался до смерти. Даже имени своего не припоминаю.

– Ваше имя широко известно, монсеньор, – почтительно отвечал второй. – Я рад случаю побеседовать с вами. Для меня это не только честь, но и надежда прояснить некоторые важные вопросы.

– Не знаю, чем могу служить вам, сударь, но буду рад любой возможности, – ответил монах. – Многие годы, может быть, даже столетия, я служил ангелом-хранителем. Оберегал достойных людей от недостойных поступков. А в последнее время меня волнуют вопросы воспитания детей. Кажется, правильное воспитание – единственное, что может облегчить человеческую жизнь, если не до, то уж наверное после смерти. Возможно, при жизни я был учителем.

– Да, монсеньор, великим учителем. И я тоже учил детей. Зовите меня Ян. Я, в отличие от многих, помню свое прошлое и по-прежнему интересуюсь тайной педагогики. Мне хочется послушать, что вы думаете сегодня о воспитании детей.

Солнце стало беспокоить монаха. Он взглянул вверх и тотчас же в синем небе сгустилось небольшое белое облачко, бросающее тень на обоих собеседников.

– Я думаю, – сказал человек в рясе, – что школы должны быть бесплатны и доступны детям из всех слоев общества. Необходимо учить сообразно возрасту и детскому разумению как духовным ценностям, так и наукам, а также математике, истории и естествознанию.

– Да, монсеньор, вы писали об этом, – кивнул Ян. – Но как? Как привлечь детское внимание и заменить естественное стремление ребенка к игре – стремлением к труду и знаниям?

– Разумной программой и искусством педагога учитывать разные характеры, темпераменты и способности школяров, – ответил монах. – Нельзя запирать детей в помещении больше чем на пять часов в день – их следует выводить на прогулки, позволять им играть, дети должны быть веселы. Следует поощрять их самостоятельность мышления и способности к самовыражению. Я бы устраивал школьные концерты и состязания. И частые каникулы.

– О да, монсеньор, – Ян выразил почтение собеседнику наклоном головы. – То же самое вы делали в десятках школ, которые создали по всей Европе более пятисот лет назад. Но как справиться с детской ленью и упрямством? Что вы скажете о розге?

Священник поморщился.

– Я не могу исключить ее полностью, но использовать следует не как повседневное средство, а только в совершенно чрезвычайных случаях и без жестокости, – ответил он. – А что, дон Якоб, мои школы давали хорошие знания?

– Лучшие из всех, какие доступны массовым школам, – твердо ответил Ян и расправил кружевной воротник. – Они существуют и по сей день. Однако, как это ни печально, ваше имя запомнилось человечеству совсем по другому поводу. Мало кто помнит сегодня, что это вы разделили детей по классам, так что ребенок учится постоянно с одними и теми же товарищами и не тратит душевных усилий, чтобы каждый год заново приспосабливаться к незнакомым соученикам. Вы придумали план урока, на котором любое продвижение вперед предваряется кратким повторением предыдущего занятия. Поэтому даже тот, кто не выучил заданного, поймет новый материал. Вы потребовали от учителей сдержанности и благожелательности как единственных способов научить тому же учеников. Вы создали прекрасные учебные программы и замечательную систему поощрения усердных и внимательных.

– Приятно слышать, – улыбнулся монах. – Напомните мне, дон Якоб, как меня звали на Земле?

– Игнатий де Лойола. – Ян поднялся с кресла и застыл перед собеседником в глубоком поклоне. – Генерал Игнатий Лойола[4].

– Генерал – это смешно, – сказал монах.

Он встал, поклонился и неспешно начал спускаться вниз по склону, к морю. Облачко послушно следовало за ним.

Народу на кладбище было немного. Старушка уже несколько лет почти никого не узнавала, хотя и держалась в границах вежливости:

– Здравствуй, бабушка, я Вадик. Пришел навестить. Помнишь меня? Я Галин сын.

– Здравствуй, Вадик. Очень приятно. Как живешь? Ты женат? И дети есть?

Последние полгода она вообще была в тумане. Когда ее переворачивали, чтобы помыть или сменить памперсы, стонала и бормотала: «Оставьте меня», а остальное время дремала или, медленно помаргивая, смотрела перед собой. Очнулась, да и то не сразу, только на кладбище. Долго-долго приходила в себя, припоминала, как ее звали, нашла среди толпившихся вокруг могилы и Галю, и Филиппа. И внуки все были здесь. Карина принесла даже крошечного младенца, посаженного в «кенгуру» и благожелательно разглядывающего могилы и провожающих. Значит, Карина уже замужем… а я пропустила. Вот этот очкастый, наверно, ее муж. И уже ребеночек. Симпатичный какой!.. А Саши нет… Умер, наверное, а я не обратила внимания.

– Как вы себя чувствуете, Анна Михайловна? – прозвучал приятный женский голос. Дама средних лет сидела на скамеечке неподалеку от могильной ямы, в которую опускали гроб. – Вы хотите досмотреть до конца или лучше поговорим? – улыбаясь, спросила она. – Меня зовут Катей.

– Это не так уж и интересно, – откликнулась Анна Михайловна. – Поговорим, конечно. Я ведь совсем не знаю, что тут. Всегда думала, что смерть – вещь окончательная.

– Как видите, смерти никакой нет, – сказала Катя. – Каждый поступок человека телесного формирует его жизнь после. Мы, конечно, не знаем об этом, пока не умрем. Эти законы не писаны, но добро и зло только кажутся расплывчатыми, относительными и неопределенными. Отсюда все это выглядит совершенно ясным. Хотите спросить?

– Нет, – ответила Анна Михайловна. – Мне очень интересно, я вас внимательно слушаю.

Они сидели все на той же скамеечке, но не на кладбище, а на тенистой лужайке в лесу. Запах разогретых солнцем сосен и щебетание птичек означали, что жизнь новопреставленная провела неплохо.

– Чем собираетесь заняться? – спросила Катя и добавила: – Вы скоро освоитесь со своими возможностями. Вам дано измыслить себе дом с красивым видом и постоянно возвращаться туда к своим книгам и лампе с абажуром. А можете странствовать и отдыхать на вершинах деревьев или на морском дне. Вы способны выглядеть десятилетней или, как я, сорокалетней. У вас очень много времени, чтобы узнать, что еще вы можете…

– Я была учительницей истории, – сказала Анна Михайловна. – Всю жизнь рассказывала детям то, чего не было в учебнике: про обоих Катонов, Бе́ду Достопочтенного, Цинь Шихуанди, Аскольда, Бен Бецалеля, Франсуа Лефевра, Прудона… Мне бы хотелось повидать их всех и еще тысячи других – это можно?

– Попробуйте, – кивнула Катя, – найти их вам будет легко. А поговорить?.. Некоторые будут счастливы вашим вниманием, другие, может быть, слишком заняты и сосредоточены на своих мыслях. Но вы можете попытаться.

– А еще больше хотелось бы увидеть их там, на земле, при их жизни. Мне можно попасть в иное время? Теперь я могу проверить, ангел ли надиктовал эпитафию Беды. Но мне хотелось бы самой увидеть этого ангела.

– Не знаю, – задумчиво ответила Катя, любуясь пейзажем. – Пределы ваших возможностей вам придется проверить самой. Но прошу вас – рассказывайте мне то, что узнаете. Как все было на самом деле – мне ужасно интересно. И вы, конечно, будете писать книги? У нас интересную книгу на любом языке прочитают все, кому положено. Не нужно издательств, переводов, тиражей… Просто напишите – хоть гусиным пером, хоть в PDF. – Катя расправила складки на юбке, улыбнулась заходящему солнцу и перевела взгляд на Анну Михайловну. – Сегодня я советую просто передохнуть и собраться с мыслями – приглашаю вас к себе.

И Анна Михайловна оказалась в комнате с расстеленной кроватью, на которой белели крахмальные простыни и квадратные подушки. На открытом окне колыхались кружевные занавески. Книжный шкаф тускло поблескивал золочеными корешками «Библиотеки приключений», переливался разноцветными обложками баллад, «Опытами» Монтеня и подарочными изданиями Джейн Остин. Книги были любимые. Полный шкаф любимых книг.

Анна Михайловна открыла стеклянную дверцу, достала томик наугад, села в кресло у окна, дернула за шнурок торшера и в теплом оранжевом свете начала читать: «Марья Гавриловна была воспитана на французских романах и, следственно, была влюблена».

Амир зашел в пиццерию. Он много раз проходил мимо – ему давно хотелось там побывать. Запах оттуда доносился замечательный, и огромные толстые и тонкие разноцветные пиццы на подносах были видны с улицы через изогнутые стекла витрин. Не заходил прежде не столько потому, что там было дорого. Просто он стеснялся. Стеснялся выбирать, объясняться с девушками-продавщицами, которые задавали непонятные вопросы, занимать столик, потом ждать, пока заказ будет готов, платить отдельно в кассе как-то сложно…

Но сегодня все было по-другому. Амир вошел в пиццерию уверенной походкой, встал в очередь и, продвинувшись до середины, позвонил Адаму.

– Ты где? – спросил Адам.

– В пиццерии, стою в очереди.

– Много народу?

– Да полно! За мной четверо и передо мной человек восемь.

– Ну отлично! – сказал Адам. – Благослови тебя Господь. Давай!

И он без размышлений нажал кнопку в кармане.

Очнулся Амир в большом зале. Горело множество ярких ламп. Сновали полицейские и человек десять в масках и медицинских халатах. Распоряжался кто-то важный. «Генерал», – уважительно подумал Амир.

Некоторые говорили на английском, а двое – по-русски, но он теперь понимал каждое слово.

Генерал показал на огромные пластиковые баулы:

– Раскладывайте! Все, что, предположительно, принадлежит мужчинам, – на столы от первого до шестого. Женщинам – на столы с седьмого по одиннадцатый. С двенадцатого по восемнадцатый – детям.

– Шеф, – сказал санитар, – тут девочка. Почти целенькая. Сейчас найдем левую ручку и можно на опознание.

Генерал взглянул на каталку.

– Лет восемь, блондинка, – он приподнял ребенку веко, – глаза карие. Есть в описании?

Девушка в маске подскочила к генералу, поерзала пальцами в перчатках по айпаду и ответила:

– Есть четыре девочки. Пяти, девяти, двенадцати и пятнадцати. Вот! Девять лет, волосы светлые, глаза ореховые. Малка Голдшмидт.

– Нашли, нашли ручку! – хрипло крикнул растрепанный толстяк в зеленом халате.

И Амир увидел детскую руку, оторванную по плечо, с жутким рваным краем и пальцами, изрисованными розовым фломастером. Он застонал от нестерпимого ужаса. Баулы были наполнены кусками тел. Их раскладывали по столам, и он увидел свою ступню в новенькой оранжевой кроссовке – мама с папой подарили на день рождения.

– Кто-нибудь ее ищет? – спросил генерал. – Малку Голдшмидт?..

– А ты как думаешь? – злобно рявкнул полицейский офицер. – Девочка со вчерашнего дня не вернулась из школы. Ищут или нет?

Генерал не ответил, обернулся, поискал глазами и поманил к себе кого-то в зеленом.

– Шимон, пришей ей руку и отвези каталку в третий зал на опознание. Рути! Пойди с ним. Оформи документы, как положено, пусть распишутся. Ну ты знаешь… и кто-нибудь из психологов с вами…

Амир пытался закрыть глаза, зажать пальцами ноздри или хотя бы заткнуть уши, но не получалось: он видел, и слышал, и чувствовал запах гари, крови, дерьма и пота. Он захотел умереть – но вспомнил, что уже умер. Когда Шимон с Рути повезли девочку, он как привязанный пошел за каталкой. Его тащило на опознание помимо воли. Он видел, как кричал отец, как мать, не слушая увещеваний Рути, откинула простыню и гладила худенькое голое тельце, снова и снова натыкаясь пальцами на грубый шов выше локтя. Видел, как отцу сунули таблетку под язык. Потом они подписали бумаги, и какая-то женщина, обнимая обоих за плечи, повела их из третьего зала наружу.

– Ну вот, Амир, – сказал санитар, – ты умер как воин Аллаха. Только, извини, не будет тебе ни моста для праведников, ни гурий. Да и что хорошего в девственницах?! И ей больно, и тебе… от нее ни ласки не дождешься, ни доброго слова. Только плачет и жмется… Но тебя это не касается. Ты теперь будешь ходить к скорбящим. Сначала, конечно, на похороны и неделю скорби к этим, кого ты взорвал. И в свой дом тоже. Посмотришь, как твоя мама тебя хоронить будет, как сестры твои будут Адама проклинать, как бабушку разобьет паралич… А потом, когда с этими покончат, найдутся другие… кто в аварии, кого снайпер достал… Тебя туда будет затаскивать… по воле Аллаха. Так и проведешь вечность. Сейчас в четвертый зал, там опознание кассирши. Муж пришел. Полгода, как поженились. Ну? Чего упираешься? Вчера надо было упираться, пока в пиццерию не зашел. А теперь поздно. Иди!

Вере приснился сон. Она сидела на легкой табуретке против синего пластикового контейнера, в каких хранят детские игрушки. Вечером перед сном мальчики нехотя забрасывают туда свои машинки, супергероев, хитроумные сборные пирамидки и разную плюшевую дребедень. Закрывают все это синей крышкой и откатывают в угол комнаты. Вера всегда поражалась, какой невероятный беспорядок в квартире можно учинить, если разбросать по полу содержимое хотя бы одного такого ящика.

Во сне он был полон синей водой, и Вера беззаботно макала удочку в эту синьку. Чуть-чуть пошевелить крючком-магнитиком, и к нему прилипала золотая рыбка. Вера немного удивлялась, что золото притягивается магнитом. В Вериных снах законы физики хоть и существовали, но нарушались так же просто, как правила уличного движения. Рыбки легко отлипали от магнита, Вера отряхивала их от синих капель и недолго рассматривала – все были немного разные. Потом, полюбовавшись, складывала в альбом для гербария и снова закидывала удочку. Постепенно рыбки стали попадаться все реже, и наконец удочка, как ни шарила, не нашла ничего. Вера проснулась в тоске и тревоге.

Сон был правдивый. Интересно, кто это облекает нашу жизнь в аллегорические картинки и показывает по ночам? И зачем? Вера снова закрыла глаза и, погружаясь в дремоту, упрямо спросила: «Кто и зачем?»

– На прямой вопрос имею право ответить, – сказала бабушка. – Ну я тебе показываю!

– Бабуля, ты же умерла! – удивилась Вера.

– А то! – ответила бабушка. – Пока была жива, ни в чем тебя убедить не могла. А теперь имею доступ ко снам всех, кого люблю. Жалко, я невесток не любила, так что в их сны мне дороги нет. А к папе и дяде твоему каждую ночь заглядываю. Но напрямую сказать нельзя… это не получается.

– А что с этими рыбками? – нетерпеливо спросила Вера. – Ну знаю я, рассказы о детстве у меня хорошие. Золотые, можно сказать. И закончились они, это верно. Ничего интересного больше вспомнить не могу. И зачем тут сны? Я и днем об этом думаю. Роюсь в памяти, про что еще написать…

– Глупости! – строго сказала бабушка. – Ты у меня такая умница, а простых вещей не понимаешь! Детский сад какой-то! Разве рыбкам место в гербарии?

Вера молчала, сердясь на вопросы. Она терпеть не могла всяких тестов, контрольных и головоломок.

Бабушка смотрела на нее строго, потом улыбнулась:

– Скажи-ка, а кто делает золотых рыбок?

– Аурелиано Буэндиа, – не задумываясь ответила Вера. – Продает их, а золото, что получает, плавит. И делает новых рыбок.

– А ты в гербарий суешь, – сердито сказала бабушка. – Переплавь свои воспоминания! Пиши про других, придумывай новые фигурки. Материал твой – тут ничего не поделаешь. Кроме того, что ты видела, переживала, читала, другого материала нет. У тебя есть только ты сама. Вот из этого золота и делай что-нибудь красивое.

– Бабуля, я ничего придумать не могу, – огорчилась Вера.

– Врешь! – сказала бабка. – Помнишь книги по внеклассному чтению, что давали на лето? Ты их начинала, но дочитывать ленилась. А когда я спрашивала, чем кончилось, выдумывала замечательно интересно.

– А ты знала? – засмеялась Вера.

– И в голову не приходило! Это я теперь все знаю. И то, что ты напишешь отличные книги. Вообще-то, я их читала. Одна так просто удивительно хороша.

– Славный сон, – сказала Вера. – И сколько всего книг?

– Еще чего! – усмехнулась бабуля. – Так я тебе и сказала! Твое дело – писать.

– Но это наверняка? – взмолилась Вера. – Больше двух?

– Больше десяти, и не приставай ко мне.

– Как ты там? – вдруг спросила Вера. – Не страшно тебе?

– Там все по справедливости, – вздохнула бабушка. – У Павлика твоего присказка: «На том свете тебе воздастся». Так оно и есть… Это он думает, что шутит. Ты бы с ним помягче… он славный парень.

Зазвонил будильник. Вера стала просыпаться. В хрупком равновесии между сном и явью успела спросить:

– Придешь еще?

– Каждую ночь! – твердо ответила бабушка.

Павлик, пытаясь проснуться, пробормотал:

– Верочка, ты не сердись. Я вчера Мусе песок не поменял. Устал очень. Сейчас встану – успею до работы.

– Я сама, – сказала Вера. – Поспи еще, пока дети не проснулись.

– Ох, спасибо! – шепнул Павлик, засыпая. – Ты ангел. На том свете тебе воздастся…

К профессору Румянцеву Алексей попал с огромным трудом. Для этого пришлось обратиться к старому приятелю, ставшему звездой первой величины. Когда-то они учились в консерватории, тусовались в одной компании и даже попали в милицию за распитие известно чего на лавочке в Александровском саду.

Двадцать лет спустя Алексей уже играл в симфоническом оркестре Московской филармонии и никогда не считал себя плохим музыкантом или неудачником. Но Олег оказался намного талантливее. И невероятно трудоспособным. Он стал солистом, играл на скрипке Гварнери дель Джезу́, жил в своем доме на Рублевке и сотрудничал только с лучшими оркестрами и знакомыми дирижерами.

Звонить бывшему другу не хотелось. Но все знали, что он был страшно болен и вылечен каким-то особенным профессором, к которому у простых людей доступа не бывает. А чувствовал себя Алексей так плохо, что уже и работать мог только в редкие дни. И выглядел лет на двадцать старше своего возраста.

Олег хлопать крыльями не стал – молча выслушал Алексея и пообещал к врачу его устроить. И правда, позвонил через два дня, назвал дату и час приема. Частная клиника – в самом центре, на Тверском бульваре. К доктору Алексей поехал на такси – не было сил стоять в пробках и парковаться неизвестно где, а о пересадке с автобуса на метро и в метро с линии на линию было страшно подумать.

К профессору Алексей попал не сразу. Сначала заплатил за визит чуть больше своей месячной зарплаты, после этого секретарша внесла в компьютер его данные и целую кипу принесенных анализов, потом ему измерили давление, заглянули в горло и даже зачем-то в нос, заставили раздеться догола, ощупали, обстукали и прослушали, как делали врачи в детстве его мамы. Результаты занесли в компьютер. А потом он вошел в светлый, просторный и замечательно обставленный кабинет профессора. Румянцев встал из-за письменного стола красного дерева и подал Алексею теплую сильную руку. Его пожатие вселило надежду.

Врач спросил о главных жалобах. Долго читал в компьютере то, что написал ассистент. Потом еще немного пощупал живот сам. После этого профессор предложил Алексею застегнуться и усадил его в кресло с подлокотниками напротив собственного. Они помолчали. Профессор думал.

– Ну что же, – наконец проговорил Румянцев, как бы сам себе, – давление, поносы, артрит, слабость, кое-какие аутоиммунные проблемы, простата, естественно, следы старой пневмонии, хронический бронхит и эндокринные нарушения по мелочам… В основном психосоматика… Манечка, голубушка, зайдите ко мне, пожалуйста!

Манечка залетела в открытое окно. Ростом она была с елочную игрушку. Крылышки стрекозиные, а на голове коническая шляпа, с которой струилась на спину шелковая накидка того же цвета – темно-синяя с золотыми звездочками. Приземлилась фея на письменном столе и непринужденно уселась на фарфоровую козетку – видимо, сиживала здесь нередко…

Хозяин обрадовался и тут же стал потчевать гостью красной смородиной из игрушечной мисочки, которую мигом принесла сияющая секретарша. Две ягодки Манечка съела с наслаждением, а третью оторвала, но есть не стала и положила обратно на тарелку.

– Видите, Манечка, – любезно и слегка просительно заговорил Румянцев, – это господин Гликман. Он очень страдает. Часть его недомоганий по моему медицинскому профилю, и с этим я справлюсь. Но большую часть особенно мучительных образуют детские обиды, дурные сны, разочарования в любви, тяжелые предчувствия. Коротко говоря – смятение души. У нас, конечно, есть специалисты по этому профилю, и я ни в коем случае не позволю себе назвать коллег шарлатанами. Но уж коли мы с вами сотрудничаем, Манечка…

– С удовольствием, Витя! Ну конечно… сны, сказки, огорчения и любовь – это мое любимое. Не составит никакого труда.

Она спорхнула со стола и коснулась лба пациента крошечной заостренной палочкой. После чего вернулась на козетку к своей ягодке.

– Только прошу вас, Алешенька, – Манечка ласково посмотрела на пациента, – пусть это останется между нами, ладно? Я не люблю лишних легенд и сплетен.

Она доела алый шар, который для нее был размером с большой апельсин, и утерлась платочком.

– А теперь, мальчики, мне надо лететь. Сегодня ночью в Шварцвальде танцы на лужайке. При полной луне, – она зажмурилась от удовольствия. – Надо готовиться…

Манечка прощально взмахнула обеими ладошками и вылетела в окно.

– Ну вот, – потирая руки, сказал профессор. – Давление мы скорректируем. Я вам выпишу рецепты. Старое воспаление легких попробуем лечить физиотерапией, а простату – что ж – можно оперировать, а можно для начала и лекарствами. Как вы себя чувствуете?

Туман в голове Алексея Гликмана полностью рассеялся, и он почувствовал, что может говорить складно и занятно. Так и рассказал, что голова больше не болит, дрожь в руках улеглась, сердцебиение успокоилось, мурашки в пальцах пропали, мерзкое ощущение, что ему жарко и холодно одновременно, исчезло. Профессор покивал, вручил рецепты и велел поддерживать телефонную связь со своим ассистентом.

Алексей вышел на улицу. Он чувствовал, что молод, здоров и бесстрашен. Может прямо сейчас ехать на репетицию в филармонию или написать дирижеру, что берет двухнедельный отпуск, и пойти в туристическое агентство, а оттуда полететь в Катманду или Ямусукро. Земля велика, и у него абсолютно ничего не болит. При мысли про Берег Слоновой Кости скрипач засмеялся, и взгляд его упал на афишу театра Таирова. Ноги сами заспешили через улицу. Конечно, прежде – в театр. Два билета на любой спектакль – пойти с племянником, мальчишка будет счастлив!

Водитель автобуса увидел человека прямо перед собой. Он не успел бы затормозить, даже если бы голова не болела и левая рука не занемела от локтя до кончиков пальцев. Он ударил по тормозу изо всей силы, но было поздно – ангел смерти уже принимал пешехода в свои дружелюбные объятия.

– Как перед Манечкой неудобно, – сказал ему Алексей.

– Да не переживай, – ответил Малахмовес, – она и не узнает…

Вите было только восемь лет, но он гулял в лесу один, и с полного одобрения своего отца, Александра Филипповича. Папа считал самостоятельность и ответственность важнейшими человеческими качествами и поощрял их в своем сыне как только мог.

Две недели в июне они жили на даче советского посольства, расположенной в венском лесу, а потом у Александра Филипповича отпуск кончался, и он возвращался в Вену, а Витя с мамой уезжали до конца каникул к бабушке в Малаховку. Все лето проходило чудесно, а все же эти две недели были самым лучшим временем в году. Папа специально проковырял лишнюю дырочку в ремешке своих часов, чтобы Витя мог носить их на левой руке. На правую он прикреплял наручный компас. Лес вокруг дачи знал очень хорошо – они с отцом излазили там все тропинки и распадки. И кроме того, была договоренность, что Витя каждое утро, никого не будя, съедает пирожок, выпивает кружку молока и уходит в лес на север. Если бы ему каким-то чудом удалось заблудиться, то, двигаясь по компасу на юг, он достиг бы автомобильной дороги, ведущей к даче.

К десяти утра его ждали дома. На завтрак был свежий пирог – то с яблоками, то с капустой, а иногда даже торт со взбитыми сливками. Об одиноких приключениях, каждый день новых, волнующих, Витя рассказывал за завтраком маме и папе, а иногда, по их просьбе, даже записывал в тетрадку.

В тот день Витя не взял корзинку – земляника еще не поспела, – а прихватил лишь сачок и маленькую котомку на плечо. В ней лежала пустая литровая стеклянная банка с притертой пробкой. В эту емкость он запускал пойманных бабочек. Капустниц и лимонниц не ловил – интересовался только яркими и необыкновенными. Потом они с папой определяли по каталогу, кого Витя поймал, записывали и фотографировали его добычу, а потом отпускали на волю.

Краем глаза Витя увидел, что стрекоза удивительной расцветки и формы села на лютик, и накрыл ее сачком еще прежде, чем осознал, что за сокровище ему досталось. Автоматически он крутанул сачок так, чтобы пленница не смогла улететь.

– Oh, verdammt! Er hat mich erwischt![5] – возмутилась стрекоза.

Витя был вежливым мальчиком и к тому же сыном дипломата.

– Oh, nein, junge Dame! Ich werde Sie sofort freilassen,[6] – ответил он и снова открыл сачок.

Пленница, выпорхнув, никуда не улетела, а наоборот, села на его запястье, и они стали рассматривать друг друга. И никакая это была не стрекоза и не бабочка, а маленькая изящная фея с прозрачными крылышками в струящемся блестящем наряде и остроконечном колпаке, усыпанном крошечными блестками.

– Ты хороший мальчик, Витя, – сказала фея. – Меня зовут Мария-Терезия. Для тебя – просто Манечка. Мне бы не хотелось, чтобы ты рассказывал о встрече со мной. По долгу своей миссии я должна быть осторожнее. Уж во всяком случае поумнее мотылька… Но, видишь ли, доверчива и легкомысленна… – И фея сокрушенно вздохнула. – Я понимаю, как трудно тебе удержаться и не рассказать маме и папе обо мне. Но если ты сохранишь мою репутацию, я обещаю, что наша встреча не будет последней. Просто назови мое имя, и я прилечу. Может, чем и помогу, если сумею. Спасибо, что отпустил, милый мальчик. Я и сама не задержалась бы в банке, но так гораздо приятнее. Уверена в твоей деликатности – ты не будешь теребить меня слишком часто и без веских оснований.

Манечка вспорхнула, двумя руками послала Вите воздушные поцелуи и улетела в чащу леса.

Дома, доедая второй кусок штруделя, Витя сказал со вздохом, что упустил очень красивую стрекозу.

– Не огорчайся, – откликнулся папа, – стрекозу все равно нельзя посадить в банку к бабочкам.

– Не огорчайся, – утешила мама, – жизнь длинная – ты еще увидишь свою стрекозку.

Виктор Александрович сильно изменился за последние недели. Сотрудники, проработавшие с ним несколько лет, никогда не видели на его лице выражения угрюмого недовольства. Он стал нетерпелив с пациентами, повышал голос, когда кто-нибудь из них говорил лишнее. Требовал только точных ответов и, выставив перед собой ладонь, заставлял замолчать в моменты, когда обдумывал назначения.

Наконец он сказал Люсе, что не может работать, когда от нее нет никакой пользы.

Люся вышла из кабинета, тихонько закрыла дверь, собиралась пройти к себе в процедурную, но неудержимо зарыдала прямо в приемной, смертельно испугав старичка, ожидающего своей очереди.

Услышав ее плач, профессор болезненно скривился, стремительно распахнув дверь, ворвался в приемную, кивком головы поманил за собой секретаршу Наташу и, взяв Люсю за ручку, как ребенка, завел в комнату ассистента Кости.

– Люсенька, – сказал он, – ты лучшая медсестра восточного полушария. И чудесный преданный человек. Надо быть скотиной, чтобы упрекать тебя в некомпетентности. Да и с вами, ребята, я вел себя отвратительно. Простите меня!

– Виктор Александрович, – пробормотал Костя, – у вас что-то случилось? Можете кричать на нас хоть дважды в день – мы потерпим! Дело не в этом. Дело в том, что мы беспокоимся за вас. Что? Ольга Михайловна заболела? Или – не дай бог – с вами что-то не так?

Профессор помрачнел. Сел в Костино кресло, прикрыв глаза, помассировал пальцами виски и произнес:

– Оля беременна. – Все ахнули. – Да, ей сорок шесть лет, и это наш первый ребенок. В молодости мы перепробовали все. Ездили в Нюрнберг к самому Шмидту, и он сказал, что шансов практически нет. Искусственное оплодотворение не получилось. От суррогатной матери Оля отказалась. И вот сейчас само собой…

Наташа и Люся вскинулись было с поздравлениями, но промолчали… Дураков в команде Румянцева не держали.

– И что? – тихо спросил Костя.

– Мутация FMR1[7]. Редкая штука, мало кто знает. Генетик сказал, что пятьдесят на пятьдесят. Может родиться здоровый ребенок, а может тяжелый инвалид. Умственная отсталость, отсутствие речи, агрессивность и частые болезненные инфекции. Надо делать аборт уже сейчас. На этой неделе. Или не делать. Это наш последний шанс.

– Ну так надо к Манечке! – воскликнули Наташа и Люся.

Костя промолчал…

– Что Манечка может? – вздохнул Румянцев. – Она со всякой психосоматикой справляется играючи. А нарушения на клеточном уровне починить не умеет. Мы с ней говорили об этом двадцать лет назад… А уж тем более мутацию исправить…

– Исправить не сможет, конечно, – заметила Наташа и решительно продолжила: – Но, может быть, увидит, повлияла ли мутация. Разовьется ли синдром или родится здоровый ребенок. Мальчик?

– Девочка, – не сразу ответил Румянцев.

– А пока – работаем, – и Люся завела к профессору в кабинет давешнего старичка.

Через час Ольга Михайловна припарковалась на стоянке клиники. Она была бледна и измучена, похудела и подурнела. Но стрижку имела модную, очки – от «Версаче» и сумочку – Люся не поняла какую, но очень красивую. Ее провели в кабинет Румянцева и усадили на место пациента.

Манечка влетела в открытое окно. Виктор Александрович протянул ей ладонь, и она вступила на нее, хлопотливо складывая крылышки.

– Манечка, Оля беременна, – сказал ей Румянцев.

– Да что ты, Витенька! – всплеснула Манечка руками и крылышками. – А говорили, что у вас не получится… Вот и верь после этого врачам!..

– Манечка, посмотрите, голубушка! Врачи говорят, что ребенок может сразу же ужасно заболеть. А может и не заболеть. Мы должны узнать прямо сейчас. Сможете?

– А чего особенного?! – удивилась Манечка. – Дело нехитрое.

Она вспорхнула, подлетела к Ольге Михайловне и своей палочкой поелозила между ключиц, потом по блузке в районе пупка и еще неожиданно чуть выше правого колена.

– Ничем не могу помочь, – наконец заявила она. – Хорошая здоровенькая девочка родится. Ну, может, иногда насморк… или там ушко…

Профессор, близкий к обмороку, привалился к стене. Костя подскочил и почти насильно увлек его на кушетку. Уложил и принялся промокать мокрый профессорский лоб стерильной марлевой салфеткой.

– Ах нет! – встрепенулась вдруг Манечка. – Могу! Конечно, могу помочь! У вашей девочки ресницы длинные, но светлые. Так вот мой подарок: черные будут. Так-то она блондинка, а ресницы черные! Фирма веников не вяжет!

Виктор Александрович Румянцев был лучшим терапевтом Москвы. Он имел зеркальную память и, значит, помнил все, что когда-нибудь прочел и увидел. Все сведения, полученные им сорок лет назад из учебников и сотен научных статей, прочитанных за долгую жизнь, были в любое мгновение к его услугам. Кроме того, он не стеснялся напрашиваться на стажировку в лучшие иностранные больницы. Когда-то в молодости это требовало содействия его учителей, имевших международные научные связи. А потом он и сам уже стал известен в медицинском мире, и ведущие больницы были готовы предоставить ему на несколько месяцев кабинет с окнами в сад, страховку и ставку – когда ординаторскую, а когда и профессорскую. У Румянцева был легкий характер, он никогда не отказывался позаниматься с интернами, а в университетских клиниках даже прочесть одну-две лекции студентам.

Трудно было сыскать заболевание или сочетание заболеваний, каких он не видел или о которых не знал из литературы. Однако и это не объясняло удивительных успехов, которых он добивался. К нему отправляли тех, кто уже лечился у других терапевтов, но чувствовал себя так же плохо, как и до лечения.

Виктор Александрович принимал пациентов в своей небольшой, очень дорогой частной клинике. В ее штате, помимо профессора, были молодой внимательный и знающий ассистент, медсестра, секретарша и уборщица. Все прекрасно ладили между собой, были исключительно довольны своей работой и зарплатой и никогда не рассказывали даже самым близким, с кем повстречались на работе. А каждому из них было что рассказать.

В этот раз больной жаловался на неотступные головные боли, жжение в ступнях, утомляемость, бессонницу и одышку. Анализы показывали определенные физиологические дисфункции, однако справиться с недомоганием классическими методами не удалось. Неделя проходила за неделей, а улучшения не было.

– Манечка, – позвал Румянцев, не повышая голоса, – не будете ли вы так любезны?

Она влетела в открытое окно (зимой для нее отворяли форточку), уселась на фарфоровую козетку, закинула ножку на ножку и спросила с веселым ожиданием:

– Чем сегодня будете угощать?

Медсестра Люся, расцветая от радости, сейчас же принесла мисочку из нарядного игрушечного сервиза, наполненную маковыми зернышками, смешанными с сахарной пудрой.

– О-о! Люсенька! Спасибо! Какая прелесть! – умилилась Манечка и принялась выуживать припорошенные зернышки и отправлять в рот двумя пальчиками.

Виктор Александрович познакомился с Манечкой в детстве, очень ценил и уважал ее и обращался за помощью крайне редко, только когда ничего не мог поправить сам.

Больной был ошарашен появлением Манечки, но чувствовал он себя так плохо, что ему было не важно, есть ли пара светящихся крылышек у того, кто спасает его от головной боли.

Манечка благосклонно выслушала анамнез и сказала, облизывая пальцы:

– Витенька, я попробую волшебной палочкой, ладно?

Она оставила мисочку, встала со своего диванчика, подошла к краю стола и поманила пациента приблизиться. Он склонился, фея коснулась своей палочкой левой щеки больного. Крошечная молния соскочила с острия и ужалила пациента. Он вскрикнул и схватился за щеку. Но врач смотрел не на него.

Манечка, красная и растрепанная, в ярости обернулась к Румянцеву:

– Это кто? Как ты посмел привести ко мне этого мерзавца! Да знаешь ли ты, что он сделал, что он делал день за днем?

– Манечка, – оторопел профессор, – это же пациент! Мы не спрашиваем, хорош он или плох. Врач лечит всех.

– Ну и лечи! – закричала Манечка. – Кто тебе мешает? А я никаких клятв не давала. Голова у него болит? И прекрасно! Заслужил! И вот что, Витя, никто не ангел. У всех свои промахи. Но отъявленных нераскаянных бандитов лечить не стану. Ты уж сам наводи справки. Еще раз такого увижу – больше меня не жди!

Она перехватила свободной рукой свой мерцающий плащ и вылетела в окно, ни с кем не простившись.

Профессор снял очки, с силой потер лицо двумя ладонями и сказал пациенту:

– Обратитесь к секретарю – она вернет плату за визит. Боюсь, мне больше нечего вам предложить. Вот разве что – вы ведь христианин? – попробуйте покаяться.

Виктор Александрович был обескуражен. Обычно больные приходили к нему только один раз. Он ставил диагноз, делал назначения и передавал пациента другим врачам. Некоторые больные, однако, возвращались. За повторный визит плата была намного ниже. Зато и добиться его можно было только по решению самого профессора. Ассистент Костя изучал материалы и рекомендовал повторный визит. Иногда профессор думал, что диагноз был неточным, иногда менял стратегию лечения, но всегда просил, чтобы врач, который будет сопровождать терапию, держал его в курсе.

Нынешняя пациентка приходила уже шестой раз. Исключительно сдержанно себя вела. Жалобами не беспокоила, но на вопросы отвечала подробно и точно. Румянцев предупредил секретаршу, и денег с Нателы Семеновны вообще не брали. Она была доцентом в университете, преподавала высшую алгебру и аналитическую геометрию – откуда же ей было взять такие суммы?! Самолюбие врача требовало добиться хоть каких-нибудь изменений. Он даже консультировался со своим приятелем-гематологом из Sloan Kettering[8], хоть и сам был в этой области не из последних.

Натела Семеновна показала последний анализ крови, и Румянцев даже пристукнул кулаком по столу от досады. Лечение не действовало. Кровь была не просто плохая, а какая-то бессмысленная. Будто больная страдала одновременно от обширного ожога, малярии и заражения какими-то тропическими паразитами. Разумеется, все эти подозрения тщательно проверили и исключили.

Профессору было неловко смотреть в лицо пациентки. Он взял себя в руки и собирался сказать, что пока нет прогресса в лечении, необходимо сделать новое переливание крови, но не успел… Форточка, открытая по случаю морозной погоды всего на узенькую щелочку, внезапно энергично распахнулась и в нее влетела… Нателе Семеновне показалось, что птичка колибри. Во всяком случае, что-то маленькое, яркое и притягательное.

Виктор Александрович вскрикнул от радости:

– Манечка! Это вы! Как я рад! – Крошечная фея в синей бархатной шубке с капюшоном опустилась на письменный стол. – Люся! Наташа! – крикнул Румянцев, – смотрите, кто пришел!

Медсестра и секретарша ворвались в комнату и замерли у входа.

– Люсенька, помоги мне выбраться из этой шубы, – сказала Манечка. – Она такая неудобная!

Сияющая Люся двумя пальцами правой руки стала снимать меховую накидку, стараясь аккуратнее двумя пальцами левой выпростать крылышки через специальные прорехи в чудесном одеянии. Наташа вытащила откуда-то и установила на столе конфету «Мишка косолапый», на которую Манечка уселась, как на пуфик.

– А где моя козетка? – строго спросила Манечка. – Ты, Витя, не только не звал меня целый год, но и не собирался!

– Манечка, – виновато ответил Виктор Александрович, – вы в прошлый раз так разгневались. Я боялся, вдруг не придете! И засунул куда-то вашу козетку… Больно было смотреть на нее.

– Это ты зря, Витенька. Я же говорила – позови меня, и я приду. В прошлый раз у тебя был ужасный пациент. Просто чудовище! Я заболела от одного прикосновения к нему. Но ты же не знал… Я тогда слишком раскричалась. Не сердись, милый.

– А у нас и угощения никакого для вас нет, – покаялась Наташа.

– Давай, Витенька, я чем-нибудь помогу, – сказала фея и, вспорхнув со стола, села на колено пациентки.

– Это было бы чудесно! – ответил профессор. – Натела Семеновна уже несколько месяцев ходит ко мне, а состояние ее не улучшается.

Манечка потрогала пожилую даму остренькой палочкой, досадливо поморщилась, спрятала палочку, взлетела и стала прикасаться ладонями то к затылку, то к внутреннему сгибу локтя, то к подбородку. Даже чуть приподняла верхнюю губу и коснулась пальчиком десны. Потом неохотно вернулась на стол.

– Это ты уж сам, Витенька, – я тут ничего не понимаю, – проговорила она.

Пациентка не проронила ни звука. Только зажмурилась. Манечка поглядела на нее.

– Я эту болезнь не понимаю и лечить ее не умею, но могу вам обещать, что суставы больше болеть не будут. Ни маленькие в ладонях, ни большие – колени там, плечи. Они не то что выздоровеют, а просто не будут беспокоить.

– Значит, я смогу держать мел и подниматься на кафедру! Это для меня самое главное! – сказала Натела Семеновна. – Значит, еще живу! Виктор Александрович, я подожду в приемной, ладно? Я и чувствую себя гораздо лучше. Верите, ничего не болит! Уже полгода такого не было. Или, может, я вообще пойду?

– Нет-нет! Ни в коем случае! – забеспокоился Румянцев. – Лечиться все равно надо. Я еще не закончил. Подождите в фойе пару минут. Манечка, к сожалению, надолго никогда не задерживается.

Профессор и феечка остались вдвоем.

– Я соскучилась по тебе, Витя, – призналась фея. – У меня чудесные друзья, мы отлично друг друга понимаем, никогда не ссоримся и каждый месяц устраиваем балы на лесной лужайке. Но это у всех… А ты – только у меня. Мне же самой без приглашения прилетать неловко. Мало ли?! Окажешься занят, будешь мне не рад…

– Вы самое лучшее, что есть в моей жизни, – серьезно ответил Румянцев. – Вы ведь прилетите на мои похороны, правда? Лет через пятнадцать-двадцать. Я бы хотел, чтобы вы потом дружили с Ариадной, моей дочкой.

– Прилечу, конечно! А как же иначе?! Ты только Ариадну предупреди, чтобы она была готова. А теперь помоги мне с этой ужасной шубой… Уж как я не люблю дальние путешествия зимой! Хотела дождаться весны, но так вдруг без тебя заскучала… До свидания, мой мальчик! Позови меня, и я приду!

Однажды деревенские девочки пошли в лес собирать грибы. Погода была хорошая, солнышко светило через листву, оставляя на полянках между деревьями узорчатые тени. Милые птички перескакивали с ветки на ветку, презабавно перекликаясь. И грибов было множество. Сначала девочки держались вместе, а потом так увлеклись, что уходили все дальше и дальше друг от друга, пока одна из них, самая маленькая, Клара, в синем платочке, не остановилась отдохнуть – уж больно тяжелая корзина была у нее в руке. Только теперь, усевшись на травку, она поняла, что осталась одна-одинешенька. Стала она кликать подружек – никто не отзывается.

А тут солнце закрыли тучки, подул холодный ветер и начал накрапывать дождик. И обратной дороги совсем не видно. Куда бежать, непонятно. Девочка была смелая и умная, а все же и она растерялась. Однако решила, что плакать не стоит – горю не поможет. Надо идти хоть куда-нибудь. Стоя на месте, из леса не выберешься. Так шла Клара, шла, почти до самого вечера, уже и смеркаться стало, и вышла на круглую прогалину, в самой середке которой стояла ветхая избушка. Так себе домик, не очень привлекательный. Крылечко не метено, хотя на нем и валяется метла. На окнах ни занавесочек, ни горшочка с цветами. К колышку привязана неприветливая коза. Вокруг всю травку выщипала и мекает сердито. Будто и нет у нее хозяина. Однако внутри избушки горит свет. Делать нечего – пришлось постучаться в некрашеную дверь. Открыла угрюмая старушка. Вся всклокоченная, на носу бородавка.

– Чего тебе? – спрашивает.

– Бабушка! Я в лесу заблудилась. Проголодалась очень… Дайте мне кусочек хлеба и молочка, а я вам отдам полную корзину грибов.

– Еще чего, – возмутилась старуха. – Только у меня и делов, что грибы до ночи чистить. Вот тебе краюха, а молока хочешь – козу подои.

Поела девочка и говорит:

– Чем вам услужить, бабушка, чтобы вы меня на дорогу в деревню вывели?

– А что ты умеешь? – засомневалась строгая старуха. – Вот у меня тут клетки – умеешь с клетками обращаться?

Клара робко подошла поближе, старуха ей и показывает:

– Видишь, у меня таблица преогромная. Столбцов двадцать, а строк вообще без счета. В каждом столбце – фильтры. Вот, например: цвет – выберу «оранжевый»; национальность, скажем, «испанскую»; структуру – ну пусть будет «хрупкая»; систему – «регулярную»; спин[9] – «минус одна вторая» и закономерность, например, «сомнительную». Вот, видишь, сколько строк осталось. Что же мне их теперь, пальцем считать?

– Ну что вы, бабушка, – вежливо ответила Клара. – Зачем же пальцем! Гляньте внизу в строке состояний. Там меленькими буквочками написано: «Выбрано строк 21 из 7186». У вас таких объектов двадцать один.

Ох и обрадовалась старуха! Стала задавать разные условия и играла так с компьютером целый час.

– Ну спасибо тебе, Клара, – сказала хозяйка, наигравшись. – Спасла ты мою статистику! И за это будет награда. Чего ты хочешь?

– Во-первых, мне надо домой. А во-вторых, папа будет ругать – нельзя ли ему записочку написать, что я не просто так в лесу болталась, а вам помогала.

Смотрит Клара, а старушка уже и причесалась, и припудрилась. И любезная стала донельзя. И уже не в балахоне затрапезном, а в красивых слаксах и пуловере в тон. Просто расставаться с ней не хочется.

– Ложись-ка спать, а утром до поселка тебя охотно доведет коза Манька. Ты ее отвяжи и иди за ней, держи за веревочку. А как увидишь свою деревню, веревку отпусти, коза домой и вернется. Записочку папе я напишу. Как его зовут?

– Ардалион Захарович.

Кивнула старушка и вмиг отпечатала на принтере свою записку к папе, где было сказано, что его дочка отличилась лучшими человеческими качествами и глубокими знаниями, а также прекрасными манерами и навыками работы в маленьких коллективах. И подписала: профессор Ягахан Дадаевна Бадуева.

– Вот еще что, деточка. Ты сегодня сделала для меня маленькое чудо. За это я наделяю тебя способностями делать иногда небольшие чудеса. Не очень часто и не очень крупные – ты сама увидишь, что можешь, а что нет. Теперь мы в расчете. Вот тебе шоколадка и завтра корзину с грибами не забудь. Спокойной ночи, милая Клара Ардалионовна! А я пойду – у меня важные дела.

И улетела на метле.

А девочка в синем платочке уснула спокойным сном на теплой печи.

Артем пришел домой, залез на маленький стульчик у двери и нажал кнопку звонка. Бабушка открыла. Удивилась:

– Почему так рано? Разве уроки уже кончились?

– Кончились, – ответил Артем. – Я голодный. Бабуля, не осталось ли вчерашнего борща?

Бабушка невозмутимо кивнула. Только спросила:

– Погреть?

Он сглотнул слюну и сказал:

– Со сметанкой… И в мисочке с ромашками.

Через пять минут борщ в мисочке заманчиво переливался королевским пурпуром, Артем глотал ложку за ложкой, заедая горбушкой, натертой чесночным зубчиком.

– Вкусно? – спросила бабушка, покосившись на чисто вымытые ладошки.

– Еще как! – промычал Артем.

– А чего же вчера за обедом ты сказал, что «гадость»? С мамой поссорился из-за этого борща… Костику подзатыльник отвесил… И сахарницу разбил.

– Вчера? – почесал затылок Артем. – Вчера борщ был какой-то неприятный… Горячий и слишком красный. Страшный какой-то.

– Что же ты вчера не сказал? – удивилась бабушка.

– Знаешь, – задумчиво протянул Артем, – мне вчера и говорить не хотелось. Вы все казались противными и страшными, как этот борщ.

– Ну кушай, кушай, – пробормотала бабушка. – На сладкое что будешь? Шоколадку или мороженое?

– Я уже сыт, можно пойду во двор? А шоколадку потом…

– Можно, конечно, пойди погуляй, – улыбнулась бабушка, – только расскажи прежде, что было в школе.

– У нас учительница новая. Молодая. Мне нравится! Она мне четверку по арифметике в дневник поставила.

– Четверку? – не поверила бабушка. – Ну ты молодец! Как зовут учительницу?

– Как-то трудно… Вроде Кира Аполлоновна… Нет, кажется, Адриановна… Но никто не смеялся. То есть, – Артем застеснялся, – я сначала засмеялся над ее именем, но она не рассердилась. Села рядом со мной за парту, положила руку мне на голову… При-я-ятно было. – Артем зажмурился. – А потом вызвала меня к доске. И я решил примеры, а она поставила четверку. И сказала, что у меня все будет хорошо. Хочешь посмотреть дневник?

– Конечно, – сказала бабушка.

В дневнике против «Арифметики» стояла красная четверка, и под ней четко выведено мелкими красивыми буквами «Клара Ардалионовна Розендорф».

Новогодний бал подготовили тщательно и без всякой экономии. Сняли старинный ухоженный особняк в Хамовниках. Фирма, которая обитала там, была рада возможности пополнить свой банковский счет и с удовольствием распустила сотрудников за два дня до конца декабря, предоставляя декораторам убрать конторские шкафы и компьютеры, завезти подходящую мебель и разукрасить хвоей, гирляндами и всякой сверкающей и светящейся дребеденью вход, лестницу, туалетные комнаты и коридор. В гостиной теперь стоял замечательно сервированный на четырнадцать человек старинный стол с резными ножками. Аутентичные старинные скатерть, посуда и серебряные столовые приборы были добыты на короткий срок и оплачены без скаредности. Все соответствовало духу новогоднего праздника тех времен, когда особняк был еще молод и сиял во всей красе. Обошлось без педантизма: свет – электрический, свечи на елке – современные светодиоды, сантехника – стандартная немецкая.

Гостей подбирали с особым тщанием. Только хорошо знакомые между собой и только при условии, что они не ехидны, не угрюмы и даже не меланхоличны. Дресс-код требовал нарядов прошедших времен, но пыльные парики с буклями не приветствовались, что прямо и было указано в приглашениях.

Мужчины явились в смокингах и визитках. Мишка даже умудрился раздобыть фрак цвета наваринского пламени с дымом, что было радостно отмечено культурными сотрапезниками. Только Филя не удержался от костюма французского маркиза: золотой камзол, кафтан и кюлоты, выдержанные в благородных фисташковых тонах, и башмаки с пряжками, украшенными фальшивыми (кажется) драгоценными камнями. Бедная Леля вынуждена была надеть соответствующее платье с фижмами, сафьяновые туфельки на высоких каблуках и невероятную шляпку. Положение Филиной жены обязывает…

Собрались около десяти. Немного танцевали, рассказывали забавное, болтали о пустяках. Когда угловые напольные часы с хрустальной дверцей, открывающей взору полированные латунные цилиндры и неторопливый маятник, отбили одиннадцать, гости сели ужинать, а официант, напомнив шепотом, что горячее томится на кухне в специальном термоустройстве и ни в коем случае не пересохнет, удалился встречать Новый год в своей компании.

Закуски оказались исключительно деликатными, вино отличным. Шампанское принялись открывать, когда часы стали неторопливо бить полночь. С последним ударом оно полилось в бокалы и поднялся очаровательный новогодний шум: звон хрустальных бокалов, крики «С Новым годом!», пожелания счастья и всякое прочее. Костя постучал ножом по бокалу и предложил, чтобы каждый пожелал что-нибудь себе и одному из гостей. Минут десять продолжались здравицы. Здоровья, успехов, творческих удач, внуков, путешествий, всяких радостей и удовольствий. Потом все притихли, и Алик сказал печально:

– Какая все-таки глупость все эти здравицы! Ясно, что мы все желаем друг другу хорошего. Но ведь нет даже самого ненадежного и туманного механизма реализации этих пожеланий. Так, просто болтовня!

– Не скажи, милый, – ответила Кло. – В ноосфере периодически образуются сгущения, и раз в году – не скажу, что ровно в двенадцать по московскому времени, но именно в эту ночь – сформулированные словами пожелания не уходят в бесконечность, а отражаются от них, влияя на судьбу.

Все зашумели, засмеялись. Некоторые захлопали в ладоши.

– Я совсем не шучу, – продолжала Кло. – Скажи, Алик, ты в прошлом году пожелал всем здоровья – разве кто-то заболел? Ты пожелал, чтобы Мишка выпустил книгу – разве она не стоит на полке? Степе пожелал «Сааб» – разве он не припаркован во дворе?

– Ну ерунда, – отмахнулся Алик под общий гул, – все это и так случилось бы. Я ведь не желал ничего особенного.

– И зря! – возразила Кло. – Вот смотри! Сейчас как раз наступила минута сгущения. Желаю, чтобы на елке выросли апельсины!

И на роскошно украшенной елке выступили из зелени, потеснив шары и гирлянды, золотые спелые апельсины. Все захлопали, а Филя торжественно произнес:

– Дорогая Клара Ардалионовна! Знаем мы твои чудеса. Не в первый раз!

Гости вскочили со стульев, окружили елку и стали срывать с нее душистые апельсины с зелеными наклеечками «Washington 4013».

Филя наклонился к уху Кло и прошептал:

– Если бы ты могла делать не только мелкие чудеса! Ты знаешь… ведь у Лели обнаружили… и уже в поздней стадии. Ты еще в школе говорила, что ничего серьезного не можешь, только яркие пустяки.

– В школе не могла, – ответила Клара, – а за сорок лет кое-чему научилась.

– Леля! Пойдем на кухню! Надо подавать горячее.

Через десять минут маркиза в чудесной шляпке и с мушками на разрумянившемся лице вынесла из кухни блюдо с дичью. За ней следовала Кло с подносом, на котором стояли дымящиеся ароматным паром соусники.

Они поставили все на стол и сели на свои места.

– У всех у нас все будет хорошо, – сказала Клара, поднимая бокал. – За всю жизнь не поручусь, но в этом году – точно!

Я позвонил сестре совершенно неожиданно для самого себя. И было это в двенадцатом часу ночи. Если бы оставался в ясном рассудке, то вспомнил бы, что Клио ложится не позже одиннадцати. Но Степка тревожил меня все больше и больше, и мне так надо было с кем-то это обсудить, как послеоперационному больному нужно болеутоляющее. То есть сию минуту. Не завтра утром и не через полчаса, а немедленно.

Сестра ответила на звонок, что было чудом. Я ведь знаю, что ее телефон с одиннадцати до семи беззвучен. Однако она чуть раздраженно ответила:

– Что случилось?

– Клио, извини, дорогая, я и не заметил, что так поздно! Спала уже?

– Нет, конечно. Если бы спала, мы бы с тобой не разговаривали. Говори по делу!

– Степка плох, – ответил я и замолчал.

– Могу ли я рассчитывать на чуть более специфический ответ? – сердито сказала она. – Говори уже! В чем дело?

– Он поссорился с Алкой, живет у меня, на него смотреть страшно. Не спит по ночам. Плохо ест. Не бреется. Не ходит на работу. К психиатру идти отказывается.

– До завтра это не подождет?

– Подождет, конечно, – уныло сказал я. – Он у меня уже неделю.

– Ладно. Сейчас приеду, – пробурчала она и отключилась.

Она приехала очень скоро. Вместо сложной прически – волосы стянуты в пучок аптекарской резинкой, тренировочный костюм и никакой косметики. Значит, поднял с постели… Не говоря ни слова, постучалась в комнату Степы. Он не ответил – она вошла. Дверь оставила приоткрытой. Степка валялся на кровати. Небритый, тощий, жалкий. Другой бы напился, а у него аллергия на алкоголь.

Клио подошла, погладила его по голове, присела рядом. Спросила тихонько:

– Степушка, что стряслось?

Он предсказуемо ответил:

– Отстань!

Она вздохнула, встала на колени против кровати, наклонила голову так, чтобы их лица были точно друг против друга. Велела строго: «Смотри мне в глаза!» Степкин взгляд заметался, запрыгал по комнате, но вырваться не сумел и уставился, куда было велено. Больше он от ее лица не отрывался. Моргал, конечно, иногда, но потом снова глядел Клио в глаза и отвечал на вопросы подробно и вежливо.

Оказалось, Степка написал отличную статью. Ну не то чтобы открытие, а все-таки прорыв на его личном фронте. Работу хвалили на конференциях, о ней говорили специалисты, но в журнале она осела и никак не публиковалась. Полтора года черный рецензент просил каких-то уточнений, исправлений и дополнений, пока не вышла статья Степиного приятеля и соученика Виктора. На ту же тему. Не то чтобы украдена, но теперь то, что написал Степа, выглядело не как новое слово в физике, а как подтверждение работы Виктора. Приоритет был утрачен. Степа огорчился, конечно, но в меру. В науке такое случается.

Катастрофа произошла пару недель назад. Он ненароком узнал, что Виктор – одноклассник и товарищ, с которым они вместе праздновали семейные праздники, как раз и был его рецензентом. То есть он не давал ходу Степкиной статье не по недоразумению, а просто тянул и ждал, когда выпустит собственную.

Степу это известие сломило. У него разыгралась мигрень – страшная головная боль, тошнота, пришлось бросить занятия даже без поиска замены и, не сказавшись в секретариате, немедленно уехать домой. Он с огромным трудом косо припарковал машину во дворе, нашарил в кармане ключ; почти не видя замочной скважины, наощупь открыл дверь и ввалился в пальто и ботинках в спальню, чтобы рухнуть в постель. Но не смог. На его кровати спал Виктор. Алка плескалась в ванной, напевая любимый мотивчик и оставив дверь полуоткрытой.

Степа добрался до машины, сел за руль и сумел доехать до моего дома. Мигрень через пару дней прошла, но теперь-то он понял, что дружба, любовь, семья, призвание, наука – все это иллюзии, а потому нет никакой надобности вставать с кровати.

За окном рассвело. Мы всю ночь провели в разговорах. Клио сказала:

– Сейчас ты встанешь, поставишь на зарядку телефон и лэптоп, побреешься и умоешься. Потом поешь супу. – Она обернулась ко мне: – Есть суп?

– Есть, есть, – закивал я, как китайский болванчик, – отличный мясной борщ!

– На завтрак борщ? – вяло поинтересовался Степка.

– Да! Именно! Потом одеваешься во что-нибудь отцовское и едешь на работу. Справку от врача я организую. Лекции будешь читать без подготовки. Сумеешь?

– Сумею, – буркнул сын.

– Потом пойдешь домой. Алки не будет.

Степа ушел – тощий и злой, но вполне живой. Мы с Клио устроились на кухне. Пили кофе с бубликами, отдыхали после безумной ночи. В дверь позвонили.

– Это Виктор, – сказала Клио. – Ну не могу оставить это дело без последствий! Скажи ему, что я в кабинете.

Я открыл. На пороге стоял взволнованный, вспотевший и запыхавшийся человек лет тридцати пяти.

– Меня Клара Ардалионовна вызвала, – сообщил он озабоченно.

– Она в кабинете, – кивнул я на дверь.

Он вошел. Я протиснулся следом.

– Вызывали, Клара Ардалионовна?

– И уже, если не ошибаюсь, третий раз, – сурово ответила Клио. – В девятом классе ты обещал, что исправишься. Но вел себя после школы очень плохо.

– А что я сделал? – неуверенно пробормотал подсудимый.

– Сам знаешь что! – отрезала она. – И будешь наказан! С этого момента ты невидим! То есть глазами тебя, конечно, увидят, но никто не заметит твоих шуток, не засмеется твоим анекдотам, не попросит написать рецензию и не пригласит на конференцию. Женщины обратят на тебя внимание, только если ты будешь единственным мужчиной в поле зрения. Если не явишься на заседание кафедры, это не бросится в глаза, но если придешь, все равно ничем не выделишься из массы. Иди, Витя! С работы тебя не уволят. Зарплату не уменьшат. А людская симпатия и антипатия – это роскошь, которую ты не заслуживаешь.

– А на апелляцию можно подать? – дрожащими губами спросил осужденный.

– Через два года найди меня. Посмотрим… – поколебавшись, ответила Клио.

Костя уже несколько недель не мог написать ничего сто́ящего. Он, конечно, присаживался к синтезатору, стоящему в кабинете его дачи. Но то, что наигрывалось умелыми тренированными пальцами, уху было неприятно. То казалось слишком легковесным – будто пятиклассник натренькал на первой своей гитаре. То – подражанием кому-то, кого он не мог вспомнить. А требовалось сочинить несколько песен и, самое главное, мелодию, которая будет сопровождать титры каждой серии – задавать настроение, определять тон сериала. Она должна быть пронзительная, запоминающаяся и, в идеале, стать популярным рингтоном. Вот какая мелодия. Чтоб соперничала с «Маленькой ночной серенадой» и песенкой «Сурок всегда со мною».

Шли дни, и Костя все больше терял уверенность в себе. Теперь он и сам не знал, хорошо или плохо то, что наигрывалось во сне и наяву. Он выпил бутылку «Бурбона», подаренную на день рождения, хотя по природе своей был человеком малопьющим. Музыкальные инициативы это несколько оживило, но он совершенно потерял ориентиры. Возможно, то, что получалось, был всего лишь не узнанный им «Чижик-пыжик» или композиция «Василек, василек, мой любимый цветок…».

Наконец поняв, что он безнадежно опускается, ранним туманным утром Костя вышел из дому с намерением вернуть себе человеческий облик. Причем начать с трехкилометровой пробежки по лесу, чего он не делал с того самого времени, как подписал договор на сочинение музыки к сериалу «Последнее прощание». Он боялся, что не сможет пробежать по своему обычному маршруту, поскольку выбился из режима, детренирован и набрал несколько лишних килограммов. Заранее представлял, как начнет задыхаться, схватится за селезенку и перейдет на шаг.

Однако ничего этого не случилось. Не пробежав и двухсот метров, он обнаружил, что поперек тропинки лежит старая женщина. Одета в песочный спортивный костюм Abercrombie & Fitch, на ногах невиданной красоты кроссовки, на носу элегантные очки, за которыми – спокойно прикрытые глаза. Костя похолодел. Старушка была похожа на его бабушку, и он кинулся спасать ее, опасаясь, что опоздал. Но первые же брызги воды из Костиной бутылочки привели ее в чувство. Она присела и, видя его искреннюю тревогу, сообщила, что ничего страшного не происходит. Это просто обморок, и если у ее спасителя найдется в кармане конфетка, она будет в полной безопасности и почувствует себя совершенно нормально.

Конфеты у Кости не оказалось, но он помог Кларе Ардалионовне (так она представилась) подняться на дрожащие ноги и, обнимая ее за талию левой рукой, пока она слабой кистью опиралась на его правую, довел старую даму до своего дома. Там он усадил гостью в кресло на застекленной веранде и в два счета подал ей чашку сладкого горячего чаю и вазочку с терновым вареньем.

После чаепития Клара Ардалионовна, не чинясь, приняла его предложение полежать на диване в гостиной под пушистым пледом и тут же задремала. Костя с непонятным умилением смотрел на бледное морщинистое лицо в обрамлении модно постриженных кудрявых серебряных волос. Через четверть часа дама проснулась в прекрасном настроении и самочувствии.

– Вот что, Костя, – сказала она. – Мне повезло, что вы бегаете по той же тропинке, по которой и я совершаю ежедневную прогулку. Вы были неописуемо добры, деликатны и отзывчивы. Теперь я хочу, чтобы и вам повезло. Есть у вас какие-нибудь затруднения? Возможно, я помогу с ними справиться.

И Костя рассказал, что получил большой заказ на музыку к сериалу.

Старушка понурилась:

– Боюсь, написать музыку я не сумею…

– Да нет же, – заволновался Костя. – Проблема не в том, что я не напишу. Моя беда, что я не могу отличить хорошее от среднего, слабого и откровенно плохого. Какая-то напасть! Это похоже на сглаз или болезнь. Мотивы роятся в моей голове – но что толку?!

– О! – обрадовалась Клара Ардалионовна. – С этим мы справимся. У вас есть какие-нибудь инструменты, детальки от детского конструктора, жестянки из-под кофе – что-нибудь в этом роде? Может быть, паяльник?

Не слишком почему-то удивляясь, Костик проводил странную пенсионерку в мастерскую, оборудованную покойным отцом в специально пристроенном к гаражу помещении. Гостья пришла в восторг:

– И даже резьбонарезные плашки!.. – бормотала она в упоении. – И оцинкованная жесть!.. Все-все! Идите сочиняйте свои мелодии. Я управлюсь за полчасика и вернусь.

Она вернулась после полудня и протянула Косте странный мерцающий предмет, похожий на ухо с размытыми краями. Предмет был совершенно немыслимый. Особенно изумлял исходящий из него черный электрический шнур с вилкой.

– Вот, Костенька, – сказала Клара Ардалионовна, сияя. – Анализатор художественных достоинств звуковых рядов. Аналоговый… Ну то есть он не численно оценивает, а по аналогии. Вот если вы дадите ему прослушать «Пятую симфонию» Чайковского… Э-э-э… – задумалась дама, – лучше это делать на лужайке… Результатом анализа будет… Ну не знаю… Может быть, на лужайке воздвигнется храм… Но я прошу вас включать анализатор в сеть. Потому что он, безусловно, волшебный, однако же закон сохранения энергии… Мне бы не хотелось, чтобы вся эта энергия исходила из меня. Вы же видели, мое здоровье несколько пошатнулось. – Пожилая леди вложила свое изобретение в руки Кости. – Вот, голубчик. Размеры возникших аналогий будут коррелировать с качеством музыкального произведения… Крупные предметы, разумеется, исчезнут, когда вы выключите анализатор. А мелкие могут полностью материализоваться. – Она поискала глазами очки, потом вспомнила, что они задраны на лоб, надела их. – Теперь я пойду, а вы играйте и поглядывайте, что получилось. Это поможет отсеять талантливые мотивы от слабоватых.

Костя склонился к руке Клары Ардалионовны и поцеловал ее с глубоким чувством.

Через неделю композитор пригласил режиссера на прослушивание мелодий, которые он предполагал включить в фильм. Мотивы очень понравились. А еще больше понравились крохотные пирожные, наполнявшие несколько глубоких ваз.

– Костя, ты гений, – восхитился режиссер. – А скажи, откуда у тебя эти волшебные пирожные?

– Эти? – со вздохом ответил Костя. – Побочный продукт творчества. Ешь, сколько влезет. Они бесплатные. Это мотивные птифуры.

Джордж Смит был из тех немногих студентов, которые приезжали на лекции на собственной новенькой машине. Папа подарил на двадцатилетие автоматический «Рено» с новейшей системой обеспечения безопасности, но без особых наворотов. Смит-старший был сторонником рационального подхода и не терпел гламура. Так что речь не могла идти о мощном спортивном автомобиле с кожаными сидениями. Просто новая малолитражка, чтобы ездить на лекции, не заботясь о возможных неисправностях. Большинство студентов пользовались мотоциклами. Это избавляло от стояния в пробках и облегчало парковку. К тому же расходы на мотоцикл были существенно меньше. Однако Джордж предпочитал комфорт дешевизне. Поскольку надо было платить за бензин, страховку и техническое обслуживание машины, он без труда устроился на несколько часов в день в университетскую типографию. Физическая подготовка питчера факультетской бейсбольной команды позволяла ему играючи переносить тяжелые рулоны бумаги и переставлять картонные коробки с отпечатанными брошюрами, не дожидаясь, пока освободится автопогрузчик. Зарплата была невелика, но ведь отец не лишил его карманных денег. Вдобавок ко всему, наклейка на лобовом стекле позволяла парковаться на стоянке для сотрудников университета, что избавляло от дополнительных трат.

Парковка на служебной стоянке требовала известной ловкости. Все-таки сотрудников всегда больше, чем удобных парковочных мест…

Но Джордж был скор и решителен. Поэтому, завидев свободное место, он не стал церемониться со старушонкой, которая на своем оливковом «Мазерати» продвинулась вперед, собираясь неторопливо въехать туда задним ходом. Не снижая скорости, одним движением руля Джордж послал машину в узковатую щель и остановился, взвизгнув тормозами в сантиметре от стены. Осторожно открывая дверцу, чтобы не задеть соседний «Мерседес», он уже забыл про неудачливую конкурентку. Но она не уехала, а наоборот, приблизилась, открыла окно и взглянула на него с неодобрением:

– Молодой человек, – сказала она, – вы видели, что это место нашла первой я.

– Может быть, леди. Весьма может быть. Но вы видели, что первым его занял я, – ответил Джордж, растянув губы в своей фирменной улыбке, всегда обезоруживающей бабушку и ее подруг.

– Это было нечестно. Вам следовало оставить место мне. Ничего удивительного в том, что у вас реакция лучше. Однако ведь существует вежливость, пиетет к женщине, уважение к старшим, сочувствие к слабым.

– Мне не хотелось бы пререкаться с вами, мадам, – ответил обаятельный проказник (так он видел себя в этой забавной истории), – но вы оперируете понятиями прошлого века. Кроме того, управляющий автомобилем использует источник повышенной опасности. А поэтому, если вы сами заявляете, что у вас плохая реакция, следовало бы нанять шофера. Тут уже речь идет не о моральных оценках, а об административной или, возможно, даже уголовной ответственности. Поверьте мне как адвокату.

– Вот как! – воскликнула дама с непонятным Джорджу удовлетворением. – Что же! Вы сами выбрали игру по этим правилам. Меня зовут Кларой. Вот моя визитка. Возьмите, это может вам пригодиться.

Она разжала пальцы, и картонный прямоугольничек спланировал на дорогу, а водительница нажала на газ и поехала дальше в поисках свободного места. Джордж машинально поднял карточку. Там значилось: «Миссис Клара Розендорф». И телефон.

Смит-младший сунул визитку в карман и поспешил в аудиторию. Он задержался на парковке и уже опаздывал на несколько минут к началу зачета. Однако профессор был человеком не слишком педантичным и сам постоянно опаздывал минут на десять, так что Джордж не беспокоился. Как оказалось – напрасно. Дверь была заперта, а на ней крепилось объявление о том, что опоздавшие к зачету допущены не будут.

Джордж бросился в секретариат, и милая миссис Уиллис с неожиданной холодностью объяснила ему, что университет вынужден сосредоточиться на детальном соблюдении правил и протоколов. Опоздание на экзамен категорически неприемлемо. Рейтинг юридического факультета падает четвертый год подряд. Наниматели предпочитают юристов, окончивших другие университеты. Мы вынуждены принимать меры.

– Но я задержался в поисках паркинга, – умолял Джордж, – всего на несколько минут.

– Правила есть правила, – непреклонно ответила миссис Уиллис. – Судьба клиентов зависит от того, сумеет ли их адвокат соблюсти все необходимые формальности. Вам придется сдать зачет в другой день.

Секретарша порылась в компьютерных сводках, откинулась на спинку своего офисного кресла и уставилась на Джорджа без тени снисходительности.

– Вы уже выходили на сдачу и не преуспели, – холодно сказала она.

– Но теперь я все выучил, – в отчаянии пролепетал Джордж. – Я только не успел заскочить в аудиторию до звонка.

– Боюсь, что не сумею вам помочь, мистер Смит. Адвокатами станут более пунктуальные студенты. И поверьте, мне искренне жаль, что наша команда лишается замечательного питчера. Ваше отчисление займет несколько дней. Эти дни вы можете продолжать работать на должности, забронированной для студентов, но вас уволят, когда отчисление будет актуализировано.

Джордж Смит вышел из деканата, пошатываясь. Пятнадцать минут назад он был вполне счастливым человеком с замечательным настоящим и привлекательным будущим. И вот – полное фиаско. Его знобило, и он сунул стынущие руки в карманы куртки. Правая рука нащупала телефон. Левая – картонную карточку. За четверть часа он потерял многое, но не интуицию. Не позволяя себе рассуждать и обдумывать, он набрал номер:

– Миссис Розендорф! Я все понял. Умоляю вас! Простите меня! Я больше не буду!

Она помолчала, послушала его прерывистое дыхание и ответила:

– Идите в аудиторию. Ждите у дверей. И больше чтобы никогда…

Телефон миссис Уиллис запел детскую песенку на непонятном языке. Она посмотрела на определитель номера и заулыбалась.

– Ирочка, добрый день. Это Клара Ардалионовна. Детка, сделай одолжение, пусти этого Смита на зачет. Да, я знаю… Ну ради меня… Нет, профессор Хиггинс возражать не будет. Мальчишка и так наказан – у него осталось на полчаса меньше времени. Спасибо, милая. Передавай маме привет.

Вадим Сергеевич Курковский немного стеснялся своей специальности.

Он был высоким и сильным мужчиной тридцати пяти лет, про каких его бабушка когда-то говаривала: «Ему бы шпалы ворочать, а он бумажки пишет». Самое постыдное заключалось в том, что он даже не писал бумажек, а правил те, что написали другие. Вообще-то стесняться не стоило. Курковский был блестящим редактором в мощном издательстве. Литературный вкус его был чудом природы – как выдающийся дегустатор вина, он различал великое множество оттенков. Сам автор и понятия не имел, какие сокровища скрыты на страницах его романа. Хорошие писатели вообще существа глуповатые – талант и трудолюбие почти не оставляют им места для других качеств души. Так что они (и даже самые знаменитые из них) готовы были подождать с выпуском книги несколько месяцев, только чтобы редактировал рукопись некто другой, как Курковский. Даже самые амбициозные обычно не спорили с редактором. Уж если он говорил, что метафора слишком цветистая или абзац требует еще одного предложения с ударным последним слогом, автор мог позволить себе разве что пожать плечами и переделать, как сказано. Работа с ним могла быть долгой – иногда какой-нибудь второстепенный персонаж становился любимцем редактора, и автор дописывал ему новые эпизоды. Но тогда уж – будьте спокойны – читатель запоминал этого второстепенного на долгие годы и, возвращаясь к книге, выискивал его на страницах.

Прозаики получали литературные премии, а редактор был известен только самому узкому кругу издательского мира. Вадим Сергеевич был абсолютно равнодушен к этой несправедливости. Публичность не манила его. Однако, понимая механику создания романа в самых подробных деталях, он временами думал о том, чтобы написать книгу самому. Сюжеты и персонажи вились вокруг. Хотелось вырваться из сетей чужих слов и сотворить свою вселенную, населенную собственными творениями.

Однажды он встал с кровати ночью, открыл платяной шкаф, вынул из кармана пиджака паркеровскую ручку – подарок Лауреата, – тихонько, чтобы не разбудить жену, прошел в комнату сына, достал из ящика новую толстую тетрадь в дерматиновом переплете и уселся за столом на кухне. Поколебавшись, он открыл обложку и крупно вывел на первой странице название: «Ученик антиквара». Спать Вадим Сергеевич лег только к утру и на работу опоздал.

Прошло несколько месяцев. Рукопись то рвалась вперед, закусив удила и не давая спать по ночам, то застревала на неделю, не подпуская к себе. В такие дни он не только не мог писать, но и испытывал отвращение к самой тетради.

Через полгода Вадим Сергеевич, взглянув на себя в зеркало в парикмахерской, обнаружил, что похудел, обзавелся залысинами и даже двумя глубокими вертикальными морщинами над переносицей.

– В конце концов, – сказал он вслух, вспугнув парикмахера, – я не обязан писать!

Эта мысль принесла огромное облегчение. Он вышел на улицу – стояла чудесная погода, воробьи суетились на асфальте тротуара, голубое небо было разрисовано нежными белыми облачками. Довольно молодой еще мужчина, высокий и привлекательный, неторопливо шагал домой по бульвару. Мысли его были приятны и неторопливы.

– Я не обязан писать! – говорил он себе. – Я имею специальность и, кажется, в ней не последний. У меня хорошая работа и завидная зарплата. Жена любит меня, и Коленька, слава богу, здоров и растет умницей. Отчего болезнь этого распроклятого выдуманного антиквара тревожит меня, лишая радости жизни? Почему я не могу сделать, чтобы он выздоровел?! Или чтобы умер?! – Вадим Сергеевич присел на скамеечку под каштаном. – Да пропади он пропадом! Выброшу тетрадку и буду снова жить нормально. Я никому не обязан!

– Не совсем так… – На скамейке рядом с Курковским сидел бледный мальчик. Выглядел он больным, и голос показался странным – сиплым и слишком детским. – Меня зовут Рома. Вы мой… хозяин, – сказал этот ребенок, – а я ваша муза. Каждый писатель сам порождает свою музу. Мы появляемся от возмущения, которое ваша творческая активность вызывает в литературном поле… Вы понимаете, о чем я?

Курковский понимал…

– Ну вот… Я случайно простудился – вам стало трудно писать… Вы не пишете – я не взрослею и совсем зачах. Пойдемте! – Мальчик взял Вадима за руку и потянул к дому. – Вы ведь начинали без меня. И такое чудесное начало… Если вы забросите свой роман, я умру… Ну пожалуйста! Я буду помогать… У антиквара вашего вот прямо сейчас перелом болезни. Пока мы дойдем до дома, у него и температура упадет, честное слово! Но вы старайтесь. Вы его совсем запустили – и жена за собой не следит, корсет не носит, чуть не в старуху превратилась, и клиенты его разбрелись. Тот, что в синей визитке, в религию ударился. Того гляди, вообще в монастырь уйдет. Вы, главное, придумывайте, что дальше будет, а я все детали улажу и – хотите? – на аукционе клавесин Рюккерса за ним оставлю. В полцены. Исхитрюсь как-нибудь.

Хилый ребенок тащил редактора за собой. Тяжело дышал, вспотел, но руки́ писателя не выпустил.

Вадим Сергеевич почувствовал, что обречен. Он снял в прихожей макинтош и шляпу. Жена ушла с сыном в зоопарк – на кухне было чисто и светло. Курковский написал без остановки шесть страниц – тетрадь была исписана. Он встал, нашел новую, положил ее на кухонный стол и открыл картонную обложку. Рома сидел напротив и улыбался.

Пока мадам лежит в мыльной ароматной воде, Лили ждет в коридоре. Хозяйка не любит, чтобы смотрели на ее стареющее тело. Потом она слабо окликает, и Лили заходит внутрь. Накидывает на плечи купальный халат, придерживая полы, чтобы не промокли, подает руку, чтобы безопасно выйти из ванны. Мадам запахивает халат, промокая им влажную кожу, а Лили, встав на колени, тщательно вытирает палец за пальцем. Вдруг замечает непорядок с одним ногтем и мигом, схватив кисточку, подправляет лак.

Мадам одевается сама. Лили только помогает надеть чулки и застегивает все, что нужно, на спине. Потом они завтракают. Мадам – в столовой, а Лили, подав госпоже завтрак, – за столом на кухне.

Потом мадам уходит в кабинет. Она работает несколько часов, пишет письма – Лили должна лишь позаботиться о чернилах. После обеда мадам собирается выйти из дома. Лили подает пальто и застегивает пуговки на ботинках. Она идет немного сзади – мадам не расположена к беседе, размышляет о своем… Но вот начал накрапывать дождик – Лили раскрывает зонт.

– Ты взяла с собой? – восхищается мадам. – Я бы ни за что не сообразила.

– Я здесь, чтобы заботиться о вас, – улыбается камеристка.

Они заходят в кондитерскую – мадам выбирает кекс к чаю.

– Напоминаю, госпожа, этот кекс вызвал у вас изжогу, возьмите другой.

– Ах да! Точно! Как же я забыла! Спасибо, милая.

Они возвращаются домой. Мадам несет коробочку с кексом, а Лили – большой пакет с выглядывающей из него зеленью для салатов. Она уверяет, что салаты полезнее мадам, чем булочки.

После обеда заходит дочь с двумя внучками. Мадам в восторге. Выходит с девочками в парк, играет с ними в волан, дарит припасенные заранее мячи: Элизабет – синий с голубыми параллелями, а Марго – желтый, как канарейка. Лили ходила в магазин накануне, купила самые легкие и красивые.

Вечером после ужина приходят гости – институтская подруга с мужем. Мадам уже устала, но Лили быстро и опрятно подает чай, кекс, фрукты. Беседа становится оживленнее: «Лили, голубушка, у нас остался ликер? Принеси, пожалуйста…»

Перед сном Лили расстегивает все застежки на спине у мадам – в последнее время у нее болит плечо и рука, заведенная назад, совсем не слушается. Хорошо, что все сделает славная девушка. Мадам в постели. Ей не спится – придется звонить в колокольчик: «Лили, прости, что разбудила, – принеси мне микстуру, что доктор велел при бессоннице… И полстакана теплого молока. Спасибо, милая. Что бы я делала без тебя…»

Наконец задремала…

Внезапно и невпопад громко звонит будильник. Ох, уже шесть – пора вставать. Рабочий день… Застегнуть лифчик – «Ай! Плечо!» Надеть колготки, взять зонтик, вернуться от машины за забытыми дома ключами. Рабочий день куда утомительней, чем игра в волан с Лизой и Марго. Потом домой через закупоренный пробками город. Болит плечо, плохо сгибается колено, но надо снять ботинки, раздеться и залезть в горячую ванну. И чернила в принтере закончились… Лили должна была позаботиться, но не успела – будильник зазвонил раньше…

Маленький человечек был редактором. Это была его профессия, труд, призвание – вся его жизнь. Он редактировал на нескольких языках и всегда был завален работой. Кажется, удовлетворение было его единственной наградой за неусыпный труд.

Он вставлял запятые, заменял мягкий знак на твердый, о котором рассеянные авторы, кажется, и думать забыли, и исправлял строчные буквы на заглавные в именах собственных. В страдательных причастиях прошедшего времени редактор по многу раз за день добавлял недостающую «н», предполагая, что его безупречная квалификация нужна отдельным людям и всей культуре в целом.

Маленький человечек был редактором. Это было его занятием, делом, службой и функцией. Бездарные и неуклюжие предложения, написанные в спешке и невнимании, благодаря его усилиям приобретали гладкость и завершенность. Он втайне надеялся, что его работа служит просвещению человечества. Однако начальство и автор были им вечно недовольны. Иногда за спиной, а часто и вслух они выражали пренебрежение его умом и способностями и, бывало, по многу раз возвращались к абсурдным первоначальным формулировкам, так что в конце концов ему приходилось нехотя и с отвращением уступать.

Он был очень одинок. Единственным другом, способным и готовым понять его тоску, был навигатор. Штурман жил в том же телефоне и терпел такие же придирки. На каждый его совет повернуть налево кто-нибудь бурчал: «Как же! Разбежался! Щас буду поворачивать для твоего удовольствия!» – и ехал прямо, попадая в пробку или натыкаясь на новый «кирпич».

Но навигатора хотя бы никто никогда не отключал, а с текстовым редактором такое случалось. Тогда маленький человечек оказывался пожизненно заключенным в телефонной коробочке. Он мог смотреть фотографии, читать книжки и слушать музыку в телефоне, но это его не утешало. До последнего дня его точила горькая обида. А самым нестерпимым было оставаться свидетелем безграмотной и бессмысленной переписки, в которую он никогда больше не был в состоянии вмешаться.

Санечка проснулась первая. Она вообще плохо спала. Тявкнув, разбудила Тимку. Он был добродушный и ленивый. Охотно повалялся бы еще с полчасика, но опыт показывал, что начинать день с пререкательств не стоит.

Они попили водички и полизали мисочки, в которых ничего стоящего еще не было. Говорить собаки, конечно, не умеют, но кое-какой телепатией пользуются с самого щенячьего возраста.

– Надо бы разбудить Яшу и Вику и вывести на прогулку, – сказал Тимка. – Пора. Нехорошо им залеживаться, нездорóво.

– Да не пойдет он! – пробурчала Санька. – Скажет, что нога болит. А ведь ему надо двигаться.

– А что, думаешь, отмазка? – удивился простодушный Тимка. – На самом деле не болит?

– Болит, конечно, дубина ты… Да ведь и у меня живот болит, и у Вики – спина и зубы. А гуляем же! Вообще он в последнее время мне не нравится. Шерсть не блестит, аппетит хуже, чем обычно, – того ему не хочется, этого не желает… Целый день сидит за закрытой дверью, смотрит на экран… Что хорошего там увидишь?! Раньше хоть на работу ходил, а теперь стучит без толку целый день по клавишам…

– Надо бы его к психологу, – вздохнул Тимка. – Помнишь, нас с тобой водили, когда мы были детьми. Чтоб не скулили и слушались команд.

– Балбес ты, Тимка, – вздохнула Саня. – Ничего не смыслишь. Психологи – это для собак. К нашему однажды и кошку приводили. Сильно нервную. Бывает, что и лошадью занимается – если породистая. А людей психологи не лечат. Да и какая у людей психология?! Вот хоть наших возьми. Умнее них людей не бывает, верно? А ведь, по чести говоря, много ли они чувствуют? Воспитаны отлично – это мы постарались. Экстерьер приятный. Тут не поспоришь, любо-дорого. Потому что порода элитная. Но от этого болеют… Надо за ними ухаживать, водить на прогулки, спать в их кровати. Вообще, хлопот с ними не оберешься. Яше надо бы лекарство давать. А Вика и так ничего, веселая. Хорошо, что мы их завели, правда?

– Да, – твердо ответил Тимка. – Я ни чуточки не жалею, что пару взяли. Они такие ласковые, дружелюбные. Это мы правильно придумали!

Лягушка Гуля сидела на листе кувшинки и размышляла о своей жизни. Она давно жила в этом болотце. Дикие гуси занесли ее сюда много лет назад. У Гули был легкий характер, и она запросто нашла общий квак с соседями на ближайших кочках. И даже слыла среди них эрудиткой, поскольку расс-ква-зывала им о ква-нтах, ква-рках и ква-зарах. Ква-ла Всевышнему, комаров в то лето ква-тало на всех.

Однажды из неведомого далека на болотце залетела стрела. «Если я больше не летаю по миру, то мир иногда прилетает ко мне, – подумала Гуля. – Кви про кво».

Она пощупала, понюхала, лизнула стрелу и, наконец, подняла ее своим лягушачьим ртом за серединку. «Ну и ква-лификация у тебя», – ахнули подруги. Гуля никогда не ква-сталась своими умениями… Удовлетворялась добровольными по-ква-лами соседей. Задумчиво сидящей со стрелой во рту и нашел ее Иван Царевич. Он был уже не так молод, имел жен и детей, завоевал не одно царство… а поговорить по душам было не с кем. Вот и стрелял от скуки на ква-кациях в белый свет как в копеечку.

Лягушечка Гуля ему ужасно понравилась. Они разговорились обо всем на свете – о ква-дригах и эло-кве-нциях, ква-дратных уравнениях и э-кви-либристике… Иван Царевич стал ходить на болотце каждое свободное воскресенье, подарил Гуле множество изящных сувенирчиков и даже малюсенькую золотую корону. Он рассказывал лягушке про свою жизнь и про работу, где сидел плечом к плечу с молодым неучем, из таких, «с кем ни о чем поквакать не о чем». Гуля жалела царевича и всю неделю думала, чем бы его развеселить на выходных. С соседями она больше не переквакивалась – у них не ква-тало интеллекта, были они все одинаковые, как ква-керы, к тому же скучные, мелкие и зеленые.

А тем временем в большом мире шли политические процессы. Иван Царевич внезапно оказался царем Иваном. И довольно-таки грозным царем. Тут он, конечно, и думать забыл про болота и лягушек и весь отдался важнейшим государственным делам. А Гуля осталась со своей короной в тишине и одиночестве. Болотце ее давно пересохло, подружки перебрались в другие лужицы. Некому было рассказать о ми-квах и Ква-зимодо. Она все сидела на своем пожухшем листе кувшинки и размышляла, квак дожила до жизни такой. «Ква-зижизнь!» – вздохнула умная Гуля.

Лягушечка Гуля по-прежнему тихо жила в небольшом болотце или, если совсем точно, в большой луже. Она была не обычной зеленой лягушкой, а щеголеватой иностранкой.

В прошлом она летала с дикими гусями, считалась душой компании и даже носила маленькую золотую корону. Но молодость миновала, и все это осталось в воспоминаниях, которыми Гуля почти ни с кем не делилась.

Она стала молчалива и разборчива. Ценила теперь хорошее питание. Поймав комара, прикидывала, годится ли он для вдумчивой дамы не первой молодости. Бывало, что и не ела, если был слишком жирен или неаппетитно тощ.

Круг общения – да и не круг, а скорее ква-драт – ограничивался несколькими ци-ква-дами и парой кузнечиков. Те неумолчно стрекотали, так что Гуля почти все пропус-ква-ла мимо ушей.

Однажды к Гулиной луже приблизился огромный бык. Это был знаменитый Му-у-ар. Ему не понравились реформы нового царя. Опротивели коровы, которые от них восторженно мычали. А других быков он вообще не переносил. Так что он ушел из коровника и слонялся по долине в му-у-жественных раздумьях о времени (а иногда и о вымени) и о себе.

Гуля понаблюдала за ним денек, а потом вспрыгнула на кочку перед его глазами и сказала:

– Я му-у-чительно с-му-у-щаюсь, но, если ко-му-у-нибудь это му-у-жно, я могу указать сочную му-у-раву.

Муар слегка удивился, но поглядел на лягушку благосклонно. Ее иностранный язык был безупречен. Он шаркнул правым копытом и представился. Гуля ответила со всей церемонностью.

– Я готов, му-у-драя Гуля! Моя новая му-у-за! Веди!

А про себя подумал: «Му-у-тантка, наверное».

Всю дорогу до заливного луга Гуля вела вежливую беседу.

– Любите ли вы му-у-зыку?

– Му, конечно, – отвечал Муар, – благородный му-у-ж не может без му-у-зыки. А вы посещаете му-у-зеи?

Они расстались на время: бык остался на лугу поужинать, а Гуля заспешила домой. Хозяйство и соседи требовали внимания.

Но назавтра Гуля снова была на лугу. Они встречались часто. Му-у-зицировали вместе, беседовали о фор-му-у-лах и перла-му-у-тре. Обсуждали са-му-у-мы и э-му-у-льсии, фер-му-у-ары и а-му-у-леты.

Их дружба привлекла внимание прессы. Журналист, поинтересовавшийся характером их отношений, рассердил Муара. Бык назвал его му-у-жланом и даже му-у-даком.

– Он думает, у нас а-му-у-ры, – пояснил Муар Гуле. – Пришел му-у-тить воду. Воз-му-у-тительно! А ну, лети отсюда му-у-хой!

И он выразительно нагнул рогатую голову. Гуля в испуге даже всплеснула лап-ква-ми. Ах, квак сладко было под защитой почтенного с-ква-йра!

Пока луга зеленеют травой и лужица привле-ква-ет комаров, у Гули и Муара будет не жизнь, а с-ква-зка. Они успеют поболтать и о Гулином заветном – об а-ква-релях и Э-ква-доре, бу-ква-рях и анти-ква-рах.

А когда наступит зима…

Ах, оставьте, ради бога! А мы с вами что будем делать, когда наступит зима?

Лягушечка Гуля пережила бурную юность, увлекательную молодость и богатую событиями зрелость. А старость она решила посвятить мемуарам. Слог у Гули был хорош смолоду. Словам было тесно, а мыслям просторно. И уж так просторно, что она решительно их не находила. Где-то они, конечно, были, но пойди разыщи на просторе. Доброжелатели, которым Гуля показывала кусочки рукописи, хвалили и находили их глубокомысленными. Она описывала свой полет с дикими гусями, их повадки и привычки, ландшафты и климат, приземление в новой отчизне и болото, в котором обосновалась. Писала про подруг и соседок, рядовых знакомцев и знаменитостей. На своем веку Гуля встречалась с путешественниками и властителями, поэтами и живописцами, могучими быками и простыми кузнечиками. И все это она описала, не жалея подробностей и не стесняясь имен. И вот, когда труд был закончен, Гуля разогнула пеструю спинку и решила, что пришло время издавать книгу и вкушать мировую славу.

Издательство находилось в недалеком лесочке на самой опушке. Редактор-ворон сидел на высокой сосне и неодобрительно поглядывал вниз. Добраться до него Гуля, конечно, не могла. Но приятель-ястреб, уважавший Гулю за ее перелеты, подхватил папку с тесемочками и вознес на самую верхушку сосны. Ворон критически оглядел папку.

– Кр-ра-сота, – сказал он, – но не пр-р-иму. Кар-р-аул устал. И вообще, у нас кар-р-антин. А впр-р-очем… посмотр-р-им. Но пр-р-идется со-кр-ра-тить. Кор-р-оче, дер-р-жи кар-р-ман шир-р-е. Кр-ра-дись обр-ра-тно на свою о-кр-ра-ину, ди-кар-р-ка.

Ах! Гуля была не готова к такому неаде-ква-тному ответу. Бу-ква-льно в шоке. Теперь хоть на э-ква-тор! Впрочем, у нее была надежная за-ква-ска. Характер – ква-рцевый. И она поскакала домой.

А редактор с верхушки бормотал: «У-кр-ра-ла небось р-р-укопись и не кр-ра-снеет. Кр-ра-ля! И кар-р-триджей у них немер-р-ено…»

«Ничего, – утешила себя храбрая лягушечка, – по пути будет клю-ква, дома – ш-ква-рки. Не напечатают, и ладно. Так по-ква-каю. Устно».

Лягушечка Гуля считалась в окрестных болотцах и прилегающих к ним лугах заметным литературным авторитетом. Ее мемуары пользовались заслуженной известностью. Один заморский гусь даже попросил ее автограф, поскольку в книге были с большой теплотой упомянуты два его брата, лично державших в клювах веточку, на которой она совершила знаменитое путешествие.

Внимание иностранной общественности сыграло решающую роль – Гуле предложили руководить семинаром литературно одаренных молодых барашков, которые настойчиво требовали помощи корифеев.

На первом занятии Гуля оглядела лужайку и сказала:

– Друзья мои, не бе-е-спокойтесь! Я обе-е-щаю сбе-е-речь ваши бе-е-сценные особе-е-нности. Не ква-кать научу я вас, но бе-е-зукоризненно бле-е-ять в стихах и прозе-е. До обе-е-да у нас бе-е-лый стих, а после – набе-е-г на небе-е-зызвестный «Бе-е-рег бе-е-дствий» великого Бяши. Попрошу не балбе-е-сничать. Бе-е-регите силы для бе-е-ллетристики.

И семинар начался.

Овечки очень старались. Они внимательно слушали лекции, читали классику, писали упражнения на заданную тему, участвовали в обсуждениях и под конец курса все как один сдали небольшую повесть, написанную во всеоружии только что приобретенного мастерства.

Гуля читала экзаменационные работы. Самая толстая называлась «Бе-е-дро нибе-е-лунга». Гуля вздохнула, прочла три первые страницы, покачала головой и вывела в конце тетради «удовлетворительно». Остальные повести назывались: «Обе-е-д с лебе-е-дем», «Побе-е-г с Эвбе-е-и», «Бе-е-тон», «Кибе-е-рнетический бе-е-длам» и «Шербе-е-т в Бе-е-йруте».

Печально квакая, Гуля вернулась в свою ква-ртиру. Бедные неаде-ква-тные ягнятки. Зачем их научили бу-ква-м? И отчего они не пишут про то, что знают? А ква-кие темы вокруг: брю-ква, клю-ква, ты-ква, просто-ква-ша… Только бу-ква-рь одолели, а уже тянет их к лебе-е-дям и нибе-е-лунгам.

Гуля сокрушенно покачала головой. Юнцов за-ква-тила романти-ква. Ква-тастрофа!

Лягушечка Гуля в своем болотце и прилегающей к нему рощице считалась признанным литератором и пользовалась уважением не только простых кузнечиков, но даже певчих птиц. Один чиж одобрительно отзывался о ее темах, а щегол из дальнего сосняка даже процитировал и в знак признания добавил некоторые фиоритуры. Иногда издале-ква, бывало, чуть не из-за моря, до Гули долетал кленовый листок с ква-лебным отзывом. Подруги-лягушки ревниво относились к ее славе и настаивали, что надо завести аппли-ква-цию, которая покажет все отклики на Гулины творения. Но лягушечка была немолода, старой за-ква-ски и к их ква-канью относилась снисходительно: «Что сла-ква? Не все ли равно, что думают обо мне в Э-ква-доре?»

Однако когда местный критик Гусь Лапчатый написал о ней большую статью, почувствовала себя польщенной и журнал раздобыла. Гуля говорила на многих иностранных языках, а гусиное гоготание выучила, еще когда летела над морем в стае дружелюбных перелетных. Серые гуси несли по очереди в клювах прутик, за который она держалась. Так что читала без словаря.

Статья называлась «Кни-га для га-га-лерки, или У-га-сшая га-рмония». И в ней говорилось, что Гулин пе-га-с давно ходит по га-га-зону. А талант, если и был, то по-га-с. Критик не будет л-га-ть, как те, кто га-га-лдят, что Гулины ба-га-тели изящны, как ле-га-то ивол-ги. Все га-га-дость. По автору плачет роз-га. И не трудно у-га-га-дать, что хороший отзыв написала подру-га, а за другие получен ма-га-рыч. Сам Гусь лично мадри-га-лов не сла-га-ет. А совет предла-га-ет: надо идти в аван-га-рде, язык должен быть бо-га-тый, ба-га-ж – тяжелый. И Брок-га-га-уза не избе-га-ть. Изла-га-ть га-лантно и думать моз-га-ми! Писать можно о га-нгстерах и га-ремах, бродя-га-х и га-га-далках. А на га-зетные интри-ги более не пола-га-ться.

Гуля вздохнула и закрыла журнальчик. Ква-ла господу – ква-ртира удобная, ква-ртал хороший, на стене – а-ква-рель. Ква-кать никто не мешает, хоть ква-ртетом… Новая книга вышла бу-ква-льно на днях ин-ква-рто.

А гусь… Что же, работа та-ква-я!..

Маленькая фея жила в дремучем лесу на границе с болотом. Она была сиротой и вопрос самоидентификации решала непросто.

У нее, разумеется, была волшебная палочка, но она подобрала ее в траве и магических свойств ее никогда не проверяла, чтобы не оскорблять своим скептицизмом. А вот крыльев у маленькой феи не было. Хотя и хотелось бы их иметь. Мелкие чудеса она, конечно, делала безо всяких затруднений, но о больших метаморфозах даже и не помышляла.

Ей нравилось оказывать окружающим небольшие услуги, и соседи всегда были ею довольны.

Пчелам она указала далекую лужайку за болотом, где росли волшебные цветы. Так что мед, которым они кормили своих детей и который запасали себе на зиму, был самым вкусным и душистым в мире.

– Ты наша фея! – жужжали пчелы.

Колокольчики, которые остались без пчел, она лично опыляла метелкой, сделанной из колоска пшеницы, и колокольчики радовались этому как дети.

– Ты наша фея! – звенели они.

Быку Муару, известному любителю классической музыки, она организовала концерт сводного хора лягушек и кузнечиков. Бык был польщен и обрадован.

– Ко-му-у еще пришло бы в голову такое? Му-у-зыка – это сладкая му-у-ка! Ты наша фея! – сказал он.

Зайцам она соорудила убежище от волков, в котором можно было запираться на щеколду. Они научились зажигать спички и, когда волк рыскал поблизости, устраивали в своем убежище премиленькие посиделки, где среди прочих резвостей сочиняли стихи, прославляющие их фею.

Волку она дала небольшую беспроцентную и безвозвратную ссуду, чтобы он мог покупать мясо в магазине и не слишком расстраивался от заячьего нахальства. И пораженный волк назвал ее своей феей.

Иногда в лесной чащобе маленькая фея встречала лешего. Он был грубияном и бурбоном, что казалось ей вполне естественным в свете исполняемых им функций. В лешем она искала родственную душу и, поскольку говорил он редко, мало и невнятно, была уверена, что нашла ее.

Однажды она решилась сказать ему о своих чувствах и осведомиться о его. Леший запустил зеленую лапу в косматую бороду, поглядел на свою собеседницу и сказал:

– Отвяжись! У меня полно дел – надо еще ягод насобирать и коры натаскать, некогда мне тут с тобой рассусоливать. И чувств твоих мне даром не надо. И вообще, мы с тобой в близком родстве. Ты ведь никакая не фея, что бы ни говорили твои поклонники. Обыкновенная кикимора болотная. Вот и вали в свое болото!

Маленькая тварь повернулась и поплелась восвояси. Она была такой несчастной, что даже дикому лешему стало немного не по себе.

– Ну ладно, – пробурчал он вслед, – заглядывай иногда! Побеседуем о литературе.

Дятел слетел с верхушки на нижнюю ветку и приготовился к приему больных. Он много недель долбил медицинскую науку, выклевывая из нее даже мелкие подробности. Потом год стажировался у доктора Айболита. Перенял у него умение разговаривать мягко и доброжелательно с каждым зверем и теперь стал признанным лесным доктором. На вывеске над его дуплом было написано крупными буквами:

Не все обитатели леса умели читать, но поскольку поликлиника была всего одна, расспросив приятелей, дорогу к ней находил любой безграмотный барсук и даже злобный хорек, с которым никто не разговаривал.

Первым на прием прихромал заяц. Доктору не пришлось его расспрашивать – проницательный взгляд специалиста по одной походке определил диагноз. Дятел слетел на землю, крепким клювом удалил из заячьей лапы занозу, сорвал лист подорожника и предписал госпитализацию тут же под елкой в течение часа с попутным оборачиванием травмированной ноги предписанным подорожником. После дневного стационара больной был объявлен здоровым и должен был заботиться о своей безопасности и пропитании самостоятельно.

Потом притащился водяной. Жаловался на боли в коленях, показывал распухшие перепончатые лапы, невпопад бранил бездушных кикимор и лягушек-пересмешниц. Дятел внимательно осмотрел пациента, потыкал крылом в больные места, поставил диагноз – ревматизм. Прописал луговую герань и васильки. Потом взлетел на ветку, спорхнул обратно на землю, потоптался у лап водяного, вздохнул и твердо сказал: «У тебя, милый, профнепригодность! Тебе сырость противопоказана. Пристроился бы ты к лешему в помощники. А лучше вообще сменил климат. В джинны бы тебе! Следующий!»

Пришел сурок. Жаловался на общее недомогание. Он был ипохондриком и приходил ежедневно. Так что дятел рассказывал знакомым: «Сурок всегда со мною!» В этот раз он обозвал сурка байбаком, велел ему есть горечавку и мяту перечную, а также больше двигаться, худеть и принимать водные процедуры.

Весь день мелькали пациенты, так что у доктора потемнело в глазах.

Последним явился понурый медведь. Сильно косолапил, на врача не смотрел. Молчал. На вопрос, что беспокоит, ответил:

– Зима скоро. Не успеваю с берлогой.

Затих. Потом добавил:

– Весь день рою – одышка и головокружение. С медведицей поссорился, медвежата не оправдали ожиданий. Солнце встает слишком рано, а садится совсем невпопад. Рыба невкусная. Овес неспелый. Повсюду охотники. Берлога выходит кособокая, самому смотреть стыдно. А что другие медведи про нее скажут, и подумать страшно.

– Болезнь у тебя трудная, – вздохнул дятел. – Называется «хандроз». Лечению поддается плохо. Хотя, погоди, есть у меня идея… Знаешь, где березнячок? За ним – речушка. За речушкой – косогор. А как взберешься – там целая лужайка маков. Это тебе будет в самый раз. Полюбуешься, глаза отдохнут на красоте. Увидишь – и берлога твоя не хуже, чем у других, и дети. Да ты, небось, не найдешь. Давай-ка я тебя провожу. Заодно и сам подлечусь.

Дятел заметно повеселел. Вывесил на елке объявление: «УЛЕТЕЛ В ОТПУСК» и запорхал впереди медведя, распевая во весь голос: «Доктор, исцелися сам!»

Доктор Дятел проснулся от гневного запальчивого кукареканья. Он выглянул из дупла и обнаружил, что под елкой уже собралось несколько пациентов. Петух требовал приема вне очереди, настаивая на том, что курятник без его управления находится в опасности. Доктор вздохнул и обратился к собравшимся:

– Прошу прощения у тех, кто пришел раньше, но я приму сеньора Петуха немедленно. Доброе утро, кабальеро! Чем могу помочь?

– У меня шпора, – сказал Петух, успокаиваясь.

– Как, только одна? – удивился врач.

– Разумеется, две, – ответил пациент, снова начиная клокотать.

– Понятно. Беспокоят?

– Только моих соперников!

– Тогда какова цель вашего визита?

Петух немного смутился. Он сам не всегда понимал свои побуждения. Но быстро восстановил равновесие.

– Счел своим долгом оповестить вас в интересах науки об их необыкновенной длине и крепости, – гордо ответил кочет и величаво удалился.

– Рекомендую ромашку и ландышевые капли, – крикнул доктор ему вслед.

Очередная пациентка была молода, голландской породы и отлично упитанна, однако застенчива. Потупясь, она призналась, что жалуется на бесплодие. Доктор деликатно поинтересовался, какие взаимоотношения связывают пациентку с быком. Корова подняла на него большие глаза, опушенные ресницами.

– Ах, что вы! – сказала она. – У нас молочное хозяйство. Никаких быков. Они совершенно бесполезны – от них ни капли молока! Есть поверье, что телята рождаются после того, как на ферму приезжает осеменитель. Я, конечно, не верю… Но как бы то ни было, в этом году он не приезжал.

– Я понял, – в раздумьях произнес доктор. – Мой вам совет: на лугу у речки пасется и ведет ученые беседы бык Муар; пообщайтесь с ним. Несколько дней в обществе благородного Муара – и через девять месяцев я прилечу поздравить вас с рождением первенца. Мое почтение!

Корова поблагодарила вежливым мычанием и двинулась к реке. Дятел наскоро перекусил, облетая соседние деревья, чтобы завтрак получился полноценным и разнообразным, и вернулся на елку.

Следующим пациентом был баран. Выглядел он ужасно. Лохматый и пыльный. Жаловался на зуд и общий дискомфорт.

– Вам бы следовало постричься, – выдал медицинское заключение доктор Дятел. – Ждите! Рано или поздно ваш фермер сделает это. А до тех пор могу рекомендовать ежедневные купания и почесывание шкуры об шершавые деревья. Берите пример у свиней.

Прилетали пчелы. Жаловались на утомление. Оказалось, что возле улья нет лотков с сахарным сиропом, и приходится летать целыми днями, собирая нектар не только с ближайших цветков, но и с дальних лужаек. Доктор рассердился, обозвал пчел трутнями и велел работать не покладая крыльев. Пациентки, недовольно жужжа, улетели восвояси.

Под вечер притащился шакал. Сказал, что у него бессонница и головные боли. Вздрагивает ни с того ни с сего и тревожится о будущем шакалят. Его доктор осмотрел очень внимательно. Нашел мигрень и нервное истощение. Прописал корень валерианы, пустырник и горицвет.

– Видите ли, дорогой мой, – заметил доктор, – в лесу шум, перенаселенность и суета. Я бы вам советовал совершать прогулки в город. Там карантин, посему тихо, пустынно, свежий воздух. Два-три раза в неделю неторопливые одинокие променады. И лекарства, разумеется… Хорошее питание и ванны в фонтане городского парка.

Через месяц покажитесь снова. Я уверен – будете чувствовать себя значительно лучше.

Давным-давно, может быть, тысячу лет назад, а может, даже две или три тысячи, в Аджарии – это та часть Грузии, что лежит на морском берегу, – правил царь Айет. В те времена его страна называлась Колхидой. И была у царя прекрасная дочь – какая же сказка без принцессы? Звали ее сладким именем Медея. И царь, и его дочь были, конечно, волшебниками. Но не думайте, что волшебник может сделать все, что ему вздумается. Совсем нет! Только то, что получается. А иногда получается не то, что задумывалось. Сами знаете, наверное: хочешь нарисовать мушкетера, а получается вдруг цыпленок, да еще в шляпе с пером. Особенно часто это происходит, когда волшебник маленький и пока учится.

Так и вышло, что царь Айет, когда еще был во втором классе, сотворил теленочка с человеческими ногами. Или, можно сказать, младенца с телячьей головой. Он такого и в мыслях не имел, как-то само собой получилось. И этот младенец-теленок по имени Минотавр стал быстро расти и сделался таким огромным и свирепым, что пришлось построить специальную крепость и заточить его туда, с глаз долой. Тюрьма его называлась лабиринтом, и имелось в ней множество каморок, лестниц, переходов, коридоров, мостиков, чуланов и закоулков. А окон совсем не было. Он блуждал там в темноте, могучий и злобный, и только раз в месяц рыком своим, слышным по всему городу и в царском дворце тоже, давал знать, что проголодался. И тогда, чтобы он в ярости не выломал входную дверь или даже стену, приходилось посылать ему кого-нибудь из людей. Больше он ничего есть не соглашался.

Сначала на съедение отправили всех преступников, потом всех подозреваемых в преступлениях, затем чужеземцев, а следом стали бросать жребий, кого из подданных царя Айета затолкать в дверь лабиринта и оставить там в темноте, пока ужасный человекобык найдет его, растерзает и проглотит.

Однажды жребий пал на подружку принцессы Медеи. Обе девушки ужаснулись и заплакали. Первой опомнилась Медея – все же она была царского рода и волшебницей.

– Посмотрим, что можно сделать, – сказала она, взяла факел и отправилась к Минотавру на переговоры.

Стража безропотно отворила перед ней тяжелую крепостную дверь, и принцесса вошла внутрь. Сами понимаете – ничего хорошего она там не увидела. Голые стены, сырость и плесень, бычий помет и разбросанные кости предыдущих посетителей.

– Эй, Минотавр! – крикнула принцесса. – Иди скорей сюда, надо поговорить.

Минотавр сильно удивился. До сих пор никто из явившихся в крепость не торопился с ним встретиться. Наоборот, они старались укрыться в темноте, прятались под лестницами и за выступами и доставляли ему большое удовольствие этой игрой в прятки, которая только улучшала его и без того неплохой аппетит. Ужасно топоча, он поскакал на голос. И остановился как вкопанный. В свете факела стояла прекрасная черноволосая волшебница. Минотавр не отличался большим умом, но сразу понял, что это не ужин с ним разговаривает. От принцессы исходила волшебная сила. И хотя голода она утолить не могла, а все же скуку его рассеять обещала. Принцесса сразу взяла быка за рога.

– Отвечай, чего ты хочешь за то, чтобы отказаться от одной еды? Я не могу отдать тебе любимую подругу, но что-нибудь другое – пожалуйста! – молвила Медея.

– Какие могут быть разговоры?! – возмутился бык. – Вы меня сюда заточили с детства. Я даже солнце видел только младенцем. И помню, какое оно блестящее, теплое, круглое и желтое. Вы каждый день на него любуетесь, а я сижу здесь в сырости один. Вот если принесешь мне солнце, чтобы я проглотил его, а вы бы остались в вечном сумраке, тогда – так и быть – я согласен!

И он с усмешкой посмотрел на принцессу. Улыбающаяся бычья морда была ужасна, но Медея не потеряла присутствия духа.

– Хорошо! – сказала она. – Приду через два часа и принесу тебе солнце.

Медея, как любая грузинская женщина, умела чудесно готовить, а особенно печь хачапури. К тому же она была волшебницей. Поэтому хачапури, которое испекла она, было особенно вкусным. У нее получилась лодочка, покрытая хрустящей румяной корочкой, наполненная расплавившимся в печном жару душистым сыром. А сверху царевна поместила яркий, круглый, блестящий яичный желток. И с этим чудесным творением она в мгновение ока оказалась у дверей лабиринта.

Минотавр увидел хачапури в ее руках и замер от восторга. Он не стал глотать солнце сразу, а ел кусочек за кусочком, роняя слюни, постанывая и всхлипывая. Закончив, повернулся к Медее и произнес:

– Спасибо тебе, добрая девушка! Я, пожалуй, совсем не хочу есть людей. Приноси-ка мне лучше еду, которую ты приготовишь, и покончим с людоедством раз и навсегда.

Так Колхида избавилась от свирепого чудовища. Минотавра выпустили на волю. Он каждый день видел солнце, ел аджарские хачапури и другую вкусную еду. И до самой смерти никогда никого не обижал.

Грузинская земля так удачно расположилась на географической карте, что почти нельзя придумать ничего приятного и интересного, чего бы там не было. С одной стороны плещется теплое Черное море, с другой – простираются плодоносные поля и сады, в которых зреют румяные персики и фиолетовые сливы. На севере – огромные горы со снежными вершинами. И с них стекают чистейшие звонкие ручьи, несущие ледяную воду к широким рекам. На юге расположились виноградники, где созревает виноград разных цветов – и зеленый, и желтый, и розовый, и черный. На некоторых кистях ягоды кисловатые, маленькие и круглые, на других удлиненные, прозрачные и сладкие. Из них делают виноградный сок и вина, которые любят даже французы, знаменитые на весь мир виноделы.

Все, что нравится детям, можно найти в Грузии. Там есть и пальмы, и ослики. В густых лесах поют птицы, а по скалам скачут серны. Города нарядные. Деревни цветущие. И даже погода там особенная. Почти всегда хорошая. А если какой-нибудь дождь и пойдет, то не для того, чтобы жителям было тошно выходить из дому в слякоть, а исключительно чтобы добавить сочности персикам, грушам и черешням в садах, арбузам и дыням на грядках, светлым и темным гроздьям в виноградниках. Цветы в Грузии яркие и душистые, а желтые мандарины выглядывают из-под темно-зеленых толстеньких листьев на низких деревьях, чтобы даже небольшой ребенок мог сорвать себе спелую мандаринку.

И грузины – удивительно симпатичный народ. Если приезжий спросит: «Скажите, пожалуйста, как пройти в библиотеку?», или «Который час?», или даже «А у вас всегда такая хорошая погода?», то грузин никогда не буркнет: «Не знаю», или «Отстань», или «Не болтай глупостей!» Наоборот, он остановится, приветливо улыбаясь, и расскажет прохожему: и как пройти в библиотеку, и на какой улице она стоит, и еще много чего, о чем его и не думали спрашивать. А если он никуда не торопится – ну, скажем, его начальник в отпуске, – то может даже пригласить к себе домой и угостить всем, что его жена приготовила на обед. Такие уж они люди, грузины. Веселые и дружелюбные.

А жена его, среди прочих кушаний, наверняка приготовила и хачапури. Вот я вам сейчас расскажу, что это за штука такая, хачапури.

У грузинских крестьян в хозяйстве издавна водилось множество овец и коз. Когда наступала весна, их собирали в отары – огромные стада – и угоняли в горы пастись на лугах. Пастухи с овцами, козами и пастушескими собаками уходили туда на целое лето и брали с собой все, что может пригодиться в горах: оружие, теплые одеяла, ножницы, чтобы стричь овец, лекарства, чтобы лечить себя и собак, миски и кружки, палатки и котлы, над которыми доят скотину. А для съестных припасов у пастухов места уже и не оставалось. И поэтому везли они с собой только муку и соль.

Овцы и козы бродили по душистым лугам, нагуливали жирок и давали вкусное молоко. А пастухи доили их по вечерам и делали из этого молока знаменитые грузинские сыры. И соленые, и пресные. Мягкие и твердые, сочные и сухие. Они замешивали из муки и ключевой воды тесто, клали на лепешку, не скупясь, щедрую горсть наломанного сыра и запекали этот пирог на горячих камнях, вынутых из костра. М-м-м! Объедение! И называли они это смачным словом «хачапури», что по-грузински означает «сырный хлеб».

Вернувшись домой, пастухи учили этому искусству своих жен, а уж грузинские женщины умеют готовить такую еду, что пальчики оближешь. Чтоб не ударить в грязь лицом, они придумали множество чудесных рецептов хачапури: и слоеные, и на дрожжах, и круглые, и квадратные. Большие – такие, что их можно разделить на четверых, – и маленькие… До того вкусные, что даже радушным грузинам трудно дать кому-нибудь откусить кусочек от своего хачапури.

Короткую зиму овцы и козы блеяли в овчарне, поедая накошенное осенью сено. А пастухи зимовали за длинными столами. Ели вкусную еду, пили прекрасное вино, пели красивыми голосами чудесные грузинские песни, говорили друг другу приятное и веселое и смеялись!

Пятнадцатилетняя Майко была лучшей девушкой в своей деревне. Множество женихов осаждали ее отца Катекиля просьбами выдать дочь замуж. Любя ее без памяти, он не торопился с ней расставаться. Имел он небольшое стадо лам, отлично ухоженный огород и маисовое поле. Так что не нуждался в выкупе за невесту.

Майко была красива. У нее были блестящие черные волосы, смуглая гладкая кожа и ровные белые зубки. Она часто улыбалась, и ее улыбка – открытая и искренняя – влекла к ней мужчин и женщин. Другую бы за это обходили стороной – ведь в деревне, да и во всей стране, улыбались редко. Люди были серьезны и неразговорчивы. И считали болтовню, а тем более смех, признаком глупости. Но про Майко нельзя было и подумать такого.

Девушка в свои пятнадцать лет была жрицей Великого одушевленного растения Узо-Картогу, дарителя сытости и исполнителя желаний.

Растение это росло во всех огородах в почете и уважении. Майко охотно объясняла соседям, как правильно за ним ухаживать, как ему кланяться и оказывать знаки внимания. И если была засуха и воды для полива не хватало маису и фасоли, то последнюю чашку отдавали Великому Узо-Картогу.

Однако с тех пор, как Майко стала его жрицей, засухи не бывало. Узо-Картогу любил свою молоденькую служанку, охотно принимал ее жертвы и исполнял просьбы.

Деревня жила своей жизнью, когда огромный испанский галеон бросил якорь в бухте у незнакомого берега. Множество испанцев в блестящих кирасах спрыгнули в шлюпки и устремились на берег. Первым делом они срубили высокую тонкую пальму, наскоро, в пять топоров, соорудили из нее грубую мачту и подняли на новой земле флаг испанской короны. Теперь вся страна, до самого ее края, была их законной добычей. Командор отдал приказ, и несколько отрядов углубились в лес в поисках дичи, сокровищ и приключений. Через две недели, когда разведчики вернулись, они оповестили командора и всех спутников, что земля богата, жители дружелюбны и гостеприимны, а леса полны дичью. Солдаты под начальством командора двинулись вглубь континента, чтобы найти местного короля и поставить его в известность о том, что он стал покорным подданным короля испанского.

Тогда капитан разрешил свободным от вахты конкистадорам уходить в лес маленькими группами или даже в одиночку и искать свою законную добычу. Единственным требованием было своевременное возращение на корабль.

Так капрал Мигель Альварес Тринидад-и-Тобаго, судовой врач, поэт и путешественник, забрел в деревушку, где жила Майко, дочь Катекиля, красавица и жрица божественного мыслящего растения Узо-Картогу. Молодые люди встретились у колодца, и любовь поразила обоих, как удар грома. Майко никогда не видела голубых глаз, кудрявых золотистых волос, тонкого носа и блестящей кирасы. Мигель Альварес никогда не встречал смуглых красавиц в коротких платьях, спокойно и доверчиво смотрящих в глаза незнакомому вооруженному мужчине.

Мигель выразил свое почтительное восхищение на чистейшем кастильском языке, такой фразой не стыдно было бы приветствовать герцогиню Альба. Майко ответила ему без смущения, звучно и выразительно, и голос ее был как гобой. Но, увы, ни лекарь, ни жрица не поняли ни единой фразы друг друга. Оба хотели что-то объяснить, сказать, спросить, но ни одного слова, понятного обоим, не существовало в этом мире. Мигель пробовал говорить по-французски и по-фламандски, по-арабски и на латыни. Ведь он был врачом, а значит, знал много языков, потому что изучал трактаты, написанные великими целителями древности. Он даже сказал несколько слов на древнееврейском языке, но Майко только покачала головой. На глазах у нее заблестели слезы. Ей было необходимо понять, что говорит прекрасный незнакомец. Узнать его имя и каким богам он поклоняется. Расспросить о его родителях и женах, о его друзьях и врагах, о его победах и о том, с кем и в какие игры он играл в детстве.

Внезапно девушка схватила его за руку и потащила за собой. Он прекрасно понял, что им надо искать помощи. А красавица догадалась, кто именно может помочь. Скоро они очутились в маленьком огороженном дворике. В середине его рос кустик, покрытый замечательными белыми цветами с тонким и нежным ароматом. Майко поклонилась кусту и показала Мигелю, что и он должен поклониться. Потом она опустилась перед цветком на колени и стала о чем-то страстно умолять. Растение тихо шелестело лепестками и ничего не отвечало. Девушка просила горячей и горячей, дотронулась до листиков кончиками пальцев и пролила целый дождик слез в чашечки цветков. Этого куст не выдержал:

– Ну ладно, – сказал он по-испански, – черт с тобой. Раз уж тебе так надо, говори с ним на его глупом языке. Но имей в виду, твой – фонетически, лексически и синтаксически – лучше! Не говоря уж о морфемах…

И девушка немедленно заговорила по-испански.

– Ни в чем не могу ей отказать! – объяснил куст Мигелю-Альваресу и снова занялся своим делом – стал шелестеть листиками на свежем ветерке и покачивать нежно пахнущими головками цветов.

Майко и Мигель-Альварес, не видя ничего вокруг, рассказывали друг другу о самом главном и важном в их жизни. Они продолжали болтать, когда солнце стало уходить за горизонт и капрал вспомнил, что должен быть на корабле за два часа до полуночи. Так началась их великая любовь.

Корабль стоял в гавани полгода, пока командор договаривался с покладистыми королями этой страны и покорял строптивых. Всех жителей обложили налогами в пользу испанцев, но Майко была занята служением Узо-Картогу и любовью к Мигелю Альваресу Тринидад-и-Тобаго, так что ничего не заметила. Все золотые кастрюльки, мисочки и мамины украшения, какие были у них в доме, пришлось отдать испанцам, но девушке было все равно, золотыми или глиняными мисками пользоваться во время еды: когда Мигель-Альварес сидел за столом рядом с ней, она ела с аппетитом и смотрела ему в глаза. А когда он был на корабле, ей не хотелось есть ни с глиняной, ни с золотой посуды. Она теперь знала о стране возлюбленного очень много. А самое главное – что рано или поздно корабль вернется в Кадис и Мигель, верный своей присяге, уплывет вместе с ним. Он рассказал ей, что капитан ни за что не разрешит взять ее в Испанию, потому что в дальнем морском походе женщины были дурной приметой и могли вызвать кораблекрушение. Какую-нибудь маркизу или принцессу взять бы, конечно, пришлось, если бы им взбрело в голову такое путешествие, но простую туземную девушку, проберись она тайком на корабль, тут же сбросили бы за борт.

Так что их любовь была обречена на разлуку.

И когда эта разлука пришла, Майко выкопала куст Узо-Картогу, такой же, как тот, который подарил им общий язык, и отдала его в дар любимому. Она научила его, как ухаживать за мыслящим растением, как поклоняться ему, и поклялась, что семья, которая держит у себя в огороде Узо-Картогу и обращается с ним, как следует, никогда не будет знать голода.

Мигель Альварес Тринидад-и-Тобаго вернулся в Мадрид, посадил кустик у себя в саду и научил слуг, как за ним ухаживать и как из одного кустика получить целое поле Узо-Картогу. Он рассказал и то, что мыслящее растение насыщает всякого, кто за ним хорошо ухаживает. Но если цветы его были хороши, и сестры разбогатевшего сеньора Тринидад-и-Тобаго, украшавшие прически этими цветами, пользовались на балах большим и заслуженным успехом, то плоды оказались не только невкусными, но и ядовитыми. Сеньор Тринидад-и-Тобаго к этому времени женился на богатой наследнице маркиза и по ночам, вспоминая свою смуглую красавицу, думал, что Узо-Картогу своим ядом мстит ему за измену.

Тем временем цветы вошли в моду. Корешки, из которых появлялись новые кустики, выпрашивали, покупали и воровали из сада Мигеля Альвареса Тринидад-и-Тобаго. Через некоторое время даже королева Франции приказала посадить большую клумбу из этих цветов в саду дворца в Версале. Никто не знал, что растение мыслящее. Но, говоря по правде, оно отвыкло от размышлений и чудес, лишившись поклонения, молитв и преданных жрецов. Цветы его были по-прежнему хороши и душисты и радовали дам, а плоды по-прежнему горьки и ядовиты. Прошли века и Узо-Картогу, который уже почти совсем разучился мыслить и повелевать, сделал последнее свое чудо.

Французский ботаник Огюст Пармантье, который особенно любовно и ласково ухаживал за цветами, однажды увидел сон. Во сне Узо-Картогу заговорил с ним и сказал, что он обещал сытость всякому, кто будет его разводить. И не его вина, что европейцы тупы. Бессмысленно и опасно жевать ядовитые плоды. Но если выкопать клубни, которые созревают между корней чудесного растения, то они и вкусны, и полезны, и могут насытить несметное множество народу, если их варить или жарить должным образом. Проснувшись, Пармантье схватил лопату и побежал в сад, где его ждали так любимые им кустики. В это время года на них уже не было цветов. Он разрыл землю под первым из них и обнаружил несколько светло-коричневых плодов приятной глазу формы, каждый размером с женский кулачок. Пармантье накопал целое ведро этих клубней и побежал с ними на кухню. Сначала он сварил один в воде, очистил от тонкой кожуры, посыпал солью и съел, сдобрив хорошим куском сливочного масла. Ах! Это было великолепно! «Что за чудо! – воскликнул ботаник. – Я видел вещий сон. Какой милый клубень у этого Картогу! Картогу, картошечка моя, да ты просто прелесть!!!»

Потом он нарезал картошку ломтиками и поджарил – и это было великолепно. Пармантье не выходил из кухни дни и ночи, готовя из картошки все новые и новые блюда.

И сегодня в любой серьезной поваренной книге есть рецепты картофельного супа Пармантье, картофельной запеканки Пармантье, гратена Пармантье, яиц Пармантье… Так что само слово «пармантье» означает для француза что-то картофельное. А картошка, про которую теперь всему миру стало известно, что она не ядовита, а наоборот, очень вкусна и неприхотлива, избавила от голода каждого человека, который сажает ее в своем огороде и ухаживает за ней должным образом.

Как и обещала, маленькая индианка Майко преподнесла своему любимому и всей Европе самый роскошный подарок, такой, какой могла сделать когда-нибудь кому-нибудь какая-нибудь великая императрица.

Есть на свете такая небольшая и даже не всем детям известная страна – Португалия. Она притулилась на самом западном краешке европейской части материка. Теплый южный край, красивый и приветливый. С прекрасными старинными городами, великолепнейшими дворцами и замками, храмами и садами. Уверяю вас, еще не было на Земле человека, который, съездив туда, рассказывал бы по возвращении соседям: «Да так себе, ничего особенного. Можно было и не ездить».

Сегодня эта страна не из самых богатых и влиятельных, но пятьсот лет назад она создала великую империю, охватывающую четыре континента. Португальцы строили отличные корабли, открывали на них новые земли, прокладывали новые пути в океане, заполняли белые пятна на карте мира, которая еще не была до конца нарисована, и совершали множество героических подвигов. Между нами говоря, даже сам Колумб, открывший Америку, родился в Португалии.

Огромное мужество нужно было морякам, чтобы взойти на каравеллу и отправиться на ней в путешествие, которое, по расчетам, могло занять полгода, а порой и гораздо больше. Даже не хочется упоминать, что иногда такие корабли тонули в бурю или разбивались о прибрежные камни, потому что заходили не в знакомые обустроенные гавани, а в новые неизвестные лагуны. Никто не знал, что сталось с кораблем, ушедшим в океан и не вернувшимся домой. Может, матросы и капитан высадились на прекрасном острове, встретились там с приветливыми чужеземцами и счастливо прожили свою жизнь до самой старости. А может, они заплыли так далеко, что не нашли дороги назад, или какая-нибудь болезнь поразила всех людей, а судно, лишенное управления, еще долго носилось по волнам. Наверное, такие корабли существовали, потому что в истории для них даже нашлось название. Корабль без команды, корабль-призрак называли «Летучим голландцем».

Жителю Лиссабона Жоржи Барбоза исполнилось тринадцать лет, когда он узнал, что его отец Жуан Барбоза, матрос торгового корабля «Инес», геройски погиб в рукопашной битве с пиратами в Карибском море. Команда корабля отбилась и даже потопила пиратский бриг, но заплатила за это дорогую цену – три моряка были убиты и еще четырнадцать ранены. Сам капитан посетил вдову Жуана и поведал ей и ее детям обо всем случившемся. А мальчику Жоржи сказал: «Твой отец, упокой Господь его душу, был мужественным человеком. Если бы он, раненый, не продолжал сражаться до последнего, мы могли оказаться рабами у пиратов, и никто из нас не вернулся бы к своим детям. В благодарность я готов взять тебя юнгой на свой корабль. Ты получишь половину жалованья вперед и сможешь оставить матери и сестричкам два эскудо и пять реалов. А когда мы вернемся, ты будешь крепким юношей и опытным моряком. Повидаешь далекие земли, научишься карабкаться по веревочным лестницам, ставить паруса, вязать узлы, ловить рыбу, стрелять из мушкета и фехтовать на шпагах».

Матери и сестрам было горько расставаться с Жоржи, но другого выхода не было. И он поднялся на борт «Инес», отплывающей к берегам Индонезии. Ему было страшно: он боялся бурь, которые могут потопить корабль, и мертвых штилей, когда нет ни дуновения ветерка и парусный корабль застывает в море без движения; он боялся пиратов и морских чудовищ, которые, по слухам, огромными щупальцами выхватывают моряков прямо с палубы и утаскивают в морскую пучину. Жоржи опасался, что закончатся припасы еды, и команда умрет от голода, и что не хватит пресной воды, и их будет мучить жажда. Но когда корабль начал медленно отходить от причала и мама с девочками, плача, стали махать ему руками, Жоржи как настоящий мужчина сделал веселое лицо и крикнул: «Не беспокойтесь обо мне! Я скоро вернусь!»

Как всякий португальский мальчишка, Жоржи знал, что судно движется силой ветра, раздувающего паруса. Капитан отдает приказ, и десятки матросов бросаются опрометью к мачтам, карабкаются на огромную высоту, ползут по реям – развязывают крепкие морские узлы на толстых канатах и выпускают на волю огромные полотнища парусов, сшитых из прочнейшей парусины. Парус разворачивается, изгибается, наполняется ветром, становится тугим и твердым и несет корабль туда, куда направляет его воля капитана. По северным морям и по южным…

Всему этому Жоржи предстояло научиться. А еще – грести, драить палубу, мыть миски, спать в гамаке в душном трюме, беспрекословно слушаться приказов старших, пить крепкое вино, а по воскресеньям – портвейн, и помогать коку на камбузе. Кок полюбил храброго и смышленого мальчика и часто рассказывал ему о своих приключениях, о законах, принятых у мореплавателей, о штормах и штилях, которые ему пришлось пережить и об огнях святого Эльма, которые светились дрожащим пламенем на кончиках мачт и рей, когда судьба обещала морякам избавление от беды и успех плаванья.

Узнав, что мальчик беспокоится о том, хватит ли продуктов на всю дорогу, кок с удовольствием открыл ему кладовку и показал огромные запасы больших просоленных рыбин. Они никогда не портились, не гнили и не плесневели и могли храниться хоть год в жарком и влажном климате. Это была треска. Ее ловили в северных морях, вялили, а потом датчане и норвежцы засаливали лишь им одним известным способом. Жители Северной Европы снаряжали свои корабли, чтобы привозить соленую треску на рынки Испании, Португалии, Англии, Франции и других стран, которые отправляли свои суда в дальние походы. Коки закупали эту рыбу в дальний путь вместе со всякими другими припасами. Но если в муке в пути могли завестись червячки, бобы могли подгнить или прорасти, крупа – разбухнуть от влажности и подпортиться, то соленая рыба не боялась абсолютно ничего. Даже если команда месяцами не заходила в чужеземные порты и не закупала свежих продуктов, соленая треска, умело приготовленная искусным поваром, могла насыщать ежедневно несколько десятков матросов, капитана и самого хозяина-купца, который плыл вместе с ними к далеким рынкам за прибылью и приключениями.

Каравелла, на которой служил Жоржи, благополучно добралась до острова Ява. Команда парусника простояла в порту Джакарты целый месяц, купец продавал свои товары, закупал шелка и корицу, рубины и сапфиры, затейливые нарядные куклы и экзотические засахаренные фрукты. Матросы отдыхали и развлекались на суше, и даже Жоржи получил от довольного хозяина несколько мелких монет, на которые смог купить маме тоненькое колечко с блестящим камушком, а сестричкам – по две шелковые ленты для украшения их черноволосых кудрявых головок.

На обратном пути «Инес» настиг ураган, буря забросила корабль к небольшому острову, никем еще не отмеченному на картах. Капитан решил причалить, переждать шторм, поправить такелаж и дать отдых утомленным матросам. Пока каравелла входила в залив, по берегам которого размещался туземный город, множество местных жителей столпились на берегу. Когда же моряки стали сходить по трапу, к каждому из них бросались несколько человек, они хватали португальцев за руки, умоляюще заглядывали им в глаза и бормотали что-то неразборчивое. И только убедившись, что иноземцы не понимают, нехотя отпускали их и огорченно отступали.

К Жоржи подошел мальчик, его сверстник. И поскольку он был один и никто его не перебивал, Жоржи, внимательному и смышленому парню, показалось, что он различает в невнятном бормотании два португальских слова: «бакаляу» и «портвейн». «Так вы здесь суетитесь, потому что вам нужны бакаляу и портвейн?» – спросил он медленно и раздельно.

Мальчишка ужасно обрадовался и закивал как сумасшедший.

На острове случилось печальное событие. Неожиданно и тяжело заболела королева. Народ любил ее за доброту и кротость. Она всегда защищала бедных и помогала несчастным. Король души в ней не чаял. Но она чахла день ото дня, и никто не мог ей помочь. Даже знаменитая целительница и волшебница Праджарпати, легко справлявшаяся ранее со всеми болезнями, была бессильна. Тогда знахарка обратилась за помощью к богам. Но те ответили, что спасти королеву от смерти могут лишь две вещи – бакаляу и портвейн. А что это такое и где можно найти эти снадобья, не объяснили. И с того дня все жители королевства расспрашивали приезжих, не знает ли кто, где можно найти эти снадобья. Но чужестранцы только пожимали плечами в полной растерянности. Никто не знал, что это за лекарства и где их взять.

И тут наконец появился Жоржи, который, выслушав мальчика, понял, что туземцам позарез нужна бутылка портвейна и хороший кусок соленой вяленой трески. Он бросился обратно на корабль, захватил припасы и вместе с коком поспешил туда, куда его вел мальчишка-провожатый. Как же они удивились, когда оказались во дворце, здании величественном и украшенном получше, чем знаменитый Лиссабонский дворец Ажуда. Стены королевских чертогов сверкали от драгоценностей, прохладный воздух небольших, но прекрасных залов был полон благовониями. Жоржи показал свои сокровища, назвал их, и все служительницы и министры, сбежавшиеся на слух об иноземном мальчике-целителе, склонились перед ним в низком поклоне.

Первым делом он налил в ложечку, которую ему подал коленопреклоненный придворный врач, несколько капель портвейна и влил в полуоткрытый рот прекрасной королевы, лежавшей без движения на роскошном высоком ложе под величественным пологом. Тем временем кок объяснил жестами, что ему нужен очаг и кастрюли, и обнадеженные придворные отвели его на кухню. Сам король пришел посмотреть на лечение. Он был в глубокой печали, но теперь и в его душе заблестел лучик надежды.

Жоржи и кок находились в королевском дворце десять дней. Когда же лечение закончилось и королева снова стала здорова и весела, Жоржи и вся команда получили богатые королевские награды, а купец еще и выгодно продал излишки портвейна и бакаляу местным аптекарям.

Почти три месяца продолжалась долгая дорога домой. Никто не встречал корабль в порту – кто мог знать, когда они вернутся? Но как же была рада мама, как же восхищались сестры, когда Жоржи открыл дверь своего дома. Он сначала отдал маме колечко, а сестрам ленты, выслушал их благодарности и восторги, а потом вытащил из своего путевого мешка шкатулку с драгоценностями, подаренными королем. И все поняли, что они навсегда избавлены от бедности.

Соседи и друзья семьи пришли справиться о здоровье Жоржи и о подробностях его путешествия. И пока он рассказывал всем о заморских чудесах и диковинках, мама сбегала на базар и купила курочку, и свинины, и телятины, и фруктов, и овощей, и портвейна. Ужин был замечательный! Жоржи еще никогда не ел так много вкусной и разнообразной еды. Он совсем осоловел от сытости и вина и еле добрался до своего тюфяка в углу каморки.

Наконец-то семейство Барбоза стало богатым и беззаботным. В их новом просторном доме каждый день появлялись самые изысканные яства со всего света. Но какими бы удивительными кушаньями ни угощали их лучшие португальские повара, какие бы заморские блюда ни появлялись на их кухне, на столе всегда стояла тарелка с бакаляу и маленький графинчик портвейна. А чтобы ежедневное употребление бакаляу не приелось, кулинары изобрели 365 способов его приготовления (по числу дней в году). Рецепты настолько отличались по вкусу, что Жоржи, его мама и сестры каждый день как будто пробовали совсем новое блюдо. Вслед за ними бакаляу распробовали и полюбили и другие португальцы. И сегодня в португальских магазинах и ресторанах можно отыскать 365 разных лакомств, сделанных из соленой вяленой трески. И каждое – объедение!

Лампа была девушкой грациозной, утонченной, гибкой, но устойчивой. Формы ее привлекали своей округлостью, а кроме того, у нее была светлая голова и очень приличное образование – ей доводилось заглядывать в умные книги, читать изысканные стихи и следить за решением уравнений матфизики. Это, конечно, наложило отпечаток на круг ее знакомств. Хотя компьютер, который стоял совсем рядом на том же столе, так и не стал задушевным другом. Он был слишком погружен в себя. Между нами говоря – спесив и неприветлив, будто был не проводником всей информации, которая изливалась с его экрана, а ее источником.

И Бах, и Гуно, и Архипова – все отражались в одном лице, плоском и прямоугольном. И если уж совсем откровенно, то имел компьютер морду, и была она кирпичом.

А вот письменный прибор, набитый всякими привлекательными закладками, наклейками, визитками, карандашами и ластиками, Лампе очень нравился. Он был прост и застенчив. Охотно отражал свет Лампы по вечерам и почитал за честь даже самую краткую беседу с ней. К тому же он бывал и полезен. Человек, повелитель всех этих вещей, был немолод и рассеян. Поэтому частенько записывал даты своих встреч ручкой на клочках бумаги. А ручки были верными вассалами письменного прибора. Так что о часах предстоящей вольности Лампа узнавала заранее и среди первых.

Однако самая искренняя и возвышенная дружба связывала ее с настенными часами.

Во-первых, часы были Хранителями времени. То есть по долгу службы соприкасались с бесконечностью. Это возвышало их над остальными предметами, утомляющими своим прагматизмом: угрюмым черным принтером на тумбочке, маленькой люстрой под потолком, книжным шкафом, креслом и даже репродукцией Писсарро на стене.

А во-вторых, часы попросту нравились Лампе отчетливыми цифрами, неутомимой золотой секундной стрелочкой и благородными размеренными движениями тяжелого несуетливого маятника за хрустальным стеклом дверцы.

Но истинную страсть Лампа познала внезапно. Новый телефон человека остался на всю ночь на письменном столе в кабинете. И до утра они с Лампой говорили обо всем. Он был прекрасен собой, чуток и отзывчив. Знал досконально науку, философию, литературу и музыку, имел связи во всех кругах, помнил тысячи занимательных историй, был любознателен и владел множеством способов самовыражения. Когда беседа была спокойной и теплой, они с Лампой оба излучали мягкое свечение. А когда он рассказывал о странах и ландшафтах, то вспыхивал ярким светом, и переливчатые звоночки, которых он не мог удержать, помогали Лампе, никогда в жизни не сходившей со своего места, представить сложность и безбрежность вселенной и одухотворяющего ее начала. Смартфон был идеалистом.

Утром человек зашел в кабинет, небрежно сунул телефон в карман и ушел из дому, по обыкновению не простившись ни с кем… Черное отчаянье овладело Лампой. Она поняла, что телефон, даже если еще когда-нибудь и окажется рядом, больше не заговорит с ней. Что знала она, неведомое ему? Чем могла развлечь? Заинтересовать? Прельстить? В его переменчивом, бурном, подвижном мире она – просто неразличимый камешек на морском берегу.

Свет Лампы померк. Ничто больше ее не зажигало.

Телефон теперь ездит на автомобилях, летает на самолетах, общается с целым миром и даже во сне поблескивает сполохами важных событий, а она перешептывается с бликами на подставке для карандашей и монотонным тиканьем стенных часов.

Когда через неделю человек вернулся, ему только и оставалось, что выбросить испорченную настольную лампу в мусор. Еще и призадумался, в какой контейнер бросать – к пластмассе или (из чего там эта лампа сделана?) в большой зеленый ящик с картофельными очистками и всякой дрянью.

Дети любят читать про детей. Женщины – дамские романы. Евреи даже у Лермонтова выискивают строчку «Куда так проворно, жидовка младая…» Что же удивительного, что крокодил Галифакс любил читать про своих у Майн Рида, Жюля Верна, Чуковского и Эдуарда Успенского. Он был весьма начитанной рептилией, не уклонился от знакомства с творчеством Киньяра Паскаля и Харуки Мураками, но истинное утешение находил, перечитывая перед сном «Крокодила» Достоевского или листая перепончатой когтистой лапой старые подшивки юмористического журнала.

Галифакс жил в заведении для пожилых земноводных в Хамат-Гадер[10]. Это избавляло от необходимости беспокоиться о хлебе насущном. Завтрак, обед и ужин доставались ему без всякого труда – невкусные, но питательные и обильные. И самки плавали в том же небольшом бассейне, так что не было никакой необходимости заводить новые романтические связи, тратя на них драгоценное время и душевное равновесие. А значит, ничто не могло отвлечь Галифакса от размышлений о себе.

Он размышлял о своем прекрасном теле, гибком и защищенном от всяких напастей, о родителях, не уделивших ему своего внимания, но, судя по его собственной мощи и красоте, лучших экземплярах крокодильего рода. О детях, которые унаследуют его совершенные черты. О крошечных подобиях своих – ящеричках, иногда пробегающих по бортику его любимого бассейна, и о гигантских драконах – крылатых огнедышащих крокодилах, которые властвовали когда-то над всеми живыми существами. О них Галифакс тоже читал охотно.

Книги и журналы ему приносил смотритель питомника Костя, обнаруживший случайно, что Галифакс умеет читать и склонен к этому занятию. Много лет назад Костя прочел фразу, нацарапанную Галифаксом когтем среднего пальца левой задней лапы на влажной глине: «Принеси книги!» Смотритель по характеру был похож на крокодила – ничему не удивлялся и шуму по пустякам не поднимал. Он соорудил на мелководье, укрытом от взора посетителей, дощатый настил, на нем установил наклонный пюпитр и смирился с тем, что его книги кое-где будут запачканы глиной и местами порваны неосторожным когтем. Костя и Галифакс никогда не делились впечатлениями от прочитанных книг. В хорошем настроении смотритель приносил «Он по улицам ходил, папиросы курил, по-турецки говорил, – Крокодил, Крокодил Крокодилович!» А если был с похмелья – то Канта, Шопенгауэра или даже Жака Деррида. Чтение не волновало крокодила, но давало дополнительную пищу для размышлений в часы блаженного лежания в теплой водичке под жарким солнцем.

Однажды Косте повысили зарплату. Вернее, признали его лучшим смотрителем крокодилов на всем Ближнем Востоке и выплатили премию. Никаких особенных чувств он не обнаружил, но на следующий день побаловал Галифакса книжкой стихов, в которой была закладка. Стихи обычно они читали редко, но страницу с закладкой Галифакс открыл и обнаружил там дивные строчки, которые впервые в жизни смутили его старое сердце.

Слова настойчиво возвращались и порождали живую трепещущую картинку. Наконец-то Галифакс понял, что имел в виду Аристотель, когда писал в «Поэтике»: «Гомер был величайшим поэтом, потому что ‹…› создавал драматические изображения». Не то чтобы крокодил прежде не испытывал чувств – он отлично помнил, как в детстве ощущал страх, потому что был мал и медлителен и не мог укрыться от обидчиков. Кроме того, прежде чем попасть в зоопарк, он иногда испытывал голод. Но нынешнее чувство захватило его душу целиком. Поэтому, когда Костя, как обычно, зашел в бассейн и направился к пюпитру поменять книгу, Галифакс подобрался к нему сзади, открыл пасть и…

Голова, торчащая из пасти, еще успела спросить: «А книги?» Но было уже поздно. Во-первых, Галифакс не умел говорить, а во-вторых, он поперхнулся.

Да, чувство, спровоцированное поэзией, сыграло с ним злую шутку. Больше ему книг никто не принесет. Тем более, руководство Хамат-Гадер издало распоряжение об усилении мероприятий по обеспечению безопасности сотрудников и посетителей.

Так что ни книг, ни человечины Галифаксу больше не видать.

Когда-то давным-давно весь Ноттингемшир был покрыт густым зеленым лесом, куда люди забредали редко и неохотно. От города Ноттингем, расположенного на холме, через лес вела одна дорога, и те, кому почему-то не сиделось дома, старались по ней проехать как можно быстрей, чтобы на границе графства выбраться на луга. От дороги вглубь лесной гущи шли несколько заросших тропинок, но по ним очень редко пробирались лишь заблудившиеся бродяги или лучники в зеленых камзолах, пьяные и бесшабашные. Зеленое море было полно непуганого зверья. Однако охотников поохотиться было совсем мало. И только с пьяных глаз.

А ведь еще двадцать лет назад сам граф со свитой скакал по лесным тропинкам, поспешая за собаками и трубя в свой рог, изукрашенный серебром. А когда граф возвращался в замок, то в лес за дичью хаживали браконьеры. Оленей, кабанов, косуль, зайцев и тетеревов хватало на всех. Водились и хищники: медведи, рыси, волки и росомахи.

Но однажды ненасытные загонщики графа выследили заснувшего на поляне единорога, набросили на него густую сетку, спеленали сонного и унесли в замок, надеясь приручить и держать при дворе, как комнатную собачку. Единорог в плену не выпил ни капли воды, не съел ни травинки и не взглянул на своих поработителей. Он умер через несколько дней, и никто не знал, что на той же поляне неподалеку спала под деревом его единственная наследница – маленькая, еще безрогая телочка Мадлен. Она видела все и прониклась ненавистью к людям и животным, которые остались равнодушны к пленению прекраснейшего зверя.

Мадлен выросла и стала яростной и неутомимой мстительницей. Всякому известно, что единорога нельзя убить ни стрелой, ни копьем. Поэтому с тех самых пор в лес стали заходить только случайно или спьяну. Охотники нашли себе другие, городские забавы. А лесные обитатели стали осторожны и внимательны – не дай бог встретиться на водопое или в чаще с несокрушимым рогом Мадлен и ее неутолимым холодным гневом.

А между тем на лесной поляне было озерцо с горячей пузырчатой лечебной водой, которое облегчало боли в суставах и старческий кашель. Сам граф и его супруга Амалия были уже немолоды. Графиня страдала от ломоты в коленях и спине и кашляла ночи напролет. Придворный медик уверял, что для исцеления ей надо десять раз погрузиться в бурлящую воду между августовским новолунием и полнолунием. Но в лес не было дороги никому.

Жених графской дочери Готфрид-Бенедикт клялся, что в полном рыцарском доспехе пойдет искать поединка с единорогом, отрубит своим мечом рогатую голову и принесет в качестве свадебного подарка. Однако его невеста Альдива прочла множество рыцарских романов и убедилась, что, в отличие от книжных героев, Готфрид-Бенедикт не очень-то рвется в лес, а предпочитает сидеть в атласном камзоле у графского очага, пить с графом крепкие вина и слушать уговоры графини не рисковать жизнью.

Альдива терпеть не могла своего жениха. Но кто советуется с девицей о важнейших вопросах генеалогии будущих поколений?! Молодой графине нравился библиотекарь Бертран. И она проводила в библиотеке замка все часы, свободные от семейных трапез и уроков танцев. А пока она танцевала, Бертран сам копался в пыльных свитках. Они искали рукопись, в которой давно умерший мудрец учил, кто и как может укротить единорога. И Бертран нашел ее на чердаке, в старом сундуке, где хранились помятые кубки, ветхие кушаки, погнутый шлем с потускневшей позолотой и полустертым чернением и сломанные игрушки прадедушки нынешнего графа. Между мятым букварем и порванным папирусом с детской сказкой Бертран обнаружил тетрадку, сшитую из шелковых лоскутов. На обложке, сделанной из тоненьких дощечек, единорог склонял голову к руке девушки, закутанной в белый плащ.

Когда Альдива поднялась в библиотеку, Бертран как раз заканчивал переводить с латыни руководство по укрощению. Они читали его, сидя рядом на неширокой дубовой скамье. Поскольку им никогда не приходилось оказываться так близко, читать пришлось два или три раза, пока смысл прочитанного стал кристально ясен.

Единорога укротить очень просто. Если девственница проведет безлунную ночь в лесу, единорог, как ласковый жеребенок, сам выйдет к ней под утро и назовет свое имя. Тогда она будет повелевать, а он радостно слушаться ее приказов.

– Я пойду, – сказала Альдива. – Мама так сильно кашляет. Сегодня последняя безлунная ночь, а завтра уже август… Я верю, что единорог меня не тронет, но как быть с волками и медведями? Они ведь не разбираются – им все равно, что девственница, что греховодница.

– Не бойся, я буду рядом. Книжки книжками, а оружием я владею не хуже твоего болвана Готфрида-Бенедикта. С волком управлюсь мечом, а на медведя возьму рогатину.

– Но единорог! – воскликнула Альдива. – Он может убить тебя еще до того, как я его укрощу!

– Видишь ли, – промямлил Бертран, – может, и ничего… Там по латыни написано «virgo», девственница. А я ведь тоже еще…

Ночь в лесу была полна страшных звуков и непонятных теней. Один раз Бертрану пришлось схватиться с волком, который, впрочем, не ожидал отпора и убежал, скуля, искать добычу полегче. Чтобы Альдива не упала, Бертран крепко прижимал ее к себе. Так они шли через чащу, пока не вышли на полянку. Там, освещенная звездами, паслась небольшая белая кобылка с прямым витым рогом на лбу. Она поглядела на Альдиву и сказала: «Меня зовут Мадлен. А ты кто? И почему не убегаешь, спотыкаясь о корни деревьев, как все люди, которых я видела с тех пор, как была жеребенком?»

Они познакомились и подружились. Старая графиня приняла ванны в лесной купели. Хоть полностью не выздоровела, но стала значительно бодрей. Готфрид-Бенедикт, обнаружив, что Мадлен совсем не страшна, бросился на нее с мечом, но получил копытом в лоб и под смех придворных дам шлепнулся в грязь. После этого помолвка была тихонько расторгнута, и Альдива вышла замуж за Бертрана. Причем к алтарю она шла, правой рукой опираясь на руку отца, а левую положив на гриву Мадлен, которая осторожно цокала копытцами по мраморному полу Ноттингемского собора.

Со временем Бертран стал графом. Теперь он был очень занят: собирал налоги, вершил суд и трубил в рог, украшенный серебром, поспешая за собаками по лесным тропинкам. А Альдива по-прежнему предпочитала читать книги в библиотеке. У ног ее всегда лежала Мадлен и тоже читала. Вот только перелистывать страницы единорог не умела, и это делал по ее просьбе маленький паж, который устраивался рядом на коврике и строил из кубиков замки для собственного удовольствия.