«Бабушка» Божены Немцовой (1820–1862) – самая известная и часто издаваемая книга в Чехии. Уже к концу XIX века она стала символом чешской культуры. Сюжет повести очень простой: бабушка Мадлена оставляет свою деревню и приезжает к дочери, чтобы помочь ей по хозяйству и посидеть с внуками. Дети сразу же полюбили добрую бабушку, которая знает множество удивительных историй, примет и поверий и лично встречалась с самим императором Иосифом! Они с удовольствием слушают ее рассказы о прошлом, принимают участие во всех праздниках и учатся у бабушки уму и терпению.
Популярность повести «Бабушка» в Чехии трудно переоценить (ее персонажей даже печатают на денежных купюрах), однако и за пределами страны она хорошо известна – повесть переведена на 20 языков и несколько раз была экранизирована. В настоящем издании текст представлен в новом переводе с иллюстрациями замечательного чешского художника Адольфа Кашпара (1877–1934).
V 1.0 by prussol
Božena Němcová
BABIČKA
Перевод с чешского Инны Безруковой
Оформление обложки Валерия Гореликова
Иллюстрации Адольфа Кашпара
© И. Г. Безрукова, перевод, 2025
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025 Издательство Азбука®
Много воды утекло с тех пор, как смотрела я в последний раз на это милое, спокойное лицо, целовала эти бледные щеки, покрытые морщинами, глядела в синие глаза, полные доброты и любви; давным-давно благословили меня в последний раз ее слабые руки. Нет уже доброй старушки! Давно отдыхает она в сырой земле!
Но для меня она не умерла! Яркий образ ее сохранился в моей душе, и пока я жива, он тоже будет жить! Владей я мастерски кистью, милая моя бабушка, я восславила бы тебя иначе; этот же набросок, сделанный пером, – не знаю, ах, не знаю, придется ли он кому по вкусу!
Однако же ты частенько говаривала: «Всем на свете не угодишь». Хватит с меня и того, если сыщется несколько человек, которые прочитают о тебе с таким же удовольствием, с каким я о тебе писала.
Daraus siehst du, daß die Armen nicht so ganz elend sind, wie wir uns denken; sie haben wirklich mehr Paradies, als wir uns einbilden und selbst besitzen!
У бабушки были сын и две дочери. Старшая много лет жила в Вене у друзей и там вышла замуж. Вторая дочь заняла после этого ее место. Сын-ремесленник тоже к тому времени женился, жена его была городская, и он поселился в ее доме. Бабушка жила-поживала в горной деревеньке на границе с Силезией, в маленьком домишке, вместе со своей ровесницей – старой Беткой, которая служила еще у бабушкиных родителей.
Одинокой она себя не чувствовала; деревенские обитатели стали ей все равно как родные, она же была им матерью и советчицей, и без нее не обходились ни крестины, ни свадьбы, ни похороны.
И вот внезапно получила бабушка письмо от старшей дочери из Вены; та сообщала, что ее муж определился на службу к одной княгине, у которой в Чехии есть большое имение, расположенное всего в нескольких милях от бабушкиной деревеньки. Туда-то, мол, она с семейством и перебирается, а муж будет жить там только в летние месяцы, тогда же, когда и княгиня. Кончалось письмо слезной просьбой: пускай бабушка переедет к ним навсегда и коротает век подле своей дочери и внучат, которые ее ждут не дождутся. Бабушка горько расплакалась – она не знала, как ей поступить. Сердце влекло ее к дочери и внукам, тем более что детишек этих она до сих пор ни разу даже не видела, а привычка нашептывала остаться в своем домишке, рядом с верными друзьями. Но кровь не водица, тоска по родным в конце концов победила, и бабушка решилась ехать. Домик свой со всем, что в нем было, оставила она старой Бетке со словами: «Не знаю, приживусь ли я там, а то, может, умру все же здесь, рядом с вами».
Спустя какое-то время к бабушкиному дому подкатила повозка и кучер Вацлав погрузил на нее расписной сундук, прялку, без которой старушка никак не могла обойтись, корзинку с четырьмя хохлатыми цыплятами, мешочек с двумя четырехцветными котятами и, наконец, саму бабушку, мало что видевшую из-за застилавших глаза слез. Друзья проводили ее благословениями, и она отправилась на новое жительство.
Ах, с каким нетерпением ожидали ее в Старой Белильне![2] Так местные называли стоявший на отшибе в живописной долине дом, отведенный пани Прошековой, бабушкиной дочери, под жилье. Дети то и дело выскакивали на дорогу – посмотреть, не показался ли Вацлав, и говорили каждому, кто шел мимо: «Сегодня приедет наша бабушка!» Да и между собой беспрестанно шушукались: «Какая же она, эта бабушка?»
Они знали много бабушек, их образы путались у них в головах, и они не понимали, на кого похожа их собственная. Наконец подъехала долгожданная повозка.
– Бабушка едет! – разнеслось по дому.
Хозяин пан Прошек, хозяйка, Бетка с младенцем на руках, дети и два огромных пса, Султан и Тирл, выбежали навстречу путешественнице.
Из повозки выбралась женщина в большой белой шали, одетая по-деревенски. Дети, все трое, рядком, замерли на месте, не спуская с нее глаз. Батюшка пожал ей руку, матушка с плачем ее обняла, а она со слезами поцеловала обоих в щеки. Бетка поднесла ей малышку, пухленькую Аделку, и бабушка засмеялась, назвала ее «милым дитятком» и перекрестила. Потом она взглянула на других ребятишек и окликнула их ласково:
– Детки мои золотые, голубчики мои, как же я хотела вас увидеть!
Но они потупились и так и стояли, пока мать не велела им подойти к бабушке, и только тогда подставили они ей для поцелуя свои розовые щечки. Дети просто опомниться не могли. Почему их бабушка совсем не такая, как те, которых они видели прежде? Такой бабушки им еще встречать не доводилось! Они не могли наглядеться на старушку. Обходили ее кругом, осматривали с ног до головы.
Удивлялись ее темной шубейке с длинными фалдами сзади, сборчатой зеленой юбке из камлота[3], окаймленной по подолу широкой лентой; любовались красным цветастым платочком, повязанным под белой шалью; присаживались на корточки, чтобы получше разглядеть красные клинья на белых чулках и черные туфли. Вилимек поскреб пальцем разноцветные лоскутки, нашитые на холщовую сумочку, которая висела у бабушки на локте, а Ян, старший из мальчиков, осторожно приподнял белый, в красную полоску фартук, потому что нащупал под ним что-то твердое. Это оказался огромный кошель! Яну очень хотелось узнать, что там лежит, но Барунка, самая старшая, оттолкнула его, прошептав:
– Вот я расскажу, что ты лезешь в бабушкин кошель!
Шептала она так громко, что все вокруг ее услышали; бабушка прервала разговор с дочерью и открыла кошель со словами:
– Ну-ка поглядим, что тут у меня!
И выложила на колени четки, складной ножичек, несколько хлебных корок, обрывок шнурка, две марципановые лошадки и две куколки. Лошадки и куколки предназначались детям; подав их, бабушка добавила:
– Я вам и еще кое-что привезла.
И тут же извлекла из сумочки яблоки и крашеные яйца и выпустила из мешочка котят, а из корзинки – цыплят. То-то было радости! То-то детки напрыгались! Бабушка оказалась лучшей бабушкой на свете!
– Котята майские, в четыре цвета, они отлично ловят мышей; в доме от них только польза. А цыплята ручные; если Барунка их научит, они станут бегать за ней, как собачки! – объяснила бабушка, и ребята, уже не робея, засыпали ее разными вопросами и вскоре совсем с ней подружились.
Мать их даже одернула – дескать, надо дать бабушке отдохнуть с дороги, но бабушка сказала:
– Ничего, Тереза, пускай порадуются нашей встрече! – И внуки остались с ней.
Один взобрался к старушке на колени, второй вскарабкался на скамью, где она сидела, а Барунка стала прямо перед ней и принялась разглядывать. Одному кажутся странными ее белые волосы, второму – морщинистые руки, а девочка говорит:
– Ой, бабушка, у вас всего четыре зуба.
Бабушка с улыбкой гладит темно-каштановые кудри внучки:
– Я старая; когда вы будете старыми, то тоже изменитесь.
Но ребятишки не могут поверить, что их беленькие гладкие ручки станут со временем такими же сморщенными, как руки у бабушки.
Бабушка сразу, с первой же встречи, завоевала сердца своих внучат и отдала им свое. Пан Прошек, бабушкин зять, которого ей прежде видеть не доводилось, покорил старушку душевностью и красивым лицом, светившимся добротой и искренностью. Правда, был в нем один изъян: он не говорил по-чешски. А она и то немногое, что прежде разбирала по-немецки, давно позабыла. А ведь ей так хотелось поговорить с Яном! Но тот ее успокоил – чешскую речь он, мол, понимает; бабушка скоро услышала, что говорят в доме на двух языках. Дети и прислуга обращались к пану Прошеку по-чешски, а он отвечал им по-немецки, и все друг дружку понимали. Бабушка надеялась, что тоже со временем начнет разбирать, о чем Ян толкует, а пока будет справляться как может.
Дочку свою бабушка еле узнала, ей-то Тереза помнилась веселой деревенской девушкой, а теперь перед ней предстала серьезная молчаливая женщина в господском платье и с господскими же манерами. Нет, не такова была ее прежняя Терезка! Вдобавок бабушка сразу заметила, что и хозяйство ведется здесь совсем не так, как она привыкла. В первые дни у нее голова кругом шла от радости и удивления, но постепенно ей становилось не по себе в новом доме; она чувствовала какую-то неловкость и, если бы не внучата, предпочла бы, пожалуй, вернуться в свою хибарку.
У пани Терезки и впрямь появились кое-какие господские прихоти, но упрекать ее за это никто бы не стал, потому что женщина она была хорошая и рассудительная. Мать свою пани Прошекова очень любила, а отпускать ее от себя не хотела еще и потому, что служила в замке кастеляншей и никому, кроме матери, не могла доверить дом и детей.
Поэтому она огорчилась, увидев, что бабушка тоскует, но, к счастью, быстро поняла, чего именно не хватает старушке на новом месте. И однажды сказала:
– Я знаю, матушка, что вы привыкли трудиться и что вам скучно целый день возиться с ребятишками. Если вы хотите прясть, так на чердаке у меня есть немного льна; коли он в этом году уродится, то будет его у нас вдоволь. И очень бы вы меня одолжили, если бы согласились приглядывать за нашим хозяйством. Я ведь в замке работаю и еще шью и готовлю, вот все время у меня на это и уходит, а прочее я вынуждена на чужих людей оставлять. Пожалуйста, станьте мне помощницей и распоряжайтесь в доме так, как сочтете нужным.
– Я согласна, хотя и боюсь не угодить тебе; к работе-то я привычная, – ответила ей польщенная бабушка.
И в тот же день она взобралась на чердак, чтобы взглянуть на лен, а назавтра внуки впервые увидели, как крутится бабушкино веретено.
Первым делом бабушка занялась выпечкой хлеба. Ей невыносимо было смотреть на то, как небрежно обращается служанка с Божьим даром: в квашню и из квашни, в печь и из печи – и все без крестного знамения, словно не хлеб у нее в руках, а кирпич какой. Бабушка, когда тесто ставила, всегда над квашней знак креста в воздухе чертила, и это благословение повторялось до тех пор, пока готовый хлеб на столе не оказывался. И никакой ротозей не должен был стоять рядом, потому что он мог «Божий дар сглазить», так что Вилимек, входя на кухню, где пекся хлеб, никогда уже не забывал сказать: «Господи, благослови!»
Когда бабушка пекла хлеб, у внучат бывал праздник. Им всякий раз доставались поскребыши (хлебцы из остатков теста), а то и булочки с яблоками или сливами, чего прежде никогда не случалось. Правда, им приходилось внимательно следить за тем, чтобы крошки не падали на пол. Крошки со стола бабушка отправляла в печку, приговаривая: «Крошки – огню». Если же кто-нибудь из ребят крошил на пол, бабушка велела немедля все подобрать:
– Нельзя на крошки хлебные наступать, потому как от этого души в чистилище плачут.
А еще ее очень сердило, когда хлеб был нарезан неровно.
– Кто с хлебом не управится, тот и с людьми не справится, – вот что она говорила.
Однажды Еник[4] попросил, чтобы бабушка нарочно отрезала для него горбушку, ведь она такая вкусная, но старушка не согласилась:
– Разве ты не слыхал, что кто хлеб кромсает, тот Христу пятки режет? Не надо тебе горбушку, не привередничай!
Так что пришлось малышу обойтись без любимого лакомства.
Все хлебные кусочки и корочки, недоеденные внуками, бабушка прятала в свой кошель; если ей случалось идти мимо воды, она бросала их рыбам, а если гуляла с детьми, то крошила хлеб муравьям или лесным птицам; короче говоря, у нее ни единая крошка не пропадала, и она не забывала напоминать внукам:
– Цените Божий дар, без него людям плохо, а того, кто его не ценит, Бог тяжко наказывает.
Если ребенок ронял хлеб, то ему полагалось поцеловать его, как бы прося прощения; так же поступала бабушка и с горошинкой, замеченной ею на земле: она поднимала ее и целовала почтительно. Тому же она учила и внуков.
Если бабушка видела упавшее гусиное перышко, то непременно указывала на него со словами: «Подними-ка его, Барунка!» Иногда Барунке лень было наклоняться, и она говорила:
– Да ну, бабушка, одно-то перышко?
И бабушка отвечала нравоучительно:
– Девочка моя, одно перо к другому – вот их уже и много; не забывай поговорку: хорошая хозяйка за перышком и через забор прыгнет.
Комнаты у пани Прошековой были обставлены современной мебелью, но бабушке она не больно-то нравилась. Ей казалось, что на этих пухлых креслицах с резными ручками неудобно сидеть: вечно будешь бояться на пол упасть, а обопрешься на спинку – так она, пожалуй, переломится. На диван она уселась всего один раз; когда пружины под ней прогнулись, старушка так перепугалась, что чуть не закричала. Дети смеялись, усаживались на диван, подпрыгивали на нем и звали бабушку к себе, но та только отмахивалась:
– Вот еще – на качели садиться; они для таких, как вы, годятся, не для меня.
На блестящие лаковые столики и шкафчики она старалась ничего не ставить («Еще поцарапаю!»), а застекленную горку, полную всяких безделушек, обходила стороной «от греха подальше». А вот дети любили скакать рядом с ней и иногда что-нибудь разбивали. Тогда матушка делала шалунам строгое внушение. Зато бабушка с удовольствием подсаживалась к пианино, держа на коленях малышку Аделку, если та капризничала, потому что ребенок замолкал, когда старушка принималась тихонько постукивать по клавишам. Барунка даже пробовала научить бабушку наигрывать одним пальцем «А вот кони, а вот кони…», и бабушка кивала в такт и подпевала, приговаривая:
– Чего только люди не напридумывали! Можно подумать, там внутри птичка поет.
Так что без особой нужды бабушка в гостиную не заходила и, если не хлопотала по хозяйству в доме или во дворе, предпочитала сидеть в своей комнатке, по соседству с кухней и людской.
Комнатка эта была устроена по бабушкиному вкусу. У большой печи стояла скамья, вдоль стены – бабушкина кровать; рядышком с печкой, в ногах кровати, помещался расписной сундук, а у другой стены располагалась кроватка Барунки, которая ночевала у старушки. Посредине красовался липовый трехногий стол, а над ним свисала с потолка бумажная голубка – видимый образ Святого Духа. В углу у окошка стояла прялка; на пряслице была намотана кудель[5], из кудели торчало веретено; мотовило, служившее для наматывания пряжи, покачивалось на гвоздике. По стенам были развешаны картинки с изображениями святых; прямо над бабушкиной кроватью виднелось распятие, увитое цветами. Между рамами зеленели в горшках мускат и базилик, а на оконных откосах висели холщовые мешочки со всяческими кореньями, липовым и бузинным цветом, ромашкой и многим другим – это была бабушкина аптека. За дверью висела на крючке оловянная кропильница. В ящике маленького столика хранилось бабушкино шитье, томик божественных песнопений, молитвенник для особых случаев, моток запасных шнурков для прялки, «мелок волхвов», освященный в праздник Богоявления, и «громовая свеча», которую бабушка всегда зажигала во время грозы. На печке лежали кремень с кресалом и трут[6]. В комнатах огонь давно разжигали с помощью бутылочки с фосфором, но бабушка не хотела иметь с этой дьявольской штуковиной ничего общего. Правда, однажды она ею все-таки воспользовалась… и едва не задохнулась, да еще и прожгла фартук, который носила целых двадцать пять лет. С тех пор она к бутылочке не прикасалась. Старушка привыкла к кресалу, а тряпки для трута приносили ей внуки; они делали спички, окуная жгутики в серу. Детям это занятие очень нравилось, и они каждый день спрашивали бабушку, не нужны ли ей новые спички. Лишь удостоверившись, что ее зажигательное приспособление лежит на печке, бабушка могла со спокойным сердцем укладываться спать.
Но более всего в бабушкиной комнатке занимал малышей расписной сундук. Они любили разглядывать нарисованные на его красной крышке синие и зеленые розы с коричневыми листьями, голубые лилии и паривших над ними красно-желтых птичек; а еще детишки очень радовались, когда бабушка иногда его открывала. Да уж, там было на что посмотреть! Вся внутренняя часть крышки была обклеена картинками и листочками с молитвами – память о богомольях. А сколько всего интересного хранилось в маленьком ящичке! Семейные бумаги, письма от дочерей из Вены, холщовый мешочек, полный серебряных монет, которые взрослые дети слали бабушке в подарок и которые она не тратила, а только любовалась ими. И еще деревянная шкатулка с пятью низками гранатов и привешенной к ним серебряной монетой с изображениями императора Иосифа и Марии Терезии[7]. Отпирая шкатулку (она всегда это делала, когда внуки приступали к ней с просьбами), старушка говаривала:
– Вот, голубятки, эти бусы подарил мне к свадьбе ваш покойный дедушка, а этот талер я получила из рук самого императора Иосифа. Хороший был человек, благослови Господь его память!
А запирала она шкатулку со словами:
– Вот умру я, и все это будет вашим!
– Но, бабушка, как же так вышло, что император подарил вам талер? Расскажите! – попросила ее однажды Барунка.
– Напомните мне как-нибудь потом, и я с радостью расскажу, – ответила бабушка.
Еще в ящичке хранились двое освященных четок, ленты для чепцов… и какое-нибудь лакомство для детишек.
На самом дне сундука лежали бабушкино белье и одежда. Все эти юбки, фартуки, летние жакетики, корсажи и платки были аккуратнейшим образом сложены; сверху красовались два накрахмаленных чепца с пышными бантами на затылке. Детям ничего из этого трогать не дозволялось, но если бабушка была в хорошем расположении духа, то она сама по очереди вынимала одну вещь за другой, поясняя:
– Глядите, дети, эта юбка у меня уже пятьдесят лет, а эту кофту носила еще ваша прабабушка, а этот фартук – ровесник вашей матушки, и поглядите-ка – все как новое! А вы вот вечно одежду портите. Верно, оттого, что не знаете пока цену деньгам! К примеру сказать, эта шелковая блузка обошлась в сто золотых, хотя тогда за все платили ассигнациями…
И бабушка продолжала свой рассказ, а дети внимательно ее слушали и, казалось, все понимали.
Пани Прошекова очень хотела, чтобы бабушка сменила свой наряд на что-то более, как ей думалось, удобное, но бабушка не согласилась отказаться ни от единой тесемочки:
– Сам Господь меня, старуху, наказал бы, вздумай я за модой гоняться! Все эти ваши новинки не для моего дряхлого ума придуманы!
И пани Тереза смирилась и оставила свою мать в покое.
Очень скоро все в доме стало делаться по бабушкиному слову; каждый звал старушку «бабушкой»; и что бы она ни советовала и ни говорила, все было правильно и хорошо.
Летом бабушка просыпалась в четыре, а зимой – в пять часов. Первым делом она крестилась и целовала крестик, что висел на четках, с которыми она не расставалась даже ночью, кладя их под подушку. Поднявшись с кровати и одевшись, она кропила себя святой водой, бралась за веретено и принималась прясть, тихонько напевая утренние песни. Сон у нее под старость стал короткий, но она знала, как сладко спится другим, и от души за них радовалась. Примерно час спустя раздавался мерный перестук туфель… скрипела дверь – и бабушка выходила на порог дома.
Во дворе тотчас же поднимался невероятный шум: гоготали гуси, хрюкали свиньи, мычала корова, махали крыльями куры, с мяуканьем жались к ее ногам невесть откуда прибежавшие кошки. Собаки выбирались из будок, потягивались и в один прыжок подскакивали к бабушке; не остерегайся она их, они, пожалуй, сбили бы ее с ног или она выронила бы миску с зерном для птиц. Бабушку любили все домашние питомцы, и она отвечала им тем же. Не дай Бог увидит кого, кто зверушку мучает, пускай даже червячка, сразу сердится: «Что человеку во вред или на пользу и что умертвить надобно, следует убивать во имя Господа, а не терзать понапрасну». Детям она даже не разрешала смотреть, как режут кур, потому что малыши могут пожалеть их и это продлит птичьи муки.
Но однажды бабушка страшно разгневалась на обоих псов – на Султана и Тирла, да и было за что! Они устроили подкоп в сарай и загрызли ночью десяток прехорошеньких желтеньких утят. Бабушка только руками всплеснула, когда утром отперла птичник и оттуда выскочила, заполошно гогоча, гусыня с тремя уцелевшими утятами; она словно оплакивала своих убитых детенышей, которых высиживала вместо их беспокойной непутевой матери-утки. Сначала бабушкино подозрение пало на негодяйку-куницу, но следы привели к собачьим будкам. Да неужто же такой ужас сотворили собаки, эти надежные сторожа?! Бабушка глазам своим не верила! А они вдобавок как ни в чем не бывало подбежали ластиться к ней, вконец рассердив этим старушку.
– Пошли отсюда, злодеи! Что вам сделали эти утята? Вы что, голодны? Нет! Вы поступили так только из озорства. Убирайтесь, видеть вас не хочу!
Псы, поджав хвосты, заползли в свои будки, а бабушка, позабыв, что еще совсем рано, пошла к дочери, чтобы все ей рассказать.
При виде вошедшей в комнату заплаканной бледной бабушки пан Прошек решил было, что грабители забрались в кладовую или даже что Барунка умерла. Но, выслушав всю историю, не сдержал улыбки. Конечно, ему-то что за дело до этих утят? Он же не высаживал гусыню на утиные яйца, не видел, как вылупились эти птенчики, не видел, как славно они плывут по воде, как ловко ныряют и машут в воздухе лапками! Пан Ян всего только и лишился, что нескольких порций утятины! И все же он решил восстановить справедливость и потому, прихватив кнут, отправился проучить обеих собак. Бабушка зажала уши, чтобы не слышать звуков расправы, но все-таки думала про себя: «Поделом негодникам, будет им наука!» Однако же, заметив, что собаки вот уже два часа не вылезают из будок, пошла глянуть, не слишком ли их обидели.
– Что было, то было, а твари-то они бессловесные, жаловаться не могут! – приговаривала она, заглядывая в будки. Псы, заскулив и печально на нее посматривая, поползли к ее ногам. – Устыдились, да? Не станете больше безобразничать? Поняли, что бывает с разбойниками?
И собаки поняли. Теперь Султан и Тирл, стоило только появиться во дворе стайкам гусят или утят, сразу отворачивались или вовсе уходили прочь и тем опять заслужили бабушкину благосклонность.
Накормив животных, бабушка будила, если они еще не поднялись, слуг; в шесть часов она подходила к кровати Барунки, легонько постукивала внучку по лбу (чтобы душа проснулась) и шептала:
– Вставай, девонька, уже пора!
Потом помогала ей одеться и шла к малышне – проверить, как там дела. Если кто-то из ребятишек все еще валялся, она похлопывала его по попке со словами:
– Подымайся, подымайся, петух уже девять раз навозную кучу обошел, а ты все спишь! И не совестно тебе?
Умыться детишкам бабушка помогала, а вот одевать их наотрез отказывалась: она путалась во всех этих пуговках, крючочках и тесемках на курточках и платьицах и обыкновенно натягивала на внучат одежку задом наперед. Когда ребятишки бывали готовы, она опускалась вместе с ними на колени перед образом Христа, благословляющего детей, и читала «Отче наш»; потом все шли завтракать.
Зимой, если никаких особо важных хозяйственных дел у нее не было, бабушка сидела за прялкой в своей комнатке, а летом устраивалась с веретеном во дворе под липой или в саду либо шла с детишками на прогулку. В это время она собирала разные травы, которые потом сушила и складывала в мешочки на случай болезни кого-то из домашних. Особенно полезны были травы, собранные на рассвете в праздник Иоанна Крестителя. Если кто-то хворал, бабушка поила его отварами: из клевера – при болях в животе, из сурепки – для лечения горла… С врачами бабушка никогда не зналась.
Вдобавок кое-какие коренья приносила травница с Крконошских гор, и бабушка очень их ценила и покупала во множестве. Эта женщина появлялась всегда осенью, и в Старой Белильне для нее накрывали стол и потчевали с утра до вечера. Каждый год дети получали от травницы по кулечку чемерицы – для чихания, а хозяйка дома – мох для закладывания между оконными рамами и пахучие травы; гостья обыкновенно рассказывала малышам о духе Крконошских гор, по имени Рюбецаль, – о том, что этот проказник у себя вытворяет. Время от времени, говорила она, Рюбецаль перебирается жить к принцессе Каченке, обитающей в Каченкиных (или Орлицких) горах. Но Каченка, как это водится у принцесс, капризна. Она не может долго терпеть Рюбецаля подле себя и гонит его прочь. Тогда он начинает плакать, и его слезы переполняют все тамошние реки и речушки, отчего случаются наводнения. Ну а если принцесса опять его призывает, то обрадованный Рюбецаль так спешит к ней, что ломает и сокрушает все на своем пути. Вырывает с корнем деревья и целые леса, швыряет камни с горных вершин, сбивает крыши с домов – словом, там, где он проносится, воцаряется настоящий хаос.
Травница каждый год приносила одни и те же коренья и одни и те же сказки, но детям они всякий раз были в новинку, и они травницу очень ждали. Как только на лугу расцветали первые безвременники, малыши сразу восклицали:
– Скоро придет тетечка с гор!
Если же она почему-то запаздывала, бабушка начинала волноваться:
– Не случилось ли чего с нашей травницей? Не заболела ли она, часом? Не умерла ли, не приведи Господь?
И разговоры о травнице не стихали до тех пор, пока она не появлялась во дворе со своей большой корзиной.
Иногда бабушка уходила с детьми довольно далеко, например к дому лесничего или к мельнице, а то и в самый лес, где распевали птицы, а под деревьями ожидали путников мягкие подушки изо мха. В лесу росло множество цветов: душистые ландыши, примулы, перелески, зорьки… и прекрасные кудреватые лилии. Эти последние приносила бабушке с детишками Викторка, когда видела, что они вяжут букеты. Викторка всегда была бледная, с горящими, точно угли, глазами; ее черные волосы не знавали гребня, а платье было изорвано. И она никогда не произносила ни словечка. На лесной опушке высился могучий дуб, и Викторка часами стояла под ним, глядя вниз, на реку. В сумерках она спускалась к плотине, садилась там на замшелый пень, смотрела на воду и пела до тех пор, пока не сгущалась тьма.
– Бабушка, – спрашивали дети, – почему Викторка никогда, даже по воскресеньям, не носит красивую одежду? И почему она всегда молчит?
– Потому что она безумная.
– А что это значит, бабушка, – безумная? – не отставали дети.
– Ну, это значит, что у нее повредился разум.
– И как же Викторка живет с таким разумом?
– Она ни с кем не разговаривает, ходит в лохмотьях и круглый год живет в лесной пещере.
– Даже ночью? – уточнял Вилимек.
– Даже ночью; вы же слышите, как она поет до темноты у плотины… а потом идет спать в лес.
– И она не боится ни блуждающих огоньков, ни водяного? – удивлялись ребятишки.
– Батюшка же говорил, что водяных не бывает! – вмешивалась Барунка.
Летом Викторка попрошайничала редко, но зимой все-таки приходила – черная, как ворона, – чтобы постучать в дверь или в окошко и молча протянуть руку. Получив кусок хлеба или еще какую еду, она так же безмолвно исчезала. Дети, заметив на смерзшемся снегу ее кровавые следы, бежали за ней, крича:
– Викторка, ступай к нам, матушка даст тебе башмаки, останься у нас!
Но Викторка, не оглядываясь, спешила к лесу.
Летними погожими вечерами, когда на ясном небе сияли яркие звезды, бабушка садилась во дворе под липу. Пока Аделка была совсем мала, бабушка брала ее к себе на колени, а Барунка и мальчики обступали старушку, вставая так, чтобы видеть ее лицо. Да и как иначе? Когда она принималась рассказывать, дети глаз с нее не сводили, боясь упустить хоть слово.
Бабушка рассказывала о светлых ангелах, обитающих наверху и зажигающих для людей звезды. Об ангелах-хранителях, которые оберегают ребятишек на земном пути, радуясь, когда те ведут себя хорошо, и печалясь, когда те не слушаются. Дети задирали головки к небу, где горели и переливались разными цветами тысячи и тысячи огней, маленьких и больших.
– А какая из этих звездочек моя? – спросил однажды вечером Ян.
– Это ведомо только Господу. Да ты сам подумай – разве можно отыскать ее среди миллионов других? – ответила бабушка.
– А чьи это звезды, что блестят ярче всех? – поинтересовалась в свою очередь Барунка.
– Тех людей, кого Бог любит особо, – избранных, кто сделал много добра и никогда не гневил Создателя, – объяснила бабушка.
– А скажите, бабушка, – спросила Барунка, услышав, как поет возле реки бедная умалишенная, – у Викторки тоже есть своя звезда?
– Есть, но она совсем тусклая; а теперь, дети, пора в дом. Я уложу вас спать, уже совсем темно.
И старушка прочитала с ними молитву, обращенную к ангелу-хранителю, окропила их святой водой и развела по кроваткам. Малыши уснули сразу, но Барунка еще несколько раз подзывала к себе бабушку и просила:
– Сядьте возле меня, мне не спится!
В конце концов старушка взяла ее за руку, и они вдвоем принялись молиться; совсем скоро внучка заснула.
Бабушка укладывалась спать в десять, это было ее время – время, когда у нее уже слипались глаза. К этому часу она старалась закончить все дела, которые наметила себе на день. Но прежде чем идти спать, старушка обходила дом, проверяла, заперты ли двери и окна, созывала кошек и загоняла их на чердак, следя, чтобы они не остались внизу, – не то прыгнут на спящих детей и задушат их. Потом она заливала водой все до единой искорки в печах, клала на свой стол огниво, зажигала «громовую свечу», если похоже было, что начнется гроза, заворачивала в белую тряпицу хлеб и наказывала слугам:
– Помните, коли будет пожар, первое, что спасти надо, это хлеб. Тогда с вами ничего худого не приключится!
– В наш дом молния не попадет! – уверяли ее слуги. Однако бабушке такие слова не нравились.
– Вам-то откуда знать? Один только Господь всеведущ. Предосторожность не помешает!
Когда все было сделано, старушка опускалась на колени перед распятием, молилась, кропила себя и Барунку святой водой, клала под голову четки и засыпала.
Если бы человек, привычный к городскому шуму, ехал через долину, где стоял уединенный домик семейства Прошековых, он бы наверняка подумал: «Да как же люди могут жить здесь круглый год? Разве что когда розы цветут… А в другое время – ну что это за радость?» Тем не менее радостей тут хватало и зимой, и летом. Под низкой кровлей обитали любовь и покой, который нарушался лишь изредка, когда, например, уезжал в столицу[8] пан Прошек или заболевал кто-нибудь из близких.
Домик был небольшой, но прехорошенький. Окна, глядящие на восток, обвивали виноградные лозы; спереди был разбит палисадник, полный роз, фиалок, резеды и разной вкусной зелени – салата, петрушки и других трав. С северо-восточной стороны располагался фруктовый сад, а за ним до самой мельницы простирался луг. Возле дома стояла старая груша, ветви которой покоились на крытой дранкой крыше, приютившей под собой множество ласточек. Посреди двора возвышалась липа, а под ней стояла лавочка. С юго-западной стороны находились хозяйственные постройки; за ними тянулись по крутому склону заросли кустарника. Около домика пролегали две дороги. Одна, проезжая, шла вдоль реки: в одну сторону – к Ризенбургскому замку и вверх, к Красной Горе, а в другую – вниз, к мельнице и к соседнему городку, до которого был примерно час езды. Река эта – бурная Упа, что бежит с гор, перепрыгивая через скалы, пробираясь по узким ущельям и устремляясь к равнине по направлению к Лабе, меж зеленых берегов, поросших деревьями.
Перед домом, чуть не вплотную к палисаднику, вдоль глубокой канавы с водой, прорытой мельником от плотины к мельнице, бежала тропинка. Через канаву был перекинут мостик к сушильне с печью. Осенью, когда в сушильне стояли полные корзины слив, яблок и груш, Ян и Вилим частенько бегали туда, таясь от бабушки. Но, войдя в сушильню, старушка каким-то чудом всегда угадывала, сколько слив недостает и по чьей вине.
– Янек, Вилим, а ну-ка идите сюда! – звала она. – Вы брали сливы из корзины?
– Нет, бабушка! – краснея, отпирались мальчики.
– Не лгите, – грозила им пальцем бабушка. – Господь все слышит!
Мальчики молчали, и бабушка сразу все понимала. Дети диву давались, откуда бабушка знает об их шалостях. Может, она умеет читать по лицам? И в конце концов они решили никогда больше ничего от нее не скрывать.
Летом, когда становилось очень жарко, бабушка раздевала детишек до рубашонок и вела к мельничному ручью купаться. Воды там было всего лишь по колено, но старушка все равно боялась, что внуки утонут. Иногда она садилась вместе с детьми на мостки для полоскания белья и позволяла им болтать ножками в воде и играть с юркими рыбками. Над ручьем склонялись темно-зеленые ольхи; ребята пускали по воде прутики и следили, как они уплывают.
– Только бросайте прутики подальше. Если они будут у самого берега, то их зацепит любая травинка, любой корешок, и потому плыть им придется долго-долго! – поучала она внуков.
И вот Аделка бросила свой прутик на самую середину ручья и стала смотреть, как течение уносит его все дальше. А потом спросила:
– И что будет, когда он доплывет до плотины? Застрянет, да?
– Не застрянет, – уверенно ответил Ян. – Я как-то бросил прутик в воду перед самой плотиной, он вертелся-вертелся и вдруг скользнул по желобу под мельничное колесо, проехался на его лопастях, и не успел я перебежать на другую сторону, как прутик уже спешил к реке.
– А куда он потом поплывет? – опять спросила Аделка.
– От мельницы к Жличскому мосту, оттуда вдоль крутых берегов к омуту, от омута через другую плотину вниз, мимо Барвиржского холма к пивоварне; там его поджидают большие валуны, но он проберется меж ними и приплывет к школе, куда вы через год пойдете, – объяснила бабушка. – А дальше есть еще одна плотина, а за ней луга и мост; ну а там уж деревня Зволе, город Яромерж и, наконец, Лаба.
– А что с ним будет после Лабы? – спросила девочка.
– Он поплывет в далекое море.
– Ох, прямо в море. А где оно? И какое оно – море?
– Ну, море широкое и глубокое, и до него от нас в сто раз дальше, чем до города, – ответила бабушка.
– И что же станется там с моим прутиком? – грустно спросила Аделка.
– Он будет качаться на волнах, и они вынесут его на берег; по берегу будут гулять разные люди – и дети, и взрослые; какой-нибудь мальчик поднимет прутик и подумает: «Откуда же ты приплыл сюда? Кто пустил тебя по воде? Наверное, сидела где-то далеко-далеко на бережку девочка, она-то и отправила тебя в путешествие!» И мальчик отнесет твой прутик домой и посадит в землю; из прутика вырастет красивое деревце, на нем станут петь птички, и деревце будет радоваться.
Аделка глубоко вздохнула и в задумчивости отпустила подол платья. Он тут же намок, и бабушке пришлось его выжимать. Мимо как раз проходил пан лесничий и поддразнил Аделку:
– Ах ты, маленькая водяница!
Но девочка покачала русой головкой и ответила:
– Раз водяных не бывает, то и водяниц тоже!
Завидев лесника, бабушка обыкновенно предлагала:
– Заходите, куманек, наши все дома!
Мальчики брали его за руки и вели к Белильне. Иногда лесник отнекивался, говоря, что ему надо поглядеть, не вылупились ли уже фазанята, или что в лес срочно надобно, чтобы сделать обход, но тут его замечал кто-нибудь из хозяев дома, и ему волей-неволей приходилось принимать приглашение.
У пана Прошека всегда была припасена для дорогих гостей бутылочка хорошего вина, а уж пан лесничий, конечно же, принадлежал к их числу. Бабушка сразу накрывала на стол, и лесничий охотно забывал про крохотных фазанят. Потом, правда, он бранил себя за забывчивость, торопливо перекидывал через плечо ружье, выходил во двор и принимался высвистывать свою собаку.
– Гектор! Гектор! И где его нечистый носит?
Мальчики с удовольствием бежали искать пса, уверяя, что он просто заигрался с Тирлом и Султаном. Пока ребята занимались поисками, пан лесник сидел на скамейке под липой. А уходя, он еще непременно оборачивался и кричал бабушке:
– Загляните к нам, жена хочет дать вам яйца под наседку от наших кур-тиролек!
Да уж, пан лесник знал слабые струнки хлопотливых хозяюшек!
Бабушка тотчас отзывалась:
– Кланяйтесь дома да скажите, что скоро буду!
И на этом друзья ненадолго расставались.
Пан лесник проходил мимо Старой Белильни из года в год чуть не ежедневно, уж раз в два дня точно.
Вторым человеком, которого часто встречали поутру возле Старой Белильни, был пан мельник, который в это время хаживал осматривать шлюз у плотины. Бабушка считала, что мельник, или пан отец, как звали его все местные, мужчина славный, хотя и большой насмешник.
Он и впрямь любил пошутить и поддразнить; правда, сам он смеялся редко, разве что «усмехался». Из-под густых нависших бровей смотрели на Божий мир веселые глаза. Среднего роста, коренастый, пан отец круглый год ходил в белесых штанах; мальчики очень этому удивлялись, пока он однажды не сказал им, что этот цвет более всего годится для мельников. Зимой он облачался в длинную шубу и тяжелые сапоги, а летом – в голубоватую куртку, белые войлочные чулки и белые же башмаки. На голове у него всегда была мерлушковая шапка, а штаны вечно засучены – не важно, сухо под ногами или грязно; и он никогда не расставался со своей табакеркой.
Едва завидев, дети бежали к нему, желали доброго утра и сопровождали к шлюзу. По дороге пан отец обыкновенно подшучивал над Вилимеком и Яном: одного спрашивал, к примеру, знает ли он, куда, садясь, поворачивает клюв зяблик[9], а второго – где находится костёл из вола[10]; или же задавал Яну ужасно сложный вопрос: сколько будет стоить булочка за один крейцер, если корец[11] пшеницы продают за десять гульденов? Мальчик, засмеявшись, отвечал верно, и мельник говорил:
– Ну ты и молодец! Тебе бы в Крамолне[12] старостой быть!
Он всегда давал ребятишкам по щепотке табаку и усмехался, когда те чихали. А вот Аделка при виде мельника норовила спрятаться за бабушкиной юбкой, потому что она еще не умела толком говорить, а пан отец, как назло, просил ее повторять за ним: «Наш щипец[13] самый щипцовый из всех щипцов» – и тем едва не доводил малышку до слез. Зато он частенько приносил ей корзиночку земляники, кулечек миндальных орехов или еще какое лакомство и, если хотел похвалить, называл маленькой чечёткой[14].
А еще мимо Старой Белильни каждый вечер проходил долговязый Мойжиш, сторож из господской усадьбы. Он был худой как жердь, вечно хмурый и всегда с мешком за спиной. Служанка Бетка как-то сказала детям, что в этот мешок он сует непослушных ребятишек, и с тех пор малыши даже дышать боялись, когда его видели. Бабушка запретила Бетке пугать их таким вздором, но когда Ворша[15], другая служанка, сказала, что Мойжиш воришка и хватает все, что плохо лежит, бабушка промолчала и возражать не стала. Так что, судя по всему, человек это был дурной, и братья с сестрами по-прежнему его страшились, хотя и не верили уже, будто он носит в мешке детей.
Летом, когда господа навещали свое имение, ребята часто видели красавицу-княгиню, которая ехала верхом в сопровождении пышной свиты. Мельник сказал однажды бабушке:
– Ишь, какой хвост за собой волочит, ни дать ни взять комета!
– Ну нет, пан отец, комета пророчит людям беду, а от приезда господ порой и радость бывает, – ответила ему бабушка.
Пан отец, по обыкновению, повертел в пальцах табакерку и только молча усмехнулся.
Под вечер забегала навестить бабушку и детей Кристла, дочка хозяина трактира, что стоял у мельницы, – девушка свежая и румяная, как гвоздика, бойкая, как белка, и веселая, как жаворонок. Бабушка всегда была ей рада и звала хохотушкой, потому что Кристла часто смеялась.
Кристла никогда у них не засиживалась, прибегала лишь словечком перекинуться. Лесник мог порой и задержаться. Пан мельник заглядывал только ненадолго. Его жена если уж выбиралась в Старую Белильню, то непременно прихватывала с собой веретено; лесничиха приходила запросто и приносила грудного ребенка. Но если дом Прошековых собиралась почтить своим присутствием супруга управляющего имением, то пани Прошекова непременно предупреждала: «У меня нынче гости!»
Тогда бабушка забирала внуков и уходила; в ее добром сердце не было места ненависти, но жена управляющего ей не нравилась, потому что слишком уж важничала. Задирала нос, попросту говоря. Однажды, вскоре после бабушкиного приезда, когда старушка не успела еще со всеми в округе перезнакомиться, жена управляющего и две ее приятельницы подошли к Белильне. Терезы дома не было, и бабушка, как это у нее водилось, предложила дорогим гостьям сесть и подала им хлеб-соль. Но «дорогие гостьи» брезгливо наморщили носики и от хлеба отказались, да еще и переглянулись насмешливо, словно желая сказать: «Вот же деревенщина! Думает, мы ей ровня!»
Когда пани Прошекова вернулась, она сразу поняла, что бабушка поступила вопреки господским обычаям, и после ухода дам сказала матери, чтобы та впредь подобным гостям хлеб-соль не предлагала, – они, мол, к другому привыкли.
– Знаешь, Терезка, – обиженно ответила бабушка, – кто от моего хлеба с солью отказывается, тот и моих стульев недостоин. Но дело, конечно, твое, я этим вашим новомодным штучкам не обучена.
Среди редких гостей, бывавших в Старой Белильне, выделялся купец Влах, чья тележка, которую везла одна лошадь, всегда была полна разных вкусных вещей: миндаля, изюма, инжира, апельсинов, лимонов… А еще там было дорогое мыло, духи и всякое такое прочее. Пани Прошекова и весной, и осенью набирала много товара, и он за это одаривал ребят кулечками со сладостями. Бабушке он нравился, и она говорила про него:
– Хороший человек этот Влах; вот только не по нутру мне, что больно уж он приставучий, из тех, что и быка отелиться заставит.
Куда более охотно бабушка общалась с торговцем маслами, который тоже объявлялся дважды в год; бабушка всегда покупала у него флакончик иерусалимского бальзама для заживления ран и непременно добавляла к деньгам еще и ломоть хлеба.
Так же приветливо встречала бабушка лудильщика и еврея-старьевщика: они были давно знакомы со всеми домашними и стали им едва ли не родными. Но вот когда раз в год в саду показывались бродяги-цыгане, бабушка пугалась. Скоренько выносила им поесть, крестилась и бурчала:
– Ох, надо бы проводить их до самого перекрестка, а то как бы убытка в доме не случилось.
Однако самым желанным гостем был, конечно, пан Байер, которого любило все семейство Прошековых – от мала и до велика. Этот лесник с Крконошских гор со смуглым узким лицом появлялся в Старой Белильне каждую весну, когда спускался в низину, чтобы приглядеть за сплавом леса по реке Упе.
Пан Байер очень высок, сухощав и мускулист. Глаза у него большие и яркие, нос длинный и с горбинкой, волосы каштановые, а усы, которые он любит поглаживать, так просто огромные. Ризенбургский лесник коренаст, краснолиц, с маленькими усиками и всегда гладко причесан; пан Байер же предпочитает прямой пробор, а сзади волосы у него свисают ниже воротника.
Дети всегда отмечали разницу между лесничими.
Ризенбургский ходил аккуратно – пан Байер шагал широко, точно перемахивая через пропасти. Ризенбургский никогда не носил таких высоких, выше колена, тяжелых сапог, а ружье, перевязь и ягдташ у него были куда наряднее, чем у пана Байера. Фуражку его украшало перо сойки. Пан Байер был облачен в вылинявшую куртку, ружье его висело на простом грубом ремне, а на зеленой валяной шапке красовались целых три пера – ястреба, коршуна и орла.
Вот каков был пан Байер. Дети полюбили его с первого взгляда, а бабушка всегда повторяла, что собаки и дети сразу чувствуют, кто им друг. И она не ошиблась: пан Байер любил детей. Особенно привязался он к Яну, отчаянному озорнику, которого даже прозвали бесенком; но пан Байер уверял, что он вырастет отличным парнем и что если ему захочется стать лесником, то он, пан Байер, ему с этим поможет. И ризенбургский лесничий, который всегда заходил в Старую Белильню, когда там объявлялся пан Байер, поддакивал своему приятелю с гор, добавляя:
– Я тоже могу его к себе взять, мой-то Франек так и так в лесники подастся.
– Ну, брат, это не дело, когда дом под боком, да и лучше, когда молодой человек трудности испытает, ведь вы тут внизу живете и горя не знаете.
И лесник принимался рассказывать о напастях, что подстерегают в Крконошах: о зимних метелях и вьюгах, о заметенных снегом дорогах, о пропастях, о туманах и огромных сугробах. Он вспоминал о том, сколько раз грозили ему разные опасности, о том, как поскальзывался на крутых тропинках, как блуждал по горам и голодал по два, а то и по три дня, не зная, как добраться до дома.
– Но зато, – непременно прибавлял он, – вам, жителям низины, неведомо, как прекрасны горы летом. Когда растает снег, зазеленеют долины, распустятся цветы, наполнятся птичьим пением леса и все вокруг внезапно сделается сказочным, то нет для меня большей радости, чем бродить среди деревьев или стоять на тяге![16] Дважды в неделю я поднимаюсь на Снежку[17], вижу, как всходит солнце, гляжу на Божий мир, что простирается у моих ног, и понимаю, что ни за что не покину я горы, и забываю обо всех зимних горестях!
Пан Байер приносил детям красивые камни, рассказывал о горах и пещерах, где находил их, дарил мох, благоухающий, подобно фиалкам, и завораживал историями о прекрасном саде Рюбецаля[18], куда забрел однажды, заблудившись в снежных вихрях.
Весь день мальчики не отходили от лесника, сопровождали его к реке, глядели, как плывут по воде бревна, и даже катались на плотах. Когда же на другое утро пан Байер собрался обратно в горы, пани Прошекова дала ему с собой столько еды, сколько он смог унести, а дети, плача, пошли вместе с бабушкой его провожать.
– Ну, до следующего года, даст Бог, свидимся! – проговорил он, прощаясь, и широкими шагами заторопился прочь. А ребята потом еще несколько дней рассказывали друг другу о чудесах и ужасах Крконошских гор, восхищались паном Байером – и мечтали о следующей весне.
Дети с нетерпением ожидали не только больших праздников, но и воскресений. По воскресеньям бабушка их не будила, потому что к тому времени давно уже находилась в городке на ранней обедне. Мать с отцом (если он бывал дома) посещали позднюю обедню, и дети шли вместе с ними встречать бабушку. Заметив ее уже издали, ребята с визгом неслись к ней; со стороны могло показаться, будто разлука их была очень-очень долгой. В воскресенье бабушка всегда представлялась им немного другой – милое лицо ее становилось еще более ласковым, а одета она была наряднее, чем обычно: на ногах – новые черные туфли, на голове – белый чепец с накрахмаленным бантом на затылке. (Бант этот, называвшийся «голубкой», и вправду очень походил на птицу.) Дети всегда говорили, что по воскресеньям «бабушка ужасно красивая!».
Когда внуки подбегали к бабушке, каждый из них непременно хотел ей помочь и что-нибудь понести. Тогда один получал четки, второй платочек, а Барунке на правах старшей обычно доставалась сумочка. И тут немедленно вспыхивал небольшой скандал, потому что любопытные мальчишки пытались в бабушкину сумочку заглянуть, а Барунка им этого не позволяла. В конце концов Барунка просила бабушку приструнить братьев, но та вместо этого открывала сумочку и оделяла внуков яблоками или другими лакомствами, и все сразу успокаивались. Пани Прошекова всякий раз просила:
– Матушка, пожалуйста, не приносите им ничего! – А бабушка всякий раз отвечала:
– Да как же я могу вернуться из церкви с пустыми руками? Ведь все мы когда-то были детьми!
Так что отговорить старушку не получалось.
Бабушка обычно шла со службы не одна, а с пани мамой (женой мельника) или с какой-нибудь кумушкой из Жернова, деревеньки рядом с мельницей. Пани мама надевала в церковь длинную юбку с жакетом и серебристый чепец. Женщина она была невысокая, пухленькая, улыбчивая, с черными веселыми глазами, коротеньким вздернутым носиком и двойным подбородком. По воскресеньям пани мама щеголяла в жемчужных бусах, а по будням надевала низку из гранатов. На руке у нее обычно висела корзиночка с купленными в лавке кореньями, нужными в хозяйстве.
Следом за женщинами шагал пан отец, чаще всего с каким-нибудь приятелем. Если было жарко, то свое легкое светло-серое пальто он нес на вскинутой на плечо бамбуковой трости. По воскресеньям он натягивал начищенные, до половины икр, сапоги, голенища которых украшали кисточки, более всего восхищавшие ребят. Штаны на нем были узкие, заправленные в сапоги, а на голове возвышалась барашковая шапка, с которой с одного боку свешивался пучок синих ленточек. Приятель его был одет так же, разве что пальто у него – длинное, с фалдами и оловянными пуговицами – было зеленого, а не серого, как любил мельник, цвета.
Люди, идущие к поздней обедне, приветствовали тех, кто услышал уже слово Господне, а возвращавшиеся из храма здоровались со встречными, желая им радости в доме Божием. Иногда пан мельник и его спутник останавливались, интересуясь у знакомых, как идут дела и что новенького в Жернове, а те, в свою очередь, осведомлялись, все ли благополучно на мельнице. Зимой жерновские редко посещали церковь (тропа, шедшая по крутому склону, становилась опасной), зато летом спуститься с косогора было нетрудно, особенно для молодых.
В воскресное утро дорога в городок, пересекавшая луга, всегда многолюдна. Вот ковыляют по ней старушка в шубейке и платке и опирающийся на палку старик, в волосах которого, по прихоти давней моды, торчит гребень. А вот идут женщины в белых чепцах с «голубками»; их быстро обгоняют мужчины в барашковых или щегольских выдровых шапках – они торопятся поскорее перебраться через длинный мостик на ту сторону, где зеленеет косогор. С него спускаются, пританцовывая, легким, как у ланей, шагом веселые девушки, за которыми еле поспевают удалые парни. Тут и там мелькают среди деревьев пышные белые рукава, алые ленты, приколотые к плечу, пестрые курточки юношей… пока наконец вся веселая стайка молодежи не выскакивает на зеленый луг.
Дома бабушка переодевалась в повседневное и принималась хлопотать по хозяйству. А после обеда она любила сидеть, положив голову на колени Барунки, которая перебирала ей волосы, потому что «очень уж кожу свербит». Чаще всего бабушка засыпала, но совсем ненадолго, а проснувшись, удивлялась:
– Надо же, я и не заметила, как глаза у меня закрылись.
Под вечер бабушка ходила с детьми на мельницу; это быстро стало у них привычкой, тем более что у мельника была дочка, ровесница Барунки, по имени Манчинка, – девочка бойкая и веселая.
У ворот мельницы встречала их статуя святого Яна Непомуцкого[19], стоявшая между двумя липами. Под статуей была скамья, на которой по воскресеньям сиживала пани мама с кумой из Жернова и Манчинкой; пан отец обыкновенно стоял перед ними, поигрывая табакеркой, и что-то рассказывал. Завидев бабушку с внуками, идущую вдоль ручья, Манчинка кидалась навстречу гостям, а пан отец, успевший уже облачиться в свою неизменную сероватую куртку, подвернуть штаны и сменить сапоги на башмаки, степенно шагал следом за ней вместе с кумой. Пани мама торопилась в дом, чтобы приготовить что-нибудь ребятишкам, «а то они житья нам не дадут»; и когда гости подходили к мельнице, малышей уже поджидал накрытый столик: летом – под окнами в саду, а зимой – в комнате. На столике были пироги, хлеб, мед, сливки; чуть позднее пан отец приносил еще и корзинку со свежесобранными фруктами или пани мама предлагала полакомиться черносливом и сушеными яблоками. Кофе и прочие господские напитки не вошли еще тогда в моду.
– Как же хорошо, бабушка, что вы нас навестили, – говорила пани мама, подставляя ей стул. – Если бы вы хоть одно воскресенье пропустили, у меня бы вся неделя не задалась. А теперь угощайтесь, чем Бог послал!
Бабушка ела мало и просила, чтобы пани мама и детям такие огромные порции не накладывала, но толстуха только смеялась:
– Вы уже старенькая, неудивительно, что у вас плохой аппетит, а у детей-то желудки как у уток! Взять хоть нашу Манчинку, – когда бы вы ее ни спросили, она всегда вам ответит, что голодна!
Дети улыбались, и было ясно, что пани мама права.
Взяв из рук мельничихи по пирогу, ребята убегали за амбар; бабушка могла о них не беспокоиться: они играли там в мяч, в лошадки, в салочки и вообще всячески веселились. Бабушкиных внуков всегда ждали одни и те же товарищи по играм – шестеро ребятишек-погодков, поставь их рядком по росту – ни дать ни взять органные трубки. Это были детишки, жившие рядом с трактиром в лачуге, где прежде трепали лен. Их отец бродил по окрестностям с шарманкой, а мать обстирывала детей и мужа, чинила им одежду и работала поденно за еду. Всего богатства у мужа с женой и было что эти шестеро «пандурят»[20], как называл их отец, да старая шарманка. Однако ни по взрослым, ни по детям не видно было, что они нищие, лица у ребятишек были круглыми, а из дверей лачуги нередко доносились такие аппетитные запахи, что у прохожих слюнки текли. Детишки выскакивали на улицу с лоснившимися от жира губами, и соседи спрашивали друг дружку:
– Да что ж такое жарили нынче эти Кудрны?
Как-то раз Манчинка пришла от них и рассказала пани маме, что Кудрны угостили ее зайчатиной, «такой вкусной, прямо как миндаль».
«Зайчатина… – подумала пани мама. – Откуда же они ее взяли, неужто Кудрна браконьерством промышляет? Ох, несдобровать ему!..»
А вскоре забежала к ним Цилка, старшая из детей Кудрны; этой девчушке всегда было кого нянчить, потому что каждый год рождался новый маленький Кудрна. И пани мама сразу спросила:
– Ну, что вкусного было у вас на обед?
– Да ничего, одна картошка.
– Как это – одна картошка? А Манчинка вот говорила, что ваша мать ей кусок зайца дала.
– Эх, пани мама, хорошо бы зайца! Это ж кошка была! Папаша ее в Красной Горе раздобыл, жирная такая, как свинья, мамаша вытопила из нее сало, и отец станет им мазаться. Кузнечиха подсказала – мол, когда кашляешь, надо мазаться кошачьим жиром, чтоб чахотка не сделалась.
– Боже правый, да кто же кошатину ест?! – воскликнула пани мама и даже плюнула от отвращения.
– Ах, пани мама, знали бы вы, какая это вкуснятина! Хотя белки еще лучше! Иногда папаша и ворон приносит, но они нам не по нраву. А недавно и вовсе повезло: прислуга соседская гусей кормила, и один задохнулся, так его мамаше отдали. Мяса у нас всегда вдосталь бывает: то дохлую овцу отец раздобудет, то целую свинью, если та заболеет и ее забивать приходится; жаль только, что папаша не всегда вовремя узнает, что где-то…
Но пани мама оборвала девочку, сказав ей:
– Ладно-ладно, хватит, фу, аж мороз по коже!.. Манча, дитя мое неразумное, чтоб не смела у меня больше зайчатину у Кудрнов есть! А ну ступай умойся! И не трогай пока ничего!
И с этими словами пани мама вытолкала Цилку за дверь.
Манчинка со слезами на глазах уверяла мать, что зайчик был очень вкусный, но пани мама все плевалась и бранилась.
Пришел пан отец, узнал, что случилось, и, вертя в пальцах табакерку, сказал с усмешкой:
– Да чего тут кипятиться понапрасну! Толстеет девка – и хорошо! На вкус и цвет товарища нет. Может, и я когда угощу вас вкусной бельчатинкой.
– Ну уж нет, пан отец, я вас с такой дрянью и на порог не пущу, что за глупости вы болтаете! – сердилась пани мама, а ее муж лишь ухмылялся да хитро щурился.
Не только пани мама, но и многие другие брезговали брать что-то у Кудрнов или даже просто подавать им руку, и все потому, что те ели кошек и всякое такое прочее, что никто никогда не ест. Но малышам семейства Прошековых было совершенно не важно, фазанами или воронами обедали Кудрны, они только хотели, чтобы их товарищи по играм прибегали к ним за амбар. И Прошековы всегда честно и от души делились с бедняками пирогами и прочей снедью – лишь бы те были довольны. Цилка, девчушка лет десяти, совала младенцу, которого нянчила, в ручки кусок пирога, клала его на траву и беспечно играла с остальными детьми – или же плела из длинных стеблей подорожника шапочки для мальчиков и венки для девочек.
Набегавшись и навеселившись, вся компания направлялась во двор, где Манчинка объявляла маме, что они «ужас как голодны». Пани мама этому нимало не удивлялась и кормила всех, даже и тех, кем брезговала. А пан отец всегда норовил подразнить жену и потому говорил:
– Ох, что-то в животе у меня бурчит; послушай, Цилка, не завалялось ли у вас дома кусочка зайчатины; может, угостишь…
Пани мама только рукой махала и отворачивалась, а бабушка грозила ему пальцем и журила:
– Экий вы насмешник! Я бы на месте пани мамы давно пожарила вам ворону да приправила ее горохом!
И пан отец, вертя в пальцах табакерку, щурился и хитро улыбался.
К собравшимся в саду взрослым частенько подсаживался старший работник с мельницы, и тогда начинались разговоры об утренней службе и проповеди, о недавних оглашениях (объявлениях о ближайших свадьбах), о тех сельчанах, за кого непременно надо помолиться, и о том, кто кого нынче в церкви встретил. Потом обсуждали виды на урожай, высказывали опасения насчет наводнения, града и сильных гроз, толковали о белении холстов и о том, уродится ли в этом году лен, а совсем уж под вечер заговаривали о ворах и тюрьмах. Помощник бывал очень словоохотлив, но в конце концов, когда начинали съезжаться помольщики[21], верные поговорке «пораньше приедешь, пораньше смелешь», все же возвращался на мельницу; пан отец решал ненадолго наведаться в трактир; что же до кумушек, то они еще какое-то время продолжали болтать.
Зимой дети добрую половину дня проводили на печке; печь была большая – там обычно ночевала прислуга, а Манчинка держала в теплом закутке все свои игрушки. Когда малышня забиралась туда, на печке и местечка свободного не оставалось – тем более что на приступке еще и громоздился огромный пес. Каждое воскресенье там справлялась свадьба какой-нибудь из кукол. Женихом всегда бывал игрушечный трубочист, а священником – игрушечный Микулаш[22]. Потом все ели, пили и танцевали, причем кто-нибудь обязательно наступал псу на лапу; тот взвизгивал, гости в комнате на мгновение замолкали от неожиданности, и пани мама, опомнившись, кричала детям:
– Эй, малышня, печку мне не сломайте, а то стряпать будет завтра негде!
Но на печке уже царила тишина, потому что дети играли в папу и маму: молоденькой маме аист принес младенчика, и Аделке, которая не умела еще готовить свадебное угощение, поручили роль повитухи, а Вилим и Ян стали крестными; ребенка нарекли Гонзой. Затем был пир горой, и все ели, пили и всячески задабривали пострадавшую собаку. Гонзичек очень быстро вырос, и папенька повел его в школу, а Ян стал учителем и учил его читать по букварю. Но один-единственный ученик – это слишком мало, учиться-то всем надо, так что было решено немедленно играть в школу. И вот у Яна прибавилось учеников, но никто из них не делал домашнего задания, так что пан учитель сердился и бил лентяев по рукам линейкой. Ну что ж тут поделать: раз по-другому нельзя, то все с этим смирились; однако пес, который, хотя тоже пошел в школу, вообще не желал учиться, а только сопел на всю печку, был наказан дополнительно: ему на шею повесили черную позорную дощечку. Из-за этого мохнатый нарушитель дисциплины так рассердился, что спрыгнул на пол, ужасно грохоча своим символом позора. Помощник мельника в испуге вскочил со скамейки, бабушка сплюнула через левое плечо, а пан отец, погрозив в сторону печки табакеркой, крикнул:
– Вот я вас! Сейчас охоту на ребятишек устрою! – и незаметно улыбнулся.
– Это наверняка проделки нашего сорванца! – сказала бабушка. – Пожалуй, нам пора домой, а то как бы дети всю мельницу вверх ногами не перевернули.
Но хозяева запротестовали – да как же так?! Ведь еще не кончен разговор о французской войне и трех монархах![23] Бабушка знала про всех троих – она была женщина опытная, разбиралась в воинском уставе, и никто даже не пытался оспорить ее слова.
– А что это за три ледяных великана, которых русские наслали на Бонапарта? – спросил у бабушки младший помощник мельника – веселый и красивый паренек.
– Неужто не догадался, что это были три месяца – декабрь, январь и февраль? – ответил ему старший. – У русских такая зима, что люди должны лица платками закрывать, чтобы носы не отмерзли. Французы-то к холодам непривычные, как пришли, так себе все и отморозили. А русские знали, что так и будет, и потому нарочно их заманивали. Умны, ничего не скажешь!
– Я слышал, будто вы императора Иосифа знавали. Правда это? – спросил один из помольщиков.
– Еще бы не знавала! Ведь я с ним говорила, и он даже подарил мне этот вот талер, – сказала бабушка, прикасаясь к висевшей на ее бусах монете.
– Да как же так вышло? Поведайте! – раздалось со всех сторон. Дети на печи притихли, а потом спустились вниз и тоже начали уговаривать бабушку рассказать о ее знакомстве с императором.
– Но пани мама и пан отец это уже слышали, – принялась отнекиваться бабушка.
– Хорошую историю можно не то что дважды, а и много раз послушать, – отозвалась пани мама. – Рассказывайте, очень вас прошу!
– Ну хорошо, расскажу, только вы, дети, сидите смирно и не перебивайте.
Дети тотчас расселись вокруг старушки и замерли.
– Когда строили Новый Плес (Йозефов)[24], я была еще подростком. Сама-то я родом из Олешнице; знаете, где это?
– Знаем. За Добрушкой[25], в горах, на силезской границе. Верно? – отозвался старший работник.
– Верно. Так вот. Рядом с нами жила в маленьком домишке вдова Новотная. Она зарабатывала тем, что ткала шерстяные одеяла; как наберется у нее несколько штук готовых, так она их в Яромерж или в Плес несет – на продажу. Моя покойница-мать очень ее привечала, а мы, дети, забегали к ней по нескольку раз на дню. Мой батюшка был крестным ее сынишки. Когда я уже стала к работе пригодна, она мне сказала: «Садись к станку и учись, лишним в жизни не будет. Чему в молодости обучишься, то в зрелости пригодится». Я до работы всегда жадная была, так что отлынивать не стала и скоро так ткацкое ремесло освоила, что и подменить ее при случае могла. В то время император Иосиф часто бывал в Новом Плесе; разговоров о нем ходило множество, и те, кто его встречал, носы потом невесть как задирали.
Однажды Новотная собралась со своим товаром в город, и я упросила родителей отпустить меня с ней – хочу, мол, на Плес посмотреть. Матушка видела, что у вдовы много одеял набралось, тяжело ей будет, и потому сказала: «Ступай, поможешь куме». И назавтра мы с ней по холодку двинулись в путь и к полудню добрались до лугов напротив Плеса. В одном месте там бревна были навалены, вот мы на них и уселись башмаки надеть. Только Новотная проговорила: «Ну и куда ж мне, бедной вдове, эти свои одеяла нести?» – как я увидела, что со стороны Плеса к нам шагает незнакомый господин. В руке у него было что-то наподобие флейты; время от времени он подносил ее к лицу и принимался поворачиваться в разные стороны.
«Глядите-ка, тетушка, – говорю я Новотной, – это же, никак, музыкант? Дует во флейту, а сам вертится».
«Ну ты и дурочка, – отвечает вдова. – Вовсе это не музыкант, а господин, который за стройкой присматривает. Я его тут часто вижу. У него в трубке есть стеклышко, и он через него вдаль смотрит. Тогда ему все вокруг видно – и кто что делает, и кто куда идет».
«Ах тетушка, значит, он видел, как мы обуваемся?» – спросила я.
«И что с того? Мы же ничего дурного не делали», – рассмеялась Новотная.
Пока мы этак-то с ней болтали, господин подошел совсем близко. На нем был серый камзол и маленькая треугольная шляпа, а из-под нее свисала косичка с бантиком. Писаный красавец, да притом совсем еще молодой!
«Куда идете? Что несете?» – спрашивает. И стоит рядом с нами. Ну, тетушка ему ответила, что идем мы в Плес, а несем товар на продажу.
«И что же это за товар?»
«Шерстяные одеяла, сударь, чтобы в холода укрываться; может, и вам какое приглянется».
И Новотная проворно развязала узел и разложила одеяло прямо на бревнах. Хорошая она была женщина, степенная такая, но, когда дело торговли касалось, болтала без умолку, прямо не унять.
«Это твой муж делает?» – спросил ее господин.
«Делал, сударь, делал, что правда, то правда, да вот осенью два года будет, как последнее одеяло соткал. До чахотки доработался. Хорошо еще, что я всегда к станку приглядывалась и ткать выучилась, – есть теперь чем жить. Вот и Мадленке я вечно твержу: „Учись, девочка, чему научишься, того не отнять“».
«Так это твоя дочь?»
«Нет, господин, она кумы моей дочка. Подсобляет мне иногда. Вы не смотрите, что она такая маленькая, – девчушка она ловкая, и руки у нее золотые. Это вот одеяло она сама выткала, я ей не помогала!»
Господин потрепал меня по плечу и ласково на меня взглянул; ни прежде, ни потом не видела я таких красивых и синих, как васильки, глаз!
«А своих детей у тебя разве нет?» – повернулся он опять к Новотной.
«Есть один мальчишка, – ответила та. – Я его в Рыхнов[26] на учение отдала. Господь Бог наделил его способностями, учится он играючи и так в церкви поет, что прямо заслушаешься. Я никаких денег не пожалею, чтобы он священником стал!»
«А если он не захочет им стать?» – спросил господин.
«Захочет, сударь, обязательно захочет. Иржи у меня мальчик послушный», – отвечала тетушка Новотная.
А я, пока они говорили, все смотрела на эту трубочку и думала – как же он в нее глядит-то? И он, словно бы угадав мои мысли, вдруг повернулся ко мне и спросил: «Тебе, верно, хочется знать, далеко ли в эту подзорную трубу видно?»
Я покраснела и потупилась от смущения, а Новотная возьми да и скажи:
«Мадлена думала, что это флейта, а вы – музыкант. Ну, я уж ей растолковала, кто вы такой».
«А ты знаешь, кто я?» – засмеялся господин.
«Не то чтобы я знала, как вас зовут, но знаю, что вы в свою трубку присматриваете за людьми, которые строят крепость. Правильно?»
Господин даже за бока от хохота схватился.
«Что ж, тетушка, – говорит, – угадала. А ты, – повернулся он опять ко мне, – можешь, если хочешь, в эту подзорную трубу посмотреть».
Тут уж он смеяться перестал и сам трубку мне к глазу приложил. И я, милые вы мои, такие чудеса увидала! Жителям Яромержа прямо в окна заглядывала, примечала, кто что делает, да так, будто совсем рядом стояла. Даже людей, что в полях работали, рассмотрела! Я и тетушке Новотной трубу дать хотела, да она отказалась:
«Стара я уже в игрушки играть!»
«Но это не для игры, тетушка, а для дела нужно!» – возразил господин.
«Может, оно и так, да мне это ни к чему», – ответила вдова и так в волшебное стекло и не глянула. А я вдруг подумала, что смогу рассмотреть в трубу императора Иосифа, и начала водить ею из стороны в сторону, и даже сказала господину, раз уж он был такой добрый, кого хотела бы увидеть.
«Тебе так важно посмотреть на императора? Ты что же, любишь его?» – спросил господин.
«Да как же его не любить? – отвечала я. – Все знают, какой он добрый и приветливый. Мы каждый день за него молимся, хотим, чтобы Господь даровал ему долгие годы царствования – ему и его матери-императрице!»
Господин вроде как улыбнулся и сказал:
«Так, может, ты и поговорить бы с ним хотела?»
«Боже сохрани, я бы от страха не знала, куда глаза девать!» – ответила я.
«Да ведь меня же ты не боишься, а император такой же человек, как я!»
«Ну нет, он совсем не такой, сударь, – вмешалась тетушка Новотная. – Император – это император, по-другому и не скажешь. Я слыхала, что того, кто на него смотрит, то в жар, то в холод бросает. Наш советник с ним два раза говорил, вот он это и сказывал».
«У вашего советника совесть, видать, нечиста, потому он и не может никому в глаза смотреть», – сказал господин и написал что-то на листке бумаги.
Листок этот он протянул вдове Новотной, прибавив, чтобы она шла тотчас же в цейхгауз в Плесе, – ей там, дескать, заплатят за все ее одеяла. А мне он дал серебряный талер, сказав:
«Возьми эту монету на память об императоре Иосифе и его матушке. Молись за него, молитва чистого сердца мила Богу. А как вернетесь вы обе домой, то расскажите всем, что говорили с самим императором Иосифом!»
Вымолвил это – и сразу ушел.
А мы упали на колени и от страха и радости точно онемели. Потом тетушка принялась меня бранить, что я столько лишнего наболтала, будто это я, а не она тараторила без умолку. Но разве могли мы подумать, что перед нами сам император?! Утешало нас только то, что мы его не прогневали, раз он мне талер подарил. В цейхгаузе Новотной дали тройную цену против той, на какую она рассчитывала. Домой мы летели как на крыльях, и рассказам потом не было конца, и все нам страшно завидовали. В талере просверлили дырочку, и с тех пор я ношу его на шее. Уж сколько я всего натерпелась, но его не продала и не разменяла. Жаль, ах, до чего жаль, что лежит уже этот добрый господин в сырой земле! – вздохнув, закончила бабушка свою историю.
– Еще бы не жаль! – подтвердили остальные. Дети, впервые услышавшие приключения талера, принялись рассматривать его со всех сторон; он тотчас сделался знаменит. Ну а бабушка еще больше возвысилась в их глазах – ведь она говорила с самим императором Иосифом!
Воскресный вечер закладывал начало очередной рабочей недели. На мельницу съезжались помольщики, грохотали в обычном своем ритме жернова, старший работник опытным глазом следил за порядком, молодой его помощник, напевая, носился вверх-вниз, от одного постава[27] к другому, а пан отец стоял перед своей мельницей, широко улыбаясь работникам и помольщикам, что приносили ему доход, и угощал их понюшками табаку.
В летнюю пору пани мама и Манчинка провожали бабушку до самого трактира. Если оттуда доносилась музыка, они какое-то время стояли у забора, глядя на танцоров и болтая с несколькими кумушками, которые непременно к ним подходили. Внутрь попасть было невозможно, людей туда набивалось – не протолкнуться. Даже Кристла, неся пиво в сад, где сидели господа из замка, должна была поднимать огромные кружки над головой, чтобы их у нее не выбили.
– Вы только гляньте на них, – говорила пани мама, кивая в сторону сада, где господа пытались подольше удержать возле себя Кристлу. – Да уж, другой такой девушки вам не сыскать, но не воображайте, будто Бог создал ее для того, чтобы вы ей жизнь испортили!
– Не волнуйтесь, пани мама, – ответила бабушка, – Кристла не даст себя заморочить и сумеет дать им отпор.
Похоже, бабушка была права. Один из этих франтов, от которого за милю разило духами, как раз шепнул что-то девушке на ухо. Та засмеялась и сказала как отрезала:
– Не куплю я ваш товар, сударь, можете не трудиться!
Потом вбежала в зал, весело вложила свою ручку в мозолистую руку рослого парня и позволила ему себя обнять и закружить в танце, не обращая внимания на раздававшиеся со всех сторон просьбы принести еще пива.
– Вот кто ей милее всех замков с их богатством, – улыбнулась бабушка, пожелала пани маме доброй ночи и отправилась с внуками домой.
Раз в две-три недели, в какой-нибудь погожий день, бабушка объявляла: «Нынче мы идем навестить лесника!» Дети прыгали от радости и с нетерпением ожидали того момента, когда бабушка, прихватив свое веретено, тронется с ними в путь. За плотиной дорога поднималась вверх по крутому склону к мосту, а за ним тополиная аллея вела прямиком к владениям ризенбургских господ. Но бабушка предпочитала идти по речному берегу, в сторону лесопильни. Над лесопильней вздымался голый холм, на котором не росло ничего, кроме коровяка: его желтые цветы всегда казались Барунке желанной добычей. За лесопильней речная долина все более сужалась, и воды Упы стремительно неслись вперед, перекатываясь через многочисленные валуны. По берегам высились ели и пихты, затенявшие своими лапами почти всю долину.
Бабушка и ее внучата все шагали себе да шагали и наконец добрались до замшелых развалин Ризенбургского замка, что виднелись среди деревьев.
Неподалеку от замка, прямо над подземельем, ходы которого якобы протянулись на добрых три мили (проверять это никто не хотел, потому что под землей сыро, а воздух спертый), стояла беседка с тремя высокими стрельчатыми окнами. Когда господа охотились, здесь устраивался пикник. К этой-то беседке, ловко карабкаясь по крутому склону, и устремились ребятишки. Бедная бабушка, конечно, не могла поспеть за ними, но тоже взбиралась наверх, хватаясь обеими руками за ветки.
– Экие вы у меня шустрые, дайте хоть дух перевести, – проворчала старушка, оказавшись наконец на вершине.
Но дети взяли ее под руки и повели в беседку, где царила приятная прохлада и откуда открывался прекрасный вид, и усадили там на скамью. Справа от беседки были развалины замка, а чуть пониже располагалась небольшая полукруглая долина, окаймленная елями. На краю долины стояла церковка. Спокойствие этих мест нарушали лишь пение птиц и шум воды.
Ян вспомнил про силача Цтибора, местного пастуха; в-о-о-он там, внизу, прямо в той долине встретил его однажды рыцарь Ризенбургский: Цтибор тащил на плечах огромную ель, с корнем вырванную в господском лесу. Отпираться пастух не стал и сразу признался, что дерево было им украдено. Рыцарь не только простил его, но еще и позвал к себе в замок, прибавив, что тот может захватить с собой мешок, – мол, ему дадут столько еды, сколько он сможет унести. Цтибор, не растерявшись, попросил у жены самый большой пододеяльник, отправился с ним в замок и действительно приволок оттуда целую гору гороха и несколько копченых окороков. Сильный и простосердечный Цтибор полюбился пану Ризенбургскому, и потому, когда король объявил, что в Праге состоится турнир, он взял великана с собой. В Праге Цтибор одолел одного немецкого рыцаря, считавшегося прежде непобедимым, и за это король тоже сделал его рыцарем.
Детям очень нравилась эта история. С тех пор как они впервые услышали ее от старого пастуха, они стали совсем по-другому смотреть и на замок, и на долину.
– Бабушка, а эта маленькая церковь – она где стоит? – спросил Вилим.
– Деревня называется Боушин. Если будем все здоровы, то как-нибудь сходим туда на богомолье, – ответила бабушка.
– А что такого в этом Боушине случилось? – Аделка была очень любопытна, и слушать бабушкины рассказы ей никогда не надоедало.
– Чудо там случилось. Неужто забыли, как Ворша об этом говорила?
– Забыли, забыли! Расскажите, пожалуйста! – принялись упрашивать ее дети.
– Тогда сядьте на скамью и сидите смирно, да не высовывайтесь из окон, не то упадете и переломаете себе шеи!
За этим холмом и этими лесами лежат деревушки Турынь, Литоборж, Слатина, Мечон и Боушин; в давние времена все они принадлежали одному рыцарю, которого звали Турыньский, а жил он в Турыни, в своем замке. У него были жена и дочка – красивая девочка, но, к горю родителей, глухая и немая.
И вот однажды шла она по замку и вдруг надумала взглянуть на ягнят в Боушине – выросли они или нет с тех пор, как она последний раз их видела… А надо вам сказать, что тогда там еще не было ни церкви, ни даже самой деревни, а стоял только домик, где жили слуги Турыньского рыцаря, что пасли его стада. Вокруг же простирались густые леса, полные диких зверей.
Девочка много раз бывала в том домике, но всегда с отцом; бедняжка думала, что дотуда рукой подать. И вот она все шла да шла куда глаза глядят, и ей мнилось, что идет она правильно, – ведь она была еще совсем неразумная, прямо как вы. Но белый домик все не показывался, и скоро ей стало жутко; малышка подумала, что отец и мать рассердятся на нее за то, что она без спросу ушла из замка, и повернула обратно. Но когда человек обуян страхом, он легко может растеряться; в особенности такая маленькая девочка. Бедняжка сбилась с пути и не знала уже, в какой стороне замок, а в какой – домик пастухов. Она забралась в самую лесную глушь, где не то что тропинки – свету белого было не видать. И поняла наконец, что заблудилась.
Только представьте, каково ей пришлось! Может, вы бы меньше перепугались, потому что, в отличие от нее, и говорить, и слышать можете. Она металась туда-сюда и совсем заплутала. Вскоре девочка пить-есть захотела и ноги у нее заболели, но все это было не так страшно, как приближавшаяся ночь, дикие звери и боязнь родительского гнева. Перепуганная, вся в слезах, она очутилась наконец возле лесного источника; упав на колени, она утолила жажду, посмотрела кругом и заметила две тропинки. Но малышка не знала, какую выбрать, а блуждание по чаще научило ее, что не каждая дорожка ведет к дому. И тут она вспомнила, что ее мать, когда чего-то опасается, всегда идет в светлицу и там молится; и девочка опять опустилась на колени и принялась просить Бога вывести ее из леса.
Внезапно у нее загудело в ушах, однако она не понимала, что это такое – слышать, и потому перепугалась пуще прежнего: зарыдала и задрожала; она уже хотела бежать прочь, но тут увидела, что из леса трусит к ней по тропинке белая овечка, а за ней другая… и третья… и четвертая, пятая, шестая… и вот уже у источника собралось целое стадо. У всех овец висели на шее колокольчики, и девочка слышала, как они звенели! Да это же отцовские овцы! А вот и белая пастушья собака, а за ней – овчар Барта! Девочка крикнула: «Барта!» – и кинулась к нему. Барта очень обрадовался, что барышня и говорит, и слышит; он подхватил ее на руки и поспешил к своему домику, который оказался совсем рядом. Там была пани Турыньская, убитая горем: ведь родители не знали, куда подевалась их дочурка и что с нею сталось. Они послали в лес своих людей, да и сам рыцарь Турыньский тоже разыскивал девочку, пока его жена томилась в ожидании в белом домике.
Вообразите радость матери при виде Барты, который нес на руках малышку, причем не только живую и невредимую, но еще и исцелившуюся! Когда вернулся отец и дочка все рассказала, родители решили возвести у источника церковь – как благодарность Господу. Так они и сделали. Та церковка, что отсюда видна, – это она и есть, а родник возле нее – тот самый, у которого девочка молилась и из которого пила. В этих местах бедняжка и блуждала. Но девочка, конечно, уже давным-давно умерла, как и господа Турыньские, и их пастух Барта; ну а сам Турыньский замок лежит нынче в развалинах.
– А овцы и пастушья собака? – уточнил Вилим.
– Ну, собака сдохла, те овцы тоже, но потом подросли новые, и у них опять народились ягнята. Так уж, детки, заведено на свете – одно уходит, другое приходит.
Дети обернулись в сторону долины, представляя себе в мыслях конного рыцаря и блуждающую по лесу девочку… И вдруг – ба! – из-за деревьев появилась всадница на прекрасной лошади и поскакала по долине; следом за ней поспешал грум. На всаднице была темная амазонка; длинная коричневая юбка прикрывала стремена, а на кудрях цвета воронова крыла красовалась черная шляпка, обвитая зеленой вуалью.
– Бабушка, бабушка, смотрите, рыцарша! – закричали дети.
– Да ну, откуда тут взяться рыцарше? – ответила бабушка, тоже глянув в окошко. – Это же пани княгиня!
Ребятам стало досадно, что они ошиблись, но спустя мгновение они уже кричали хором:
– Пани княгиня едет сюда, прямо к нам!
– Не может быть, лошади на такую кручу не забраться, – отмахнулась бабушка.
– Да это же Орланд, а он карабкается, как кошка! Сами посмотрите! – объяснил Ян.
– Не хочу я смотреть! Ну что за причуды у господ бывают, просто диву даюсь! – говорила бабушка, удерживая прыгавших у окон детей.
Совсем скоро княгиня была уже наверху. Легко соскочив с седла, она перекинула шлейф амазонки через руку и вошла в беседку.
Бабушка вежливо поднялась ей навстречу.
– Это семейство Прошековых? – спросила княгиня, оглядев детишек.
– Да, милостивая пани, так и есть, – ответила бабушка.
– А ты, верно, их бабушка?
– Да, милостивая пани, я мать их матери.
– Тебе есть чему радоваться, у всех твоих внуков здоровый вид. Ну что, дети, слушаетесь вы свою бабушку? – обратилась княгиня к детям, которые глаз с нее не спускали.
Они потупились и прошептали:
– Слушаемся.
– Всякое случается, но тут уж ничего не поделаешь, мы и сами не лучше были, – ответила старушка.
Княгиня улыбнулась; заметив стоявшую на скамье корзиночку с земляникой, она поинтересовалась, где дети ее собирали. Бабушка тотчас сказала Барунке:
– Ну-ка, девонька, угости пани княгиню. Ягоды свежие, дети их по дороге сюда насобирали. Может, они и вашей милости по вкусу придутся. В молодости я и сама землянику любила, но с тех пор, как умер мой малыш, ни одной ягодки больше не съела.
– Отчего же? – спросила княгиня, беря у Барунки корзиночку с земляникой.
– Так уж у нас заведено, милостивая пани: если ребеночек умирает, то мать его до самого Иванова дня не смеет ягоды есть – ни черешню, ни землянику. Говорят, Дева Мария ходит по небу и оделяет этими ягодами умерших деточек. Если же какая из матерей не удержится и хотя бы одну ягодку возьмет, то ее ребеночку Богородица скажет: «А тебе, малютка, ягодок не достанется, потому что твоя мать их съела». Вот матери и отказываются от фруктов. Ну а та, что до Иванова дня без них вытерпела, и дальше терпеть может.
Княгиня как раз подносила ко рту ягоду – спелую, такую же яркую, как ее губы, – но после бабушкиных заключительных слов вернула ее в корзиночку, сказав при этом:
– Нет, я не буду их есть, иначе вам, детки, нечем будет в пути лакомиться!
– Ешьте, милостивая пани, ешьте, и корзинку можете домой взять, мы еще насобираем! – воскликнула Барунка, отказываясь принимать протянутые ей княгиней ягоды.
– Что ж, дети, спасибо вам за подарок! – И княгиня улыбнулась простодушной девочке. – А свою корзиночку вы получите завтра, когда придете ко мне в замок и приведете с собой вашу бабушку! Договорились?
– Да! Да! Мы придем!
Дети, осмелев, ответили княгине так, как отвечали всегда пани маме, когда та приглашала их на мельницу.
Бабушка хотела было что-то возразить, но разговор уже закончился: княгиня, легонько поклонившись старушке и опять улыбнувшись детям, вышла из беседки. Отдав корзиночку с земляникой своему груму, она вскочила на лошадь и исчезла среди деревьев, подобно чудесному видению.
– Ох, бабушка, до чего же я в замок хочу! Батюшка говорил, что там очень красивые картины! – сказала Барунка.
– А еще там есть попугай, и он умеет говорить. То-то вы, бабушка, удивитесь! – захлопал в ладоши Ян.
Маленькая Аделка оглядела себя и сказала:
– Только мне другое платье надо, правда, бабушка?
– О господи, а я ведь даже и не заметила, что ты вся извозилась! Где же тебя так угораздило, красавица моя? – всплеснула руками старушка при виде перепачканной внучки.
– Я не виновата, это Ян меня толкнул, и я упала прямо в землянику, – оправдывалась малышка.
– Вы двое вечно ссоритесь! Что о вас княгиня подумает? Назовет бесенятами и будет права. Ну а теперь мы пойдем к леснику. Только если вы, ребятки, станете безобразничать, я вас больше никуда не возьму! – пригрозила внукам бабушка.
– Нет, бабушка, мы будем хорошими! – обещали мальчики.
– Что ж, поглядим! – И бабушка зашагала с внуками к дому лесника.
Вскоре между деревьями показался белый домик. Перед его фасадом зеленел огороженный забором лужок, осененный несколькими липами и каштанами; под ними стояли врытые в землю лавки и столики. По траве расхаживали павлины (о которых бабушка всегда говорила, что у них ангельское оперение, дьявольский крик и воровской шаг) и пестрые цесарки с красными глазами; неподалеку, быстро шевеля ушами и пугливо вздрагивая, сидели белые кролики. Прелестная серна в красном ошейнике лежала на крыльце, рядом с которым бродили собаки. Стоило появиться детям, как собаки радостно залаяли и принялись описывать вокруг них круги и прыгать, едва не сбивая гостей с ног. Серна тоже, услышав голос Аделки, подошла и скосила на нее свой синий глаз, как бы говоря: «Ах, это ты, девочка, что приносит мне разные лакомства? Ну здравствуй!» Аделка сразу поняла, что от нее требуется, и быстро достала из кармана и подала серне кусочек булки; та взяла его и долго еще потом не отходила от девочки.
– Чего это вы разгавкались, а?! – раздался громкий голос, и из дома вышел лесник в зеленой куртке и в маленькой круглой шапочке. – Так у нас тут, оказывается, дорогие гости! Добро пожаловать! – воскликнул он, увидев бабушку. – Проходите, проходите. Гектор, Диана, Амина, молчать! Слова сказать не даете! – сделал он внушение собакам.
Бабушка вошла в дом, над порогом которого красовались огромные оленьи рога. В прихожей на стенах висело несколько ружей – к счастью, довольно высоко, так что дети дотянуться до них не могли. Бабушка очень боялась ружей, даже незаряженных, а когда пан лесник смеялся над ней, говорила:
– Кто знает, что может случиться, нечистый никогда не дремлет.
– Это верно, – отвечал лесник, – коли Бог захочет, и мотыга выстрелит.
Бабушка прощала леснику насмешки, но не терпела, когда он произносил имя Господа всуе или чертыхался, – тогда она сразу зажимала себе уши со словами: «Ну что за грубые речи вы ведете! После такого надо святой водой себя окроплять!»
Пан лесник бабушку очень любил и старался при ней черта не поминать, хотя и жаловался, что он сам к нему на язык прыгает.
– А где же хозяйка ваша? – спросила бабушка, зайдя в комнату и никого там не увидев.
– Садитесь, пожалуйста, я ее сейчас позову, она у меня, точно квочка, вечно с цыплятами возится, – ответил лесник и пошел искать жену.
Мальчики замерли у шкафа, за стеклянными дверцами которого поблескивали ружья и охотничьи ножи, а девочки принялись играть с серной, вбежавшей вслед за ними в дом; бабушка же, быстро оглядев всю эту чисто прибранную светлицу, проговорила:
– Да уж, в какой день ни придешь, в будни ли, в праздник, а здесь всегда все сияет.
Потом она заметила готовую пряжу, уже размеченную для тканья, и стала ее рассматривать.
Тут распахнулась дверь и вошла молодая женщина в опрятном домашнем платье и белом чепчике; на руках у нее сидела маленькая русоволосая девочка. Хозяйка сердечно поздоровалась с гостями, и по ее открытому приветливому лицу было видно, что она им рада.
– Я ходила полотно вымачивать, – объяснила молодая женщина свое отсутствие. – Думаю, порадует оно меня в этом году – будет белее лебедя.
– Сразу видно прилежную хозяюшку, – сказала бабушка. – Одно полотнище белится, а на другое уже пряжа для ткача припасена. Гладкое оно выйдет, что твой пергамент. Только бы ткач постарался да вас вокруг пальца не обвел. Довольны вы им?
– Сами знаете, дорогая бабушка, ткачи – они все обманщики, – ответила лесничиха.
– Ну, вас, женщин, никакому ткачу не провести, – рассмеялся хозяин дома. – У вас же все до последней нитки учтено! Сядьте, прошу вас, не стойте! – обратился он к бабушке, которая никак не могла оторваться от пряжи.
– Успею еще насидеться, – отозвалась старушка, беря за ручку маленькую Анинку, осторожности ради поставленную матерью возле лавки: девочка только училась ходить.
Следом за хозяйкой в комнате объявились двое загорелых мальчиков: один светленький, в мать, другой темноволосый – в отца. Они весело бежали за матерью до самой двери, но, когда хозяйка заговорила с бабушкой, застеснялись и растерянно спрятались за материнской юбкой, не зная, что и как сказать другим детям.
– Ну что же вы, сорванцы, – обратился к ним отец, – разве хорошо укрываться за маминой спиной, когда у нас гости? Давайте-ка поздоровайтесь с бабушкой!
Братья послушно подошли к бабушке и протянули ей руки, в которые она положила по яблоку.
– Вот вам, – сказала она, – берите, играйте и больше так не конфузьтесь; не пристало мальчикам держаться за материнскую юбку.
Мальчишки потупились и глядели теперь только на яблоки.
– А сейчас марш отсюда, – велел им отец, – и покажите гостям филина да бросьте ему сойку, что я сегодня подстрелил; и пускай ребята посмотрят на щенков и фазанят. Только не распугайте мне птиц, не то я вас!..
Но дети уже его не слушали: после слов «марш отсюда» они мгновенно выскочили наружу.
– До чего же шустрые! – усмехнулся лесник, и видно было, что ему это по душе.
– Дети есть дети, молодая кровь, – сказала бабушка.
– Уж больно они озорничают, – вздохнула хозяйка. – Верите ли, бабушка, целый день у меня сердце не на месте: то они охотничьи ловушки проверяют, то по деревьям карабкаются, то кувыркаются и штаны рвут – никакого сладу с ними нет. Зато девочка у меня, слава Богу, спокойная.
– Что ж вы хотите, кумушка, дочка по матери узнается, а сын по отцу, – промолвила бабушка.
Молодая женщина с улыбкой передала дочку мужу, чтобы тот с ней немного понянчился.
– Пойду на стол нам что-нибудь соберу, – пояснила она.
– Хорошая у меня жена, грех жаловаться, – сказал лесник, когда она вышла из комнаты. – Вот только о сыновьях больно печется; ну что это за мальчишки, если они тихони?
– Все хорошо в меру, куманек. Дай им волю, так они, пожалуй, на головах ходить станут, – возразила бабушка, которая, впрочем, не всегда поступала сообразно своим словам.
Вскоре вернулась хозяйка, неся щедрое угощение. На дубовом столе, застеленном белой скатертью, появились расписные фаянсовые тарелки, ножи с роговыми черенками, земляника, яичный пудинг, сливки, хлеб, мед, сливочное масло и пиво.
Лесничиха забрала у бабушки веретено со словами:
– Оставьте работу, бабушка, и садитесь к столу. Отрежьте себе хлеба да маслом его намажьте, я его только нынче утром взбивала. И пиво совсем свежее. Может, пудинг не особо удался, я его на глазок готовила, но вдруг понравится? Ягоды, я знаю, вы не едите, но дети их любят, особенно со сливками, – потчевала хозяйка гостей, ловко нарезая хлеб, намазывая его маслом и поливая медом.
И вдруг бабушка, вспомнив о чем-то, хлопнула себя по лбу:
– Память у меня совсем дырявая стала! Чуть не забыла рассказать, что мы в беседке с пани княгиней разговаривали!
– Ничего удивительного, дети своим криком любого заморочат! – успокоила ее лесничиха.
А лесник тут же спросил, о чем был разговор.
– Погодите, бабушка, не рассказывайте пока ничего, я только детей успокою, пускай посидят смирно, – попросила хозяйка.
Дети облазили уже всю усадьбу – должны же были хозяйские сыновья Франек и Бертик показать ее своим гостям. А сейчас ребята стояли перед домом, и собачка Амина демонстрировала им свое умение прыгать через палку и приносить в зубах нарочно заброшенные далеко в траву вещицы. Когда появившаяся на пороге мать позвала всех полдничать, ребята не заставили себя упрашивать и кинулись к столикам во дворе.
– Садитесь-ка сюда под деревья и постарайтесь не очень пачкаться! – говорила лесничиха, раскладывая еду. Дети расселись; собаки, не сводившие с них глаз, пристроились рядом.
Когда хозяйка вернулась в комнату, она попросила бабушку рассказать о княгине, и бабушка слово в слово передала разговор, что произошел в беседке.
– Я всегда твержу, что у нее доброе сердце, – сказала лесничиха. – Она часто у нас бывает и непременно осведомляется о детях и целует малютку Анушку в лобик. Не может быть плохим тот, кто любит детей. А вот прислуга вечно на нее наговаривает.
– Угодишь бесу – наградит адом, – отозвалась бабушка.
– Так оно и есть, – кивнул лесник. – Это правильная поговорка. По-моему, лучшей госпожи и пожелать нельзя. А эти сплетники, что вокруг нее вертятся, только лгут ей да надоедают. Они же ни на что не годны, не живут, а небо коптят. Оглянешься этак вот кругом, дорогая бабушка, да и подумаешь: чтоб их всех черт… гм-гм! – громом разразило! Злости не хватает, когда понимаешь, что какой-то бездельник, который ничего не умеет, кроме как куклой на запятках кареты торчать или в покоях господских прохлаждаться, получает столько же денег, сколько я; да и ценят его больше, чем меня, а ведь я должен и в дождь, и в слякоть, и в снег бродить по лесам, днем и ночью браниться с браконьерами и вдобавок за все быть в ответе и обо всем заботиться. Я, конечно, не жалуюсь и вообще всем доволен, но когда приходит сюда этакий задавака да нос передо мной задирает, я готов его!.. Ну да ладно, чего зазря злиться.
И пан лесник схватил стакан и сердито его опустошил.
– А княгиня знает о том, что здесь творится? Почему никто из обиженных не пожалуется ей на несправедливость? – спросила бабушка.
– Да кто ж на себя такую смелость возьмет? Я вот сколько раз с ней толковал и всегда думал: молчи, Франек, тебе же хуже будет. Да и с чего бы ей мне верить – она спросит тех, кто повыше да к ней поближе, и тогда пиши пропало. Эти, что в замке, все заодно, рука руку моет. А ведь я всего несколько дней назад с ее милостью разговаривал. Она гуляла по лесу с иностранным князем, что у нее нынче гостит. Они увидали где-то Викторку и расспрашивали меня про нее; княгиня ее испугалась.
– И что же вы ей сказали? – полюбопытствовала бабушка.
– А что я мог сказать? Что она не в своем уме, но никому не вредит.
– А княгиня что на это?
– Села на траву, князь сел у ее ног, и мне велели присесть рядом и рассказать подробнее о безумной Викторке и о том, что с ней приключилось.
– А ты и рад был рассказать, да? – улыбнулась лесничиха.
– Конечно рад, женушка; ты же знаешь, я всегда готов угодить прекрасной даме. А наша княгиня, хотя уже и не молода, все-таки очень собой хороша. Короче говоря, пришлось мне об этой умалишенной рассказывать.
– Ну и хитрец вы, куманек; я уж почти два года здесь, а вы все только обещаете мне этот рассказ. Так я и не знаю в точности, что с Викторкой приключилось, разве что обрывки какие-то слышала. Я, конечно, не прекрасная дама, приказывать вам не могу, и потому, видно, никогда не узнать мне этой истории.
– Ох, бабушка, да вы мне милее самой распрекрасной раскрасавицы, и если вам угодно послушать, то я расскажу вам все хоть бы и прямо сейчас.
– Да уж, умеет куманек мягко стелить, ничего не скажешь, – улыбнулась бабушка. – Что ж, если хозяюшка возражать не станет, то я ловлю вас на слове. Старый что малый, а дети, сами знаете, сказки любят.
– Ну я, правда, еще не старая, но послушаю с удовольствием. Так что, муженек, рассказывай, это у тебя хорошо получается, – ответила лесничиха.
– Мамочка, дай нам, пожалуйста, еще хлеба, у нас уже ни кусочка не осталось, – попросил возникший в дверях Бертик.
– Не может такого быть! Да куда же ребята его девают? – удивилась бабушка.
– Половину съели сами, половину отдали собакам, серне и белкам; у нас по-другому не бывает. Ох и мученье мне с ними! – вздохнула хозяйка, отрезая ломти хлеба.
Пока она во дворе опять оделяла едой детей и поручала им нянчить малышку, лесник набивал свою трубку.
– Вот и у моего покойника, царство ему небесное, такая привычка была: прежде чем что-то рассказать, обязательно трубку приготовить, – сказала бабушка, и радостное воспоминание зажгло огонек в ее глазах.
– Да уж, мужчины все точно сговорились, у каждого есть эта дурная привычка, – отозвалась как раз вернувшаяся в дом лесничиха.
– А разве она тебе не по нраву? Ты же мне сама из города табак приносишь, – удивленно глянул на нее муж, закуривая трубку.
– Что мне остается-то? Если хочешь человеку угодить, приходится уступать. Начинай уже рассказывать, – распорядилась хозяйка, усаживаясь с веретеном рядом с бабушкой.
– Я готов, так что слушайте! – И лесник пустил в потолок колечко дыма, положил нога на ногу, устроился поудобнее на стуле и повел рассказ о Викторке.
Викторка – крестьянская дочь из Жернова. Родители ее давно умерли, но брат и сестра до сих пор живы. Пятнадцать лет назад Викторка была девица на загляденье; во всей округе не находилось ей равных. Проворная, как серна, работящая, как пчелка, – лучшей жены и представить нельзя. Вдобавок и приданое за ней сулили отменное – такая в девках точно не засидится. Коротко говоря, молва о Викторке шла повсюду и от сватов отбою не было. Батюшке с матушкой многие парни нравились, попадались среди них и зажиточные хозяева, так что у дочки дом был бы, что называется, полная чаша, но она ни о чем таком и слышать не хотела: только тот ей мог приглянуться, кто ловко танцевал, да еще и под музыку.
И вот наконец отцу надоело, что Викторка всем женихам с порога отказывает, и он насел на нее и потребовал, чтобы она кого-нибудь выбрала, а иначе, мол, он сам за нее решит и насильно замуж отдаст. Тут девушка расплакалась и принялась просить, чтобы не гнали ее из родного дома, говоря, что время еще есть, что ей всего двадцать лет, что она еще и пожить-то толком не успела, а так неизвестно, кому она достанется и что ее после свадьбы ждет. Батюшка души в дочери не чаял и, услышав ее причитания и взглянув на хорошенькое личико, пожалел, сказав про себя: «Время и впрямь пока терпит, найдется еще для тебя достойный жених». Люди, правда, иное толковали; они считали Викторку гордячкой, которая ждет сватов в пышной карете, и вспоминали разные премудрости вроде «Высоко летаешь, да низко садишься», «Долго выбираешь – просчитаешься» и всякие такие прочие.
В то время стоял в деревне егерский полк, и один егерь начал Викторку донимать, ходить за ней неотступно. Она в церковь, он следом, да еще и стоит всю службу рядом – не на алтарь, а на нее глядит. Она на покос, он туда же; словом, куда она, туда и он. Люди говорили, будто он не в своем уме, а Викторка, услышав, как подруги о нем судачат, сказала:
– И чего этот солдат за мной ходит? Еще и молчком, точно упырь какой. Когда он рядом, меня дрожь пробирает, а от его взгляда голова кружится.
Ох уж этот взгляд! Все считали его глаза недобрыми, мало того – говорили даже, будто в темноте они светятся; черные же сросшиеся брови, напоминавшие крылья ворона, были явным признаком человека с дурными помыслами. Некоторые, однако, его жалели, говоря:
– Он не виноват, что таким уродился. А сглазить он может далеко не каждого, и потому не нужно его бояться.
Но женщина, на чьего ребенка взглянул черный егерь, спешила сразу вытереть детское личико белым платком, и все деревенские в любой младенческой хвори винили только этого солдата.
Впрочем, в конце концов сельчане привыкли к сумрачному чужаку, и иные девушки начали даже поговаривать, что не такой уж он и противный, хотя и очень неприветливый. Но большинство все же сходилось во мнении, что вид у него слишком чудной.
– Бог знает, кто он и откуда родом; может, он и не человек вовсе; так и тянет перекреститься и сказать: «С нами Господь, а ты, нечистый, сгинь-пропади!» Ведь он не танцует, не говорит, не поет. Нет уж, лучше держаться от него подальше.
И на егеря перестали обращать внимание. Ну да людям-то легко было от него отвернуться, ведь он не бродил за ними по пятам. А вот жизнь Викторки превратилась в ад.
Она уже и дом без крайней надобности не покидала – лишь бы не видеть этого назойливого преследователя. Ее и музыка больше не радовала – ведь, пока она танцевала, из какого-нибудь угла на нее непременно таращилась пара черных глаз. И на посиделки она с подружками больше не ходила, потому что знала: если не прямо в комнате, то, значит, снаружи под окном неотступно стоит черный егерь, и от этого у нее путалась пряжа и срывался голос. Подружки замечали, что она изменилась, но никто и подумать не мог, что виной всему солдат; его считали дурачком, который тенью бродит за Викторкой, а она ему это позволяет, потому что ей попросту все равно.
Но однажды Викторка сказала подружкам:
– Ох, девчата, вот бы какой жених для меня объявился! Бедный или богатый, красивый или уродливый – не важно, я бы тотчас за него пошла, лишь бы он не из нашей деревни был!
– Да что ты такое говоришь?! Неужто тебе дома так опротивело? Неужто тебе здесь больше не нравится? – удивились девушки.
– Вовсе нет, и в мыслях такого не было. Но не в силах я больше терпеть рядом с собой этого черного егеря. Вы и представить не можете, как этот надоеда мучит и терзает меня. Мне повсюду его глаза мерещатся, так что и не до сна мне, и не до молитв! – со слезами жаловалась подругам Викторка.
– Ах господи, так почему же ты его не отвадишь? Не скажешь, чтобы не ходил за тобой и не досаждал? – всполошились подружки.
– Да разве я не говорила? Нет, не прямо ему… Со своей тенью не поговоришь… Но я передала просьбу через его товарища.
– И что? Не послушался? – спросили девушки.
– Мало того что не послушался, так еще и сказал, что я не смею ему указывать, куда ходить, что он вправе сам выбирать дорогу. И по правде говоря, он же не говорил, что я ему нравлюсь, так разве могу я запретить ему идти за мной?
– Экий невежа! – возмутились подружки. – Много он о себе возомнил! Надо ему как-нибудь отомстить!
– Не надо даже пытаться, он нам не по зубам! – ответили наиболее осторожные из девушек.
– Вот еще! Да что он может нам сделать? Для этого у него должен быть предмет, который мы на теле носили, а никто из нас ему такую вещь не даст; и от него мы ничего не возьмем, – значит, и бояться нечего. И ты, Викторка, не бойся, мы всегда будем рядом и однажды отплатим этому нахалу! – кричали самые смелые подружки.
Но Викторка пугливо оглянулась и вздохнула:
– Помоги мне, Господи, избавиться от такой тяжкой ноши!
Рассказ Викторки не остался в тайне, так что о черном егере скоро проведали во всей округе.
И вот через несколько дней во дворе Викторкиного отца появился некий услужливый человек из соседней деревни. Мужчины беседовали о том о сем, о всяком о разном, пока наконец посетитель не признался, что явился сюда по просьбе своего соседа: тот намерен женить сына, а парню приглянулась Викторка, вот ему и поручили выведать, можно ли засылать к девушке сватов.
– Погодите минутку, пойду спрошу Викторку; она сама решит. Я-то Шиму и его сына Тонду[28] хорошо знаю, хозяйство у них справное, так что я не против, – сказал отец и пошел к Викторке, чтобы с ней посоветоваться.
И Викторка без малейших колебаний ответила:
– Пускай засылают.
Отец удивился такому скорому согласию и спросил, знает ли она Тонду, – а то, мол, обнадежит достойных людей понапрасну, но она подтвердила, что согласна, прибавив, что семейство Шимов ей хорошо знакомо, а Тонда – славный парень.
– Очень ты меня своим решением порадовала, – сказал отец. – Что ж, с Богом! Будем ожидать сватов.
Когда отец отправился сообщать приятное известие гостю, в горницу к Викторке зашла мать, чтобы благословить и пожелать счастья.
– А больше всего мне нравится, что жить вы станете своим домом, так что не придется тебе под свекровью или золовками ходить, – прибавила мать.
– Ах, матушка, да я бы за него вышла, будь там хоть две свекрови! – ответила ей Викторка.
– Что ж, значит, очень вы друг дружку любите, раз ты на такое была согласна.
– Нет, матушка, я бы и другому хорошему парню слово дала, – прошептала Викторка.
– Да что ж ты такое говоришь? Ведь сколько их за тебя сваталось, а ты всем отказывала!
– Тогда еще не бродил следом за мной тот черный егерь со злыми глазами!
– Да что ты все в одну кучу валишь? Егерь какой-то! Пускай себе ходит где хочет, тебе-то что за дело? Не гонит же он тебя из дому!
– Гонит, матушка, еще как гонит, – расплакалась Викторка. – Нет мне из-за него нигде покоя, извелась я, измучилась!
– Так что ж ты мне сразу не сказала? Я пошла бы с тобой к кузнечихе, она в таких делах разбирается. Ладно, что уж теперь; значит, завтра к ней зайдем, – утешила девушку мать.
Назавтра мать с дочерью отправились к старой кузнечихе, которая, по слухам, знала много такого, что другим было неведомо. Если у кого что пропадало, или корова доиться переставала, или сглазил кто, она всегда помогала, всегда подсказывала, как быть. И Викторка кузнечихе сразу все как на духу выложила, ничего не утаила.
– И ты с ним ни разу ни словечком не перемолвилась? – спросила старуха.
– Ни разу.
– И он тебе ни с кем из солдат ничего не передавал? Может, яблоко там или пряник?
– Нет, тетушка, ничего; да и прочие егеря от него подальше держатся, уж больно он спесивый и людей не жалует. О нем все так говорят.
– Упырь, как есть упырь, – уверенно заявила кузнечиха. – Но ты, Викторка, не бойся, я тебе помогу, ничего плохого пока не случилось. Завтра я принесу тебе кое-что, и ты будешь всегда иметь это при себе. А по утрам, как из горницы своей выходить станешь, не забудь прыснуть на себя святой водой и сказать: «Бог со мною, изыди, нечистая сила!» Когда идешь по полю, не оглядывайся, а если солдат этот с тобой заговорит, не отвечай, пускай даже его голос тебе ангельским покажется. Ведь он и голосом околдовать может; а еще можно сразу уши заткнуть. Помни это! Через несколько дней тебе лучше станет, а если нет, ты опять ко мне придешь и мы другое средство попробуем.
Викторка ушла от нее радостная; на сердце у нее сразу полегчало; она надеялась, что сможет жить так же беззаботно, как прежде. На другой день кузнечиха принесла маленький узелок в красной тряпице и сама повесила его девушке на шею, наказав, чтобы та никогда с ним не расставалась и никому его не показывала. Вечером, когда Викторка возвращалась с покоса, она заметила кого-то неподалеку под деревом и сразу почувствовала, как кровь бросилась ей в лицо; но она собралась с силами и, ни разу не оглянувшись в ту сторону, стремглав помчалась домой. На третий день было воскресенье. Мать пекла пироги; отец пошел пригласить пана учителя и нескольких соседей. По всей деревне шептались: «У Микшей нынче сватание».
Днем пришли во двор трое празднично одетых мужчин; у двоих были приколоты к рукавам веточки розмарина. Хозяин встретил их на пороге, а стоявшие на крыльце слуги сказали хором:
– Дай вам Бог много счастья!
– Спасибо на добром слове! – ответил за всех троих сват.
Жених переступил порог последним; за его спиной слышались женские голоса:
– До чего ж хорош этот Тоник, голову держит гордо, что твой олень, и какой красивый розмарин у него на рукаве, где только он такой нашел?
На что мужские голоса ответили:
– Еще бы ему не гордиться да не держать высоко голову, ведь он уводит из деревни первую красавицу, лучшую плясунью, хорошую хозяйку и вдобавок получает за нее хорошее приданое! Вот он и рад!
Так думали в деревне многие – почему, мол, Викторка чужака выбрала, почему не того или этого местного пригожего парня, почему все было в такой спешке и что это вообще за капризы… Короче, велись всякие разговоры, без которых в подобных случаях не обходится.
К вечеру все было улажено. Пан учитель составил свадебный договор, свидетели и родители поставили на нем три крестика вместо своих имен, которые написал потом за них пан учитель, и Викторка обещала Тонде стать через три недели его женой. Назавтра пришли подружки с пожеланиями счастья, а когда Викторка появилась на площади, то все принялись ее поздравлять:
– Всяческого благополучия тебе, невеста!
Но потом молодежь заголосила:
– На кого же ты нас покидаешь, почему уходишь, Викторка? – И девушка прослезилась.
День ото дня Викторка делалась все веселее и за околицу выходила без того страха, что преследовал ее, когда она еще не была невестой и не носила на груди узелок, полученный от кузнечихи. Ей казалось, будто бояться больше нечего, и она благодарила за это Бога и кузнечиху, которая так ей помогла. Но радость ее оказалась недолгой.
Однажды под вечер сидела Викторка со своим женихом в саду. Они говорили о том, как будут вести свое хозяйство, и о свадьбе. И вдруг Викторка умолкла, устремив взгляд на кусты перед собой; руки у нее задрожали.
– Что с тобой? – спросил удивленный жених.
– Посмотри на кусты напротив, ты ничего там не видишь? – прошептала Викторка.
Жених глянул туда и ответил:
– Нет, я ничего не вижу. А ты что там заметила?
– Мне почудилось, будто оттуда смотрит на нас черный егерь! – еще тише прошептала невеста.
– Ладно, хватит, пора положить этому конец! – крикнул Тоник, вскочил и обшарил кусты… но никого там не нашел. – Ну я ему покажу, если он опять на тебя взглянуть посмеет! Надолго меня запомнит! – ярился Тонда.
– Не вздумай затевать с ним ссору, Антонин, очень тебя прошу, знаешь же – солдат есть солдат. Мой отец даже ездил в Красную Гору и говорил там с офицером, думал, может, заберут его от нас. Так офицер ответил, что не смог бы этого сделать, даже если б и захотел, но он вдобавок и не хочет, потому как не видит ничего дурного в том, что парень засматривается на девушку. А еще отец слышал от других солдат, что этот егерь из какого-то знатного семейства, что в армию он подался по собственной воле и что может уйти из нее когда захочет. Так что лучше тебе с ним не связываться, а то как бы хуже не было.
Так сказала жениху Викторка, и тот обещал черного егеря не трогать.
Но с того вечера девушкой опять овладело беспокойство, опять видела она рядом с собой эти страшные глаза, и опять бешено колотилось у нее сердце, хотя и сжимала она доверчиво заветный узелок. И Викторка вновь пошла к кузнечихе.
– Не знаю, может, это Бог меня за что-то наказывает, но не помогает мне оберег, что вы дали. А я ведь вас во всем слушалась! – жаловалась несчастная девушка.
– Ничего, девонька, ничего, я с ним справлюсь, хоть бы он даже сам Антихрист был. Но для этого мне от него две вещицы понадобятся. Пока я их не раздобуду, обходи его стороной и молись своему ангелу-хранителю. Поминай те души, что застряли в чистилище, о них-то никто не молится. Если какую из этих душ выкупишь, она станет просить за тебя Господа!
– То-то и оно, тетушка, что я даже мысли успокоить для молитвы не могу! – рыдала Викторка.
– Вишь ты, как дело-то запущено, почти превозмогла тебя злая сила. Ну ничего, даст Бог, победим мы этого беса!
Викторка, набравшись мужества, горячо и подолгу молилась, а как только отвлекалась мысленно от молитвы, сразу принималась думать о Деве Марии и Христовых муках, чтобы отогнать недобрые силы. Она остерегалась день, два… но на третий пошла все-таки в самую дальнюю часть отцова поля, чтобы набрать там клевера. Работнику она велела забрать ее с покоса совсем скоро, потому что косить клевер – дело легкое. Туда она бежала вприпрыжку, как козочка, так что люди радовались, видя ее, и любовались ею. А обратно ее привез работник – на груде клевера, бледную, с пораненной ногой, перевязанной белым батистовым платком. В дом девушку внесли на руках.
– Матерь Божья Святогорская! – переполошилась мать. – Да что же, доченька, с тобой приключилось?
– Я наступила на шип, он глубоко вонзился мне в ногу, и мне стало дурно. Отнесите меня в светлицу, я лечь хочу! – попросила Викторка.
Ее положили на кровать, и отец сразу отправился к кузнечихе. Та примчалась, да не одна, а, как это водится, с целой толпой разных кумушек. Одна советует мать-и-мачеху прикладывать, другая – марь многолистную, третья – заговор какой-то, четвертая – обкуривать рану, но кузнечиха никого не послушала и обложила ногу картофельным крахмалом. Потом она велела всем выйти – мол, хочет остаться с Викторкой наедине, чтобы помочь ей побыстрее оправиться.
– Ну, девонька, расскажи-ка теперь, что случилось? Очень уж ты перепугалась. И нога у тебя перевязана чьим-то платочком… Я уже его спрятала, а то, пожалуй, сплетни пойдут, – сказала кузнечиха, поудобнее устраивая раненую ногу.
– Куда вы его дели, тетушка? – спросила слабым голосом Викторка.
– Он у тебя под подушкой.
Девушка достала платочек, взглянула на кровавые пятна, на незнакомое имя, на нем вышитое, и из бледной сделалась пунцовой.
– Ох, девонька, не нравишься ты мне, что я о тебе думать должна?
– Думайте, что Господь меня оставил, что проклята я на веки вечные, что нельзя мне уже помочь.
«Неужто жар у нее? Бредит, что ли?» – подумала кузнечиха, пощупав лоб больной и взяв ее за руку. Но рука была ледяная, как и лоб; вот только глаза девушки горели лихорадочным огнем, когда смотрела она на платочек, что крепко сжимала в пальцах.
– Слушайте же, тетушка, – тихо заговорила Викторка, – но никому не передавайте мои слова. Целых два дня я его не видела, ну, вы знаете, о ком я… а сегодня, сегодня с самого утра в ушах у меня звенело: «Иди за клевером, иди за клевером!» Будто кто-то манил меня. Я знала, что это искушение, потому как он часто там бывает, сидит у края поля под деревом, но справиться с этим не смогла и взяла наконец косу, корзину и фартук для травы. По дороге я все думала, что я сама себе враг, однако шепот в ушах все подгонял меня: «Ступай на поле, чего тебе бояться, может, его там и не будет, да и Томеш тебя вот-вот заберет». И так я и дошла до поля. Посмотрела в сторону дерева – и никого не увидела. «Значит, я победила, раз его там нет», – подумалось мне. И я взялась за косу, чтобы приняться за работу. Но тут мне захотелось попытать счастья и найти четырехлистный клевер, потому что я решила: «Если отыщу его, то буду с Антонином счастлива». Ищу, ищу, все глаза проглядела, а четырехлистника нет как нет. Вздумалось мне вдруг взглянуть на пригорок под деревом – и кого же я там увидела? Солдата! Я быстро отвернулась и наступила на терновую ветку, что лежала на дороге. Я не вскрикнула, но от боли все у меня перед глазами поплыло, и я упала на землю. Я как в тумане видела, что кто-то подхватил меня и понес куда-то; потом я очнулась от сильной боли. У ручья стоял на коленях тот егерь, окунал в воду свой белый платок и смачивал мне пораненную ногу. А потом он мне ее перевязал. «Господи, – подумала я, – что же с тобой теперь станется? Как теперь скрыться от этих страшных глаз? Лучше всего будет вовсе не смотреть в них». Мне было ужасно больно, голова у меня кружилась, но я крепко зажмурилась и глаз не открывала. Он положил свою руку мне на лоб, взял мою руку; у меня мороз пробегал по коже, но я молчала. Затем он принялся брызгать мне в лицо холодной водой, приподнял мне голову; что мне оставалось? Пришлось открыть глаза. Ах, тетушка, он взглянул на меня – и глаза его сверкнули, как два солнышка, так что я опять поскорее зажмурилась. Но как это могло мне помочь, если он со мной заговорил?.. Ох, дорогая тетушка, вы были правы, он и голосом способен околдовать! Я, кажется, до сих пор слышу, как он называет меня своим счастьем, своим небесным блаженством. Он сказал, что любит меня!
– Грешные речи, речи искусителя, только бесу, а не человеку такое могло в голову прийти! Бедняжка, зачем же ты ему поверила? – причитала кузнечиха.
– Да как же не поверить, когда он говорил, что любит меня!
– Мало ли что он говорил, болтал, да и все! Заморочить тебя хочет.
– Я ему так и сказала, но он начал Богом и своей бессмертной душой клясться, что полюбил меня с первого взгляда и что не говорил со мной и не признавался в любви только потому, что не хотел связывать мою судьбу со своей. Его, мол, преследует злой рок, и потому он не может быть счастлив. Ох, он еще столько всякого говорил, всего и не упомнишь, и все такое жалостное. Но я ему поверила и сказала, что очень боялась его и что только из страха перед ним стала невестой; а еще сказала, что ношу на груди оберег, и он просил его показать, и я его ему отдала, – закончила Викторка.
– Великий Боже! – воскликнула кузнечиха. – Она отдала ему освященную ладанку, отдала вещь, которая согрета теплом ее тела! Теперь ты в его власти, теперь даже Господь не спасет тебя из его когтей, теперь ты околдована!
– А он сказал, что единственное чудо – это любовь и что верить можно только в нее!
– Да-да, конечно, – любовь! Сказала бы я ему, что такое любовь! Ну да теперь ничего не исправишь; что бы ты ни делала, этот упырь станет сосать твою кровь, пока не высосет всю; он погубит тебя, и твоя душа не обретет после смерти покоя. А ведь ты могла быть так счастлива!
Викторку эти слова очень испугали, но, помолчав, она сказала:
– Что ж, значит, суждено мне идти за ним даже в ад. Мне все равно. А сейчас укройте меня, я замерзла!
Кузнечиха набросила на нее все одеяла, какие нашла, но Викторка продолжала дрожать. И не промолвила больше ни словечка.
Кузнечиха очень любила девушку и, хотя и рассердилась на нее за то, что она выпустила из рук ладанку, все-таки переживала за ее судьбу, полагая теперь, впрочем, свою подопечную совсем пропащей. О том, что поведала ей Викторка, кузнечиха никому не проговорилась.
С того дня Викторка с кровати не поднималась. Молчала, разве что бормотала порой во сне что-то невразумительное, ничего не хотела, внимания ни на кого не обращала… Кузнечиха от нее не отходила и использовала все свое целебное искусство, чтобы помочь несчастной. Но все было напрасно, и родители становились день от дня печальнее, а жених так и совсем затосковал. Кузнечиха покачивала головой, думая про себя: «Нет, это все не само собой творится; как же такое возможно, чтобы ни один из оберегов, которые всем помогали, тут не помог? Это дело рук того егеря, уж я-то знаю!» Подобные мысли обуревали тетушку круглые сутки, а когда однажды ночью она выглянула из окна и заметила в саду под деревом неподвижного, закутанного с ног до головы мужчину, чьи глаза горели в темноте, как угли (так ей, во всяком случае, помстилось), то полностью уверилась в своей догадке.
Так что можете представить ее радость, когда в один прекрасный день Микеш сообщил домашним, что егерский полк получил приказ оставить деревню.
– С меня бы хватило, чтобы этот один ушел, а прочие пускай тут будут. Это даже лучше, чем сто гульденов заполучить. Сам черт его сюда занес. Сдается мне, что Викторка наша так изменилась потому, что он ее приворожил! – сказал отец, и кузнечиха с ним согласилась. Она надеялась, что если уберется из деревни эта нечистая сила, то все пойдет по-прежнему.
Солдаты ушли восвояси. И в ту же ночь Викторке стало так плохо, что кузнечиха хотела уже посылать за священником; но к утру ей полегчало; она крепла день ото дня и скоро уже сама вставала с постели. Кузнечиха была уверена, что выздоровела девушка потому, что нечистый покинул деревню, но ее радовало, когда она слышала, как люди говорили:
– Кузнечиха-то знает свое дело; коли бы не она, не подняться бы уже нашей Викторке!
А поскольку говорили это часто, то она в конце концов и сама поверила, что исцелила больную.
Но радоваться было рано. Хотя Викторка и ходила без посторонней помощи и даже во двор как-то вышла, всем она казалась какой-то другой. Ни с кем не общалась, ни на кого не смотрела, и взгляд у нее был рассеянный. Однако кузнечиха, думая, что дурное уже позади, всех в этом убедила и решила, что опекать девушку, как раньше, больше не надо, тем более что сестра Марженка всегда спала в комнате Викторки.
В первую же ночь после ухода тетушки Марженка села к сестре на кровать и ласковым голосом – добрая душа! – спросила, почему она такая странная и что ее тревожит. Викторка взглянула на нее и ничего не ответила.
– Слушай, Викторка, я хочу тебе кое-что рассказать, да боюсь, ты рассердишься.
Викторка покачала головой:
– Говори, Марженка.
– В тот вечер, прежде чем солдаты ушли… – начала Марженка, но Викторка, приподнявшись, схватила ее за руку и спросила торопливо:
– Солдаты ушли? А куда?
– Почему и куда – не знаю.
– Слава Богу! – вздохнула Викторка и опять откинулась на подушки.
– Погоди, Викторка, и обещай на меня не сердиться; я знаю, что ты того черного егеря не выносила и будешь злиться, что я с ним говорила.
– Ты с ним говорила? – едва не подскочила Викторка.
– Он так упрашивал, как мне было ему отказать? Но я ни разочка на него не взглянула, очень уж он страшный. Часто возле нашего дома бродил, да я от него убегала, однако же он все-таки застиг меня в саду. Пробовал дать мне какие-то корешки – дескать, если их заварить и дать тебе выпить, то ты поправишься; но я сказала, что ничего у него не возьму, я боялась, что он передаст тебе траву амарант для приворота. И я этак все отказывалась да отказывалась, и тогда он говорит: «Скажи Викторке, что я ухожу, но никогда не забуду о своем обещании; и она пусть тоже не забывает, что мы поклялись встретиться!» Я сказала, что передам тебе его слова, и вот – передаю. Можешь больше не бояться, он уже не придет и не будет тебя донимать, – закончила Марженка.
– Хорошо, Марженка, очень хорошо ты сделала, что сказала мне это. А теперь ступай спать!
И Викторка погладила ее круглое плечико. Сестра поправила Викторке подушки, пожелала ей доброй ночи и легла.
Проснувшись утром, Марженка увидела, что кровать Викторки пуста. Она подумала, что та прядет в горнице или вышла во двор, но Викторка как сквозь землю провалилась. Удивленные родители послали к кузнечихе – спросить, не у нее ли дочка; однако и там Викторки не было. «Куда же она подевалась?» – недоумевали домашние, заглядывая в каждый угол. Отправили человека в соседнюю деревню к жениху. Наконец, когда уже пришел встревоженный Антонин, который свою невесту со вчерашнего дня не видел, и когда стало понятно, что нигде ее нет, кузнечиха решилась сказать правду:
– Думаю, она убежала за тем солдатом.
– Быть такого не может! – вскричал жених.
– Вы ошибаетесь, – вторила ему родня Викторки. – Она же его на дух не переносила, с чего бы ей бежать за ним?!
– И все-таки я права, – заявила кузнечиха и передала то, что услышала от Викторки. Тут и Марженка рассказала о вчерашнем разговоре с сестрой; и вот, сопоставив одно с другим, все ясно поняли, что Викторка отправилась искать солдата, потому как не могла справиться с дьявольской силой, которая ею овладела.
– Ее нам судить не за что, Викторка ни в чем не виновата, жаль только, что она не открылась мне раньше, когда я могла еще ее спасти. А теперь поздно, она в его власти и будет ходить за ним столько, сколько он пожелает. И если даже вы сумеете вернуть ее домой, она все равно побежит искать его! – заключила кузнечиха.
– Будь что будет, – решил отец. – Я пойду за ней и попробую уговорить. Она всегда была послушной дочерью.
– Я с вами, батюшка! – воскликнул Тоник, который от творившегося вокруг был в полном замешательстве.
– Ты останешься дома! – сурово приказал старик. – Человек в гневе с разумом не ладит, угодишь еще в каталажку, или обрядят тебя в белый мундир[29]. Этого еще недоставало; ты и так с нами намучился, не растравляй свои раны. Твоей женой ей уже не быть, и думать об этом забудь. Если хочешь, подожди годик, и я отдам за тебя Марженку, она тоже славная девушка. Я был бы рад иметь такого сына, но неволить тебя не стану, сам решай – по уму.
Все вокруг лили слезы, а отец их утешал:
– Не плачьте, ни к чему это. Если не верну ее, значит так тому и быть, покоримся Божьей воле.
Старый Микша запасся несколькими золотыми монетами, дал домочадцам хозяйственные наставления и пустился в путь. По дороге он расспрашивал всех встречных, не видели ли они такую и такую девушку, описывая дочь подробно-преподробно, но никто ему не помог. В Йозефове ему сказали, что егерский полк ушел в Градец, в Градеце – что черный егерь перевелся в другое место и даже вроде бы подумывал подать в отставку. Но где его искать, не сумел Микше подсказать даже тот солдат, что квартировал в его доме. Только и узнал бедный отец, что никто Викторку не видел. Многие советовали ему обратиться к властям, но старик не хотел иметь с ними дела.
– Зачем это мне? – говорил крестьянин. – Еще приведут ее ко мне, как беглянку, чуть не в цепях, и пальцем на нее будут показывать. Не хочу я ей такого позора. Где бы она ни была, она в руках Божьих, без Господней воли ни волоска не упадет с ее головы. Должна вернуться – вернется, нет – значит такова ее доля. А ославить дочь на весь мир не позволю.
Таково было его решение. Знакомого егеря он попросил передать Викторке, если она ему встретится, что отец ее разыскивал и что она может вернуться; и пускай егерь поможет ей найти человека, который сопроводил бы ее домой за доброе слово или за плату. Егерь ему это пообещал – ведь жилось ему у Микшей неплохо, и крестьянин с чистой совестью отправился в обратный путь, полагая, что сделал все, что было в его силах.
Все оплакивали Викторку, молились за нее, служили обедни; но когда миновало полгода, а потом и три четверти года, а о ней по-прежнему не было ни слуху ни духу, ее стали поминать как умершую. И вот прошел год…
Однажды пастухи принесли в деревню новость: в господском лесу видели женщину такого же роста, как Викторка, и такую же черноволосую. Микшовы работники тут же поспешили в лес, весь его обшарили, но никого похожего не встретили.
Я тогда как раз начал помогать прежнему здешнему леснику, моему покойному тестю. Мы, конечно, слышали об этой истории, и, когда я собрался на другой день в лес, старик велел мне глядеть в оба, – может, увижу ту женщину. И я действительно в тот же день заметил неподалеку от поля Микшей, под тремя елями, что переплелись верхушками, какую-то простоволосую незнакомку. То есть Викторку-то я помнил, но вот распознать ее в этой оборванной дикарке сумел не сразу. Однако же это оказалась она! Ее платье господского покроя было когда-то красивым, но теперь оно висело лохмотьями. По ее фигуре я понял, что она скоро станет матерью. Я тихонько покинул свой наблюдательный пост и поспешил домой, к своему старику. Тот сразу отправился сообщить о женщине в Жернов. Родители горько плакали: они предпочли бы, чтобы их дочь умерла. Но делать нечего! Мы договорились следить за ней – надо же было знать, где она спит и куда ходит. Иначе-то ее не приручишь!
Однажды под вечер она пришла в Жернов и пробралась в отцовский сад. Села там под дерево, обхватила руками колени и сидела так долго-долго, глядя в одну точку. Мать хотела было к ней подойти, да Викторка вскочила, перепрыгнула через забор и скрылась в лесу. Тесть мой посоветовал Микшам принести нам еду и какую-нибудь одежду, чтобы я положил все это под те три ели. Авось бедняжка заметит. Ну, Микши так и сделали, собрали, что посчитали нужным, и я отнес собранное в лес. Назавтра пошел проверить: из еды не хватало хлеба, а из одежды – юбки, жакетки и рубашки. Все прочее лежало нетронутым даже и на третий день. Я забрал все, чтобы кто чужой не унес.
Мы долго не могли понять, где она ночует, но я все-таки ее подстерег: под тремя елками была маленькая пещера, там бедняжка и укрывалась. Прежде в том месте, кажется, добывали камень. Вход зарос кустарником, так что найти было трудно, да она его еще и еловыми лапами забросала. Я как-то пробрался туда. Места там хватило бы на одного или двоих, и не было там ничего, кроме мха и кучи палой листвы. Так выглядело ее ложе. Знакомые Викторки и ее родня, да даже отец и Марженка, которая успела уже обручиться с Тондой, пробовали ее выследить, хотели уговорить вернуться домой, но она пряталась ото всех и днем на глаза никому не попадалась.
Как-то раз, когда бедняжка опять пришла к родному дому и уселась под дерево, к ней подкралась Марженка и принялась упрашивать ласковым голоском:
– Викторка, пойдем со мной, пойдем в нашу светлицу, ты ведь давно со мной не ночевала; я соскучилась по тебе, и все домашние тоже.
Викторка взглянула на нее, позволила взять себя за руку, позволила даже завести себя в сени, но там внезапно рванулась и убежала. После этого она много дней не появлялась в саду.
Однажды ночью стоял я на тяге неподалеку от Старой Белильни; луна светила так ярко, что все кругом было как на ладони. И тут я увидел Викторку, выходившую из леса. Она шла, склонив голову к свертку, что прижимала к груди, и поступь ее была очень легкой, мне даже показалось, что она вовсе не касается ногами земли. Направлялась она прямиком к плотине. Я и раньше видел, как она сидит у воды или на косогоре под огромным дубом, так что ничего дурного и в тот раз не заподозрил. Но потом пригляделся – ба! – да она бросила что-то в воду! А потом раздался странный смех – до того странный, что у меня волосы на голове зашевелились. Собака моя громко и жутко завыла, а я задрожал от ужаса. И тут Викторка уселась на пень и принялась петь; слов я не разбирал, но мотив был знакомый – я узнал колыбельную, что поют деткам матери:
Спи, дитя, спи, Глазки сомкни, Будет Бог с тобою спать, Ангел колыбель качать – Спи, дитя, спи!
Напев этот звучал в ночи так жалобно, что у меня от страха даже колени ослабели. Два часа сидела она на берегу и пела. И с тех пор она приходит туда каждый вечер и поет эту самую колыбельную. Поутру я рассказал все своему старику, и он сразу догадался, чтó она бросила в воду, – и так оно и было. Когда мы увидели ее в следующий раз, фигура у нее изменилась. Мать ужаснулась, все прочие содрогнулись, но что тут поделаешь? Не ведала она, что творила.
Мало-помалу привыкла она приходить и к нашей двери, в основном гонимая голодом. Но повадка у нее была та же, что и сейчас: пришла, замерла, что твоя статуя, – и ждет! Моя жена – тогда еще будущая – тут же выносила ей поесть; снедь Викторка брала молча и сразу убегала в лес. Когда, обходя лес, я встречал бедняжку, то непременно протягивал ей хлеб, и она брала его, но если я пробовал заговорить с ней, стремительно убегала, не взяв еду. Она цветы очень любит; у нее всегда в руке букет или несколько цветочков за лиф заткнуты, а как завидит ребенка, тут же их ему дарит. Знает ли она, что делает? Да кто ж ее разберет! Я бы и сам хотел понять, что творится в ее бедной головушке, но объяснить это никому не под силу, а спрашивать о том несчастную Викторку бесполезно.
Когда Марженка с Тоником играли свадьбу и поехали в Красную Гору венчаться, Викторка прибежала к родительскому дому – один Бог ведает, откуда она обо всем узнала. В подоле юбки у нее были цветы; зашла она во двор и принялась их разбрасывать. Мать ее расплакалась, вынесла ей пирогов и всякой вкусной еды, но она развернулась и помчалась к лесу.
Отец Викторки очень терзался: она ведь была его любимицей. На третий год он умер. Я тогда как раз был в деревне, и Тоник с женой со слезами на глазах расспрашивали меня, не видел ли я Викторку. Они хотели бы привести ее в дом, но не знали, где она. Отец, мол, никак умереть не мог, и все говорили, что это Викторка душу его на земле держит. Я вернулся в лес в надежде ее отыскать; я решил рассказать ей об отце – не важно, поймет она меня или нет. Она сидела под елями; я вроде как ненароком прошел мимо нее и негромко, чтобы не спугнуть, сказал:
– Викторка, батюшка твой при смерти, тебе домой надо.
Она молчит. Ну, думаю, зря все это, пойду-ка я в деревню, расскажу про нее. И только я начал говорить с Марженкой, как бежит работник:
– Викторка в саду!
– Тоник, пускай все спрячутся, не то мы ее спугнем! – сказала Марженка и пошла в сад.
Скоро она уже вела сестру за руку в светлицу. Бедная помешанная играла с цветком примулы, и ее прекрасные, хотя и мутные, черные глаза смотрели только на него. Марженка вела ее, точно слепую. В светлице было тихо. По одну сторону кровати молилась на коленях мать, в ногах – единственный сын; руки старика покоились на груди, взор был уже устремлен к небу; он сражался со смертью. Марженка подвела Викторку к самому одру; умирающий взглянул на них, и слабая улыбка осветила его лицо. Он хотел приподнять руку, но не смог. Викторка же решила, что он ее о чем-то просит, и вложила ему в пальцы цветок примулы. Отец опять посмотрел на нее, вздохнул – и душа его отлетела. Викторка освободила его. Мать начала причитать; Викторка, заслышав множество голосов, дико оглянулась по сторонам и выскочила за дверь.
Не знаю, побывала ли она еще хоть раз под родным кровом. За все те пятнадцать лет, что она тут обитает, я слышал, как она разговаривает, всего однажды. И не забуду этого до самого своего смертного часа. Как-то спускался я к мосту; по дороге проезжали господские слуги, везли дрова, а по лугу шел Златоглавка. Он был замковым писарем, девчата дали ему такое прозвище, потому что не хотели запоминать его трудное имя и потому что у него были очень красивые волосы, длинные такие, золотистые. Он был немец. Так вот, идет он, значит, по лугу, а шапку снял, потому как было тепло.
И вдруг откуда ни возьмись выскакивает прямо перед ним Викторка, вцепляется ему в волосы, дергает их и трясет бедного писаря так, словно он был не тяжелее пряничного человечка. Немец вопит, я стремглав несусь вниз по косогору, а Викторка шипит, кусает его руки и кричит с яростью:
– Наконец-то ты мне попался! Гадина, дьявол! Да я тебя растерзаю! Куда подевал ты моего мальчика, чертово отродье?!
И так она рассвирепела, что уже только сипела, а слов было не разобрать. Немец ее не понимал; он совершенно растерялся. Если бы не те господские слуги, что дрова везли, я бы с ней не справился. Они увидели, что творится, прибежали на луг, и лишь тогда удалось нам вырвать от Викторки бедолагу-писаря. Но когда мы попробовали ее схватить, она вывернулась, помчалась к лесу и уже оттуда принялась забрасывать нас камнями и проклятиями, да такими, что и Небо содрогалось. После этого я не видел ее несколько дней.
Немец от испуга захворал. Он так боялся Викторки, что решил и вовсе уехать из наших мест. Девушки насмехались над ним, обзывая трусом, да и что с того? Кто сбежит, тот и победит, и мы не много потеряли с его отъездом. Жалеть было не о чем.
Вот вам, бабушка, и вся история Викторки, частью услышанная мною от покойной кузнечихи, а частью – от Марженки. Что там в точности случилось, никто не знает, но дело, судя по всему, было нехорошее, и тяжкий грех лежит на совести того, кто его сотворил.
Бабушка вытерла слезы и сказала, учтиво улыбнувшись:
– Спасибо вам, куманек. Очень хорошо вы рассказывали. Умеете же вы складно говорить, ну чисто книжник какой, слушаешь – не наслушаешься, забудешь даже, что солнце уже за горы садится.
Бабушка указала на длинные тени, протянувшиеся по комнате, и убрала свое веретено.
– Погодите еще чуть-чуть, я только птицам зерна насыплю, хочу проводить вас до подножия холма, – сказала лесничиха, и бабушка с удовольствием согласилась.
– Ну а я пройдусь с вами до самого моста, мне еще в лес надобно, – сказал, вставая из-за стола, хозяин дома.
Лесничиха побежала за зерном, и очень скоро за окном послышалось: «Цып-цып-цып!» Птицы слетелись к хозяюшке со всех сторон. Первыми, разумеется, оказались воробьи, можно было подумать, что звали именно их. Лесничиха даже сказала: «Ну и торопыги же вы!» – но они не обратили на ее слова никакого внимания.
Бабушка стояла на пороге, придерживая детей, которые могли распугать птиц, и любовалась огромной дворовой стаей. Кого тут только не было! Белые и серые гуси и гусята, утки и утята, черные турецкие утки, обыкновенные курицы и прекрасные длинноногие курицы-тирольки с распушенными хохолками. А еще павлины, индюшки с индюком, который бормотал что-то и важничал так, будто все тут от него зависело и ему подчинялось, и голуби – обычные и хохлатые. Все они, сбившись в немалую стаю, толкались, наступали друг дружке на лапы и рвались к кормушке, теснясь и подлезая под соседские крылья; воробьи, эти задиры, набив животы, принимались скакать по спинам глупых гусей и уток. Неподалеку сидели кролики; ручная белка глядела на детей с каштана, и над ее головой вздымался, наподобие султана на военном шлеме, пышный хвост. С забора следила за воробьями жадным взором полосатая кошка. Серна подставила Барунке для поглаживания свою головку; собаки же вели себя смирно, потому что хозяйка держала в руке прут. И все-таки, когда черный петух погнался за гусаком, выхватившим зерно чуть ли не у него из клюва, и наглец пронесся совсем рядом с Гектором, последний не выдержал и клацнул зубами.
– Вот я тебя! – крикнула лесничиха. – Старый ты осел, ну ты у меня позабавишься! – И вытянула собаку прутом.
Из-за полученного наказания Гектору стало стыдно перед молодыми собратьями, и он, опустив голову, поплелся в сени, а бабушка сказала ему укоризненно:
– Значит, отец-то не лучше сына!
Ведь Гектор приходился отцом Султану, что лишил бабушку стольких хорошеньких утят.
Кормежка подошла к концу. Птицы разбрелись по двору, угнездились на насестах. Дети получили от Франека и Бертика по красивому павлиньему перу, лесничиха дала бабушке яички тиролек и взяла Анушку на руки, лесник закинул на плечо ружье, подозвал Гектора, и все двинулись прочь от гостеприимного домика. Серна сопровождала их, как послушная собачка.
У подножия холма лесничиха распрощалась и пошла с детьми обратно; лесник возле моста протянул бабушке загорелую руку и направился в лес. Ян долго глядел ему вслед, а потом сказал Барунке:
– Вот вырасту еще немного и тоже буду ходить на тягу, как пан Байер!
– Если только с кем-то за компанию, – поддразнила его сестренка. – Ведь ты боишься лесных дев и огненных мужиков[30].
– Много ты понимаешь! – рассердился мальчик. – Когда я буду большой, я бояться перестану.
Бабушка же, проходя мимо замшелого пня рядом с плотиной, со вздохом подумала о Викторке: «Бедная девушка!»
VII
Назавтра в полдень дети и бабушка вышли из дома.
– Ведите себя хорошо, – наказывала им стоявшая в дверях мать. – Ничего в замке не трогайте и не забудьте поцеловать пани княгине руку!
– Да мы справимся! – успокоила ее бабушка.
Дети были нарядные, что твои цветочки, и бабушка тоже оделась по-праздничному: бежевая юбка, белоснежный фартук, жакетка из камки[31] облачного цвета, чепец с «голубкой», а на шее – гранатовые бусы с талером. Под мышкой она держала шаль.
– К чему вам шаль, дождя-то не будет, небо чистое, – удивилась пани Прошекова.
– Мне нужно что-то нести, иначе чувствую себя безрукой, – объяснила бабушка.
Возле садика все они свернули на узенькую тропинку.
– Теперь ступайте тихонько и идите гуськом, чтобы не зазеленить штаны о траву. Ты, Барунка, пойдешь первой, Аделку поведу я, она не умеет пока ходить осторожно, – велела бабушка, беря за руку Аделку, которая с любопытством оглядывалась кругом. По саду скакала Чернушка – курица Аделки, одна из тех четырех, что бабушка привезла внукам из своей деревушки. Бабушка научила ее клевать зерно прямо из детских рук; мало того, всякий раз, когда эта курица сносила яйцо, она заявлялась к девочке за наградой – кусочком булки, что малышка приберегала для своей любимицы.
– Иди к моей маме, Чернушка, я оставила ей булочку для тебя, – объяснила Аделка курице. – А я сейчас иду к пани княгине.
Но курица, к сожалению, ее не поняла и подошла поближе с явным намерением ухватить за подол.
– Глупенькая, ты разве не видишь, что на мне беленькое платьице? Кыш! Кыш! – кричала девочка, но курица все не отставала, так что бабушке пришлось хлопнуть ее по крыльям своей шалью.
Они прошли вперед еще немного… И что же? Новая напасть, новая угроза белым нарядам: по косогору несутся к ним оба пса, перебираются через ручей, на берегу отряхиваются и в один прыжок оказываются возле бабушки.
– Ах вы, негодники, да кто ж вас сюда звал?! Отстаньте от нас! – сердилась бабушка, грозя им пальцем. Услышав гневный голос и увидев воздетую руку с шалью, псы замерли в недоумении. Дети тоже начали на них кричать, а Ян даже камешек поднял и запустил в их сторону… но, к несчастью, его снаряд упал в воду. Псы были приучены приносить разные предметы, которые нарочно им кидали, поэтому радостно бросились в ручей, выскочили опять на берег и принялись весело прыгать вокруг ребятишек. Те визжали и прятались за бабушку, а старушка не знала, что и делать.
– Давайте я пойду домой и позову Бетку, – предложила Барунка.
– Не нужно, возвращаться с дороги – плохая примета, – сказала бабушка.
Но тут очень вовремя появился мельник и отогнал собак.
– Куда это вы собрались? На свадьбу или на бал? – спросил он, крутя в пальцах свою неизменную табакерку.
– Нет, пан отец, всего лишь в замок, – улыбнулась бабушка.
– В замок, вот как? А с чего вдруг? – удивился пан отец.
– Нас пани княгиня пригласила, – хором пояснили дети, а бабушка рассказала о встрече в беседке.
– Что ж, понятно, ну ступайте, да чтоб Аделка потом не забыла мне рассказать обо всем, что там увидит. А ты, Еник, знаешь, что ответить, если пани княгиня спросит тебя, куда поворачивает клюв зяблик, когда садится?
– Да не станет она такое спрашивать, – буркнул Ян и помчался вперед, чтобы пан отец не мог больше его донимать. Мельник усмехнулся, попрощался с бабушкой и направился к плотине.
У трактира играли маленькие Кудрны – мастерили запруды. Неподалеку Цилка нянчилась с младенцем.
– Что это вы делаете? – спросила Барунка.
– Ничего! – ответили они, разглядывая принаряженных детей.
– Ну а мы в замок идем… – начал было Ян.
– И что с того? – небрежно отозвался Вавржинек[32].
– Посмотрим там на попугая, – продолжил беседу Вилимек.
– Я, как вырасту большой, тоже на него посмотрю; папаша говорит, я должен повидать мир, – не замедлил с ответом бойкий Вавржинек, а второй мальчик, Вацлав, и Цилка сказали:
– Вот бы нам тоже хоть одним глазком на него взглянуть!
– Вы только никому не говорите, но я вам оттуда что-нибудь принесу, – утешил их Ян. – И непременно расскажу о том, что увижу.
Наконец бабушка и дети добрались до парковых ворот, где их уже ожидал пан Прошек.
Парк этот располагался совсем недалеко от Старой Белильни, и туда мог войти любой желающий, но бабушка с детьми бывала там редко и, уж конечно, не в те дни, когда приезжали господа. Бабушка неизменно восхищалась тем, как в парке все устроено, – и чужеземными деревьями, и прекрасными цветами, и фонтанами, и золотыми рыбками в прудах, – но гулять с внуками все же предпочитала на лугу или в лесу. Там они могли смело топтать мягкий зеленый ковер, вдыхать аромат цветов и даже рвать их, чтобы делать букеты или плести венки. Пускай в поле и не росли апельсиновые или лимонные деревья, но зато там попадались раскидистые черешни и дикие груши, усыпанные плодами, которые мог собирать кто угодно. А в лесу было полно земляники, черники, грибов и миндальных орехов. Любование же фонтанами отлично заменяла прогулка к плотине.
Бабушка и дети подолгу простаивали у нее, глядя, как волны сначала бегут вниз, потом разбиваются на миллионы капель, а затем снова сливаются в пенящемся котле потока, который в конце концов утихомиривается и величаво движется к реке. Да, там не водились золотые рыбки, приученные к кусочкам сладкой булки; но когда бабушка шла мимо ручья, она привычно доставала из большого кошеля хлебные крошки, дети бросали их в воду, и из глубины мельничного омута всплывало множество рыб. Ближе всех к поверхности оказывались серебристые плотвички, немедленно принимавшиеся гоняться за крошками; между плотвичками мелькали стремительные окуни с выгнутыми спинками; там и сям проплывали усачи с длиннющими усами; появлялись и толстобрюхие карпы, и налимы с плоскими головами.
На лугу бабушка встречала знакомых, которые здоровались с ней: «Слава Иисусу Христу!» или «Дай вам Бог хороший день!». Некоторые останавливались, спрашивали: «Куда путь держите, бабушка? Как поживаете? Как ваши домашние?» – и рассказывали разные новости.
А в замке? Там же не было никакого порядка! То пройдет мимо лакей в ливрее с галунами, то горничная в шелковом платье, то прошествует какой-то важный господин, а за ним – еще один… И все норовят повыше задрать нос, все выступают неспешно и торжественно, прямо как те павлины, которым единственным разрешено бродить по газонам. Если же кто из встречных и приветствовал бабушку, то разве что бросив на ходу «Гутен морген!» или «Бонжур!», и бабушка краснела и не знала, как лучше ответить: «Во веки веков!» или «Дай-то Бог!». Вот почему она всегда говорила, вернувшись из парка: «Истинный Вавилон этот ваш замок!»
Перед замком сидели двое ливрейных слуг, слева и справа от двери; тот, что слева, ротозейничал, уронив руки на колени, а тот, что справа, считал ворон, скрестив руки на груди. Когда пан Прошек приблизился, они поздоровались с ним по-немецки, каждый на свой манер. Вестибюль был выложен белыми мраморными плитами; посередине стоял бильярдный стол искусной работы. Вдоль стен высились на постаментах зеленого мрамора белые гипсовые статуи, изображавшие разных мифологических божеств и героев. В господские покои вели четыре двери. У одной сидел в кресле камердинер в черном фраке и спал. К этой-то двери и подошли пан Прошек, бабушка и дети. Услышав шаги, камердинер вздрогнул, открыл глаза, увидел пана Прошека и, поздоровавшись, спросил, что за дело привело его в замок.
– Пани княгиня пожелала, чтобы моя теща и дети навестили ее сегодня. Прошу вас, пан Леопольд, доложите о нас! – промолвил пан Прошек.
Пан Леопольд вздернул брови, пожал плечами и ответил:
– Не знаю, будет ли у ее милости охота принимать их, она сейчас в своем кабинете, работает. Но я могу доложить о визитерах.
Камердинер поднялся и неспешно зашел в дверь, возле которой сидел. Вскоре он вернулся и, оставив дверь открытой, любезно кивнул – мол, входите.
Пан Прошек ушел, а бабушка с детьми ступили в роскошную гостиную. У детей перехватило дыхание; ножки их разъезжались на полу, гладком, как лед. Бабушка шагала как зачарованная, размышляя, можно ли наступать на узорчатые ковры. «Жалко их портить», – думалось ей. Но ничего было не поделать: они застилали весь пол, да и камердинер шел по ним совершенно уверенно. Он провел их через концертный салон и библиотеку прямиком к кабинету княгини, а потом вернулся к своему креслу, бурча под нос:
– Ну и странные причуды бывают у господ! Надо же: прислуживать простой бабе и ее детям.
Стены кабинета были затянуты светло-зеленой, с золотыми нитями тканью – такой же, какая пошла на портьеры у двери и на шторы, закрывавшие единственное и очень высокое окно. На стенах висело множество разного размера портретов. Напротив окна располагался камин из серого, в белых и черных прожилках мрамора, а на нем стояли две вазы японского фарфора с прекрасными цветами, благоухавшими на всю комнату. По обеим сторонам камина высились ажурные этажерки из дорогого дерева, на которых были разложены всякие искусно сработанные ценные вещицы, а также природные редкости, в основном красивые раковины, кораллы и камни. Все это было привезено из путешествий или подарено близкими людьми. В одном углу возле окна стояла статуя Аполлона из каррарского мрамора, в другом – простой, но весьма изящный письменный стол. За столом, в кресле, обитом темно-зеленым бархатом, сидела княгиня в белом утреннем платье. Когда бабушка с внуками вошли в комнату, княгиня отложила перо.
– Слава Иисусу Христу! – учтиво поклонившись, произнесла бабушка.
– Во веки веков! Рада видеть и тебя, тетушка, и деток твоих! – ответила княгиня.
Дети, хотя и были ошеломлены обстановкой, повиновались взгляду старушки и подошли к княгине, чтобы поцеловать ей руку. Она же поцеловала их в лоб и, кивнув в сторону изящного стульчика, обтянутого алым бархатом с золотыми кистями, предложила бабушке садиться.
– Благодарю, ваша милость, я не устала, – отказалась бабушка, опасаясь, что стульчик под ней поедет или она попросту с него упадет.
Однако княгиня настаивала, и бабушка, расстелив на сиденье свою белую шаль, аккуратно села, пояснив:
– Это чтобы не похитить сон у вашей милости.
Дети стояли как вкопанные, только глаза их перебегали с одной вещи на другую; княгиня посмотрела на маленьких гостей и спросила с улыбкой:
– Нравится вам здесь?
– Да! – дружно кивнули они.
– Еще бы им здесь не нравилось! Есть где шалить, так что уходить им точно не захочется, – сказала бабушка.
– А тебе разве не хотелось бы тут остаться? – спросила княгиня.
– Здесь как в раю, однако жить тут я не хочу, – покачала головой старушка.
– И почему же? – удивилась княгиня.
– А что бы я тут делала? Хозяйства у вас нет, птицу щипать или прясть негде, так чем бы я могла руки занять?
– Неужели тебе не понравилось бы просто жить без всяких забот и отдыхать на старости лет?
– Ну, рано или поздно настанет то время, когда солнышко будет восходить и заходить надо мною, а я буду лежать себе да полеживать. Но пока я жива и Господь не отнял у меня здоровье, я обязана трудиться. Только лентяи могут даром хлеб есть. А заботы одолевают каждого; одного тревожит это, другого то, все несут свой крест, да не все выдерживают его тяжесть, – ответила бабушка.
Но тут портьеру отодвинула чья-то белая ручка и показалось хорошенькое личико юной девушки, обрамленное светло-каштановыми локонами.
– Можно войти? – спросила она мелодичным голосом.
– Заходи, Гортензия, заходи, у нас сегодня замечательные гости, – отозвалась княгиня.
В кабинет вошла графиня Гортензия – по слухам, воспитанница княгини. Стройная, с тоненьким станом, она была одета в простое белое платье; на локте у нее висела круглая соломенная шляпка, а в руке она держала розовый букет.
– Ах, до чего милые ребятишки! – воскликнула девушка. – Это, наверное, те самые, что передали мне через вас вкусную землянику?
Княгиня кивнула. Тогда графиня, наклонившись, сперва одарила розами каждого из детей, а затем подала один цветок бабушке и один княгине; последнюю розу она заткнула себе за пояс.
– Свежий бутон, совсем как вы, милая барышня, – сказала бабушка, нюхая цветок. – Да убережет ее для вас Господь, ваша милость, – обратилась она к княгине.
– Это мое самое заветное желание, – ответила княгиня, целуя ясное чело своей воспитанницы.
– Можно я ненадолго украду у вас ребятишек? – спросила Гортензия у бабушки и княгини. Последняя сразу согласилась, а вот старушка сказала, что они могут обеспокоить графиню, потому как мальчики – озорники и Ян из них – первый.
Но Гортензия, улыбнувшись, протянула детям обе руки:
– Пойдете со мной?
– Пойдем, пойдем! – обрадовались те и ухватились за ее руки.
Поклонившись княгине и бабушке, девушка скрылась с детьми за дверью. Княгиня взяла со стола серебряный колокольчик и позвонила; на звонок немедленно явился камердинер Леопольд. Княгиня велела ему приготовить в гостиной угощение и дала еще стопку бумаг, чтобы он отправил их по назначению. Леопольд поклонился и вышел.
Пока княгиня была занята с Леопольдом, бабушка разглядывала портреты на стенах.
– Боже мой, – сказала она, когда камердинер исчез, – ну и странные же наряды и лица! Вот эта пани одета точь-в-точь как покойница Галашкова, земля ей пухом. Та тоже носила высокие каблуки и широченную юбку, а талия у нее была тонюсенькая, в рюмочку, и на голове то ли шляпа, то ли чепец. Ее муж служил в Добрушке советником, и когда мы бывали там на богомолье, то видели ее в церкви. Наши парни прозвали ее маковой куколкой[33], уж больно она на нее походила в этом своем наряде да еще с пышной напудренной прической. У нас болтали, будто она одевалась по французской моде…
– Это моя бабушка, – проговорила княгиня.
– Ну что ж, ничего не скажешь, видная была женщина, – помолчав, ответила гостья.
– Справа дед, слева отец, – показывала княгиня.
– Красивые люди; ваша милость просто вылитый батюшка. Но где же ваша матушка?
– Вот мои мать и сестра, – указала княгиня на два портрета над письменным столом.
– До чего ж хороши обе, прямо глаз не отвести, – похвалила портреты старушка. – Хотя сестричка совсем не похожа ни на мать, ни на отца; так бывает, что дети идут в дальнюю родню. А этот вот молодой господин мне знаком, только не помню откуда.
– Это русский император Александр, – быстро ответила княгиня. – Ты не можешь его знать.
– Да как же не могу, коли я стояла от него всего-то в двадцати шагах? Красавец был – загляденье; правда, тут он помоложе, но я его все равно узнала. Он да император Иосиф – оба были чистой души люди.
Княгиня с улыбкой указала на противоположную стену, где висел поясной портрет в натуральную величину.
– Сам император Иосиф! – всплеснула руками старушка. – Как живой! До чего ж хорошо, что вы их тут вместе собрали! Вот уж не чаяла увидеть сегодня императора Иосифа! Дай ему Господь вечную славу, добрый был господин, простых людей любил. Этот талер я получила из его рук, – сказала бабушка, извлекая из-за пазухи заветную монету.
Княгине пришлись по душе бабушкино чистосердечие и меткие замечания, и она попросила, чтобы старушка рассказала, как так вышло, что император дал ей талер. Бабушка не заставила себя уговаривать и охотно поведала то, что мы уже слышали от нее на мельнице. Пани княгиню очень развеселила эта история.
Потом бабушка продолжила осмотр кабинета и увидела портрет короля Фридриха.
– А вот и прусский король! – воскликнула она. – Этого властителя я тоже хорошо знала. Покойный мой Иржи служил в прусском войске, и я провела в Силезии пятнадцать лет. Он не раз вызывал Иржика из строя, чтобы наградить. Король любил рослых мужчин, а мой Иржи был в полку выше всех, да еще и строен, как девушка. Не думала я, что провожу его в могилу, крепким он был, крепче скалы, а вот поди ж ты, его давно уже нет на свете, а я все еще жива, – вздохнула старушка, и слеза поползла по ее морщинистой щеке.
– Твой муж погиб в бою? – спросила княгиня.
– Не прямо в бою, но от огнестрельной раны. Когда началось восстание в Польше[34] и прусский король вместе с русской императрицей вошел туда, наш полк тоже в этом участвовал. При мне было двое детей – третий-то родился прямо в походе. Это Иоганка, которая живет сейчас в Вене; думаю, потому она такая и смелая, что с младенчества привыкла к военной жизни. Несчастливая была та война. После первого же сражения Иржика принесли в лагерь на носилках. Пушечное ядро раздробило ему ногу. Пришлось ее отрезать. Я ухаживала за ним, сколько сил у меня хватало. Стоило ему чуть-чуть оправиться, как его послали в Нису[35]. Я было обрадовалась, надеялась, что он выздоровеет и мы сможем вернуться домой, в Чехию, – ну кому нужен искалеченный солдат? Но надежды мои не оправдались. Ему вдруг стало хуже, и никак нельзя было облегчить его муки, хотя я все деньги на лекарей потратила. Так он и зачах. Умер. Я тогда думала, что ума лишусь, что сердце мое разорвется от горя. Но человек многое способен вынести, милостивая пани!
Остались у меня на руках трое сироток. И ни гроша за душой, хорошо хоть, что прикрыться было чем. В полку, где служил Иржи, был один фельдфебель, по фамилии Леготский, они с моим Иржи очень дружили; вот он мне и помог, взял под свое крыло, станок ткацкий раздобыл, когда я сказала, что могу одеяла делать. Да воздастся ему за это на небесах! Очень мне пригодилось умение, что переняла я в молодости от свекрови. Работа у меня спорилась, появились кое-какие деньги, и скоро я уже смогла расплатиться с Леготским и наладить свою с детьми жизнь.
Надо вам сказать, что в том городе были очень хорошие люди, но я все равно тосковала; с тех пор как Иржи не стало, я чувствовала себя забытой и одинокой, словно грушевое дерево посреди поля. Мне думалось, что дома будет лучше, чем на чужбине, и я поделилась этими мыслями с Леготским. Он, однако, принялся меня отговаривать, сулил какую-то пенсию, мол, король мне ее даст и о детях моих позаботится. Я была ему благодарна за участие, но все-таки сказала, что вернусь в Чехию… Да еще эта немецкая речь! Пока мы жили в Кладско[36], было еще терпимо, потому что многие говорили там по-чешски, но вот в Нисе большинство уже были немцы, а мне немецкий язык ну никак не давался.
Едва я с детишками встала на ноги, как случилось наводнение. Сколько же зла творит вода, когда рушит все на своем пути, так что человек даже на коне от нее ускакать не может! Это было такое бедствие, что люди чуть жизни не лишились. Я наспех собрала кое-какие вещи, связала их в узел, закинула его за спину, подхватила малышку на руки, старшие за юбку мою уцепились, и мы побежали, спасаясь от воды. Леготский опять помог нам, вывел на высокое место, где добрые люди приютили нас под своим кровом.
По городу тотчас разнеслась весть, что я потеряла почти все имущество, и жители поспешили мне на помощь, да и сам генерал позвал меня к себе и объявил, что щедротами короля я буду всегда обеспечена работой; еще он обещал, что я стану получать ежегодно по нескольку талеров, а дети мои смогут учиться: мальчик – военному делу, а девочек примут в королевское заведение для девиц. Но я от замысла своего не отказалась и попросила, чтобы мне дали в дорогу пару-другую золотых (если уж я и впрямь могу на милость государеву рассчитывать), и мы с ребятишками отправимся обратно в Чехию. Детей я все равно от себя не отпущу, воспитаю их в своей католической вере и выучу родному языку. Но меня попытались удержать и даже пригрозили, что если я там не останусь, то не получу вообще ничего. «Нет так нет, авось Господь не даст мне с голоду помереть», – подумала я и поблагодарила короля за обещанные милости.
– Но разве о детях твоих плохо бы позаботились? – поразилась ее решению княгиня.
– Наверное, хорошо, милостивая пани, но они бы тогда от меня отдалились. Кто бы научил их любить свою отчизну и родную речь? Никто. Они говорили бы на чужом языке, переняли бы чужеземные манеры и позабыли, что за кровь течет в их жилах. И как бы я тогда могла держать за них ответ перед Богом? Нет-нет, коли ты чешской крови, то и язык твой чешский!
Выхлопотала я пропуск, связала в узелок те несколько тряпок, что у меня оставались, взяла детей и распрощалась с городом, где пережила много горестных и много счастливых дней. Соседки собрали для моих ребятишек целые горы пирогов и плюшек, а для меня – парочку талеров. Пусть дарует Господь счастье детям всех этих добрых людей за то, что они для меня сделали! Леготский, бедолага, провожал меня долгие мили и сам нес Иоганку. Он горевал из-за того, что я ухожу, ведь вместе с нами уходила и его родина. Оба мы плакали, расставаясь. Пока он был в Нисе, он ухаживал за могилкой моего Иржи и молился на ней; они любили друг дружку, как братья. Его убили потом на французской войне, земля ему пухом!
– И как же ты с детьми попала в Чехию? – полюбопытствовала княгиня.
– Трудно мне пришлось, милостивая пани, путь был нелегкий. Я ведь не знала толком, куда идти, так что много плутала. Ноги мы все сбили до крови, и от голода иногда плакать приходилось, и от усталости, и от боли, но никак мы до места не могли добраться. Однако, к счастью, очутились мы наконец вблизи Кладских гор, а это уж почитай что дома. Я же родом из деревни Олешнице, что на силезской границе; ну да вы, милостивая пани, о такой и не слыхивали. Но чем ближе был мой дом, тем тяжелее становилось у меня на сердце. Не знала я, живы ли еще родители, не знала, как примут меня в родных стенах. Уходила-то я из дому с хорошим приданым, а возвращалась с пустыми руками и с тремя сиротками. Что мне скажут? Как встретят? Эти мысли мучили меня всю дорогу. Очень я боялась дурных новостей, мало ли что могло случиться за те два года, что не имела я вестей от родни.
– А почему вы не переписывались? Ты неграмотная, но муж-то твой мог писать домой? – удивилась опять княгиня.
– Да нет у нас такой привычки – письма писать. Мы помним друг о друге, молимся за близких, а если какой-нибудь знакомый человек направляется в те края, передаем с ним весточку, но на словах, а не на бумаге. Как можно угадать, в какие руки письмо попадет и где вообще очутится? Вот мой батюшка писал так несколько раз солдатам из нашей деревни, что служили за далекими границами и хотели узнать, как дела дома, живы ли еще их родители и все такое прочее. Родня и деньги небольшие к письмам прикладывала. И что же? Когда солдаты возвращались, они рассказывали, что ни разу ничего не получили. Так уж повелось, милостивая пани, что письма простых людей всегда где-то теряются…
– Ты не права, тетушка, – перебила ее княгиня. – Любое письмо, от кого бы оно ни было, обязано попасть в руки того, чье имя на нем значится. Никто чужой не смеет его задерживать и уж тем более открывать, за это полагается строгое наказание.
– Вот и хорошо, милостивая пани, вот и славно, но мы все-таки доверимся лучше доброму знакомому. Да и не напишешь всего на таком маленьком бумажном клочке, человеку же важно знать еще то-то и то-то, а спросить не у кого; но вот если объявится торговец или богомолец какой, то он все подробно расскажет и слово в слово весточку передаст. Конечно, я бы больше о семье знала, если бы время было поспокойнее, а так – мало кто тогда из наших краев приходил.
Уже вечерело, когда я добралась с детишками до своей деревни; было лето, и я знала, что в это время мои всегда ужинают. Я пробралась задами, через сады, чтобы не наткнуться ни на кого из односельчан. Из нашего двора выскочили собаки и залаяли на меня. Я их окликнула, но они разгавкались пуще прежнего. Я залилась слезами, так это меня огорчило. Совсем позабыла я, глупенькая, что покинула дом пятнадцать лет назад и что лают на меня совсем не те собаки, которых я когда-то кормила. В саду было много молоденьких деревьев, забор стоял целый, сарай был заново перекрыт, а вот в грушу, под которой мы с Иржи сиживали, попала молния и спалила ее верхушку. Но домик по соседству выглядел так же, как раньше; он достался батюшке от Новотной – той самой, что ткала одеяла; бедный мой покойный Иржи приходился ей сыном. Возле домика был маленький огородик, Новотная всегда высаживала там петрушку, лук, немножко кудрявого бальзамина, шалфей и еще всякое-разное, что могло сгодиться в хозяйстве: она, как и я, любила травы и коренья. Иржи сам плетень вокруг этого огородика смастерил. Плетень был тот же, а вот огородик весь зарос, и увидела я там только лук. Из будки выбрался старый полуслепой пес.
– Кудряш, ты меня помнишь? – спросила я, и он принялся тереться о мои ноги.
Я думала, у меня сердце из груди от жалости выпрыгнет, так растрогалась я оттого, что эта бессловесная тварь признала меня и решила приласкаться. Удивленные детишки никак не могли взять в толк, почему я плачу, я ведь им не сказала, что мы идем к их бабушке, – подумала, вдруг домашние на меня рассердятся, так лучше детям не знать, кто это на них кричит. Кашпар, мой старшенький, сказал:
– Мама, почему ты плачешь? Думаешь, нас переночевать не пустят? Сядь, отдохни, а я пока подержу твой узелок. И есть нам совсем не хочется.
Иоганка и Терезка кивнули, что, мол, и впрямь не проголодались, а ведь это наверняка было не так, потому что мы долго брели через лес и ни разу ни в один дом не заходили.
– Нет, ребятки, – сказала я, – в этом домике родился ваш отец, а вот в этом – ваша мать, и здесь остались жить ваши дедушка и бабушка. Помолимся же Господу и поблагодарим Его за то, что привел нас сюда. А еще – попросим, чтобы ожидал нас тут ласковый прием!
Мы прочитали молитву, и я подошла к маленькому домику. Я знала, что тут жили батюшка и матушка, а наш родной дом принадлежал теперь моему брату. На двери все еще оставалась картинка, которую Иржи принес своей маме в подарок из Вамбержице[37], – Дева Мария и четырнадцать святых помощников. Мне сразу полегчало, как только я ее увидела. «Вы меня провожали, вы меня и встречаете», – подумала я и вошла в комнату. Батюшка, матушка и старая Бетка сидели у стола и хлебали из одной миски суп – как сейчас помню, это была анчка[38].
– Слава Иисусу Христу! – говорю.
– Во веки веков! – отвечают они хором.
– Добрые люди, не позволите ли мне и троим вот этим ребятишкам у вас переночевать? Мы идем издалека, очень устали и проголодались… – продолжаю я, а голос у меня дрожит.
Они меня не признали, тем более в комнате было сумрачно. Отец отложил ложку и предложил мне сесть к столу.
– Бетка, – велела мама, – пойди свари еще супу. А вы, тетушка, садитесь да отрежьте хлеба себе и детям. Потом мы уложим вас наверху. Откуда путь держите?
– Из Силезии, из Нисы, – отвечаю.
– Ох, да там же наша Мадленка живет! – воскликнул батюшка.
– А вы ничего про нее не слышали? – спрашивает матушка и подходит поближе. – Мадлена Новотная, она замужем за солдатом. Это наша дочка, и мы уже два года ничего о ней не знаем. А сны мне снятся какие-то дурные; однажды приснилось, будто у меня выпал зуб, и так больно стало… Я все время о них думаю – и о Мадленке, и об ее ребятишках; уж не приключилось ли чего с Иржиком, там же вечно какие-то баталии идут; один Бог ведает, чего людям не сидится спокойно…
Я заплакала, а дети, когда услышали, что говорит моя матушка, потянули меня за юбку и спросили:
– Мама, это наши бабушка и дедушка?
Как только они это сказали, матушка тут же меня признала и кинулась мне на шею, а батюшка обнял детей, и мы все наперебой заговорили. Бетка побежала звать моих брата с сестрой и другую родню, и скоро в доме собралась чуть не вся деревня. Все радовались моему появлению, словно я была каждому родной сестрой.
– Как же хорошо, что ты вернулась домой со своими детьми, – сказал отец. – Конечно, Бог живет повсюду, но все-таки нет ничего милее родных краев, и так оно и должно быть. Покуда Господь дает нам хлеб, ни ты, ни твои ребятишки нуждаться ни в чем не будете, пускай даже ты работать не сможешь. Ты пережила страшное горе, но постарайся не вспоминать о нем. Знаешь же: Бог не дает испытаний сверх человеческих сил.
Итак, приняли меня очень хорошо, и я опять была среди своих. Брат хотел мне комнату у себя уступить, да я отказалась, решила остаться там, где жил когда-то мой Иржи. Дети сразу почувствовали себя дома, и родители мои нарадоваться на них не могли. Я отправила их в школу. В годы моей молодости девочки письму не обучались – умеют, мол, немного читать, и хватит с них, да и то только городские. А ведь это грех – не пользоваться дарами Духа Святого и зарывать талант в землю. Нельзя человека лишать случая открывать свои наклонности. Вот, к примеру, мой покойный муж много чего знал и умел, был грамотен, для любого дела, можно сказать, годился. И это хорошо: дай Бог каждому таким быть!
Я, как и прежде, ткала одеяла и неплохо тем зарабатывала. Времена-то были тогда тяжелые – войны, болезни всякие, голод. Шутка ли сказать – корец жита стоил сто золотых! Но Господь нас не оставлял, и мы кое-как со всем справлялись. Бывало, однако, и так, что даже люди при деньгах купить ничего не могли. Наш батюшка был человек, каких поискать, и непременно помогал тем, кто нуждался. Все, кому совсем уж невмоготу становилось, к нему шли:
– Соседушка, одолжите нам корец жита, у нас ни зернышка уже нет!
И он отвечал:
– Чем богат, тем и рад, а обеднею, так другой поможет! – И мама тут же отсыпала просителю зерна.
Деньги он ни с кого не брал, ни-ни.
– Мы же соседи, – отвечал тем, кто их предлагал. – Если мы друг дружке не поможем, то кто же нам поможет? А когда Господь одарит вас урожаем, отплатите мне зерном – и будем квиты.
И потому батюшку моего денно и нощно благодарили; а матушка – та и вовсе готова была идти искать страждущих на перекресток, если вдруг в какой день нищий у ворот не объявлялся, – так любила она творить добро. Да и отчего бы нам было не помогать людям? Ели мы досыта, одевались справно, так почему же не поделиться с другими? Исполнять христианский долг, когда всего в достатке, невелика заслуга, другое дело – когда последний кусок отдаешь. Да и мы, бывало, ели всего раз в день, чтобы голодных накормить. Ну а потом солнце вновь воссияло – и можно было от такой жертвы отказаться, потому что в стране воцарился мир и жизнь делалась все лучше и лучше.
Когда Кашпар закончил учение в школе, он решил пойти в ткачи, и я сразу на это согласилась. С ремеслом-то ты сам себе хозяин. Обучился он и захотел повидать мир. Иржи всегда говорил, что мастеровой не должен на печи лежать, – за такого, мол, и гроша ломаного не дадут. Через несколько лет сынок мой вернулся, поселился в Добрушке, и живется ему там неплохо. Девчат же я сызмальства к домашней работе приучала, чтобы они могли в услужение на хорошее место устроиться. И вот как-то приехала из Вены к нам в деревню моя двоюродная сестрица; Терезка ей понравилась, и она стала просить меня отпустить дочку с ней в город – на ее попечение. Очень тяжело мне было решиться на такое, но я подумала, что хуже Терезе сделаю, если помешаю ей отправиться счастья искать. А Доротка женщина надежная, устроена она в Вене хорошо, только вот детей у нее нет. Она заботилась о Терезке не хуже родной матери и дала за ней отличное приданое, когда та замуж выходила. Мне немного не по себе было, оттого что дочка немца выбрала, но потом я с этим свыклась; Ян – мужчина добрый и благоразумный, и мы отлично поладили. Ну а уж внучата – те в меня.
Место Терезки заняла в Вене Иоганка. Ей там нравится, и жизнью своей она довольна.
Молодые нынче совсем иначе рассуждают. Мне-то никогда не хотелось дом покидать, да еще и среди чужих людей жить.
Спустя несколько лет умерли мои родители, ушли друг за другом, с разницей всего в шесть недель. Угасли оба тихо, словно свечи догорели. Господь Бог позволил им не мучиться, да и соскучиться они друг по дружке не успели; прожили они вместе целых шестьдесят лет. Мягко себе постелили, мягко им спать будет. Царствие обоим небесное!
– А не скучала ты по детям, когда все трое тебя покинули? – спросила княгиня.
– Еще как скучала, милостивая пани, кровь-то не водица. Я много плакала, но только тайком от них, чтобы счастье им не омрачить. Но одинокой я себя никогда не чувствовала – ведь дети рождаются беспрестанно, так что мне всегда было о ком заботиться. Соседские ребятки на моих глазах вырастали из колыбелек и кашек, и мне казалось, будто они и мои тоже. Людей надо любить, тогда и они тебя полюбят.
Долго меня уговаривали в Вену перебраться; я знаю, что и там нашла бы я добрых людей, их ведь повсюду много, и знаю, что обо мне бы там заботились, да ведь это не ближний свет, а старый человек – он же как пар над горшком, в другое место не перенесешь. Так что хотелось бы мне лежать в родной земле, коли будет на то Божья воля.
Но что-то я, милостивая пани, разболталась, словно я на посиделки пришла; уж извините, человек-то я простой, – закончила бабушка свой рассказ и встала.
– Твоя история, тетушка, показалась мне очень интересной, ты и представить не можешь, как я тебе за нее благодарна, – сказала княгиня, положив руку бабушке на плечо. – Пойдем теперь к столу; думаю, детки твои тоже проголодались.
После этих слов она повела старушку в гостиную, где уже ждали их кофе, шоколад и всяческие лакомства. Камердинер по знаку госпожи тотчас побежал искать графиню и детей. Очень скоро все они явились в комнату, причем графиня выглядела такой же разгоряченной и веселой, как ее маленькие гости.
– Поглядите, бабушка, что дала нам барышня Гортензия! – кричали дети хором, показывая различные дорогие подарки.
– Ох, да я отродясь таких чудесных вещей не видывала! Вы ведь хорошенько за них поблагодарили?
Дети дружно закивали.
– А уж как удивятся Манчинка, и Цилка, и Вацлав, когда мы им все это покажем!
– Кто это – Манчинка, Цилка и Вацлав? – спросила княгиня, которой было интересно все, что касалось жизни семейства Прошековых.
– Я сама расскажу вам о них, дорогая моя княгиня, – торопливо проговорила графиня. – Я все узнала от детей. Манчинка – дочка мельника, а Цилка и Вацлав – дети одного шарманщика, и у него их еще четверо. Барунка поведала мне, что они едят кошек, белок и ворон, что у них нет ни еды, ни одежды и что люди ими гнушаются!
– Потому что они бедные? – спросила княгиня. – Или потому, что едят кошек и белок?
– Как раз из-за этого, – подтвердила бабушка.
– Ну, белки не так уж дурны, я и сама их едала, – заметила княгиня.
– Простите мою дерзость, милостивая пани, но одно дело есть белок ради удовольствия, а другое – спасаясь от голода. У шарманщика луженый желудок, который наполнять надо, дети, как водится, едят много, а сколько он своей музыкой заработать может? Что ж им остается, когда в животе пусто, одежки никакой почти нет, а в лачуге шаром покати?
Между тем княгиня уже села за стол, Гортензия усадила детей; бабушка тоже присоединилась к остальным.
Графиня хотела налить ей кофе или шоколада, но старушка, поблагодарив, отказалась, сказав, что не пьет ни того ни другого.
– А чем же ты завтракаешь? – спросила княгиня.
– С малолетства я приучена есть по утрам суп, чаще всего кисело[39], так уж у нас в горах заведено. Кисело и картошка на завтрак, на обед картошка и кисело, а на ужин – опять то же самое. По воскресеньям добавляем еще ломоть овсяного хлеба. Такая вот пища у бедных людей в Крконошах круглый год, и слава Богу, коли ее в достатке бывает, а то ведь случается, что и отрубей нет. У тех, что обитают пониже, ближе к долинам, горох еще имеется, мука белая, капуста, а то и кусок мяса раз в год в котелок могут кинуть, так что им неплохо живется. Но к господским кушаньям простому человеку привыкать не след, уж очень они разорительные, да и сил мало дают.
– Ну уж нет, тетушка, наши кушанья очень питательные! Если бы те люди, о которых ты говоришь, каждый день ели мясо да запивали его чем-то полезным, сил бы у них было куда больше, чем от твоих кисело и картошки, – не согласилась со старушкой княгиня.
– Человек сколько живет, столько и учится! Я-то всегда думала, что господа потому такие худые да бледные, что едят разносолы, которые сил не прибавляют.
Княгиня улыбнулась и подала бабушке рюмку сладкого вина:
– Выпей, тетушка, твоему желудку это полезно!
Бабушка подняла рюмку, сказала:
– За здоровье милостивой пани! – и пригубила; потом, не желая обидеть хозяйку, съела еще и кусочек бисквита.
– А что это за скорлупки, которые ест пани княгиня? – шепотом спросил у Гортензии Ян.
– Это морские зверушки, они называются «устрицы», – громко объяснила графиня.
– Цилка бы такое есть не стала, – заметил Ян.
– На свете много разных кушаний, и у людей бывают разные вкусы, милый Ян, – ответила графиня.
Пока шла эта застольная беседа, Барунка, сидевшая подле бабушки, пихала что-то в ее кошель, приговаривая:
– Спрячьте, бабушка, это деньги, барышня дала мне их для детей Кудрнов, а то я потерять могу.
Княгиня услышала, что бормочет Барунка, и ее взгляд, полный невысказанной любви, остановился на хорошеньком личике графини.
Бабушка не смогла скрыть радости и растроганно обратилась к графине:
– Милая барышня, Господь вознаградит вас за вашу доброту!
Гортензия зарделась и погрозила Барунке пальцем, отчего девочка тоже в свою очередь покраснела.
– То-то они обрадуются, – сказала бабушка. – Одежду наконец купят.
– А я еще и свои прибавлю, чтобы у них и на другое хватило! – заключила княгиня.
– Ах, вот если бы вы, милостивая пани, согласились помочь этим людям не только подаянием! – проговорила вдруг бабушка.
– О чем ты толкуешь, тетушка?
– Так ведь у Кудрны нет постоянного заработка, а человек он между тем степенный и трудолюбивый. Спасибо вам сердечное за эту милостыню, но хватит ее только ненадолго. То одно себе да детям купишь, то другое, иногда и что-то лишнее в доме появляется, покуда деньги есть, но потом они проедаются, между пальцев утекают, и опять нужда подступает. А во второй раз он к вам обратиться не осмелится. Хорошо бы ему работником куда-нибудь устроиться, это очень бы ему и его семейству помогло, да и вы, милостивая пани, внакладе не останетесь, потому как обзаведетесь усердным тружеником или верным слугой. А уж за добрый поступок вам наверняка воздастся!
– Ты права, тетушка, но какую же работу могу я найти для музыканта?
– И-и, милостивая пани, она легко сыщется. Знаю, что он с радостью стал бы сторожем или смотрителем за амбарами. Ходил бы по полям, наигрывал на своей шарманке; да он и без того всегда играет, когда идет куда-нибудь, такой уж он весельчак, – закончила, улыбнувшись, бабушка.
– Что ж, значит, я о нем позабочусь, – ответила ей княгиня.
– Дорогая вы моя! – воскликнула графиня Гортензия и кинулась целовать руки своей попечительнице.
– Только к добрым людям ангелы приставлены! – проговорила бабушка, с умилением глядя на княгиню и ее воспитанницу.
Княгиня, помолчав, тихо промолвила:
– Я не перестаю благодарить Бога за то, что дал мне ее… – И уже громче добавила: – Хотела бы я, тетушка, иметь такого друга, как ты, – откровенного и прямодушного, без опаски говорящего правду.
– Ах, милостивая пани, захотите – значит найдете. Друга всегда легче найти, чем удержать.
– Так ты полагаешь, что я не смогла бы оценить его по достоинству?
– Господь с вами, милостивая пани, отчего бы я про вас этакое думала? Просто искренность не всегда человеку по сердцу; бывает, что она досаждать начинает. Тут уж не до дружбы.
– И опять ты права. Вот что: с сегодняшнего дня ты имеешь право прийти ко мне, когда только захочешь, и сказать все, что захочешь, а я непременно тебя выслушаю. Если же ты меня о чем-то попросишь и выполнить просьбу будет в моих силах, я ее обязательно выполню.
С этими словами княгиня поднялась из-за стола. Бабушка хотела поцеловать ей руку, однако она наклонилась и сама поцеловала старушку в щеку, а руку свою отняла. Дети собрали все подарочки, но расставаться с доброй графиней им очень не хотелось.
– Приходите и вы к нам, милая барышня, – пригласила бабушка, забирая у нее Аделку.
– Приходите, приходите, барышня Гортензия! – просили дети. – Мы вам земляники наберем!
– Хорошо, приду, – кивнула графиня.
– Благодарим вас за все, милостивая пани, и да не оставит вас Господь! – прощалась бабушка.
– Ступай с Богом! – напутствовала княгиня, а ее воспитанница проводила гостей до самого порога.
Камердинер, пришедший убрать со стола, фыркнул презрительно:
– Что за капризы у господ! Якшаться с простолюдинами!
Княгиня стояла у окна и глядела вслед уходившим гостям до тех пор, пока беленькие платьица девочек и белоснежная «голубка» на бабушкином чепце не скрылись в зелени парка. Возвращаясь к себе в кабинет, она прошептала:
– Счастливая женщина!
VIII
На господском лугу в глазах рябит от разных цветов; посреди луга – мягкий ковер из чабреца; на нем восседает Аделка и смотрит на божью коровку, которая ползает то по ее платьицу, то по коленке, то по зеленому башмачку.
– Не убегай, моя маленькая, останься со мной, я тебя не обижу, – уговаривает девочка букашку, бережно беря ее пальчиками и возвращая на свой подол.
Неподалеку от Аделки сидят на корточках возле муравейника Ян и Вилим. Они внимательно наблюдают за его копошащимися обитателями.
– Смотри-ка, Вилим, вот этот мураш потерял куколку, а другой ее тут же подобрал и поволок в муравьиную кучу.
– Погоди, у меня в кармане есть немного хлеба, давай я брошу им крошку, и мы поглядим, что они с ней сделают!
И мальчик положил на дорожку кусочек хлеба.
– Ой, смотри, как они забегали, думают небось, откуда тут это взялось. А теперь они начали его толкать, дружные какие! Но откуда они все прознали про крошку?
Однако тут их исследование было прервано. Чей-то звонкий голосок спросил:
– Чем это вы занимаетесь?
То была графиня Гортензия, подъехавшая к ним на своей белой лошадке, да так тихо, что они даже не услышали.
– А у меня есть божья коровка! – похвасталась Аделка, протягивая зажатый кулачок.
– Покажи мне ее!
Аделка разжала пальцы… но в ручке никого не было.
– Ой, убежала! – расстроилась малышка.
– Погоди, она пока никуда не делась, но ей очень хочется улететь! – сказала графиня, снимая божью коровку с плеча девочки. – Что ты собиралась с ней сделать?
– Дать ей улететь. Вот увидишь, как она летает! – И Аделка усадила божью коровку на ладошку, вскинула руку вверх и сказала: – Божья коровка, улетай на небо…
– …принеси нам хлеба! – закончил за сестренку Вилим и легонько стукнул ее по руке.
Божья коровка распахнула свой красный в черную крапинку плащик, развернула прятавшиеся под ним нежные крылышки и взлетела.
– Ну зачем ты ее прогнал?! – рассердилась Аделка.
– Чтобы она побыстрее улетела! – засмеялся мальчик и, повернувшись к графине, взял ее за руку со словами: – Пойдем, барышня Гортензия, я дал муравьям хлебную крошку, и ты сейчас увидишь, как они ее облепили! – В его голосе явственно звучало удивление.
Графиня достала из кармана своей черной бархатной амазонки кусочек сахару и протянула его Вилиму:
– Вот, предложи им. Ты и представить не можешь, сколько их тут сейчас соберется! Муравьи любят сладкое.
Вилим послушался; увидев же, как муравьи, поспешившие со всех сторон, набросились на сахар и стали отрывать от него малюсенькие крошечки и волочь в муравейник, спросил удивленно:
– Но скажи мне, барышня, откуда они знают, что здесь лежит лакомство, и что они делают с куколками, которых перетаскивают с места на место?
– Это их детишки, а те, кто их носит, – нянюшки и опекунши. Когда светит солнышко и день жаркий, они выносят куколок наружу из темных каморок, чтобы они согрелись и лучше росли.
– А где же их мамы? – спросила Аделка.
– Они в домике, сидят и несут яички, чтобы муравейник не вымер. А отцы не отходят от них, рассказывают всякие истории и веселят мамочек, чтобы те не грустили; остальные муравьи, которых вы здесь видите, – это работники.
– А что они делают? – поинтересовался Ян.
– Ищут корм, строят и чинят муравейник, следят за молодыми мурашами, прибираются; если какой-нибудь муравей умирает, они вытаскивают его вон; а еще они следят, чтобы на муравейник не напали враги, и при необходимости дружно защищают его. Так что работы у них много.
– Но как же они понимают друг друга, если не умеют говорить? – изумлялись дети.
– Может, разумно, по-человечьи, они и не говорят, но друг с дружкой столковаться им под силу. Вы ведь видели, как тот первый, что нашел сахар, сразу побежал известить остальных и те примчались к кусочку; смотрите, как муравьи останавливаются, трогают один другого усиками, точно очень хотят поговорить, а кое-где собираются группками и о чем-то рассуждают…
– А в муравейниках есть комнаты и кухня? – спросила Аделка.
– Кухня им не нужна, еду они не готовят, но комнатки в муравейниках есть, и там живут детки и мамочки; а еще есть большие залы для работников; весь муравейник поделен на несколько этажей, между которыми устроены коридоры.
– Да как же они его построили? Почему он не рассыпается?
– Потому что они хорошие строители. И если кто-нибудь большой и сильный не разрушит их дом, он может стоять долго. Они возводят стены и укрепляют потолки, и все это сделано из маленьких щепочек, стебельков, хвоинок, сухих листочков, травы и земли, которую они скатывают в шарики и смачивают слюной, если земля сухая, чтобы превратить эти комочки в строительный камень. Так что больше всего им нравится работать, когда накрапывает дождик и увлажняет землю.
– А кто же научил их всему этому? – спросил Вилим.
– Бог дал этим бессловесным тварям особый талант – знать с младенчества, как им следует жить и как избегать опасностей. Некоторые зверушки добывают еду и строят жилища настолько разумно, что их поведение можно сравнить с человеческим. Когда вы пойдете в школу и станете читать книги, то, подобно мне, узнаете о людях и животных много интересного, – наставительно сказала графиня.
Тут к ним подошли бабушка и Барунка, неся в передниках цветы, а в руках – собранные на лугу коренья. Дети принялись наперебой пересказывать бабушке то новое, что услышали от барышни Гортензии о муравьях, а та спросила бабушку, что это она такое несет.
– Это, милая барышня, тмин, а вот немного репейничка. Тмин надо сперва высушить; его семена очень полезны, их кладут в разные кушанья и в хлеб, а стебли добавляют в водичку, когда купают детей. Что до репейничка, то им следует горло больное лечить, полоскать как можно чаще. Местные все знают, что я в кореньях и травах разбираюсь, так что приходят ко мне за ними. Хорошо иметь все это под рукой: даже если тебе самому и не пригодится, то кому другому послужит.
– Но разве в городке нет аптеки? – спросила графиня.
– В самом городке нет, а до ближайшей езды не меньше часа. Ну да к чему эта аптека, даже если б и была? Латинское лечение дорогое, не стоит зря деньги тратить, коли можно прямо на своей кухне все приготовить.
– Значит, врач выписывает вам рецепт, чтобы вы знали, как такое средство изготовить?
– Эх, милая барышня, не набегаешься к врачу при каждой мелкой хвори. Сами посудите – ведь час пути… Пока дождешься, полдня минует, больной и помереть может, если дома никаких своих снадобий нет. А даже и приедет врач, так и что с того? Одно лекарство, второе, да пластыри, да пиявки, тут уж у любого голова кругом пойдет, а недужный, пожалуй, пуще прежнего расхворается. Я, милая барышня, вот ни на столечко лекарям не верю и, когда дети болеют или мне неможется, всегда обхожусь домашними средствами; ну а уж если кто чужой заболеет, то тогда говорю: «Посылайте за врачом!» Но Господь Бог, бывает, и тяжкую болезнь к человеку допускает, и в таких случаях лекари не знают, что делать, и на натуру полагаются – мол, она должна помочь. А это значит, что лучше врача, чем Господь, не существует: суждено человеку жить, он и без доктора выздоровеет, суждено умереть – никакая аптека не спасет.
– А в подоле у вас тоже коренья? – спросила юная графиня.
– Вовсе нет, барышня Гортензия, – быстро ответила Барунка. – Там цветы для венков. Завтра праздник Божьего Тела, и мы с Манчинкой будем подружками[40].
– И я тоже, я пойду с Гелой, – добавила Аделка.
– А мы будем наряжены крестьянами и понесем свечи! – выкрикнули мальчики.
– Кто это – Гела? – спросила графиня.
– Гела – дочка одной городской знакомой, которая матушке с батюшкой кумой приходится и живет в большом доме со львом!
– Надо говорить: трактир, – поправила бабушка ребенка.
– А ты пойдешь с нами на праздник? – спросила Барунка у графини.
– Конечно пойду, – кивнула та и, сев на траву, начала вместе с бабушкой и Барункой разбирать цветы.
– А ты, барышня, никогда еще не была подружкой на празднике Божьего Тела? – полюбопытствовала Барунка.
– Нет, но, когда жила со своей покровительницей во Флоренции, я была подружкой на празднике Мадонны, несла ее розовый венок.
– Кто это – Мадонна?
– Мадонной называют в Италии Деву Марию, – объяснила графиня.
– Так вы, милая барышня, родом из Италии? Оттуда, где лежат наши солдаты? – спросила бабушка.
– Да; только там, где я родилась, во Флоренции, они не похоронены. Там плетут те красивые шляпки, что вы носите, – из рисовой соломки. На полях вокруг города растут рис и кукуруза, на пригорках зреют на деревьях сладкие каштаны и оливки, и еще там есть кипарисовые и лавровые рощи и прекрасные цветы, а небо там голубое-голубое…
– Знаю, знаю! – перебила ее Барунка. – Этот город нарисован на картине, что висит у тебя в комнате, да, барышня? Посередине – широкая река, а над рекой на холме высится город. Ах, бабушка, до чего же там красивые дома и церкви! На другом берегу – все сплошь сады и маленькие домики, и у одного такого домика играет девочка, а возле нее сидит старушка, и это Гортензия со своей нянюшкой. Ты ведь так рассказывала нам, барышня, когда мы были в замке?
Девушка отозвалась не сразу; она о чем-то задумалась, уронив руки на колени, а потом внезапно глубоко вздохнула и воскликнула:
– Oh bella patria! Oh cara amica![41]
Глаза у нее увлажнились.
– Что это ты сказала, барышня Гортензия? – спросила любопытная Аделка, прильнув к ней.
Гортензия положила голову на плечо девочки и залилась слезами.
– Милая барышня вспомнила о своих родных местах и о друзьях, – объяснила бабушка. – Вы, дети, пока еще не знаете, что это такое – покинуть дом, где ты вырос. Даже если в жизни потом и сложится все хорошо, забыть о нем невозможно. Однажды вам тоже придется пережить нечто подобное. Милая барышня, а у вас остались там родные?
– Нет у меня родных, я одна в целом свете, – грустно промолвила графиня. – Моя добрая нянюшка Джованна живет во Флоренции, и я иногда очень скучаю и по ней, и по моему родному городу. Но моя милая благодетельница-княгиня обещала, что скоро я снова увижу те места.
– А как же так вышло, что пани княгиня отыскала вас в далекой Италии? – продолжила расспросы бабушка.
– Пани княгиня хорошо знала мою мать, они дружили; моего отца тяжко ранили в битве под Лейпцигом; он вернулся в свою флорентийскую виллу и спустя несколько лет умер от последствий ранения – мне рассказывала об этом Джованна. Мать очень тосковала о нем и потому быстро угасла. Я, маленькая сиротка, осталась одна. Когда пани княгиня услышала об этом, она приехала во Флоренцию и захотела забрать меня в Чехию, но Джованна, которая очень ко мне привязана, ее переубедила. Тогда княгиня устроила так, что замок перешел Джованне, и все имущество тоже, и Джованна воспитала меня и всему обучила. А когда я подросла, пани княгиня привезла меня сюда. О, я так люблю ее, так люблю! Совсем как родную мать!
– И она любит вас, милая барышня, – сказала бабушка. – Любит, как единственную доченьку! Я заметила это, когда побывала у вас в замке, и очень обрадовалась… Но, милая барышня, я ведь чуть не забыла рассказать вам о Кудрнах! Когда Барунка отдала им ваши деньги, они от счастья едва до потолка не прыгали, а уж когда отец семейства стал смотрителем господских полей, да еще и часть жалованья ему натурой посулили, они и вовсе чуть с ума от радости не сошли! Всю жизнь будут за пани княгиню и милую барышню Бога молить.
– Они тебя благодарить должны, твое доброе сердце, это ведь ты за них словечко замолвила, – ответила графиня.
– И-и, милая барышня, чего стоит доброе слово, если падает оно на засушливую почву и не приносит урожая? – покачала головой старушка.
Цветы были разобраны, и бабушка решила, что пора возвращаться домой.
– Я провожу вас до перекрестка, – сказала графиня и взяла свою лошадку под уздцы. – Мальчики, хотите прокатиться верхом? Каждый сможет проехать кусочек дороги.
Мальчики ужасно обрадовались, и Ян мигом вскочил в седло.
– Ишь какой лихой всадник! – проговорила бабушка, увидев, как отважно держится Ян. Вилим тоже прикидывался, будто не боится, хотя и залился краской, когда барышня подсадила его на лошадь; расхрабрился же он, только услышав смех Яна. Маленькую Аделку девушка тоже прокатила на пони, но, конечно, шла рядом и держала ее; ребенок был в восторге, а братья веселились, обзывая ее трусишкой и обезьянкой, и бабушка даже на них прикрикнула.
На перекрестке графиня вскочила на свою белую лошадку, прикрыла синим подолом стремена, поправила черную шляпку и помахала детям хлыстиком на прощанье. Затем пони, повинуясь громкому «Avanti!»[42], помчался вперед и ласточкой взлетел на крутой косогор. Ну а бабушка с внуками направилась к Старой Белильне.
Назавтра выдалось прекрасное утро, небо было чистое, словно умытое.
Перед домом стоит повозка, а в повозке стоят Ян и Вилим – оба в белых штанишках, красных курточках, с венками в руках. Пан Прошек оглядывает красивых коней, похлопывает их по крутым лоснящимся бокам, перебирает густые гривы, окидывает взором знатока сбрую. Время от времени он подходит к окнам и окликает:
– Вы готовы? Поторопитесь!
– Сейчас-сейчас, батюшка! – слышится в ответ.
Минует еще несколько минут. Наконец из дома показываются девочки, вместе с ними идет и Манчинка; сзади выступают пани Прошекова, бабушка, Бетка и Ворша.
– Аккуратнее, остерегайтесь птиц! – велит бабушка.
Султан хочет приласкаться к Аделке, нюхает веночки, которые она держит, но девочка поднимает обе ручки вверх, а бабушка отгоняет пса:
– Ты что, дурачок, не видишь, что Аделка нынче подружка?
– Ну вылитые ангелочки! – говорит Бетка Ворше, когда девочки усаживаются в повозку.
Пан Прошек устраивается на козлах рядом с кучером Вацлавом, берет вожжи, прицокивает языком, кони горделиво вскидывают головы, повозка трогается с места и катит к мельнице.
Собаки пускаются следом, но отстают, когда хозяин сурово грозит им, и поворачивают обратно. Ложатся обиженно на порог и начинают похрапывать.
Как же красиво в городке! Дома увиты зеленью, галерея на площади напоминает сад. Все дороги устланы свежими ветками. В четырех углах площади установлены алтари, один наряднее другого. Посередине, там, где высится статуя святого Яна Непомуцкого, под сенью лип установлена пушка, возле которой толпятся подростки.
– Из нее будут стрелять, – объясняет пан Прошек.
– Но я же испугаюсь! – волнуется Аделка.
– Нечего тут бояться, всего один выстрел бабахнет, точно горшок с полки упадет, – утешает малышку Манчинка. Такой грохот Аделка слышала дома не раз, так что она кивает и успокаивается.
Возле большого строения, на котором висит щит с изображением белого льва и огромной виноградной грозди, повозка останавливается. На пороге показывается кум Станицкий, снимая в знак приветствия с головы бархатную шапочку с длинным пером. Его жена в серебристом чепце и в коротеньком шелковом жакетике тоже приветливо улыбается; маленькая Гела пытается укрыться за ее юбками, но кума берет ее и Аделку за ручки и ставит их рядом с собой, приговаривая:
– Ну-ка, поглядим, какие вы обе хорошенькие!
– Словно близняшки! – заключает бабушка.
Девочки стеснительно поглядывают друг на дружку, а потом снова опускают головки.
Пан Станицкий подхватил пана Прошека под руку и, повернувшись к дому, пригласил всех входить.
– До того, как начнется шествие, мы успеем поболтать за рюмочкой вина! – добавил он весело.
Пани Прошекова вошла внутрь, но бабушка осталась с детьми снаружи, пояснив женщинам:
– Вы-то с мужьями идете, для вас место в церкви всегда отыщется, а я потом не протолкнусь. Народу-то вон сколько! Так что побуду я лучше с детишками.
Через несколько минут из-за угла показались двое пареньков в красных курточках, а потом еще двое и еще…
– Идут, идут! – закричал Ян.
– Аделка и ты, Геленка, – наставляла бабушка девочек, – смотрите внимательно под ноги, на дорогу, чтобы не упасть. А ты, Барунка, за ними приглядывай. Мальчики, идите чинно, а то, не дай Бог, подпалите что-нибудь своими свечами. И молитесь в церкви и у всех алтарей, чтобы порадовать Господа!
Пока она говорила все это детям, к ним подошел пан учитель со школьниками.
– Храни вас Бог, пан учитель; вот, привела вам своих внуков, будьте уж к ним снисходительны, они еще маленькие! – обратилась бабушка к старому учителю.
– Ну и славно, пани бабушка, вон их у меня сколько, целая стая, и маленькие есть, и большие, – смеялся старик, направляя мальчиков к мальчикам, а девочек к девочкам.
Бабушка осталась стоять в церкви, рядом с дверями, вместе со своими ровесницами-старушками, а дети пошли к алтарю. В три часа раздался колокольный перезвон, и народ хлынул в церковь; церковный сторож принес мальчикам подсвечники о трех зажженных свечах, зазвенел колокольчик, священники подошли к алтарю – началась месса. Девочки молитвенно сложили ладошки и устремили взгляды на алтарь; вдоволь им налюбовавшись, они посмотрели налево, направо – и увидели милое личико графини, которая сидела наверху, в оратории[43]. Разумеется, они ей улыбнулись, а как же иначе! Но за графиней сидела их мать и стоял отец, и он суровым жестом дал понять, что надо опять повернуться к алтарю. Аделка его не поняла, она смеялась, глядя на батюшку, но Барунка потянула ее за рукав и шепнула:
– Смотри на алтарь!
Священник воздел дарохранительницу, и прихожане под торжественный колокольный перезвон запели хором «Агнец Божий, Иисус, прости нас!..».
Впереди шли дети – мальчики с зажженными свечами, девочки в веночках, устилающие цветами путь процессии. За ними – духовные лица, городские чиновники, важные гости, съехавшиеся со всей округи, следом – простые селяне и горожане; среди них была и бабушка. Над головами шелестели хоругви различных цехов, запах ладана мешался со свежим ароматом цветов и зелени, над городком плыл колокольный звон. Зеваки стояли в дверях домов и высовывались из окон, чтоб хотя бы поглядеть на шествие.
Какая радость для глаз эта пестрая процессия! Сколько тут разных нарядов, сколько великолепия! Вот красиво одетые детишки, вот священники в роскошных ризах, вот господин в новомодном фраке, вот горожанин в сюртуке, который носил еще его отец, вот юноша в расшитой куртке, вот старик в длиннополом кафтане. Женщины, одетые просто, но изящно, а рядом – усыпанные драгоценностями богачки в кричащих платьях. Мещанки в кружевных чепчиках, прошитых золотыми и серебряными нитями, селянки в накрахмаленных чепцах и белых платочках, девушки в венках и красных косынках.
Как щит на доме Станицких сразу извещал, что перед вами – трактир, так и наряды собравшихся недвусмысленно свидетельствовали об их складе ума и о том, чем они зарабатывали на жизнь. С первого взгляда можно было отличить богача-капиталиста или ремесленника от чиновника, а зажиточного крестьянина – от безземельного бедняка; по одежде легко было догадаться, кто придерживается старинных обычаев, а кто «гоняется за новизной», по бабушкиному выражению.
Возле алтарей бабушка всегда старалась оказаться поблизости от внуков, чтобы в случае нужды прийти им на помощь. Но все закончилось хорошо, хотя Аделка и вздрагивала испуганно при каждом выстреле из пушки и, зажмурившись, затыкала уши.
После торжеств бабушка забрала детей и повела их к трактиру, где уже ждала повозка. Кристинка как раз тоже шла из церкви, и бабушка сразу предложила ей поехать с ними.
– Наши останутся тут обедать, так что места хватит, – добавила старушка.
– Я бы с радостью поехала с вами, но и с подругами пока прощаться не хочется, – ответила Кристла, быстро посмотрев в сторону парней, ждавших у кладбища девушек, чтобы проводить их домой. Среди них выделялся один – высокий и стройный, как сосенка, с красивым приветливым лицом. Казалось, он кого-то искал, а когда его взгляд – совершенно случайно – встретился с взглядом Кристлы, то юноша и девушка покраснели.
Бабушка завела Геленку к пани куме, и та принялась потчевать детей сладостями, а бабушку – вином. Поскольку Кристинка не захотела заходить в трактир, где сидели одни мужчины, бабушка вынесла ей угощение в сени, однако, как старушка ни торопилась, стройный молодой человек оказался проворнее. Он протиснулся к прилавку, попросил налить ему сладкой наливки и поднес ее девушке. Кристинка застеснялась, но когда парень грустно спросил: «Так ты не хочешь меня уважить?» – быстро взяла у него рюмку и выпила за его здоровье.
Тут вернулась бабушка, и обоим пришлось принять наливку и от нее.
– Как же ты вовремя, Якуб Мила! – сказала бабушка, легонько усмехнувшись уголками губ. – Я тут раздумывала, кого из парней попросить отвезти нас домой; я этих горячих коней боюсь, особенно когда рядом нет Яна или еще кого надежного. Кучер-то Вацлав не всегда осторожен. Поезжай с нами.
– С радостью! – ответил Мила и, крутанувшись на каблуках, побежал в трактир расплатиться.
Дети попрощались с Гелой, пани кумой и родителями и залезли в повозку; Кристла села рядом с ними, Мила взобрался на козлы к Вацлаву, и экипаж покатил по мостовой.
– Глядите-ка, наш Мила важным паном заделался! – кричали при виде повозки шедшие по улице парни.
– Еще бы! Мне есть чем похвалиться! – ответил Мила, обернувшись назад. И тогда парень, который кричал громче всех и был Миле лучшим другом, подбросил в воздух шапку и запел: «Ах, любовь, любовь святая, где же все берут тебя? На горе ты не растешь и в поле не зреешь…»
Конец песни пассажиры повозки не расслышали, потому что кони бежали домой очень быстро.
– Ну, вы старательно молились? – спросила бабушка детей.
– Я молился, а вот Вилим, по-моему, нет, – сообщил Ян.
– Не верьте ему, бабушка, я все время твердил молитвы, но Ян толкал меня и не давал идти спокойно, – оправдывался Вилим.
– Еник, Еник, безбожник ты этакий, придется мне в этом году пожаловаться на тебя святому Микулашу! – бросила бабушка на мальчика сердитый взгляд.
– И не видать тебе никаких подарков, – прибавила Аделка.
– А ведь совсем скоро праздник Иоанна Крестителя, ваши именины, – вспомнила Кристинка.
– И что ты мне подаришь? – как ни в чем не бывало спросил мальчик.
– Подарю вам перевясло[44], коли вы такой непоседа, – рассмеялась девушка.
– Не хочу перевясло, – нахмурился Ян, и дети принялись его дразнить.
– А тебе что дарят? – спросила потом Барунка у Кристлы.
– Ничего, это же господский обычай. Но однажды я получила стишок от учителя, что приезжал в замок к управляющему. Он у меня в молитвеннике… – И девушка достала сложенный листок, на котором было написанное в стихах поздравление, окруженное ярким выпуклым веночком из роз и незабудок. – Я его сберегла из-за этого вот веночка, а сам стишок какой-то непонятный…
– Он разве не по-чешски написан? – удивилась бабушка.
– По-чешски, но уж больно мудрено; вот послушайте самое начало: «Внемли мне, красавица, Лады питомица…» Ну и про что это? Никак я в толк не возьму, при чем тут какая-то Лада, когда у меня, слава Богу, своя мама есть? И весь стих такой. Наверно, этот учитель умом из-за своих книг тронулся!
– Нет, девочка, не надо нам этак-то про него думать, он, конечно же, человек ученый и большого ума. Только ум его не по нашему разуму. Когда я еще жила в Кладско, у нас был сосед, тоже книжник; его экономка – а по слухам, такие книжники никогда не женятся – часто заходила к нам и рассказывала о нем – о том, какой он ворчун и бука. С утра до ночи он сидел, зарывшись в книги, точно крот в землю, и если бы Зузанка не говорила: «Хозяин, ступайте к столу!» – вообще бы весь день ничего не ел. Зузанка обо всем должна была ему напоминать, без нее его бы небось моль сожрала. Каждый день он ходил на прогулку, всего на час и в одиночестве, потому как людей на дух не выносил. Как только я видела, что он ушел, я прибегала к Зузанке; она любила наливку, и мне, хотя я к вину равнодушна, тоже случалось иногда с ней рюмочку выпивать. Так она вечно твердила: «Только бы старик не узнал, он-то одной водой обходится, разве что изредка капельку вина туда капнет; а мне всегда говорит: „Зузанка, вода – самый здоровый напиток, пей только ее – и будешь здорова и счастлива“. Я его слушаю, а сама думаю: „Вода – это хорошо, но и наливка мне на пользу“. Что я ему – птичка небесная? Он-то сам ест и пьет ровно столько, чтобы душа из тела не отлетела, почитает свои книги – и тем сыт бывает. Ну уж нет, благодарю покорно за такую трапезу!»
И Зузанка все жаловалась да жаловалась. А однажды она показала мне его комнату; никогда я столько книг в одном месте не видывала, они лежали повсюду, словно дровяные поленницы. «Вот, Мадленка, – сказала мне Зузана, – все это старик держит в своей голове. Я диву даюсь, что он еще не помешался! А если бы меня при нем не было? Я же смотрю за ним, как за дитятей малым! Должна обо всем помнить, ничего не упускать, потому что он ничего не знает, кроме этих своих бумаг. А уж какое терпение с ним надо иметь! Я даже иногда могу и прикрикнуть на него, но он в ответ ни словечка, молчит, так что жалко его становится. И все-таки порой возьмешь да и отругаешь его, потому что никакого же сладу с ним нет. Ну посудите сами, Мадленка: в его комнате пыли набралось не меньше, чем на городской площади, а паутины столько, сколько и в старой звоннице не сыскать, и вы думаете, мне позволялось войти туда с метлой? Нет. Вот я и решила: ну ничего, уж я улучу минутку! Бог бы с ним самим, но мне-то каково? Это же такой позор! Ведь когда к нему кто заходит, сразу на меня думает – мол, надо же, какая неряха! И я попросила одного знакомого пана, которого мой чаще всего навещал, чтобы тот его у себя задержал, а сама тем временем все хорошенько вымыла, вычистила, оттерла. И знаете, Мадленка, он заметил, что прибрано, только на третий день! Ему, видите ли, показалось, что в комнате светлее стало… Еще бы не стало! Ох, до чего же трудно с такими чудаками дело иметь!»
И всякий раз, как она к нам заходила или я к ней, она на него жаловалась, но притом ни за что на свете не согласилась бы от него уйти. Правда, однажды он такого страху на нее нагнал! Вышел, по своему обыкновению, прогуляться и встретил своего знакомого, который держал путь в Крконоши. Так этот знакомец предложил ученому с ним поехать, – дескать, поездка будет недолгая. Ну, он и согласился – в чем был, в том и поехал. Зузанка ждет-пождет, а хозяина все нет; ночь уж на дворе, а он все не возвращается. Так она всполошилась и прибежала к нам вся в слезах, просить о помощи; но мы-то, ясное дело, ничем ей помочь не могли. Только утром ей сказали, что он уехал в горы, и уж тут она принялась поносить его на чем свет стоит, мне аж страшно стало. На шестой день он вернулся, а она, пока его не было, прилежно готовила для него и обед, и ужин. Ну а когда он приехал, Зузанка примчалась к нам и рассказывает: «Чего было-то! Я его браню, а он и говорит: „Ну-ну, не кричи, я пошел погулять и очутился на Снежке, вот и не смог пораньше вернуться!“»
Один раз она принесла нам несколько книжек и сказала, что их ее старик написал и что надобно их прочесть. Мой покойный Иржик был настоящий грамотей и эти книжки нам с ней вслух прочел, но мы ничего в них не поняли; старик и стихи складывал, но тоже больно уж странные, заумные. Вот Зузанка и сказала как-то: «Нечего всем этим голову забивать!» Но в городе его очень уважали, хотя и говорили, что ум его никому не постичь.
– Я тоже, как эта Зузанка, – сказала Кристла. – Не вижу толку в учености, которую не понимаю. Когда я слышу красивое пение или ваши, бабушка, рассказы, то они мне больше по душе, чем любые книжные премудрости. А вы знаете ту песню, что сложила Барла из Красной Горы?
– Девонька, милая, я теперь мирские песни плохо запоминаю, да и не особо стараюсь; те времена, когда я, чтобы песню услышать, готова была бегом бежать, давно миновали, так что я только Божественное пою, – ответила старушка.
– А ты про какую говоришь, Кристла? – спросили Манчинка и Барунка.
– Вот погодите, я и вас научу, начинается так: «О чем птичка та поет, что сидит на дубе?»
– Кристинка, споешь мне ее сегодня, когда я приду к вам? – попросил, обернувшись, Мила.
– Да хоть бы и дважды. Мы на лугу траву для господ косили, и Барла тоже туда пришла, а когда мы прилегли отдохнуть, Анча Тиханкова и говорит: «Барла, спой нам!» Барла помолчала немного, а потом завела: «О чем птичка та поет, что сидит на дубе? Что ж так девица бледна, коль парень ее любит?» Анча поначалу рассердилась, потому что подумала, будто Барла про нее поет, – все же знают, что Анча невеста Томеша; но Барла, как это увидела, сразу второй куплет сочинила, чтобы ее задобрить: «До чего же ты глупа, пташечка лесная, парень мой в меня влюблен, и я расцветаю!» Песенка нам очень понравилась, она еще и напев такой подобрала – заслушаешься! Девчата из Жернова ее еще не знают, то-то порадуются… – закончила Кристла.
Манчинка и Барунка как раз повторяли новую песенку, когда повозка поравнялась с воротами замка. Там стоял младший камердинер в черном сюртуке – мужчина неказистый и щуплый; одной рукой он крутил черные усы, а большой палец второй угнездился в звене золотой цепочки, что висела у него на шее, – так он хвастался своими сиявшими на солнце перстнями.
Завидев повозку, камердинер приосанился, глаза у него блеснули, как у кота, заметившего воробышка; любезно улыбнувшись Кристле, он помахал ей. Но женщины едва на него взглянули, а Мила нехотя прикоснулся к шапке.
– Я бы, право, лучше черта встретила, чем этого итальянца, – сказала Кристла. – Вечно подстерегает девушек, которые идут одни, чтобы налететь на них ястребом.
– Ну, как-то в Жличе ему здорово наподдали, – отозвался Вацлав. – Заявился на танцы и сразу кинулся к самым хорошеньким девчатам, будто они только его и ждали. Говорить по-нашему не умеет, а вот «Лублу ческих дьевушек» выучил…
– Да он мне только это и твердит, когда пиво пить заходит, – перебила кучера Кристла. – Я уж ему сто раз повторяла: «Вы мне не по нраву!» – а он все равно не отвязывается, зараза этакая.
– Вот парни и отделали его хорошенько; и если б я не вмешался, ему б еще больше на орехи досталось.
– Пускай поостережется, не то узнает, почем фунт лиха, – сердито мотнул головой Якуб.
Повозка остановилась у трактира.
– Спасибо, что в целости нас довез, – поблагодарила Кристла Милу, который подал ей руку, помогая ступить на землю.
– Погоди-ка, – задержала ее бабушка. – Скажи, когда жерновские и красногорские пойдут на богомолье в Сватонёвице?[45]
– Да как обычно: красногорские между двумя праздниками Богородицы, а жерновские – в первый праздник Марии после Дня Иоанна Крестителя. Я тоже иду.
– Вот и я собираюсь, – кивнула бабушка.
– И я, и я с тобой! – засмеялась Барунка.
– Я тоже, – подтвердила Манчинка.
Остальные дети сказали, что и они пойдут, но Барунка объявила, что три мили пути им не осилить. Потом Вацлав хлестнул коней, и повозка направилась к мельнице, где была высажена Манчинка и где бабушка оставила для пани мамы несколько освященных веночков.
Когда они наконец добрались до дома, им навстречу выскочили огромными прыжками Султан и Тирл, которые себя не помнили от радости, что снова видят бабушку. Старушка же благодарила Бога за счастливое возвращение; она бы, конечно, предпочла пройтись пешком, чем ехать в повозке, запряженной горячими конями. А что, если понесут? Этак и шею сломать недолго.
Бетка и Ворша ожидали их в дверях.
– Ну, Вацлав, а где же ваш веночек? – спросила у кучера бойкая Бетка, едва бабушка с детьми вошла в дом.
– И-и, девонька, уж и не вспомню, где я его оставил! – усмехнулся Вацлав, разворачивая повозку к дороге.
– Не говори с ним, – потянула Бетку за рукав Ворша, – знаешь же, что он за языком даже в праздник не следит.
Вацлав со смехом стегнул лошадей и скоро скрылся из виду. Свежие веночки бабушка повесила в простенке между окнами, а прошлогодними «накормила Божий огонек».
IX
В бабушкиной комнатке – совсем как в саду, куда ни глянешь – повсюду розы, резеда, черемуха и другие цветы, да вдобавок еще и охапки дубовых листьев. Барунка и Манчинка вяжут букеты, а Цилка плетет огромный венок. На скамеечке у печки сидит Аделка с мальчиками и повторяет поздравительные стишки.
Сегодня канун праздника Иоанна Крестителя, а завтра – именины отца, знаменательный для всей семьи день. Пан Прошек имеет обыкновение отмечать именины вместе с друзьями: так уж повелось издавна. Поэтому все домашние хлопочут: Ворша моет и скребет пол, чтобы нигде не было ни пылинки, Бетка шпарит птицу, хозяйка дома печет пироги, а бабушка приглядывает и за тестом, и за печью, и за птицей – она нынче буквально нарасхват. Барунка попросила, чтобы бабушка прогнала Яна, потому что он ужасно мешает, а когда он ушел, Бетка и Ворша тут же принялись жаловаться, что мальчонка путается у них под ногами. Вилим хотел, чтобы бабушка его послушала, Аделка хватала ее за юбку, выпрашивая кусок пирога, а во дворе кудахтали куры, напоминая, что им уже пора на насест.
– О господи, не разорваться же мне! – причитала бедная старушка.
Тут раздался крик Ворши:
– Хозяин идет!
Свары прекращаются, хозяйка торопливо прячет то, что завтра станет сюрпризом, а бабушка велит детям:
– Смотрите не проболтайтесь отцу!
Пан Прошек входит во двор, дети выбегают ему навстречу, но когда отец, поздоровавшись с ними, обращается к матери, растерянно замирают на месте, не зная, чтó говорить можно, а чтó нельзя.
Наконец Аделка, любимица отца, все же приближается к нему и, подхваченная на руки, шепчет:
– А матушка и бабушка пекут пироги, завтра твой праздник.
– Ну погоди же, – перебивают ее братья, – достанется тебе за то, что проболталась!
И бегут жаловаться на сестренку матери.
Аделка вспыхивает, какое-то время безмолвно сидит на руках у отца, а потом принимается рыдать.
– Не плачь, – утешает ее пан Прошек, – я это знаю, знаю, что завтра мой праздник и что матушка печет пироги.
Аделка утирает рукавом слезы, но на мать, которую ведут мальчики, глядит все-таки со страхом. Однако родители на нее не сердятся и объясняют мальчикам, что Аделка никакой тайны не выдала. Тем не менее обязательство молчать так давит на троих младших ребят, что бедному отцу приходится не слышать, слыша, и не видеть, видя. За ужином Барунка то и дело шикает на них, чтобы они молчали, а Бетка потом еще и обзывает их со смехом «трещотками».
Наконец все сделано, все приготовлено, и комнаты наполняются ароматом свежеиспеченных пирогов. Дом засыпает. Слуги уже улеглись, но бабушке еще надо совершить свой ежевечерний обход. Она запирает кошек, заливает искры в печке, а потом, вспомнив, что днем топили печь еще и во дворе, идет на всякий случай проверить и ее.
Султан и Тирл сидят на скамье; при виде бабушки оба очень удивляются: в такое время она обычно не выходит, но она гладит их, и псы начинают увиваться вокруг нее.
– Что, мышей караулите, полуночники? Это можно, караульте, только мне не мешайте, – говорит она собакам, идя к косогору. Однако собаки не отстают.
Открыв дверцу печи, бабушка старательно ворошит кочергой пепел. Там нет ни искорки, и старушка, удовлетворенно закрыв дверцу, возвращается назад. Возле скамьи высится дуб; летом в его раскидистой кроне укрывается домашняя птица. Бабушка задирает голову, прислушивается… До нее доносятся писк и легкий шелест крыльев.
– Что, интересно, им снится… – говорит бабушка и идет дальше.
Но почему она остановилась посреди палисадника? Слушает соловьиное пение в кустах? Или негромкий грустный напев Викторки, сидящей у плотины? А может, бабушка засмотрелась на склон, усеянный десятками светлячков, этих живых звездочек?
Под косогором над лугом клубятся легкие облачка. Это никакой не туман, говорят люди – и бабушка вместе с ними, – а лесные девы, окутанные прозрачными серебристо-серыми вуалями. Так, может, старушка любуется их подлунным танцем? Нет-нет, все не так: бабушка смотрит на ту часть луга, что соседствует с мельницей.
Там перебежала через ручей со стороны трактира девичья фигурка, закутанная в белую шаль. Остановившись, девушка прислушивается чутко, как серна, покинувшая лесную чащу, чтобы попастись на широкой равнине. В ночном воздухе разносятся лишь соловьиные трели, глухое рокотание мельничного колеса и плеск волн под темными ольхами. Она оборачивает белый плат вокруг правой руки и начинает срывать ею цветы – девять разных цветков. Набрав букет, девушка наклоняется и умывается росой, а затем, ни разу не оглянувшись по сторонам, спешит назад к трактиру.
– Кристла! Будет плести святоянский венок[46]; так я и думала, что этот парень ей нравится, – бормочет бабушка, провожая девушку глазами.
Потом она еще долго стояла в задумчивости. Ее душа полнилась воспоминаниями…
Старушка видела мысленно луг, видела горную деревушку, месяц в небе, звезды – тот же месяц и те же звезды, вечная, неувядающая красота! – но только сама она была тогда юной румяной девушкой, которая в ночь накануне святого Яна рвала девять цветков. Девять цветков для заветного веночка. Бабушка ощутила даже тот же страх, что и тогда: а вдруг кто-нибудь окликнет ее, разрушив волшебство? Она видит свою девичью комнатку, видит пеструю подушку, под которую кладет сплетенный венок. Вспоминает, как горячо молилась, чтобы Господь послал ей сон, в котором явился бы тот, к кому рвалась ее душа. Надежда, с какой прятала она веночек, не обманула ее: ей приснился рослый парень с открытым приятным лицом – тот самый, о котором она и мечтала. Бабушка улыбается, думая о почти детском нетерпении, с каким она на восходе спешила в сад, чтобы перебросить венок через яблоню и узнать, когда же они с Иржи увидятся. Она помнит, как утреннее солнышко застало ее, горько плакавшую, под высокой яблоней. Да и как же ей было не плакать, если венок улетел очень-очень далеко, а это значило, что увидит она своего Иржи не скоро?
Долго стоит бабушка, предаваясь воспоминаниям; потом ее руки невольно складываются как для молитвы и она устремляет взгляд вверх, спрашивая простодушно у звезд:
– Иржи, Иржи, когда же мы с тобой встретимся?
Тут налетает легкий ветерок и обвевает бледное ее лицо, словно целует бабушку дух покойного мужа. Старушка вздрагивает, крестится, и две слезинки падают ей на руку. После этого она заходит в дом.
Дети выглядывали из окон, поджидая родителей, которые были в городке в церкви. Отец заказал в этот день молебен, а бабушка – панихиду по всем Янам из своего рода, начиная с давнего-предавнего колена. Красивый венок, подарки, поздравления – все, старательно приготовленное, уже лежало на столе. То один, то другой братец повторяли свои речи Барунке, но от волнения теряли словечко-другое, так что приходилось начинать сызнова. У бабушки было полно дел, но время от времени она открывала дверь и, напомнив: «Будьте послушными, не шалите!», опять ее прикрывала.
Бабушка шла в огород нарезать свежей петрушки, когда увидела Кристлу, которая весело спускалась по косогору, неся что-то в платке.
– Дай вам Бог доброго утра, бабушка! – поздоровалась она и так сияла при этом, что бабушка невольно ею залюбовалась.
– Девонька, да ты, похоже, на розах ночевала, – сказала, улыбаясь, старушка.
– Угадали, бабушка, угадали, мои подушки и впрямь цветами расшиты, – отозвалась Кристла.
– Хитрюга какая, будто не понимаешь, о чем я, ну да ладно, будь что будет, лишь бы все ладно было, так?
– Так, бабушка, – кивнула Кристла, но, осознав наконец смысл бабушкиных слов, слегка зарделась.
– Что это ты несешь?
– Подарок для Еника; ему всегда нравились наши голуби, вот я и решила отдать ему парочку голубяток – пускай выхаживает.
– Так это ж тебе самой урон, зря ты это… – покачала головой бабушка.
– Да я же от души, бабушка; я люблю детей, а их такие вещи радуют, вот мы и квиты. Но я, кажется, не успела еще рассказать вам, что случилось у нас позавчера вечером…
– У нас тут вчера было как на пражском мосту[47], так что мы с тобой толком поговорить бы и не смогли, но я знаю, что ты хотела рассказать мне о том итальянце. Вот теперь я тебя слушаю, только постарайся покороче – наши того и гляди из церкви вернутся, и гости должны уже приехать.
– Ну так вот, этот гадкий итальянец повадился каждый день приходить к нам, чтобы пиво пить. В этом не было бы ничего дурного – трактир открыт для любого, – но только если бы он, как порядочный, за столом со своим стаканом сидел. Так нет же – его по всему подворью носит, он даже раз в коровник забрался, когда я туда пошла, – короче говоря, бродит за мной как привязанный. Отцу это не нравилось, но вы же его знаете – он сама доброта, цыпленка не обидит, а уж тем более посетителей, да к тому же из замка. Вот он и предоставил улаживать все мне; я несколько раз бранила этого наглеца, но он так смотрел, будто я его любезностями осыпала, а ведь я знаю, что по-чешски он понимает, хотя говорить и не умеет. Заладил свое: «Лублу ческих дьевушек» – и все тут. Да еще руки умоляюще складывал и на колени падал.
– Вот ведь негодник! – вставила бабушка.
– Верно-верно, эти господа столько всего наболтать могут – уши вянут! До чего бы я дошла, коли бы всему верила; ну да я на такие речи не ведусь. Но этот итальянец меня ужасно разозлил. Позавчера мы на лугу сено ворошили, и тут откуда ни возьмись – Мила. – (Бабушка, услышав это «откуда ни возьмись», не сумела сдержать улыбку.) – Мы говорили с ним о всяком разном, и я сказала, что не знаю уже, как от этого нахала избавиться. «Что ж, значит, я попробую сделать так, чтобы он к вам больше не приходил». – «Ой, только бы батюшка мой не рассердился!» – испугалась я, потому как хорошо знаю этих жерновских парней, они те еще забияки. И что вы думаете? Вечером опять заявляется этот самый итальянец, а всего через минуту заходят в трактир четверо ребят; Мила, конечно, среди них, и еще его друг Томеш… Вы же знаете Томеша, правда? Хороший парень, скоро женится на моей подружке Анче Тиханковой. Я так обрадовалась, когда их увидела, словно мне денег на новое платье дали. Бегом побежала их обслужить, да еще и за здоровье каждого чуток выпила. Итальянец насупился – с ним-то я никогда не пила, ну его, еще подсыплет чего в пиво. Ребята уселись за стол и начали играть в карты, но только для вида, потому что сами то и дело на итальянца поглядывали и усмехались. Витков говорит: «Посмотрите-ка на него – сидит тут как сыч!» А Томеш на это: «А я вот все жду, когда ж он себе наконец от злости нос откусит. Дело-то нетрудное – он у него аж до подбородка дорос!» Так вот они над ним насмехались да шутили.
Итальянец от злости то краснел, то бледнел, но – ни словечка в ответ. Однако в конце концов все-таки швырнул на стол деньги, даже пиво не допил – и молча выскочил за дверь. Я от радости аж перекрестилась, а ребята сказали: «Мог бы его взгляд убивать – мы бы уже мертвые тут лежали!» Когда он ушел, я занялась своими делами; вы же знаете, что мама моя прихворнула, так что мне и открывать трактир, и запирать его. Парни тоже ушли… Спать к себе в комнату я пошла, когда уж больше десяти было. Начинаю раздеваться, и тут по стеклу кто-то: тук-тук-тук! Ну, думаю, Мила, вечно он что-нибудь забывает, я ему так и говорю: «Тебе и голову свою недолго у нас позабыть…»
– Да он уже… – кивнула с улыбкой бабушка.
– Накидываю я платок, – продолжала Кристла, – и иду побыстрее окно отворить; и догадайтесь, кого я там вижу? Итальянца! Я окошко скорее захлопнула и даже плюнула с досады! А он, представляете, опять умолять начинает и все говорит да говорит, а потом видит, что я его не понимаю, и принимается кольца свои с пальцев стаскивать и мне их совать. Ну, думаю, сейчас я тебе покажу! Беру, значит, кувшин с водой, иду к окну и говорю: «Пошел вон, урод ты этакий, ступай поищи себе зазнобу среди своих, а не здесь, не то водой окачу!»
Он чуток отступил – и тут из кустов выскочили парни, схватили его и рот заткнули, чтобы он закричать не смог. «Итальяшка ты заезжий, ну мы тебя сейчас и отделаем!» – слышу я голос Якуба. Но я его попросила, чтобы они этого наглеца не били, и сразу окошко захлопнула… Ну как захлопнула? Щелочку оставила, чтобы посмотреть, чем дело обернется. «Что ж, Мила, как мы с ним обойдемся? Трус он первостатейный, сердце, как у зайца, колотится!» – «Давайте крапивой его выпорем!» – предложил один. «Намажем его дегтем!» – сказал второй. «Годится! – согласился Мила. – Ты, Томеш, держи его покрепче, а вы все – со мной!»
И они убежали. А когда воротились, принесли с собой шест и деготь. «Ну-ка, ребята, разуйте его да закатите ему штаны!» – велел Мила. Парни послушались, а когда тот лягаться начал, принялись успокаивать, как настоящую лошадь: «Тпру, тпру, подковывать мы тебя не будем, не бойся!» – «Но ножки мы тебе смажем, – говорит Мила. – Чтоб быстрей до дома добежал!» – «И пахнуть ты славно будешь! – смеется Томеш. – А то от тебя так духами разит, что задохнуться можно!»
Ему намазали ноги – так, словно на нем башмаки, – и положили на плечи шест, а руки раскинули и к нему, как к кресту, привязали. Итальянец хотел закричать, но Томеш зажал ему рукой рот и сказал: «Такому лентяю, как ты, косточки размять не помешает, а то ты совсем бегать разучишься». – «Ребята, – велел Мила, – свяжите-ка его башмаки да накиньте ему их на шею. А потом выведите его на дорогу – и пускай идет куда захочет». – «Нет, погодите, – сказал Витков, – подарим-ка ему цветочек, чтобы все видели, что он от девушки возвращается!» – сорвал крапиву и репейник и воткнул итальянцу в петлицу сюртука. «До чего ж ты теперь красивый, – засмеялся Мила, – ступай давай отсюда с нашими подарочками!» И они с Томешом подхватили его и выволокли из сада.
Затем Мила вернулся и подошел к моему окошку, чтобы рассказать, как итальянец разозлился и как быстро он бежал. «Но как же вы его выследили?» – спросила я. «Ну, – ответил он, – я собрался пожелать тебе спокойной ночи. Сказал ребятам, чтобы они ждали меня на мельнице, а сам остался в саду. И вдруг вижу – спускается кто-то по склону и крадется, как вор, к твоему окну. Я его сразу узнал, тихонько выбрался из сада и – к ребятам. Здорово у нас получилось. Думаю, поостережется он теперь к тебе приставать».
Я вчера весь день хихикала, забыть не могла эту историю. А вечером к нам зашел ночной сторож Когоутек, он в трактире часто бывает, и у него что на уме, то и на языке, болтун страшный. Ну и давай рассказывать про итальянца: «Это ж надо! На него среди ночи напали какие-то мерзавцы!» – и пошел описывать всякие ужасы. Сделал, короче, из мухи слона. Мол, итальянец таким страшным вернулся, что на него даже собаки кинулись. Сторожиха до утра этого наглеца оттирала да отмывала от дегтя. Он дал им серебряный талер, чтобы они молчали и никому в замке ничего не рассказывали, и еще грозился непременно отомстить нашим парням. Я теперь боюсь за Якуба, ведь все знают, что итальянцы – люди недобрые. К тому же Когоутек рассказал моему отцу, что итальянец ухлестывает за Марианкой, дочкой управляющего, и что ее старики думают, будто, раз пани княгиня этого иностранца любит, она даст ему хорошее место; тогда, мол, и свадьбу сыграть можно. Понимаете, бабушка, Мила, чтобы спастись от солдатчины, хотел на год в замок работником устроиться, а теперь, если итальянец место высокое получит, управляющий ни за что Милу в замок не возьмет, и будет беда. И когда я все это обдумала, то совсем радоваться перестала из-за того, что ребята сотворили… Правда, я сон нынче хороший видела, да что в нем толку? Что скажете обо всем этом, а, бабушка?
– Не то чтобы ребята мудро поступили, когда на такое решились, но чего можно ожидать от молодых, когда тут любовь замешана? Мой Иржи тоже однажды глупость сделал, ну и поплатился за это.
– А что же он сделал, бабушка?
– Не хочу я сейчас говорить об этом, но при случае расскажу. Что-то мы с тобой разболтались, а я уже конский топот слышу. Наверняка наши возвращаются. Пора идти!.. Я поразмыслю на досуге над тем, что ты мне рассказала; может, чего и надумаю, – добавила бабушка, переступая через порог.
Дети, услышав голос Кристлы, высыпали в прихожую, а Ян, когда получил в подарок голубяток, повис у девушки на шее и от радости обнял ее так сильно, что даже красную полоску на белой коже оставил. Он немедля помчался бы с птичками в голубятню, если бы не Барунка, крикнувшая:
– Батюшка вернулся!
Почти одновременно с повозкой у Старой Белильни показались пан отец и лесничий. Пан Прошек, завидев дорогих друзей и свою семью, которой ему не удавалось уделять столько внимания, сколько бы ему хотелось, очень растрогался, а когда Барунка первой начала поздравлять его, да еще и в стихах, и вовсе не удержался от слез. Дети, заметив, что отец, бабушка и мать плачут, сбились, забыли слова и тоже принялись хныкать. Бетка и Ворша, которые подслушивали под дверью, громко разрыдались, прижав к глазам синие фартуки. Мельник быстро-быстро вертел в пальцах табакерку, а лесничий протирал рукавом красивый охотничий нож (сегодня он был при полном параде), чтобы скрыть свои чувства. Кристинка же стояла у окна и ничуть не стеснялась струившихся по ее щекам слез; мельник подошел к девушке и, стукнув ее по плечу табакеркой, прошептал:
– Что, думаешь небось: «Когда ж меня этак вот поздравлять станут?»
– Вечно вы, пан отец, насмехаетесь! – отозвалась Кристла и вытерла слезы.
С увлажнившимися глазами, но с радостью и со спокойным сердцем подошел пан Прошек к столу и наполнил вином бокал.
– За здоровье всех собравшихся! – произнес он и выпил вино.
Потом гости подняли бокалы за хозяина дома, и скоро все развеселились. Еник был на верху блаженства: он получил от лесничего двух кроликов, от мельничихи – огромный пирог, сдобренный всеми любимыми им пряностями, от бабушки – одну из тех серебряных монеток, что она хранила в своем сундуке в холщовом мешочке, от родителей – самые разные подарки; ну а после обеда в саду внезапно появились княгиня и графиня, и, когда пан Прошек, его жена, бабушка и дети вышли им навстречу, Гортензия вручила мальчику красивую книгу, где были нарисованы звери и птицы.
– Я пришла взглянуть, как ты сегодня веселишься, Ян, – приветливо обратилась княгиня к своему конюшему.
– Когда со мной мои близкие и мои друзья, мне всегда хорошо, ваша милость, – ответил пан Прошек.
– И кто же тут с тобой?
– Мои соседи – мельник с семейством и ризенбургский лесничий.
– Не хочу тебя задерживать, возвращайся к гостям, мы сейчас уедем.
Пан Прошек поклонился, не желая удерживать свою госпожу, но простосердечная бабушка тут же сказала:
– Хороши бы мы были, если бы ее милости княгине и милой барышне графине даже куска пирога не предложили! Ну-ка, Терезка, ступай, принеси; то, чего не ждали, часто кстати приходится. Барунка, а ты сбегай за корзинкой, я черешни нарву. Милостивая пани, а не хотите ли сливок? Или вина?
Ян и Терезка растерялись, подумав, что такое назойливое потчевание может обидеть княгиню, но та, напротив, с улыбкой сошла с коня, отдала поводья Яну и, усевшись на скамейку под грушей, сказала:
– Ваше гостеприимство мне по душе, но я не хочу, чтобы остальные заскучали; позовите их всех сюда!
Пани Прошекова тут же убежала в дом, пан Прошек, привязав коня к дереву, вынес наружу столик, и совсем скоро в саду появились низко кланявшийся пан лесничий и пребывавший в сильнейшем замешательстве пан мельник; но когда княгиня спросила, как идут дела на мельнице и хороший ли доход она приносит, пан отец почувствовал себя в своей стихии и осмелел настолько, что даже предложил знатной гостье понюшку табаку. Княгиня перемолвилась хотя бы словечком с каждым из присутствующих и с благодарностью приняла от бабушки стакан сливок, а от пани Прошековой – пирог.
Дети тем временем окружили Еника, который показывал им книгу со зверушками; графиня, стоявшая рядом, наслаждалась их радостью и изумлением и охотно отвечала на любой вопрос.
– Матушка, поглядите, это наша серна! – закричал Бертик своей матери-лесничихе, когда Ян показал им картинку с серной, и мать тоже склонилась над книгой вместе с детьми.
– Это же Султан! Султан! – воскликнул Вилим и, когда вышеозначенный Султан явился на зов, показал ему книгу со словами: – Смотри, смотри, это ты!
И слон там был, причем до того огромный, что Аделка его испугалась; и лошадь была, и коровы, и зайчики, и белки, и куры, и ящерицы, и всякие змеи, рыбы, жабы, бабочки, божьи коровки и, конечно же, те самые муравьи; всех их ребята знали, а вот при виде скорпионов и змей бабушка все же не удержалась от замечания:
– И чего только люди не придумают! Надо же – этаких тварей рисовать!
Потом мельничиха захотела взглянуть на злого дракона, извергающего пламя, но графиня объяснила, что таких существ не бывает, что это выдуманное чудовище. Мельник услышал ее, повертел в пальцах табакерку и усмехнулся:
– Э, милая барышня, никакая это не выдумка, таких ядовитых чудищ с огненными языками в мире полным-полно, но они относятся к роду человеческому, потому их в книжке про невинных зверей и нет.
Графиня улыбнулась, а пани мама шлепнула мужа по руке:
– Полно болтать, пан отец!
Княгиня тем временем беседовала с лесничим и Яном и, между прочим, поинтересовалась, много ли в округе браконьеров.
– Да есть тут двое прохвостов; было трое, но самого дурного из них я несколько раз штрафовал, так что теперь он в лес и носу не кажет; а вот те, что остались, совсем не глупы, и я никак их поймать не могу. Как бы не пришлось их дробью угощать. Старший лесничий давно мне это советует, но не знаю, хорошо ли это – из-за зайчишки людей калечить.
– Я не хочу, чтобы ты так поступал, – сказала княгиня.
– Вот и я думаю, что подобная мелочь вашу милость не разорит, а на крупного зверя браконьер никогда не пойдет.
– А верно ли, что в лесах много крадут? – спросила княгиня.
– Ну, как сказать… – ответил лесничий. – Я служу вашей милости уже несколько лет, и за это время большого урона лесам не нанесли. Хотя разговоров и впрямь много ходит. К примеру, я мог бы срубить парочку деревьев, продать их, а потом, чтобы счета сошлись, заявить, будто их украли. Но стоит ли отягощать совесть ложью и мошенничеством? Осенью, когда бедняки приходят за хворостом, а селянки – за сухой листвой, чтобы стелить скотине, я всегда рядом: слежу, шумлю так, что деревья трясутся, и люди пугаются и лишнего не берут. Но не стану же я бить старую бабку за то, что она толстый сук на топорище отломила! Ваша милость не обеднеет, а простые люди лишний раз за господ помолятся. Не считаю я это воровством.
– И правильно! – кивнула княгиня. – Но я слышала, что поблизости объявились какие-то злодеи. Позапрошлой ночью, когда Пикколо возвращался из городка, в фазаньей роще на него напали и пытались ограбить; он закричал и стал сопротивляться, и тогда они его избили. Он до сих пор еле на ногах держится, хромает сильно. Вот что мне рассказывали.
– Простите, ваша милость, но что-то мне в такое не верится, – покачал головой пан Прошек.
– Всю жизнь мы тут живем, но никогда не слышали ни о каких разбойниках ни в фазаньей роще, ни еще где, – подтвердили лесничий и мельник.
– Что-то стряслось? – приблизилась к ним бабушка.
Лесничий все ей объяснил.
– Вот ведь обманщик! – сказала бабушка, сердито подбоченившись. – И Бога не боится! Давайте-ка, милостивая пани, я расскажу, как дело было.
И она пересказала княгине то, что поведала ей утром Кристла.
– Не то чтобы я одобряла поведение этих парней, но тут ведь как: каждый человек свое защищает. Если бы кто из деревенских увидел этого вертопраха ночью под девичьим окошком, слух об этом мигом бы разлетелся и девушка лишилась бы доброго имени и будущего счастья; люди бы говорили: «К ней по ночам господа ходят, она уже не из наших!» Правда, теперь девонька боится, что он мстить станет… – закончила свой рассказ бабушка.
– Пусть не боится, я об этом позабочусь, – сказала княгиня. Затем она кивнула Гортензии – мол, пора! – и обе вскочили на лошадей. Мило распрощавшись со всеми, всадницы быстро поскакали к замку.
– Да уж, мало кто сумел бы так смело говорить с пани княгиней, как наша бабушка! – заметила пани Прошекова.
– Иногда полезнее говорить с господином, чем с челядином, – ответила бабушка. – Замолвить словечко никогда не помешает. Если бы я промолчала, неизвестно, как бы все обернулось.
– До чего же нехорошо, что пани княгиня верит сплетням. Я давно это твержу, – сказал лесничий, возвращаясь вместе с хозяином дома и мельником обратно в комнаты.
Ближе к вечеру пришел Кудрна, и дети, заслышав шарманку, пустились с Кристлой, Беткой и Воршей в пляс. Пили шампанское – пани княгиня прислала его имениннику, чтобы выпили за ее здоровье. И Викторка не была забыта: в сумерках бабушка отнесла к плотине и положила на замшелый пень угощение для бедняжки.
Назавтра пани мама пожаловалась бабушке, что по пути домой мельник не умолкал и выписывал ногами кренделя, на что бабушка ответила с улыбкой:
– Да ладно вам, такое только раз в год случается. Кто из нас без греха…
Х
По жерновскому холму поднимаются пять паломниц – это бабушка, мельничиха, Кристла, Манчинка и Барунка. У первых двух головы покрыты белыми платками, козырьками нависающими над лицами; на девочках – круглые шляпки. Юбочки они подобрали повыше, так же как Кристла и пожилые женщины, а за спиной у них висят маленькие котомки с едой.
– Поют где-то, кажется, – сказала Кристла, когда они вскарабкались на вершину холма.
– Я тоже слышу!.. И я, и я! – отозвались девочки. – Бабушка, давайте поспешим, чтобы не отстать от них!
Обе принялись поторапливать старушку и едва ли не припустили бегом.
– Куда это вы, торопыги? Вожак знает, что мы тут, никуда они от нас не денутся, – успокоила их бабушка, не ускоряя шаг.
На холме паслись овцы, и овчар уже издалека поздоровался с путницами.
– Ну что, Йоза, не промокнем? – спросила его мельничиха.
– Не беспокойтесь, до послезавтра погода не ухудшится. Не забудьте и за меня помолиться. Счастливо вам!
– Дай-то Бог. А тебя мы в молитвах непременно помянем.
– Бабушка, а откуда этот Йоза знает, когда будет дождь, а когда нет? – спросила Барунка.
– Когда собирается дождь, из земли лезут червяки; черные медведки выглядывают из норок, а вот ящерицы и пауки прячутся. И ласточки летают низко-низко, у самой земли. Овчары целыми днями бродят по лугам, тут хочешь не хочешь, а станешь за всеми этими мелкими тварями следить – как они живут да что едят. Ну а для меня нет лучшего календаря, чем горы и небо. По тому, как ясно видны горы, и по цвету неба я сразу знаю, что нас ждет – солнышко или ненастье с сильным ветром, градом и снегом, – объяснила бабушка.
У жерновской часовенки уже собрались богомольцы – мужчины, женщины, дети; некоторые матери принесли с собой завернутых в одеяльца младенцев, чтобы попросить покровительства Богородицы и вымолить для них либо исцеления от недугов, либо счастливой жизни.
Вожак богомольцев, Мартинец, стоит на пороге часовни; рослый, он возвышается над остальными и потому может одним взглядом окинуть доверившихся ему людей. При виде бабушки и ее спутниц он произносит:
– Ну что ж, теперь все в сборе и можно трогаться в путь. Но сначала давайте прочитаем «Отче наш», чтобы нас не покинула удача.
Богомольцы опускаются на колени; крестьяне из деревеньки молятся вместе с ними. После молитвы все окропляют себя святой водой, и один из подростков берет в руки высокий крест, на который невеста Томеша повесила венок, а Кристла – красную ленту; вожак и прочие мужчины встают возле креста, а за ними по старшинству выстраиваются женщины.
Однако никто пока не двинулся с места: хозяева и хозяйки не отдали еще последние распоряжения своим домашним – надо же напомнить им о том, чтобы были поаккуратнее с огнем и хорошенько следили за скотиной. Дети клянчили подарки, старушки просили помянуть их в молитвах. Наконец Мартинец затянул звучным голосом «Богородице Дево, радуйся!», богомольцы подхватили напев, юноша поднял повыше крест, и процессия тронулась следом за ним по дороге, ведущей в Сватонёвице. Возле каждого придорожного креста или часовенки люди останавливались и читали «Отче наш» и «Верую». Молились они и у деревьев, на которые чьи-то благочестивые руки повесили образ Божьей Матери, и у крестов, поставленных там, где случилось какое-нибудь несчастье.
Барунка и Манчинка внимательно следили за вожаком и пели вместе с остальными. Но когда процессия достигла Красной Горы, Барунка вдруг спросила:
– Бабушка, а где была Турынь, откуда та немая девочка, про которую вы рассказывали?
Однако ее вопрос оказался не ко времени, и бабушка ответила:
– Когда ты идешь на богомолье, мысли твои должны быть обращены к Богу. Не надо думать о вещах посторонних. Пойте или тихо молитесь!
Девочки послушно запели, но тут процессия вступила в лес, где краснели еще в траве последние ягоды земляники; жалко было оставить такую красоту нетронутой, так что подружки принялись собирать их; шляпки у обеих сбились набок, подолы юбочек, заткнутые за пояс, опустились… а потом кто-то из девочек вспомнил о булках, что лежали в котомках, и они начали отщипывать от них по кусочку. Бабушка и пани мама, погруженные в молитву, внимания на подружек не обращали, а вот Кристла, шедшая вместе с Анчей, время от времени оборачивалась и бранила их, хотя и не совсем всерьез:
– Ничего не скажешь, хороши богомолки! Много ли уже грехов отмолили?
Под вечер путники добрались до Сватонёвице. Перед городком они остановились; женщины обулись, привели в порядок одежду, и только потом все вошли в город. Сначала процессия направилась к семиструйному источнику, который пробивается из-под дерева, украшенного изображением Девы Марии. Возле источника богомольцы преклонили колени, вознесли молитву, напились и трижды омыли себе лица. Эта чистая и холодная вода способна исцелять, и тысячи людей благодарны ей за возвращенное здоровье.
Потом все пошли к ярко освещенной церкви, откуда доносились песнопения, причем мелодии звучали самые разные, ибо богомольцы явились сюда из многих деревень и городков и все пели свое.
– Ах, бабушка, как же здесь красиво! – прошептала Барунка.
– Еще бы! Так что опустись на колени и молись! – велела ей бабушка.
Девочка тут же встала на колени рядом с бабушкой, которая, припав головой к полу, горячо и самозабвенно молилась Небесной Заступнице, чья статуя возвышалась на алтаре, озаренная светом множества свечей и украшенная венками и букетами, что поднесли ей жаждавшие любви и счастья невесты и юные девушки. Богатое облачение и драгоценности, сиявшие на статуе, были дарами от тех, кто молил об исцелении от болезней и действительно обрел его.
После молитвы Мартинец переговорил с церковным служителем и повел своих овечек туда, где им предстояло ночевать. Заботиться о месте для ночлега заранее было не нужно: подобно ласточкам, прилетавшим весной в свои старые гнезда, богомольцы сразу пошли туда, где каждый год ждало их пускай и не слишком богатое, но все же угощение; но главное – там были приветливые лица, радушие и чистая постель. Пани мама и бабушка всегда останавливались в семье управляющего угольными шахтами; это были немолодые уже люди, скроенные, как говорила бабушка, на старый манер, и потому она чувствовала себя у них уютно. Жена управляющего, услышав, что в город пришли паломники, обыкновенно ожидала их у дома на лавочке, чтобы сразу проводить в комнаты. Прежде чем укладываться спать, гости еще любовались ее сокровищами: грудами полотна, канифаса[48] и пряжи, которую она напряла сама; запасы эти год от года росли.
– Дорогая пани, да для кого все это? Ведь дочь ваша уже замужем? – удивлялась мельничиха.
– Но у меня есть три внучки, а вы же знаете присказку: замуж идти – полотно с собой нести.
С этим мельничиха, разумеется, была согласна, однако сам управляющий, если вдруг оказывался в это время рядом с женщинами, всегда говорил:
– Что, матушка, опять товар разложили? На базар с этим собрались?
– Ох, муженек, да ведь мой товар и через пятьдесят лет годен будет.
Пани управляющая очень сожалела о том, что не может попотчевать бабушку ничем, кроме хлеба, потому что на богомолье бабушка всегда обходилась только водой и хлебом. Такой она дала себе обет, и святость его, конечно, нарушить было никак невозможно. Мельничихе тоже нравилось ночевать в этом доме, и она, ложась на пуховики, никогда не забывала сказать:
– Ах, точно в сугроб погружаешься!
Кристла и Анча остановились у одной небогатой женщины, которая устроила их на ночь на чердаке, где хранилось сено. Впрочем, они и на голых камнях отлично бы выспались – настолько обе устали. И все же подружкам отчего-то не спалось, и они спустились в сад.
– До чего же тут хорошо, куда лучше, чем наверху. Сад – наша горница, звезды – наши свечи, а зеленая трава – наша перина, – приговаривала нараспев Кристла, кутаясь в юбку и ложась под дерево.
– Здесь и поспим, подруга, – подхватила Анча, ложась подле Кристинки. – Но ты только послушай, как храпит старуха Фоускова. Словно камни катает.
– Да уж, рядом с ней, пожалуй, и не заснешь. А как ты думаешь, подруженька, придут они завтра?
– Еще бы не пришли, – уверенно ответила Анча. – Томеш примчится быстрее ветра, а Мила ни за что от него не отстанет, он же влюблен в тебя.
– Да кто его знает, мы пока об этом не говорили.
– К чему слова, когда и так все ясно? Не припомню, чтобы Томеш говорил, что любит меня, а он очень любит, и у нас скоро свадьба.
– А когда вы женитесь?
– Отец хочет передать нам все хозяйство и уйти жить в другой дом; вот достроит его – и сыграем свадьбу. Думаю, как раз на Катеринин день[49]. Хорошо бы и вам с Милой тогда же пожениться.
– Не говори гоп, Анча, до этого еще далеко.
– Сегодня далеко, завтра близко. Родители Якуба будут рады, что он в вашу семью войдет, а твой батюшка получит хорошего сына; никто бы лучше для вашего большого хозяйства не сгодился, да и тебе никого другого не надо. По правде говоря, Мила – первый парень во всей деревне, недаром старостова Люцина слезы по нему льет.
– Ну вот, еще один камень на нашем пути, – вздохнула Кристла.
– Ох, подруженька, это очень большой камень. Или, думаешь, Люцина тебе не опасна? Она и так бы в девках не засиделась, а ведь отец ей в приданое еще и мешок гульденов дает.
– Тем хуже…
– Но ты особо-то не тужи, староста – это все-таки не Господь всемогущий, а Люцина со всеми ее деньгами тебе и в подметки не годится. Глаза-то у Якуба есть…
– А вдруг все откроется и его не примут на работу в замок? Ему же тогда придется в солдаты идти…
– Не думай о таких вещах. Если управляющий на него осердится, найдем, как его умаслить, поняла?
– Что ж, это делу бы помогло, но, думаю, ничего у нас не выйдет. Правда, в ночь на Иоанна Крестителя мне снилось, будто Мила пришел ко мне, а это значит, что мы все-таки будем вместе, но ведь сон есть сон. Вот и бабушка говорит, что снам верить нельзя, что это суеверие, а вовсе не весть от Бога о том, что с нами станется.
– Ну, бабушка не Евангелие, не нужно верить всему, что она скажет.
– А я ей верю. Она советы от чистого сердца дает, и любой знает, что женщины лучше ее не найти. Всегда святую правду говорит.
– Да я и не спорю. И все же готова поклясться, что, когда ей было столько же, сколько нам, она и думала так же, как мы сейчас. Старики все одинаковы. Моя матушка вечно причитает, что теперешняя молодежь только о развлечениях и помышляет, в голове у нас, мол, сплошь танцы да песни, а разума и на грош нет. Вот в ее годы все было по-другому! Но я-то отлично знаю, что и моя прабабка в юности была ничуть не лучше нас. Поверь, когда состаримся, мы заведем ту же шарманку, что и нынешние старики. Ну а теперь давай спать, и да хранит нас Матерь Божья!
И Анча завернулась в свою юбку и сразу уснула.
На чердаке ночевало еще несколько женщин, и одна из них никак не могла успокоить плакавшего младенца.
– А что, тетушка, он у вас каждую ночь вот так? – спросила вторая богомолка, проснувшись.
– Да уж вторая неделя пошла, как уснуть не может. Я, наслушавшись разных советов, и маковый отвар ему давала, и богородицыну травку[50], но все без толку. Кузнечиха говорит, у него какая-то сыпь на кишках. Вот я и решила поручить его Божьей Матери: либо выздоровеет, либо Господь его приберет.
– Положите его завтра под струи источника, пускай вода трижды его омоет, это исцелило мою дочку, – сказала ей женщина, повернулась на другой бок и заснула.
Утром, когда паломники, собравшись у церкви, подавали друг другу руки со словами «Простите меня!», потому что шли к исповеди, Анча и Кристла услышали позади себя знакомые голоса:
– И нас тоже простите…
– Вы и без покаяния прощены, – ответила Анча, протягивая руку Томешу. Кристла же, зардевшись, пожала руку Якубу Миле. Молодые люди присоединились к остальным богомольцам, возглавляемым Мартинецем, и тоже вошли в церковь.
После службы все направились в баню, чтобы помыться, причем старики и старухи непременно пускали себе там кровь – так уж повелось издавна. Затем богомольцы занялись покупкой всяких памятных вещиц. Пани мама набрала целую кучу божественных картинок, четок, статуэток и разных прочих подарков.
– У меня вон сколько работников, да еще и помольщики придут – и всех одарить надо! – объяснила она бабушке.
Старая Фоускова, стоявшая рядом с бабушкой, очень хотела купить четки из семян «поющего дерева»[51], но, услышав названную продавцом цену в двадцать серебряных крейцеров, грустно вернула четки на прилавок.
– Дорого?! А как же иначе? Ведь редкость-то какая! Сразу видно, что вам таких четок никогда в руках держать не доводилось. Нет денег – так купите себе пряничные!
– Ну, уважаемый, может, кому это и по карману, а у меня всего капиталу – полгульдена, да и то ассигнациями.
– Нет, за такие деньги я вам их не продам, – сказал купец.
Фоускова отошла от прилавка, однако бабушка тут же шепнула ей, что можно подойти к другому купцу, у которого весь товар куда дешевле. Так оно и оказалось! Он продавал все за сущие гроши, так что старая Фоускова смогла купить не только четки из «поющего дерева», но еще и картинки, и всякое другое.
Но когда они отошли от лавки, Барунка сказала:
– Бабушка, вы же сами этому купцу заплатили. Я видела, как вы ему тайком от Фоусковой подмигивали.
– Видела так видела, а говорить об этом не надо. Пускай правая рука не знает, что делает левая, – ответила бабушка.
Кристла купила серебряное колечко с двумя пылающими сердцами, и Мила тут же приобрел кольцо с двумя соединенными руками. Все эти вещицы были освящены, и четки, колечки, картинки и молитвенники сберегались потом дома как реликвии.
Обзаведшись всем этим богатством, паломники поблагодарили хозяев, что дали им приют, еще раз помолились у чудотворного источника и, препоручив себя Богородице, тронулись в обратный путь. В лесу неподалеку от девяти крестов устроили привал; путники, томимые жаждой, устремились к ручью; при виде того, как Кристла поит Милу из пригоршни, многие захотели, чтобы она и их так напоила, и девушка охотно согласилась. Потом старики расселись на траве и принялись показывать друг дружке покупки и обсуждать богомольцев из иных мест, которых повстречали в Сватонёвице. Девушки же разбрелись по лесу, собирая цветы для венков; парни тем временем занялись починкой крестов на высокой могиле.
– Анча, расскажите, пожалуйста, почему здесь стоят целых девять крестов, – попросила Барунка, надевая на голову девушки венок, который только что сплела.
– Что ж, слушайте. Неподалеку отсюда есть развалины старинного замка Визембурга. Давным-давно жил в этом замке оруженосец по имени Гержман, и любил он девушку из соседней деревни. Нравилась эта девица и еще одному человеку, но предпочла она Гержмана и дала ему слово. Все было уже готово к свадьбе. И вот утром того торжественного дня пришла мать Гержмана к своему сыну и принесла ему красные яблоки. А тот сидит печальный и задумчивый. Ну мать и спрашивает, что, мол, стряслось? А Гержман ей: «И сам, матушка, не знаю». Тогда мать попросила его не ехать за невестой, тем более что накануне приснился ей дурной сон. Однако Гержман вскочил в седло, попрощался с матерью и пришпорил коня. Но конь заупрямился и не двинулся с места. Мать опять просит: «Не езди, сыночек, это плохая примета, горе будет!» Гержман же вместо ответа молча хлестнул коня и переехал через мост. А на той стороне конь вновь встал и стоит себе неподвижно. Мать, конечно, в третий раз просит: «Останься дома! Не будет тебе пути!» Но Гержман все-таки поехал к невесте. И вот едут они в церковь и как раз добрались до этого самого места. И тут – ужас-то какой! – нападает на них со своей ватагой соперник Гержмана, тот самый, что тоже к девице сватался. Завязался между ними бой, и Гержман был убит. Невеста, когда это увидела, пронзила себя ножом, а дружки Гержмана убили его убийцу, и всего, говорят, полегло здесь тогда девять человек. Их всех похоронили в одной могиле и воздвигли в их память эти девять крестов. С тех пор люди ухаживают за могилой, и летом, проходя мимо, мы вешаем на кресты венки и молимся за спасение девяти душ.
Анча умолкла, но зато заговорила старая Фоускова, которая краем уха слышала ее рассказ, потому что искала рядом с девушками грибы.
– Все было не так, Анча. Гержман и впрямь был оруженосцем, да только не в Визембурге, а в Литоборжском замке. А невеста его жила в Сватонёвице. И убили его прежде, чем он доехал до невесты, да еще и вместе с шафером и сватом. Невеста его ждала, но не дождалась. Гости сели за стол, и тут зазвенел вдруг похоронный колокол; трижды невеста спрашивала у матери, по ком он звонит, и трижды мать давала ей разные ответы. Наконец невесту все же отвели в комнату, где лежал убитый Гержман. При виде мертвого жениха девушка пронзила себе кинжалом сердце. Вот всех их тут и погребли. Так мне рассказывали, – закончила Фоускова.
– Кто теперь может нас рассудить, кто может сказать, я права или вы правы? Ведь с тех пор прошло много-много лет. И до чего же горько, что все у них так обернулось! Лучше бы они поженились и жили долго и счастливо.
– Но тогда никто бы о них не узнал, мы бы о них не помнили и могилу их венками не украшали, – сказал Томеш, поправляя накренившийся еловый крест.
– И что с того? Я бы, к примеру, не хотела стать такой вот несчастной невестой, – отозвалась Анча.
– О, я тоже нет! – воскликнула Кристла, выходя из зарослей со сплетенными веночками.
– Да я, пожалуй, тоже не хочу быть убитым в день свадьбы, – согласился Мила. – Но все равно Гержман – счастливец в сравнении с его соперником. До чего же, должно быть, мучился тот парень, когда видел, как его возлюбленную везет в церковь другой! За него нам следовало бы молиться куда горячее, чем за Гержмана, потому что соперник умер с недобрым сердцем и несчастливым, а Гержман – счастливым и обласканным Богом.
Девушки повесили на кресты веночки, усыпали цветами поросшую мхом могилу и, помолившись, вернулись к паломникам. Вскоре вожак взял свой посох, юноша воздел крест, и путники с песней тронулись дальше. На перекрестке неподалеку от Жернова их уже поджидали домашние; заслышав пение и завидев развевавшуюся алую ленту, дети кинулись навстречу матерям, не в силах дожидаться подарков. Прежде чем процессия добралась до деревни, мальчишки уже дудели в полученные дудочки, свистели в свистульки и скакали на деревянных лошадках, а девочки любовались куклами, корзиночками и картинками и лакомились марципановыми сердечками. Помолившись в часовенке, паломники поблагодарили Мартинеца; юноша оставил там крест, повесил венок с лентой на алтарь – и все разошлись по домам.
Когда Кристла жала на прощание руку Анче, та глянула на серебряное колечко, блестевшее на пальце у подруги, и спросила с улыбкой:
– Это же вроде не то, что ты покупала?
Кристла чуть покраснела, но ответить не успела.
– Она отдала мне сердце, а я ей – руку! – прошептал Анче Мила.
– Удачный обмен, дай вам Бог счастья, – кивнула Анча.
У статуи под липами сидела на лавке в ожидании паломников вся семья Прошеков. Время от времени они поглядывали на жерновский холм. И вот, когда последние солнечные лучи залили золотом вершину холма и кроны могучих дубов и стройных тополей, среди зеленых зарослей забелели платки и замелькали соломенные шляпки.
– Идут, идут! – воскликнули дети, которые почти не сводили глаз с косогора. И все трое тотчас устремились к мостику через ручей. Пан Прошек и мельник, по обыкновению вертевший в пальцах любимую табакерку, двинулись следом, навстречу бабушке и пани маме. Дети обнимали и целовали бабушку и прыгали вокруг нее так, словно не видели ее по крайней мере год. Барунка немедленно похвасталась, что ноги у нее совсем не болели. Бабушка расспрашивала внуков, скучали ли они по ней, а мельничиха выясняла у мужа, случилось ли за время ее отлучки что-то интересное.
– Да вот плешивого тут побрили, было на что посмотреть, – серьезным тоном ответил пан отец.
– Ничего-то от вас не узнаешь, – рассмеялась пани мама и шлепнула мужа по руке.
– Когда вы дома, он вас донимает, а когда вас нет, ходит мрачный и места себе не находит, – сказала пани Прошекова.
– Так и есть, соседушка: мужья нас ценят, лишь когда мы с ними в разлуке.
Рассказам и разговорам не было конца. Не то чтобы это богомолье было в диковинку обитателям маленькой долины, ибо оно повторялось из года в год, но все-таки тем для бесед оно давало множество, и обсуждали его добрых две недели. Если же кто-то в округе намеревался посетить Вамбержице, то об этом говорили три месяца до и три месяца после. Ну а паломничество в Мариацелль[52] заслуживало самого долгого обсуждения – о нем толковали не меньше года.
XI
Княгиня уехала, а с ней и графиня Гортензия и пан Прошек; даже ласточки, щебетавшие под стрехой, улетели в теплые края. В Старой Белильне несколько дней царила тоска, как на пепелище. Мать плакала, и дети, видя ее слезы, тоже принимались хныкать.
– Не надо, Терезка, не плачь, – говорила бабушка. – Что толку грустить? Ты знала, что тебя ожидает, когда шла за него, так что терпи и жди. А вы, детки, молчите или лучше того – молитесь за своего батюшку. Даст ему Бог здоровья, и вернется он домой, как наступит весна.
– Когда ласточки прилетят, да? – спросила Аделка.
– Конечно! – ответила старушка, и девочка вытерла слезки.
Окрест Белильни тоже стало печально и тихо. Лес посветлел; когда Викторка спускалась с холма, ее можно было заметить уже издали. Косогор пожелтел, ветер и речные волны несли бог знает куда целые вороха сухих листьев, богатые дары сада заняли свое место в кладовой. Теперь в палисаднике цвели только астры, ноготки и бессмертники; на лугу за плотиной краснели осенники, называемые также безвременниками, а по ночам над пожухлой травой кружили светлячки.
Когда бабушка отправлялась с внуками на прогулку, мальчики непременно тащили с собой бумажных змеев, которых потом запускали с холма. Аделка гонялась за ними и ловила прутиком тоненькие нитки осенней паутины – эти неизменные спутники бабьего лета. Барунка собирала ягоды калины и терновника, нужные бабушке для изготовления всяких снадобий, или рвала шиповник, или мастерила Аделке браслеты и бусы из ярких плодов рябины. Бабушка с удовольствием посиживала на холме над замком; оттуда виднелась долина, покрытая зелеными лугами, где паслось господское стадо, и можно было даже разглядеть городок; ну а замок, стоявший на невысокой горушке посреди долины, вместе с окружавшим его прекрасным парком лежал прямо у ног. Зеленые жалюзи в окнах были опущены; на балконе не красовались больше цветы; розы у белой каменной балюстрады увяли; вместо слуг в ливреях с позументами и знатных гостей по саду теперь расхаживали рабочие – они прикрывали хвоей клумбы, где не пестрело уже веселое разноцветье, но зато спали крепким сном семена, готовые в нужное время пробудиться и породить замечательные цветы, которые станут радовать глаз хозяйки, когда она соизволит опять сюда вернуться.
Редкие иноземные деревья, лишенные своего зеленого убора, стояли, окутанные соломой; фонтан, журчавший серебряными струями, был закрыт досками и дерном; золотые рыбки нашли укрытие на дне пруда, поверхность которого, прежде зеркальная, была теперь усеяна опавшими листьями и затянута тиной. Дети смотрели вниз, вспоминая тот восхитительный день, когда они гуляли с Гортензией по саду и завтракали потом в гостиной, и думали: «Где-то она сейчас?» А бабушка чаще всего глядела в сторону Жличского холма – там, за деревнями, заповедными лесами, рощами и прудами, за Новым Городом и городом Опочно, лежит Добрушка, где живет ее сын; ну а за Добрушкой, среди гор, приютилась деревенька, и там обитают бабушкины милые друзья. А если посмотреть на восток, то глазам открывается все красивое полукружье Крконошских гор – от длинного гребня Гейшовины до вечно заснеженной, тянущейся к облакам Снежки. Бабушка подозвала к себе детей и сказала им:
– Я знаю там каждую тропинку, в тех горах лежит Кладско, где родилась ваша мать, а еще там Вамбержице и Варта…[53] Немало счастливых лет провела я в тех краях.
Бабушка задумалась, но Барунка вскоре прервала ее размышления вопросом:
– Ведь правда, что там, в Варте, сидит на мраморном коне Сивилла?
– Так и есть. На одном из холмов неподалеку от Варты восседает она на мраморном коне, сама вытесанная из мрамора, с рукой, воздетой к небесам. Люди говорят, что, когда вся она целиком уйдет под землю, так что даже кончиков пальцев не будет видно, ее пророчества исполнятся. Мой отец был там и рассказывал, будто конь уже погрузился в землю по грудь.
– Кто она такая, эта Сивилла? – спросила Аделка.
– Сивилла была мудрой женщиной и умела предвидеть будущее.
– А что она предвидела? – любопытствовали мальчики.
– Да я уже много раз рассказывала вам про ее пророчества, – ответила старушка.
– Мы все позабыли!
– Плохо. Это надо помнить.
– Я, бабушка, многое запомнила, – успокоила ее Барунка, которая всегда отличалась усердием. – Сивилла предсказала, что чешские земли ожидает множество несчастий, что будут войны, голод и мор; но самое страшное наступит, когда перестанут понимать отец сына, сын отца и брат брата, когда ничего не будут стоить ни честное слово, ни клятва. Те времена сулят нам разорение, и чужаки разнесут на копытах своих коней чешскую землю по всему свету.
– Да, ты запомнила все правильно. И не дай Бог, чтобы такое случилось, – вздохнула бабушка.
Барунка, опустившись возле старушки наземь и прижавшись к ее коленям, подняла к любимому лицу ясный взор:
– А еще вы рассказывали нам о бланицких рыцарях, святом Вацлаве и святом Прокопе! Вот бы послушать!
– Это пророчество слепого юноши, – пояснила бабушка.
– Ах, бабушка, меня иногда такой страх берет, что и передать нельзя. Я уверена, вы бы тоже не хотели, чтобы чужаки разнесли чешскую землю по всему свету.
– Милая моя, да как бы я могла хотеть такое? Все мы каждый день молимся за то, чтобы края наши процветали и были благополучны. Ведь земля чешская – наша мать. Разве могла бы я радоваться, видя мать свою рыдающей от горя? Разве не тронуло бы меня такое зрелище? Что бы вы сделали, захоти кто-то убить вашу маму?
– Мы кричали бы и плакали! – отозвались мальчики и Аделка.
– Ах вы, мои детки! – улыбнулась старушка.
– Мы должны были бы помочь ей, да, бабушка? – сказала Барунка, и глаза ее заблестели.
– Верно, девонька, верно, потому что слезы и крики – это не помощь, – ответила бабушка, положив руку на головку внучки.
– Но, бабушка, мы же еще маленькие, как же нам быть? Как помочь? – проговорил, нахмурившись, Ян, которому не понравилось, что бабушка пренебрегла его словами.
– А разве вы забыли историю о слабом Давиде, сразившем сильного Голиафа? Даже малыш способен на многое, коли крепка его вера в Бога, – помните об этом! Когда вы вырастете и отправитесь познавать мир, вы столкнетесь и с добром, и со злом, вас ожидают многие искушения, вы станете сомневаться. И вот тогда вспомните, пожалуйста, о своей бабушке и о том, что она говорила, гуляя с вами по вашим родным местам. Знайте, что я отказалась от многих благ, которые предлагал мне прусский король, потому что была уверена: лучше работать без устали, чем лишить своих детей родины. И вы тоже должны любить чешскую землю, как свою родную мать, трудиться ради нее, как преданные сыновья и дочери, – и тогда это страшное пророчество не сбудется. Я не дождусь времени, когда вы станете совсем взрослыми, но надеюсь, что эти мои слова вы не забудете! – сказала бабушка взволнованно.
– Я ни за что, ни за что их не забуду! – прошептала Барунка, уткнувшись в бабушкины колени.
Мальчики молчали – они не все поняли из бабушкиных речей, а вот Аделка расплакалась. Она прижалась к старушке и бормотала тихонько:
– Нет, бабушка, вы не умрете, правда же? Скажите, что не умрете!
– Ничто в мире не вечно, девочка моя, и Господь со временем призовет меня, – ответила бабушка, крепко обняв Аделку.
Так они и сидели молча, прильнув друг к дружке. Бабушка думала о своем; дети не знали, что сказать. Но тут над их головами зашумели крылья: в небе летела стайка птиц.
– Это дикие гуси, – пояснила бабушка. – Они никогда не летят большой стаей, всегда только одним семейством. Взгляните, как выстроены они в полете: две птицы впереди, две позади, а остальные держатся парами – или рядом, или друг за другом; и лишь изредка они выстраиваются полукругом. Галки, вороны и ласточки собираются в большие стаи, причем нескольких птиц всегда отправляют вперед – они ищут место, где стая могла бы отдохнуть; а сзади и по бокам летят стражники, которые должны защищать в случае опасности самок и молодняк, – ведь иногда стая встречает врагов. И тогда начинается битва.
– Но, бабушка, разве птицы могут сражаться? У них же нет рук, чтобы держать ружье или саблю! – удивился Вилим.
– Они воюют по-своему и используют оружие, которое дано им от природы. Пускают в ход клювы, сильно и быстро машут крыльями, толкая ими противников. Так что их оружие разит не хуже людского. После таких битв многие птицы замертво падают на землю.
– Вот же глупые! – сказал Ян.
– Ну, дорогой мой, у людей есть разум, однако они сражаются или за очень малое, или вообще ни за что, и сражаются до смерти! – ответила старушка, поднявшись с лавочки и подав тем самым внукам знак, что пора идти. – Глядите-ка, солнце-то нынче садится в багровые тучи, значит быть завтра дождю… – И добавила, обернувшись в сторону гор: – А Снежка наша чепец натянула!
– Бедный пан Байер, ведь ему приходится бродить по лесу в любую погоду, – расстроенно произнес Вилим, сразу вспомнивший о крконошском лесничем.
– Любая работа требует жертв, и тот, кто ее выбрал, должен не отлынивать от нее и сносить не только доброе, но и злое, – ответила бабушка.
– А я все равно стану лесником и с радостью буду помогать пану Байеру! – сказал Ян и запустил вниз с холма своего бумажного змея.
Мальчики сломя голову помчались за ним, тем более что до них донесся голос пастуха: тот уже созывал коров, бродивших по лугу. Братья очень любили смотреть на красавиц-коров, в особенности на тех, что вышагивали впереди стада, позвякивая колокольчиками на красных кожаных ошейниках. Каждый такой колокольчик вызванивал на свой лад! Ребятам всегда казалось, что коровы это понимают и не только прислушиваются к колокольцам, но и горделиво потряхивают головами, чтобы звон был громче.
Аделка, завидев стадо, сразу запела: «Гоп да гоп, коровки идут, молоко со сливками несут!» – и потащила бабушку к подножию холма; бабушка же оглядывалась на Барунку, которая все еще не спустилась. Девочка засмотрелась на небо – там, на западе, сменяли друг друга красивейшие картины. То на светлом фоне рисовались темные горы самых причудливых очертаний, то появлялись длинные гребни лесов, а то – невысокие холмы, увенчанные замками и церковками; потом в небесах внезапно вырастали изящные колонны и арочные ворота – ни дать ни взять развалины древнегреческих храмов… И все это обрамляли на алевшем горизонте золотые иероглифы и изысканные арабески. А затем картины исчезали столь же внезапно, как появились, и на месте всех этих лесов, гор и замков возникало нечто еще более притягательное и чарующее. Девочке так нравилось наблюдать за изменениями небесного ландшафта, что она окликнула бабушку, чтобы та поднялась к ней и тоже порадовалась. Но старушке совсем не хотелось возвращаться, так что она ответила, что ноги у нее не такие молодые, как когда-то, и велела внучке спускаться к остальным.
В День Всех Святых дети пошли, по обыкновению, встречать бабушку, возвращавшуюся с утренней службы, и по дороге болтали о том, что бабушка непременно принесет им нынче из церкви свечки. И старушка действительно принесла их и раздала внукам со словами:
– Уж если мы не можем пойти на кладбище, чтобы зажечь их на могилках, так хотя бы помянем дорогих покойников дома.
Из года в год в День поминовения всех усопших бабушка вечером прилепляла к столу свечки с указанием имени того, за кого она поставлена. И обязательно добавляла несколько безымянных свечек:
– Пускай горят за те души, о которых некому помолиться!
– Бабушка, можно я зажгу свечу в память о несчастной свадьбе? Ну, той, что погибла в лесу?
– Конечно, девонька, конечно, наши молитвы порадуют этих несчастных!
На столе появилась еще одна свеча; бабушка и внуки опустились на колени и молились до тех пор, пока все свечи не догорели.
– Пусть сияет для них вечный свет, пусть пребывают они в покое! – закончила бабушка молитву, и дети произнесли хором:
– Аминь!
Спустя неделю бабушка, разбудив детей поутру, объявила им, что приехал святой Мартин на белом коне. Дети тут же соскочили с кроваток и побежали к окну – ой, и правда! – все вокруг стало белым-бело! На косогоре – ни единого зеленого пятнышка, даже на вербах у реки и ольхе над ручьем не осталось листочков. В лесу зеленели лишь отягощенные снегом лапы елей да сосен. На рябине, что росла рядом с домом, краснели прихваченные морозом ягоды, которыми лакомилась ворона; куры и утки, притихнув, с удивлением вертели головами. И только воробьи весело прыгали по двору, подбирая не склеванные домашней птицей зерна. Кошка, возвращаясь с охоты, брезгливо трясла лапками при каждом шаге и явно хотела поскорее добраться до теплой печки. Зато собаки, по брюхо тонувшие в снегу, радостно в нем барахтались.
– Снег, снег, хорошо-то как, будем кататься на санях! – ликовали дети, приветствуя зиму, которая обещала им множество удовольствий.
Святой Мартин всегда приносил им вкусные рогалики, а после его дня все усаживались щипать перья. Правда, детям больше нравились посиделки, во время которых девушки и женщины пряли, потому что на них ребятня чувствовала себя куда свободнее и могла шалить, не то что теперь, когда девушки устраивались вокруг длинного стола и под их ловкими пальцами вырастали белоснежные горы перьев и пуха. Мягкие сугробы манили к себе Аделку и мальчишек, и бабушке приходилось то и дело отгонять их от стола. И все же однажды Ян умудрился споткнуться и упасть в эту груду. Трудно даже вообразить, что за беспорядок он тогда устроил и какой переполох поднялся в комнате! Так что бабушка строго-настрого запретила малышам не то что подходить к столу, но даже громко дышать поблизости или резко открывать дверь. Дети развлекались тем, что лакомились жареным горохом да слушали бесконечные истории о привидениях и разбойниках, о блуждающих огоньках и огненных мужиках.
Долгими зимними вечерами, когда пряхи и девушки, что щипали перья, переходили из одного дома в другой, а то и из деревни в деревню, таким рассказам не было конца, потому что каждая селянка знала не одну подобную историю, случившуюся если не с ней, то с кем-то из подружек или соседей. Говорили о страшных ворах, которые проводили лето и осень в тюрьме, а зимой возвращались домой – «с учебы!», как шептались люди, потому что в неволе человек много чему может научиться и хорошенько отточить свое мастерство. А с рассказов о ворах легко было перейти к историям о лесных разбойниках, и дети, слушая их, замирали от страха и ни за какие сокровища не решились бы выйти из комнаты. Бабушка не любила, когда на ее внуков нагоняли жути, но остановить поток подобных рассказов было не под силу даже ей.
После Дня святого Мартина в городке устраивалась зимняя ярмарка; пани Прошекова, прихватив с собой обеих служанок, отправлялась туда, чтобы купить новую домашнюю утварь и всяческие припасы на зиму. Дети едва могли дождаться возвращения матери, зная, что она обязательно побалует их игрушками и марципановыми пряниками; бабушка же получала каждый год шерстяные чулки и теплые домашние туфли, а еще – полдюжины шнурков для прялки. Укладывая их в ящик своего маленького столика, бабушка говаривала Яну:
– Не будь тебя, мне бы и одного шнурка хватило!
Аделке на этот раз досталась в подарок деревянная доска, на которой были написаны все буквы алфавита.
– Когда завтра придет пан учитель, можешь начинать учиться, не то ты скучаешь, пока остальные занимаются. А уж если ты запомнила «Отче наш» и разные песенки, значит и алфавит запомнишь, – сказала ей мать.
Девочка радостно подпрыгнула и принялась рассматривать буквы; добросердечный Вилим тут же предложил показать ей буквы
– Не хочу, ты их не знаешь, ты не пан учитель!
– Да как же я могу не знать алфавит, если я книги читаю, – обиделся мальчик.
– В книгах другие буквы! – отказывалась от его помощи сестренка.
– Ну и глупышка же ты! – всплеснул руками Вилим.
– Отстань! – мотнула головкой Аделка и отошла поближе к свету.
Пока эти двое вели ученые споры, Еник развлекал в кухне Султана и Тирла, дудя для них в дудку и колотя в барабан, подаренные ему матерью. Собакам эта музыка была не по нраву: Султан, подняв морду кверху, лаял, а Тирл завывал так, что мороз подирал по коже. Бабушка была вместе с дочерью в кладовой, раскладывая покупки; заслышав какофонию, старушка торопливо пошла в кухню.
– Так я и знала! Опять этот шалопай! Удержу на тебя нет! Замолчи немедленно!
Ян отнял ото рта дудку, но лишь для того, чтобы весело расхохотаться. Он словно бы не слышал бабушкиных увещеваний, твердя:
– Вы только посмотрите на этих собак! До чего же злит их моя музыка!
– Коли бы эти создания могли говорить, они сказали бы тебе, что такой шум только для ослов годится! Немедленно прекрати! Вот увидишь – я пожалуюсь на тебя святому Микулашу, и он ничего не принесет этакому неслуху! – грозила бабушка пальцем непоседливому внуку, уводя его в комнату.
– Да-да, так оно и будет, – поддержала старушку Ворша. – А ведь в городе говорили, будто в этом году святой Микулаш накупил целый воз всякого добра и собирается щедро одарить всех послушных детей.
Когда назавтра в дом пришел пан учитель, Аделка взяла свою новую доску и присоединилась к остальным детям. Она слушала все объяснения очень внимательно и после урока прибежала к бабушке, чтобы поделиться радостной новостью: она уже выучила все буковки из первой строчки! Девочка тут же повторила их для старушки, да еще и показала все те картинки, которые пан учитель добавил к буквам, чтобы они лучше запоминались. Мать и бабушка были очень довольны ее успехами, в особенности потому, что учиться девочке не надоедало; вдобавок, поскольку все выученное она охотно пересказывала бабушке, старушка скоро знала то же, что и малышка.
– Надо же! – говорила она себе. – Вот уж не думала, что когда-нибудь выучу буквы, а на старости лет это все-таки случилось. Что ж, если хочешь поладить с детьми, то и самому надо иногда побыть ребенком!
Однажды Ян ворвался в гостиную с криком:
– Ребята, ребята, пойдемте со мной! Бабушка принесла с чердака свою прялку!
– Да что в этом такого удивительного? – спросила мать, видя, как дети – и даже Барунка – ринулись к двери.
Разумеется, удивительного в этом ничего не было, но пани Прошекова позабыла, какие удовольствия сулит ребятишкам появившаяся в комнате прялка. Ведь это означало, что в доме вот-вот объявятся пряхи и принесут с собой веселые песни и разные сказки. Матушку, правда, ни сказки, ни песни не занимали, она больше любила сидеть у себя и читать всякие книжки из замковой библиотеки, а когда бабушка говорила: «Ну, расскажи нам что-нибудь из этих своих книг», она соглашалась, но ее истории были не так занимательны для детей и всех остальных, как бабушкины воспоминания о житье-бытье в Вене. И пряхи всегда твердили: «Ах, как прекрасно, наверное, поселиться в таком городе! Ничего лучше и представить нельзя!» – а дети думали: «Вот вырастем и побываем там!»
Однако больше всего нравилось слушателям (за исключением разве что одной пани Терезы), когда бабушка принималась повествовать о принцессах с золотыми звездами на челе, о рыцарях и принцах, обращенных колдунами во львов, собак, а то и в камни, о волшебных орешках, таивших в себе драгоценные наряды, о золотых замках и о морях, на дне которых обитают прекрасные водяные девы. Мать не догадывалась, что, когда Барунка, позабыв прясть, смотрела в окно на голый косогор и заснеженную долину, она видела там райский сад, дворец из разноцветного мрамора, птиц в ярком сияющем оперении, красавиц, окутанных ниспадающими чуть не до пола золотыми волосами; а замерзшее озеро представлялось ей синим морем, где скользят по волнам в перламутровых раковинах прелестницы-сирены. Султану, который храпел, растянувшись на полу, даже присниться не могло, какой чести удостаивают его порой мальчики, воображая, к примеру, будто он – заколдованный принц.
До чего же уютно становилось в горнице, когда опускались сумерки! Ворша закрывала ставни, в печи потрескивали сосновые поленья, посреди комнаты возвышался деревянный светец, в железные рогули которого вставлялись горящие лучины, а вдоль стен выстраивались лавки и табуреты для прях – причем бабушка непременно приготавливала для каждой мастерицы корзиночку с черносливом и сушеным крыжовником, чтобы во рту у нее не пересыхало и доставало слюны смачивать нить. С каким же нетерпением ожидали дети, когда хлопнет наконец входная дверь и в комнате появятся пряхи! Ведь свои истории бабушка принималась рассказывать, лишь дождавшись прихода всех рукодельниц. Днем-то она только напевала адвентные[54] песни.
Пока дети еще не слишком хорошо знали свою бабушку и не понимали, в каком она расположении духа, они неустанно требовали от нее разных сказок и побасенок. И тогда бабушка с готовностью заводила историю о пастухе, у которого было триста овец и который пригнал их к узенькому мостику через речку. Пройти по нему овечки могли только друг за дружкой.
– Что ж, – говорила старушка, – подождем, пока все они переберутся на другой берег… – и умолкала.
– Бабушка, бабушка, – теребили ее дети, – ну что, все овцы уже на том берегу?
– Да что вы! – отвечала рассказчица. – Они еще добрых два часа брести будут!
И тут дети с грустью понимали, что сказочке конец.
Или бывало так, что бабушка говорила:
– Что ж, если вы так хотите меня послушать, то вам придется выбирать. У меня семьдесят семь карманов, и в каждом – по одной сказке. Какой карман вам больше нравится?
– Десятый, пускай будет десятый! – кричали дети.
– Десятый так десятый. Вот что за сказочка там лежит: жил-был король, у него был двор, посредине – кол, на колу мочало, начинай сначала.
Вот и вся сказка.
Но хуже всего бывало, когда бабушка принималась рассказывать о Красной Шапочке. Заслышав начало истории, дети сразу стремглав бежали прочь, потому что знали: стоит им хоть словечко промолвить во время рассказа – и бабушка будет повторять это слово снова и снова, чтобы поскорее от них отделаться. Так что приходилось ребятам терпеливо дожидаться прях.
Первой всегда приходила Кристла, следом за ней – Якуб Мила, потом Цилка Кудрнова, затем – подружки Бетки и Ворши… Иногда появлялась и мельничиха с Манчинкой… Порой захаживала жена лесничего, а раз в неделю Кристла приводила с собой Анчу, за которой довольно скоро заходил ее муж Томеш.
Пока пряхи отогревались и усаживались к прялкам, разговоры велись самые разные. Если недавно случилось какое-то происшествие или кто-то узнал некую новость, то обсуждали это; если близился какой-нибудь праздник, светский либо церковный, с которым были связаны поверья или обычаи, то поболтать тоже было о чем. К примеру, накануне Дня святого Микулаша Кристла сразу спросила Аделку, повесила ли она за окошко чулок, потому что Микулаша, мол, уже видели где-то неподалеку.
– Мне его даст бабушка, перед тем как я пойду спать, – ответила девочка.
– Только не вздумайте вывешивать свой маленький чулочек, попросите у бабушки чулок побольше! – наставляла ее Кристла.
– Ну уж нет, – запротестовал Ян. – Тогда нам меньше достанется!
– Ну, вам-то вообще надеяться не на что, – поддразнила мальчика Кристла. – Разве что на розгу.
– Святой Микулаш знает, что бабушка даже прошлогоднюю его розгу спрятала. И знает, что она никогда нас не сечет.
На эти слова бабушка заметила, что иногда, пожалуй, Еника и стоило бы побить.
День Люции дети не жаловали. Считалось, что ночью Люция – облаченная в белое, высокая, растрепанная женщина – ходит по селениям и забирает непослушных ребятишек. «Страх – удел неразумных!» – говаривала всегда бабушка и сердилась, когда ее внуки чего-то боялись. Она учила их опасаться лишь Божьего гнева, однако при этом ей не удавалось убедить их, что многие поверья ложны, – в отличие от пана Прошека, умевшего внушить детям, что не стоит дрожать при упоминании водяных, блуждающих огоньков или огненных мужиков, которые порой катятся перед путником пылающим снопом соломы, да еще и требуют платы за такое необычное освещение. А неубедительна бабушка бывала потому, что и сама верила во все это, полагая, будто мир населен добрыми и злыми духами; верила она и в посланца ада, которого Господь отправляет на землю для искушения людей; да, старушка верила во все это, но ничего не боялась, так как всегда хранила в сердце непоколебимую веру в Небесного Отца, который управляет всем миром, раем и адом и без воли которого даже волос не упадет с головы человека.
Такую же уверенность она пыталась внушить своим внукам. Поэтому, когда Ворша в день Люции помянула белую женщину, бабушка одернула ее, сказав, что Люция только «от ночи отпивает»[55]. Но лучше всех умел успокаивать детей Якуб Мила; он вырезал мальчикам из дерева игрушечные санки, плуги, повозочки или щипал лучину, и ребята от него ни на шаг не отходили. Если вокруг начинали говорить о чем-то страшном и Вилим жался к нему поближе, Мила улыбался:
– Ничего не бойтесь, Вилимек, на чёрта мы пойдем с крестом, на привидение – с дубиной и обязательно их одолеем.
Такие слова мальчикам нравились, так что с Милой они готовы были отправиться куда угодно даже глубокой ночью. Бабушка, слушая молодого человека, кивала и приговаривала:
– Вот-вот, так с детьми и надо. Что ж, мужчина есть мужчина.
– Верно, бабушка. Наш Якуб не страшится ни черта, ни даже пана управляющего, а он куда хуже черта, – сказала Кристла.
– А я ведь и позабыла спросить! – встрепенулась старушка. – Ну что, Мила, как думаешь, возьмут тебя на работу в замок?
– Ох, похоже, ничего из этого не выйдет. С двух сторон на меня давят, и вдобавок вмешались в это дело недобрые женщины, а с ними мне не сладить.
– Не надо отчаиваться; может, все еще образуется, – сказала печально Кристла.
– Хотел бы я тоже верить в такой исход, но сомневаюсь, что мне повезет. Дочка управляющего ужасно на меня сердита из-за того, что мы сотворили тогда с тем итальянцем. Она вроде как виды на него имела, а пани княгиня после той истории отослала его прочь, вот и рухнули ее надежды. Теперь она только и делает, что твердит отцу, чтобы он ни за что не давал мне работу в замке. Это одна злая женщина, а вторая – старостова Люцина. Вбила себе в голову, что я должен быть ее королем в Долгую ночь[56], но я же никак не могу оказать ей такую честь, вот пан староста и будет на меня сердит. Так что весной я скорее всего запою: «Сад, садок, садок зеленый, а на мне мундир военный…»
Мила запел, девушки подхватили, а Кристла горько заплакала.
– Ну-ну, девонька, до весны еще далеко, кто знает, как Господь распорядится, – принялась утешать ее старушка.
Кристла утерла слезы, но лицо ее оставалось грустным.
– Не думай ты об этом, отец что-нибудь измыслит, – сказал Мила, подсев поближе к любимой.
– А ты не мог бы побыть королем, но ничего девице не обещать? – спросила бабушка.
– Ну, у нас так бывает, конечно, что парни не с одной, а с двумя, а то и с тремя девушками гуляют, и девушки так же делают. Не то чтобы и Люцина по-другому себя вела, но всерьез за двумя сразу ухаживать парень никак не может, а уж если он королем стать соглашается, то это все равно что свадьбу сыграть.
– Тогда ты правильно поступил, что не согласился, – одобрительно кивнула старушка.
– Да с чего это Люцина взяла, что только ты ее королем быть можешь? Мало, что ли, других ребят в округе? – сердилась Кристла.
– Ну, пан отец сказал бы, что на вкус и цвет товарища нет, – улыбнулась бабушка.
Перед Рождеством не только сказки рассказывали, но и делились секретами приготовления праздничных пирогов-плетенок: какой белизны муку должно брать да сколько масла класть в тесто; девушки обсуждали всякие гадания, например «выливание олова»; ну а дети мечтали о вкусном печенье, пускании по воде горящих свечек и о подарках от младенца Иисуса.
XII
На мельнице, в лесничестве и в Старой Белильне был обычай привечать любого, кто придет в дом в сочельник или Рождество, и кормить-поить его досыта; а если паче чаяния такой гость не объявлялся, то бабушка шла искать его на перекрестье дорог. И как же она обрадовалась, когда перед самым сочельником неожиданно приехали навестить родню ее сынок Кашпар и сын ее родного брата из деревни Олешнице! Добрых полдня она проплакала от счастья и то и дело отрывалась от праздничной стряпни и бегала в комнату, где в окружении ребятни сидели нежданные гости. Бабушка не могла насмотреться на сына, донимала племянника расспросами о знакомых односельчанах и время от времени повторяла:
– Вот, детки, каков он, ваш дядюшка! Вылитый дедушка! Разве что ростом в него не вышел!
Дети послушно разглядывали обоих дядюшек, обходя их со всех сторон, и оставались довольны своим осмотром, тем более что гости были терпеливы и не отказывались отвечать на любые вопросы.
Каждый год ребята хотели поститься до самого вечера, чтобы увидеть золотого поросенка[57], но ни разу это у них не вышло, потому что, хотя желание и было сильным, тело оказывалось слабым. В сочельник щедро оделяли каждого, не забывая про домашнюю птицу и скотину, которых даже угощали пирогами, а после ужина бабушка брала по кусочку от всего, что оставалось на столе, и половину бросала в ручей, а половину закапывала в саду под деревом – чтобы вода была чистой, а земля плодородной; крошки же она кидала в огонь, «чтобы не вредил».
За хлевом Бетка трясла куст бузины, приговаривая:
– Ты ответь мне, бузина, почему живу одна? Веткой покачай своей, жениха пошли скорей!
В комнате девушки лили воск и олово, а дети пускали в плавание по большой миске с водой горящие в ореховых скорлупках свечки.
Ян незаметно покачивал миску, так что вода волновалась, и кричал радостно:
– Глядите, моя скорлупка уплыла дальше всех! Я повидаю далекие страны!
– Ах, милый мой мальчик, когда окажешься в житейском море, где понесет тебя к опасным скалам и где волны станут швырять суденышко твоей жизни, ты не раз еще с тоской вспомнишь тихую покойную пристань, откуда начался твой путь, – сказала негромко мать, разрезая «на счастье» яблоко для своего сынишки.
Зернышки образовали звезду, три лучика которой оказались чистыми, а два подгнившими, попорченными червяками. Отложив со вздохом половинки, пани Тереза разрезала второе яблоко – для Барунки – и, увидев потемневшую звездочку, прошептала еле слышно:
– Значит, ни один из вас не будет по-настоящему счастлив!
Но вот яблоки Аделки и Вилимека были хорошими, со здоровыми семенами. «Может, хоть этим повезет…» – подумала мать. Однако размышлять о детских судьбах ей было уже недосуг: Аделка дергала ее за рукав, жалуясь, что ее скорлупка-лодочка еле двигается, а свечка почти догорела.
– Ну и что? Моя тоже догорела, а кораблик уплыл совсем недалеко, – утешил сестренку Вилим.
Но тут кто-то толкнул миску, и скорлупки, достигшие середины «пруда», потонули.
– Ага! Вы умрете раньше, чем мы! – закричали Аделка и Вилим.
– И ладно! Зато мы побываем в дальних краях, – ответила Барунка, и Ян с ней согласился. Мать же с грустью смотрела на погасшие свечки, и тревога сжимала ей сердце. Вдруг эта невинная детская забава и впрямь предвещает нечто недоброе?
– А младенец Иисус нам что-нибудь подарит? – по очереди спрашивали дети у бабушки, пока та убирала со стола.
– Откуда же мне это знать? Наберитесь терпения и ждите звона Его колокольчика, – отвечала всем бабушка. Младшие подошли к окну и застыли там, надеясь заметить младенца Иисуса, который наверняка пройдет возле их дома.
– Да разве вы забыли, что Божественное Дитя нельзя ни видеть, ни слышать? – удивилась бабушка. – Оно сидит на небе на сияющем троне, а подарки послушным ребятишкам посылает через своих ангелов, которые приносят их на золотых облачках. Так что вам будет слышен лишь звон колокольчика.
Дети завороженно внимали словам бабушки… и вдруг за окном мелькнул яркий свет и зазвенел колокольчик. Ребятишки благоговейно сложили руки, и Аделка прошептала:
– Бабушка, это же Иисус, да?
Старушка кивнула; в комнату вошла матушка и сказала, что дети могут пойти в бабушкину светелку, где младенец Иисус кое-что им оставил. Ах, сколько было радости, как прыгали ребятишки при виде прекрасной елки, у подножия которой лежали подарки! Бабушка прежде не знала такого обычая, у простых людей его не было, но он пришелся ей по нраву, и теперь она с удовольствием помогала дочери украшать пышное дерево.
– А ведь в Кладско тоже елки наряжали, ты должен помнить это, Кашпар, хотя и был тогда совсем маленький, – сказала бабушка сыну, усевшись рядом с ним у печки и глядя на детей, любовавшихся подарками.
– Еще бы мне не помнить! Хороший обычай, и как же ты права, Терезка, что завела его у себя. Когда дети вырастут и столкнутся с тяготами жизни, им будет приятно думать о счастливых минутах Рождества. В чужих краях всегда вспоминается как раз такое, уж я-то знаю. Как ни добр был ко мне мой мастер, но я всегда тянулся душой к дому и думал: «Сидеть бы мне сейчас подле матушки да есть кашу с медом, булочки с маком и горох с капустой, и не нужны мне никакие дорогие яства!»
– Да, это наша истинная еда, – кивнула бабушка. – Только ты забыл еще про разные сушеные фрукты.
– Верно. В Добрушке они зовутся цукатами. Но было и еще кое-что, о чем я всегда вспоминал в сочельник…
– Я знаю, о чем ты толкуешь. Коляды! Здесь их тоже поют, погоди чуток, скоро услышишь! – ответила бабушка, и тут, как по заказу, снаружи запел пастуший рожок.
Сначала прозвучала пастушья песенка, а потом юношеский голос принялся выводить торжественно: «О Рождестве благую весть послал Бог ангела принесть не богачам, не мудрецам, а бедным в поле пастухам!..»
– Ты прав, Кашпар, если б я не слышала этих песен, Рождество не несло бы мне столько веселья и радости, – сказала бабушка со счастливой улыбкой. А когда певец умолк, она вышла к нему и наполнила его сумку щедрыми подношениями.
В День святого Штепана, 26 декабря, мальчики ходили колядовать на мельницу и в дом лесника; если бы они почему-либо туда не отправились, мельничиха бы решила, что стряслось нечто ужасное и сама бы прибежала в Старую Белильню. Ну а Бертик с Франеком колядовали, в свою очередь, у Прошековых.
Миновали рождественские праздники; дети уже ждали Трех Королей[58] и пана учителя, который придет, чтобы написать на их входных дверях имена волхвов. Ну а после Трех Королей пряхи веселились в Долгую ночь. Конечно, в Старой Белильне и на мельнице все происходило иначе, чем в деревне, где молодежь выбирала королеву и короля, где играла музыка, всячески украшались прялки, а король преподносил королеве хлеб-плетенку в виде веретена. Зато в Старой Белильне накрывался богатый стол, собирались пряхи, звучали песни, и все вдосталь ели и пили. Потом раздавались звуки шарманки, и в кухне затевались танцы. Приходили на праздник и Томеш, и мельник с лесничим, и другие соседи, так что танцоров хватало. Правда, кухня была выложена кирпичом, но девушек это не смущало, а если какая из них жалела туфли, то скидывала их и плясала босиком.
– Ну что, бабушка, не тряхнуть ли нам стариной? – весело сказал мельник, выйдя из комнат с солидными гостями в кухню, где праздник был в самом разгаре. Бабушка не могла оставить без присмотра внуков, которые без конца путались под ногами танцоров вместе с Тирлом и Султаном, и потому даже не выходила из кухни.
– Ох, дорогой пан отец, бывали времена, когда и я плясала до упаду, до кровавых мозолей на ногах. Стоило мне появиться в трактире, как парни тут же кричали: «Мадлена, Мадлена здесь! Ну-ка, музыканты, играйте каламайку или вртак!» Сами знаете, нет ничего лучше этих наших старинных танцев. Ну, я и влетала в круг. Да те времена миновали, и нынче я подобна пару, что поднимается над горшком на плите и не может от него оторваться!
– Что вы такое говорите, бабушка, какой там пар – вы же ловкая, точно перепелка, так почему бы нам чуток не поплясать? – настаивал мельник, привычно вертя в пальцах табакерку.
– Ну уж нет, пан отец; вот, лучшей пары вам не найти! – смеялась бабушка, указывая на молодую супругу Томеша, которая стояла за спиной мельника и прислушивалась к разговору.
Анча тут же взяла пана отца под локоть и сказала шарманщику Кудрне, чтобы тот играл помедленнее. Кудрна, держа в одной руке пирог с кашей, от которого он порой торопливо откусывал, послушно заиграл небыструю «соседку»[59], и мельник не слишком охотно ступил в круг танцоров. Молодежь немедленно принялась хлопать в ладоши, да так громко, что на шум из комнаты вышла хозяйка с пани мамой и лесничихой, чтобы понять, что тут творится. Как только они появились, Томеш подхватил под руки пани маму, а пан отец пустился в пляс с Терезой, и прыгали они этак по кухне довольно долго – на радость бабушке и остальным.
После Долгой ночи настал черед праздников на мельнице – там в ожидании обитателей Старой Белильни и пана лесничего закололи свинью и напекли пышек; чтобы гостям легче было добраться, пан отец послал за ними сани. Потом веселье продолжилось в лесничестве; Прошековы же принимали дорогих гостей последними, в День святой Дороты[60]. Императора Диоклетиана изображал Вацлав Кудрна, Доротой была его сестра Лида, двоих придворных, судью, палача и его подручных играли подростки из Жернова. Подручные и придворные несли мешки для подарков. Перед усадьбой Прошековых была ледяная горка, и господа актеры обычно задерживались там, чтобы пару раз прокатиться, а бедняжка Дорота ждала их, дрожа от холода. Она, конечно, пыталась торопить товарищей по сцене, но слабый девичий голос тонул в веселом гомоне мальчишек, так что ей приходилось только беспомощно наблюдать, как ее спутники падают и возникает куча-мала.
Наконец все входили во двор, где собаки встречали их настороженным лаем, а дети – радостными выкриками. Возле печки актеры сбрасывали с плеч мешки и переодевались. Наряды их были просты: Дорота надевала сапоги брата и накидывала поверх своего повседневного платья белое кисейное, позаимствованное у Манчинки; на шее у нее красовались бусы, на голове – материнский белый платок и бумажная корона. Мальчики натягивали белые рубашки, перепоясывались пестрыми кушаками, нахлобучивали бумажные колпаки. На Диоклетиане тоже была корона, а еще – цветастый материнский праздничный фартук, которому выпадала в тот день роль императорской мантии и который мать охотно одалживала. Немного согревшись, актеры вставали посреди гостиной и начинали представление; хотя дети и видели его каждый год, оно им ужасно нравилось. Языческий император Диоклетиан судил христианку Дороту и приговаривал ее к отсечению головы, а потом помощники палача подхватывали несчастную под руки и вели к эшафоту, где уже ожидал ее душегуб с воздетым мечом. Завидев Дороту, он патетически восклицал: «Встань на колени, Дорота-девица, перед мечом моим должно склониться! Коли не будешь дрожать и кричать, легкую смерть я смогу даровать!» Дорота опускалась на колени, склоняла голову – и палач сбивал с нее корону, которую потом поднимали его подручные. В конце все раскланивались, Дорота снова надевала корону и уходила в уголок, поближе к двери.
– До чего ж детки ловко представлять научились, слушала бы да слушала! – восхищалась Ворша.
Бабушка тоже расхваливала господ артистов, и они покидали дом Прошековых, нагруженные подарками. На улице они тут же принимались их рассматривать: съестное император честно делил поровну, а вот монеты ссыпал в свой карман. Да и как иначе? Он же всем тут распоряжался, был, можно сказать, директором труппы, и на его плечах лежала огромная ответственность. После дележки воодушевленные лицедеи устремлялись в сторону Ризенбургского замка.
Братья и сестры Прошековы долго еще потом вспоминали увиденный спектакль, повторяли стишки из него и даже сами разыгрывали казнь бедняжки Дороты. Их матушка никак не могла взять в толк, что интересного находят дети в этакой чепухе.
В последний день Масленицы из города приехали роскошные сани; на конских дугах звенели бубенцы, да так громко, что, когда упряжка очутилась во дворе и кони встали, потряхивая гривами, ворона, эта зимняя гостья усадьбы Прошековых, поскорее перелетела с амбара на рябину, а куры и воробьи поглядели на незнакомых зверей с опаской, словно спрашивая: «Это еще что такое?!»
Сани прислал кум Станицкий; они должны были доставить семейство Прошековых в городок, чтобы оно повеселилось там на Масленицу. Бабушка ехать решительно отказалась:
– Не хочу, лучше я дома побуду, куда мне с господами сидеть!
Станицкие были люди хорошие и добрые, но они держали большой трактир, где всегда собиралось пестрое общество; гости съезжались туда со всей округи, и такая компания пугала скромную смирную бабушку. Когда вечером Прошековы вернулись домой, дети принялись наперебой рассказывать старушке, сколько они всего ели вкусного, какая веселая музыка играла в зале и что за люди там были. И конечно, отдали бабушке привезенные гостинцы.
– А угадайте, кого еще мы там видели? – спросил Ян.
– Ну и кого же?
– Купца Влаха, который всегда к нам ездит и угощает нас финиками! Но вы бы его ни за что не узнали, он был совсем не такой перепачканный, как тогда, когда к нам заезжает. Сегодня он вырядился, как князь, даже золотая цепочка от часов на животе висела!
– Коли богатство есть, отчего ж его и не показать? – ответила бабушка. – Да и вы, когда в гости едете, надеваете не те одежки, в которых по дому носитесь. Тот, кто уважает себя и других, одевается по возможности чисто.
– Значит, он богатый! – заключили дети.
– Может, и так, я в его сундуки не заглядывала, знаю только, что торговля у него идет бойко.
В тот день к Прошековым явились еще и ряженые во главе с самой Масленицей, с ног до головы увитой гороховой соломой и оттого мохнатой, как медведь. В каждом доме хозяйки отрывали от наряда Масленицы пучок такой соломы и весной подкладывали ее в гусиные гнезда, чтобы птица лучше неслась.
С Масленицей череда праздников завершилась. Бабушка, сидя за прялкой, пела приличествовавшие посту песни; когда дети подходили к ней, она рассказывала им о жизни Иисуса Христа и в первую же неделю Великого поста облачилась в траур. Дни становились длиннее, солнце согревало все сильнее, теплый ветер слизывал снег со склонов. Курицы уже опять весело кудахтали во дворе, хозяйки толковали о наседках и о сеянии льна, а мужчины готовили плуги и бороны. Лесничий не мог больше ходить к Старой Белильне напрямик, через реку, потому что лед сделался хрупким: одна грязно-белая глыба за другой, отламываясь, уплывала вниз по реке, «откланивалась», как говаривал мельник, который каждое утро проверял шлюз и по дороге непременно останавливался поболтать с бабушкой.
Миновало несколько воскресений после Масленицы, каждое из которых имело свое собственное название (Черное, Дружественное, Чихающее[61]), и, наконец, пришло пятое, Смертное, которого дети всегда ждали с нетерпением. «Сегодня мы выносим смерть!» – радовались они, а девочки добавляли: «Колядовать будем!»
Бабушка сделала Аделке «лето» – украсила еловую веточку яичными скорлупками, которые копила несколько дней, и яркими красными ленточками – «для веселья». И девочки отправились колядовать.
После полудня все девчата собрались на мельнице и принялись наряжать чучело (связанные Цилкой вместе несколько снопов), изображавшее Морану – богиню смерти и зимы. Каждая девушка надела на него что-то из одежды: чем Морана наряднее, тем лучше. Когда все было готово, ее подхватили под «руки», все выстроились парами и, размахивая веточками, запели: «Из деревни смерть, а в деревню – лето!» Путь девушек лежал к плотине. Взрослые селяне сопровождали процессию молча и степенно, зато парни бегали вокруг и пытались сорвать с Мораны чепчик, который девушки весело защищали. Возле плотины чучело быстро раздели и бросили в воду, после чего все дружно запели: «Зима по реке плывет, а лето к нам идет – с красными яичками, с желтыми куличиками!» А затем девушки завели еще одну песню:
Лето, лето, лето, где ж так долго было? У колодца, у воды руки-ноги мыло! Ни фиалка и ни роза зацвести не сможет, Если милостивый Бог цветочкам не поможет!
И парни подхватили:
Святой Петр из Рима, Пришли побольше пива, Чтобы мы все пили Да Бога хвалили!
– Проходите, проходите, – сказала пани Прошекова, услышав пение у себя во дворе. – Напоить я вас не обещаю, но угоститься вы сможете на славу!
Девочки вошли в дом; Кристла и остальные последовали за ними, по-прежнему распевая коляды.
Утром Вербного воскресенья Барунка побежала к реке наломать веточек вербы с пушистыми сережками. К этому дню они всегда уже появлялись. «Точно верба знает, что сегодня они нам очень нужны», – думала девочка. Когда позднее они с бабушкой шли к обедне, каждая из них несла по пучку таких веточек, чтобы освятить их в церкви.
В Страстную среду бабушка, закончив прясть, уносила прялку на чердак, и Аделка оглашала дом криком:
– Ой, прялка уже на чердаке, значит бабушка скоро возьмется за веретено!
– Коли даст Господь дожить до зимы, я ее опять вниз спущу, – отвечала бабушка.
В Зеленый (Чистый) четверг дети знали, что не получат никакой другой еды, кроме медовых «иудушек»[62]. В Старой Белильне не было собственного пчельника, но пан отец всегда присылал пласт меда со своей пасеки. Мельник разводил пчел, и ульев у него было много; он даже посулил подарить один рой Прошековым, когда услышал, как бабушка рассказывала о своей давней мечте: обзавестись ульем, а потом смотреть на трудолюбивых пчелок.
– Вставай, Барунка, солнце вот-вот взойдет! – будила бабушка в Страстную пятницу свою внучку, легонько постукивая ей по лбу.
Сон у Барунки был чуткий, так что она тут же проснулась и, увидев бабушку у своей постели, вспомнила, что хотела пойти сегодня на утреннюю молитву. Быстро вскочив и накинув юбку и большой платок, девочка заторопилась следом за старушкой. Бетка и Ворша были уже на ногах.
– Дети пускай спят, они еще мало что понимают, мы сами за них помолимся, – сказала бабушка.
Когда заскрипели двери из сеней, куры встрепенулись, а собаки выскочили из своих будок. Псов бабушка отстранила, а птице и скотине объяснила:
– Вам придется потерпеть, потому что прежде мы должны помолиться!
Когда Барунка, повинуясь бабушкиному приказу, умылась водой из мельничного ручья, все поднялись на косогор и опустились там на колени для молитвы. По обычаю следовало прочитать девять раз «Отче наш» и столько же раз «Богородицу», чтобы «Господь даровал на весь год чистоту тела»[63]. Старушка молитвенно сложила морщинистые руки и подняла кроткий взор к небу, где порозовевшие уже облачка возвещали скорый восход солнца. Барунка стояла на коленях подле нее – свежая, как розовый бутончик. Она тоже молилась очень горячо, но недолго: отвлекшись от молитвы, девочка принялась оглядывать своими веселыми глазками лес, луга и склоны. Мутные волны реки уносили с собой смерзшийся снег и куски льда; снег белел еще и в ложбинках на косогоре, но кое-где пробивались уже зеленые травинки, зацветали маргаритки, набухали первые почки на кустах и деревьях – природа пробуждалась к радостной жизни. Розовая заря разливалась по небосводу, золотое сияние становилось все ярче, окрашивая собой верхушки деревьев, и наконец во всем своем великолепии показалось солнце и осветило окрестности. Рассветный туман быстро рассеивался, и вскоре стал виден противоположный склон, где преклонили колени работницы лесопильни.
– Ах, бабушка, посмотрите, как красив восход солнца! – воскликнула Барунка, не в силах оторваться от чудесного зрелища. – Вот бы когда-нибудь помолиться на вершине Снежки!
– Молиться Богу можно в любом месте, Божий мир всюду одинаково прекрасен, – сказала бабушка, перекрестившись и поднимаясь на ноги.
Оглянувшись, они увидели высоко на косогоре Викторку, прильнувшую к дереву. Кудри, вымокшие от утренней росы, обрамляли ее бледное лицо, платье было разорвано, горло обнажено; черные глаза, пылавшие диким огнем, смотрели на солнце; в руке она сжимала первоцвет. Бабушку и внучку она, кажется, не заметила.
– Господи, да где же бродила всю ночь эта бедняжка?! – прошептала сочувственно бабушка.
– Смотри, она уже нашла первоцвет!
– Наверное, в лесу сорвала, наверху, она же там каждый уголок знает.
– Я попрошу у нее цветок! – сказала девочка и помчалась к Викторке.
Та, очнувшись от своих дум, повернулась было, чтобы убежать, но Барунка крикнула ей:
– Викторка, пожалуйста, подари мне цветочек! – И несчастная умалишенная, потупившись, протянула девочке первоцвет.
Но потом мгновенно сорвалась с места и стрелой полетела вниз по косогору.
А Барунка вернулась к бабушке.
– Давненько она не приходила к нам за снедью, – заметила старушка.
– Да нет, как раз вчера, когда ты была в церкви, она подошла к нашей двери. Матушка вынесла ей хлеба и печенья, – ответила Барунка.
– Летом-то ей полегче будет, хотя, по-моему, она ничего не чувствует. Целую зиму ходит в одном платье, босая; оставляет за собой на снегу кровавые следы – и словно ничего не замечает. Пани лесничиха каждый день с радостью кормила бы ее горячим супом, но она берет только хлеб. Одно слово – горемыка!
– Может, в этой ее пещере не так уж и холодно, бабушка! Мы же столько раз просили Викторку остаться у нас!
– Пан лесничий говорил, что зимой в таких вот подземных норах довольно тепло, вдобавок Викторка легче переносит мороз, чем мы, недаром же она никогда не заходит в теплые дома. Так уж, видно, Господь распорядился. Он посылает к детям ангела-хранителя, который оберегает их от опасностей, а кто такая наша Викторка, как не больной ребенок? – рассуждала бабушка, входя во двор.
Обычно в полдень до Старой Белильни долетал звон колоколов жерновской церкви, однако сегодня в сад выскочили Ян и Вилим с трещотками. Они подняли такой шум, что распугали всех воробьев, мирно сидевших на крыше. Днем бабушка с детьми пошла в городок, к выносу плащаницы, зайдя по пути за мельничихой и Манчинкой. Пани мама по обыкновению сразу завела бабушку в кладовую и похвасталась корзинкой крашеных яиц, приготовленных для колядующих, а также горой куличей и жирным барашком. Дети получили по булке с изюмом и миндалем, а бабушке мельничиха даже и предлагать ничего не стала, зная, что старушка постится с утра Страстного четверга до самого пасхального разговения. Конечно, пани мама и сама держала пост, но только в Страстную пятницу, а голодать так, как бабушка, она бы, по ее словам, просто не смогла.
– Каждый поступает так, как ему совесть велит, дорогая пани мама; по-моему, если уж поститься, так поститься по-настоящему, – всегда говорила на это бабушка.
А потом, осмотрев и похвалив богатые запасы мельничихи, добавляла:
– Мы-то за готовку завтра примемся, а сегодняшний день посвятим молитвам.
Так повелось в доме Прошековых с тех пор, как там поселилась бабушка, ибо ее слово было для всех законом.
Зато в Святую субботу жилище Прошековых напоминало пражский Карлов мост – такая там царила суета. В комнатах, в кухне, во дворе – всюду кипела работа. К какой бы из женщин ни подходили в тот день ребятишки со своими просьбами, все отмахивались от них со словами: «У меня и так голова кругом идет!» Даже Барунка так захлопоталась, что забывала то об одном, то о другом поручении. Но к вечеру в доме все было готово к торжеству, и бабушка, сопровождаемая Барункой и пани Терезой, со спокойной душой отправилась на церковную службу. Когда в ярко освещенном, полном прихожан храме грянул хор голосов: «Христос воскрес! Аллилуйя!», Барунку охватило сильнейшее волнение – грудь ее вздымалась, ей хотелось бежать туда, где она могла бы дать волю этому не изведанному ею прежде ликованию. Весь вечер она ощущала себя необычайно счастливой; когда бабушка подошла пожелать ей спокойной ночи, девочка крепко обняла ее и разрыдалась.
– Что с тобой, почему ты плачешь? – спросила старушка.
– Ах, бабушка, это все радость, такая радость, что слезы сами льются! – ответила Барунка. И бабушка поцеловала внучку в лоб и молча погладила по голове. Она прекрасно понимала, о чем толкует ее любимая Барунка.
В воскресенье бабушка взяла с собой в церковь кулич, вино и яйца, чтобы освятить их. Вернувшись, она разрезала кулич на несколько частей, и каждый из домочадцев получил по одному освященному яичку и по кусочку кулича, а также глотнул вина. Не была забыта и живность: всех птиц и всю скотину, как и в Рождество, оделили остатками праздничной трапезы – чтобы «эти твари Божии были привязаны к дому и приносили ему пользу».
Понедельник был для женщин плохим днем, потому что любой представитель мужского пола, колядуя, имел право стегать их вербовыми прутиками (помлазками)[64]. Едва Прошековы поднялись, как за дверью раздалось:
– Я пришел колядовать, впустите…
Бетка отворяла гостю с опаской, потому что это могли оказаться парни, которые, разумеется, не упустили бы случая отхлестать ее помлазкой. Однако на пороге стоял пан отец, явившийся нынче в самую что ни на есть рань. Он с постным видом пожелал «счастья и веселья», но затем, усмехнувшись, извлек спрятанный под курткой пучок прутьев и принялся стегать женщин, не пощадив ни хозяйки дома, ни Аделки, ни даже бабушки. Последнюю он легонько хлестнул по юбке, проговорив:
– Зато блохи кусать не будут!
После этого ему, как и любому колядующему, вручили одно яблочко и одно яичко.
– Ну а вы, мальчики, успели уже сегодня поколядовать? – спросил мельник у Яна и Вилима.
– Еще бы! В другие дни их с кроватей не стащишь, а нынче напали на меня, как только я в гостиную вошла! – пожаловалась Барунка.
Позднее у Прошековых побывали и пан лесничий, и Якуб Мила, и Томеш… Короче говоря, девушкам весь день приходилось то и дело прикрывать обнаженные плечи фартуками, чтобы уберечься от ударов.
XIII
Лето быстро набирало силу. Люди трудились на полях; на склонах грелись на солнышке ящерки и змеи, одним своим видом пугавшие детей, которые привыкли собирать на замковом холме фиалки и ландыши. Бабушка, впрочем, всегда говорила, что бояться тут нечего, так как до самого Дня святого Иржи[65] никакой яд не опасен и змей можно смело брать в руки.
– Но вот потом, когда солнце поднимется совсем высоко, яду в них прибудет, – непременно добавляла она.
На лугу за шлюзом расцветали анемоны и лютики, на косогоре синели перелески и золотились первоцветы. Дети собирали молодой щавель для супа и молодую крапиву, чтобы ею полакомились гуси, а бабушка, заходя в хлев, всякий раз обещала Пеструхе, что вот-вот выпустит ее вольно пастись на травке. Деревья одевались листвой, комары заводили свои веселые игры, жаворонок пел высоко-высоко в небе, и ребятишки жалели, что лишь слышат его, но не видят. А еще они любили спрашивать кукушку:
– Кукушка, сколько я лет проживу?
Порой птица отзывалась, а порой упорно молчала, и маленькая Аделка очень на нее за это сердилась, подозревая в коварстве. Братья учили Аделку делать из вербы свистульки и, если свистулька не издавала ни звука, дразнились:
– Эх ты, девчонка, даже свистульку сладить не можешь!
– Потому что нам такому учиться без надобности, – заступилась за малышку Барунка. – Зато вы ни за что не сможете сделать вот такую шляпку! – И она показала братишкам колпак из листьев ольхи, украшенный маргаритками и сколотый сосновыми иголками.
– Подумаешь! – тряхнул головой Ян.
– Тебе не нравится, а мне так очень, – засмеялась Барунка, принимаясь за платьице для куколки, которую она смастерила из сучка бузины.
Ян решил показать Аделке, как все-таки заставить свистульку свистеть. Он положил деревяшку к себе на колени и начал ударять по ней ножичком, приговаривая:
– Бью тебя я, дудочка, чтобы ты послушалась. А не будешь слушаться, попадешь ты к пану, он богатый князь, у него есть власть, он тебя ударит, далеко отправит. Нож в тебя втыкаю, душу вынимаю, голосок вставляю, петь песню заставляю!
Свистулька была хорошенько побита и замечательно свистела. Но Вилим все-таки заявил, что она куда хуже, чем пастуший рожок Вацлава Кудрны. Вилиму явно надоело заниматься вырезыванием свистулек, так что он соорудил себе из веток тележку, впрягся в нее и принялся вместе с собаками носиться по лугу.
Барунка, подавая сестренке бузинную куколку, сказала наставительно:
– Тебе надо научиться делать такие самой – мы будем ходить в школу, а ты останешься одна.
– И вовсе не одна, а с бабушкой, – ответила девочка, и по ее лицу было видно, что хотя одиночество ей и не по душе, бабушка сумеет его скрасить.
Мимо них проходил мельник, который, завидев Барунку, протянул ей конверт:
– Передай его поскорее своей матери, мой работник был в городе и ему дали это на почте.
– Письмо от батюшки! – возликовали дети и побежали к дому.
Пани Прошекова так и сияла, читая послание, а потом сложила лист пополам и сказала, что батюшка приедет с пани княгиней в середине мая.
– А сколько ночей нам осталось до того спать? – спросила Аделка.
– Примерно сорок, – ответила Барунка.
– Ой как долго! – опечалилась малышка.
– А знаешь что, – предложил Вилим, – давай сделаем сорок черточек на двери и каждое утро будем одну стирать.
– Удачная мысль, – засмеялась матушка. – Я согласна. Так время пройдет быстрее.
На обратном пути мельник зашел к Прошековым. Лицо у него было озабоченное, он не усмехался и даже не вертел, как обычно, свою табакерку, а только чуть пристукивал пальцем по ее крышке.
– Слышали уже, что приключилось, соседушки? – произнес он, войдя комнату.
– Что такое? – взволнованно спросили бабушка и хозяйка дома.
– Вода идет с гор!
– Господи, убереги нас! Лишь бы не натворила она тут бед! – сказала испуганная старушка.
– Боюсь, что натворит, – отозвался мельник. – Все последние дни дул южный ветер, а в горах лило как из ведра. Тамошние помольщики говорят, что все речки наверху разлились, а снег продолжает быстро таять. Плохо нам, думаю, в этом году придется. Я тороплюсь домой, надо убрать все с пути лихой гостьи. Вам тоже советую подготовиться, осторожность не помешает. Днем я опять к вам наведаюсь, погляжу, что тут да как. Следите за тем, как прибывает вода… А вы, чечётка, не вздумайте подходить к ручью. – И пан отец ущипнул Аделку за щечку.
Он ушел, и бабушка тут же решила пойти к плотине. Бревна, из которых та была сложена, обросли папоротником, и бабушка сразу поняла, что вода поднимается: нижние кусты уже затопило. Через плотину перекатывались грязные речные воды, несшие с собой деревяшки, целые пласты дерна и сучья. Бабушка вернулась домой крайне встревоженная. Во время ледохода частенько случалось так, что огромные льдины скапливались у плотины, перегораживая мельничный ручей, а это грозило наводнением; когда весной река вскрывалась, помощники мельника старались разгребать и разбивать образовавшиеся нагромождения льда. Но вода с гор могла снести любые преграды. Подобно дикому коню, она сметала все на своем пути: подмывала берега, рушила плотины и запруды, вырывала с корнем деревья, ломала дома, и происходило это так стремительно, что люди и опомниться не успевали. Поэтому бабушка, пережившая уже однажды наводнение, велела домашним поднимать вещи на чердак, и работа тут же закипела.
Появился пан лесничий, который, проходя мимо лесопильни, услышал от работников о грядущем паводке, да и своими глазами увидел, как поднимается вода.
– Дети, пожалуй, станут вам помехой. Если что случится, куда вы с ними? Заберу-ка я лучше их с собой. На нашу гору воде не взобраться!
И обе хозяйки с радостью приняли его предложение. Из комнат и кухни вынесли на чердак все, что было можно. Скотину и птицу устроили на косогоре, корову Пеструху решили отвести к леснику.
– Вы тоже ступайте следом за детьми, – сказала бабушка дочери и Бетке. – А то бедная лесничиха с ног собьется с такой-то оравой. А я с Воршей тут останусь. Если вода подступит к самым дверям, мы заберемся на чердак; надеюсь, Господь смилостивится и не позволит воде унести нас вместе с домом. Нам-то здесь все же поспокойнее, чем обитателям мельницы, вот уж кому нынче не позавидуешь.
Пани Прошекова не хотела покидать мать, но та упорно стояла на своем, и в конце концов Тереза согласилась уйти.
– Следите за собаками, а то испугаются да убегут! – предупредила она.
– Не волнуйся, они знают, у кого надо защиты искать. Все время подле нас будут.
Так и оказалось: Султан и Тирл ни на шаг от бабушки не отходили, бродили за ней по пятам, а когда она присаживалась у окна с веретеном в руках, чтобы поглядывать на реку, ложились у ее ног. Ворша, привыкшая к непрестанной уборке, готовке и мытью, взялась, чтобы занять себя хоть чем-то, за чистку пустого хлева, даже не подумав о том, что вся ее работа может пойти прахом, если сюда подступит грязная вода.
Смеркалось; вода все прибывала, так что ручей заполнился уже до самых берегов; луг за плотиной затопило, и в просветах между вербами бабушка видела непрестанно колыхавшиеся волны – а ведь домик Прошековых располагался в низине, куда ниже речного берега. Бабушка отложила веретено, сжала руки и начала молиться. Тут в комнату вошла Ворша.
– Вода ревет так, что ужас берет. Зверье и птицы словно предчувствуют беду и все попрятались, даже воробьев не видать, – рассказывала она, протирая лавку под окном.
Снаружи донесся конский топот – от плотины спешил в их сторону всадник. Подскакав, он осадил лошадь и крикнул:
– Спасайтесь, люди добрые, вода идет!
Потом вестник помчался дальше – к мельнице и городку.
– Сохрани нас Господь! Знать, наверху совсем плохо, коли гонца прислали! – сказала бабушка, побледнев. Тем не менее она велела Ворше не бояться и опять направилась к реке – взглянуть, не вышла ли вода из берегов. Там она встретила обутого в высокие сапоги пана отца, и он молча указал на переполненное речное русло и бушующий мельничный ручей.
Предложили свою помощь Якуб Мила и Кудрна. Они хотели остаться с бабушкой, чтобы ей не было так тоскливо, но старушка решительно отослала Кудрну прочь.
– У вас дети; если Господь допустит какое несчастье, я никогда себя не прощу. А вот Якуб может остаться – в трактире ему сейчас делать нечего, тот высоко стоит, разве что хлев тамошний затопить может.
К полуночи вода окружила дом полностью. По жерновскому косогору ходили люди с фонарями. Лесничий тоже вышел на косогор и, зная, что бабушка вряд ли спит в такую ночь, принялся окликать ее и даже свистеть, потому что хотел знать, все ли у нее благополучно. Мила высунулся из окошка и крикнул, что он настороже и что пани Прошекова может не волноваться за свою мать. После этого лесник ушел.
Поутру стало ясно, что вся долина превратилась в одно огромное озеро. По комнатам можно было ходить, лишь ступая по брошенным на пол доскам. Мила едва сумел перебраться через стремнину, в которую превратилась дорога, чтобы накормить голодную скотину на косогоре. Днем все обитатели дома лесника спустились вниз, чтобы взглянуть на жилище Прошековых. Увидев бабушку, ходившую по дощечкам, дети начали так кричать и плакать, что их с трудом уняли. Собаки выглядывали из чердачного окошка; когда Ян их позвал, они залаяли и завыли и даже, пожалуй, прыгнули бы вниз, если бы Мила их не удержал.
Пришел Кудрна, рассказал, как обстоят дела в окрестностях. В Жличе вода снесла два дома; в одном из них осталась старуха: не послушалась вестника, не захотела выходить, а потом уже поздно было. Мосты, большие и маленькие, деревья – все утаскивает с собой вода, и ничто ее не останавливает. На мельнице все уже перебрались в верхние комнаты.
Кристла собралась было передать бабушке горячий обед, но это оказалось невозможно, а когда храбрый Мила собрался идти к девушке через поток вброд, она отговорила его от этой затеи.
Наводнение продолжалось два дня; на третий день вода начала спадать. До чего же удивились дети, когда вернулись от лесника: палисадник был затоплен, в сад нанесло песку, местами образовались глубокие вымоины, вербы и другие деревья утопали в грязи. Лавка сломалась, сараи и хлев покосились, собачьи будки уволокло потоком. Мальчики и Аделка побежали за дом – взглянуть на посаженные там год назад бабушкой маленькие деревца: березы – для девочек, елочки – для мальчиков. Деревца остались невредимы, но вот крохотной избушки, выстроенной детьми под грушей (с плетнем, садиком, канавкой и даже с мельничкой, крылья которой крутились, когда канавка наполнялась водой), не было и в помине, как и маленькой печки, где Аделка любила печь хлебцы из глины. Ребята очень огорчились, но бабушка сказала с улыбкой:
– Детки, да как же могли уцелеть ваши игрушки, когда стихия с корнем вырывала столетние деревья и рушила крепкие дома!
Очень скоро солнышко высушило поля, луга и дороги, ветер сдул нанесенные груды песка, трава стала зеленее и свежее прежнего, все переломанное было починено, так что почти ничего не напоминало уже о недавнем наводнении; но люди долго еще говорили о нем. На радость детям, из далеких краев прилетели ласточки; это значило, что вот-вот объявится пан Байер, а следом за ним приедет и отец.
Был День Филипа и Якуба[66]. Ближе к вечеру, после того как бабушка начертила «мелком волхвов» кресты на дверях дома, хлева и курятника, дети отправились с ней на замковый холм[67]. Мальчики несли на плечах старые веники и метлы. На холме собралась уже вся местная молодежь. Пришли, конечно, и Кристла с Милой, и работники с мельницы, и Манчинка. Вацлав Кудрна с братьями помогал Миле смолить метлы, а остальные искали еловые лапы и всякие деревяшки, чтобы устроить костер. Погода стояла прекрасная; теплый ветерок играл свежей листвой, из замкового парка доносилось цветочное благоухание. В лесу ухали совы, на вершине тополя щебетал дрозд, из густого кустарника доносились соловьиные трели.
Внезапно на соседнем Жличском холме запылал огонь… Почти сразу вспыхнуло пламя на взгорье у Жернова… И очень скоро веселые огни плясали уже по всей округе. Якуб Мила с помощью зажженного просмоленного веника тоже запалил костер, и молодежь громко возликовала. Потом каждый из присутствующих схватил по метле, поджег ее и подбросил высоко вверх, приговаривая: «Лети, ведьма, улетай!» После этого начались танцы с факелами; девушки, взявшись за руки и распевая песни, кружились вокруг костра. Когда пламя стало угасать, они разбросали головешки и принялись скакать через костер, стараясь прыгнуть как можно дальше.
– Смотрите, смотрите, моя старая ведьма взлетит выше всех! – крикнул Мила и так ловко швырнул горящее помело, что оно даже засвистело в полете, а потом приземлилось совсем рядом с толпой зрителей.
– Вот это да! Молодец! – хвалили Якуба парни, подбегая к шипевшему и раскидывавшему искры помелу.
С обоих соседних холмов тоже доносились восторженные крики, пение и смех. Вокруг багровых языков пламени носились в диком танце юноши и девушки, казавшиеся какими-то фантастическими существами; время от времени к небу взлетал огненный бесенок, потрясая в воздухе пылающей палицей, и тут же, под восторженные вопли, падал вниз, стреляя яркими искрами.
– Глядите-ка, до чего высоко взлетела! – указала Манчинка в сторону жерновского холма, но одна из женщин тут же резко опустила ее руку, напомнив, что ведьма может выстрелить в вытянутый палец огненной стрелой.
Было уже совсем поздно, когда бабушка и дети воротились домой.
– Бабушка, вы ничего не слышите? – прошептала Барунка, замерев посреди цветущего палисадника. – Будто шумит что-то…
– Ничего там нет, это ветер колышет листву, – ответила старушка и добавила: – Такой ветерок сулит удачу.
– Удачу?
– Да. Деревья клонятся одно к другому, а когда цветущие деревья обнимаются и целуются, то жди хорошего урожая.
– Ох, бабушка, скоро земляника пойдет, черешня созреет, а нам в школе целыми днями сидеть, – вздохнул Ян.
– По-другому никак, мой мальчик, нельзя же все время в игры дома играть. Теперь вас ждут другие радости и другие заботы.
– А я хочу в школу, – сказала Барунка. – Вот только вас мне, бабушка, недоставать будет.
– Я тоже стану скучать, ребятушки, но что поделать – дерево цветет, дитя растет; дерево отцветает, плоды опадают, подросшее дитя родителей покидает. Так уж Богом заведено. Пока дерево здорово, оно приносит пользу, а когда оно засыхает, то его должно срубить, сжечь в Божьем пламени, превратить в золу и удобрить землю, на которой вырастут новые деревья. Вот и ваша бабушка долг свой земной исполнит, и уложите вы ее спать вечным сном, – тихо закончила старушка.
В соседних кустах запел соловей; дети считали его своим, потому что он прилетал в их садик каждый год, чтобы свить там гнездо. Снизу, от плотины, доносилась печальная колыбельная Викторки. Детям хотелось задержаться в палисаднике подольше, но бабушка напомнила, что завтра им рано вставать:
– Так что идите спать, а то матушка рассердится.
И они послушно один за другим вошли в дом.
Утром, пока ребята завтракали, мать внушала им всем (кроме Аделки, которая еще спала) правила поведения в школе: прилежно учиться, слушаться пана учителя, по дороге не баловаться. У нее был такой добрый и растроганный голос, что дети едва не расплакались.
Бабушка готовила своим любимцам завтраки в школу; выложив на стол три огромных ломтя хлеба, она проговорила:
– А вот и три ваших ножичка; хорошо, что я догадалась их припрятать, уж ты бы, Яник, наверняка свой потерял и нечем бы тебе было сегодня хлеб резать! – и достала из кошеля три маленьких ножика с красными черенками.
Потом она сделала в каждом куске ямку, заполнила ее сливочным маслом, прикрыла его вынутым мякишем и уложила один ломоть в холщовую сумочку Барунки, а два других – в кожаные сумки мальчиков. Кроме хлеба, она дала им еще и по горсти сушеных фруктов.
Поев, ребята вышли за порог.
– Ну идите, Христос с вами, да не забудьте моих наставлений! – сказала матушка, стоя в дверях.
Дети поцеловали ей руку; глаза их были полны слез. Бабушка проводила их до калитки; Тирл и Султан бежали рядом.
– Мальчики, слушайтесь Барунку, она старше вас обоих, – напутствовала внуков бабушка. – Да не слишком шалите по дороге, а то вас примут за помешанных. В школе ворон не считайте, чтобы потом не жалеть, что ума не набрались. Здоровайтесь со всеми, а коней и повозок остерегайтесь. А ты, Вилимек, не обнимайся с каждой встречной собакой, они и злые бывают, укусить могут. К воде не подходите и разгоряченные не пейте. Еник, не вздумай съесть свой хлеб раньше времени, не то придется у других ребят еду выпрашивать. Ну, ступайте с Богом, а вечером мы с Аделкой выйдем вам навстречу.
– Только, бабушка, оставьте, пожалуйста, нам обед и понемногу от всего, что вы сегодня есть будете, – попросил Ян.
– Да иди уж, разве могу я о таком забыть? – Потом она перекрестила их на прощанье и повернула обратно к дому, но внезапно вспомнила еще кое-что. – Если вдруг гроза начнется… хотя, думаю, не начнется… не пугайтесь, а шагайте себе потихоньку и читайте молитвы. Только под деревом не укрывайтесь, в него молния может ударить, поняли?
– Поняли, бабушка, нам батюшка о таком рассказывал.
– Тогда идите, да не забудьте передать от меня поклон пану учителю.
И бабушка быстро отвернулась, чтобы внуки не заметили ее повлажневшие глаза. Собаки скакали вокруг детей, надеясь, что их возьмут на прогулку, но Ян объяснил, что им придется идти с бабушкой, и отогнал мохнатых приятелей. Бабушка окликнула собак, и они неохотно пошли за ней, то и дело оглядываясь: вдруг мальчики все же передумают. Бабушка тоже оглядывалась и зашагала быстрее, только когда увидела, что внуки добрались до мостика, за которым их уже поджидала Манчинка. Весь день старушка была сама не своя и бродила по дому, словно ища кого-то. Как только кукушка в часах прокуковала четыре раза, старушка взяла под мышку веретено и сказала Аделке:
– Пойдем, пора нам с тобой встречать наших школьников! Мы дождемся их у мельницы.
У статуи под липами сидели пани мама и пан отец и стояло несколько помольщиков.
– Молодежь небось пришли встречать? – крикнула, завидев их, мельничиха. – Вот и мы поджидаем нашу Манчу. Садитесь к нам, бабушка!
Бабушка села.
– Что нового слышно? – спросила она.
– Да вот, я как раз рассказывал, что на этой неделе рекрутов набирать будут, – ответил один из помольщиков.
– Спаси их Господь! – вздохнула старушка.
– Да уж, милая бабушка, причитаний и плача мы точно наслушаемся! Вот и у Якуба Милы сердце наверняка не на месте, – сказала мельничиха.
– Что ж поделать, коли он таким красавцем уродился, – проговорил пан отец, прищурив, по обыкновению, один глаз. – Будь он уродцем, армия бы ему не грозила, но старостова Люцина от ревности с ума сходит, а дочка управляющего так и вовсе ненавидит нашего Милу.
– Может, его отец сумеет как-то все уладить, – сказала бабушка. – Якуб очень на это надеялся, когда мы с ним на Рождество про рекрутство толковали.
– Ну-у, – протянул задумчиво помольщик, – может, и так… Уж сотню-другую старый Мила мог бы за сына отдать.
– Две сотни, братец, – это маловато, – сказал пан отец. – А больше Мила дать не сумеет, хозяйство у него не то чтобы большое, а детей много. Лучше всего было бы, если б Якуб с Люциной слюбился, да сердцу не прикажешь. Сами знаете: будь у Милы выбор – в солдаты идти или к старосте в зятья, он бы в армию подался.
– М-да, вот ведь не девка, а бич божий, – ухмыльнулся помольщик. – Кто Люцине мужем станет, того уж ничем не испугаешь, не жизнь его ждет, а наказание.
– А мне больше всего Кристлу жалко, – сказала бабушка. – Вот горе-то для нее!
– Да что с ней будет, с девицей, – хитро прищурился пан отец. – Погорюет и забудет; Миле куда хуже придется.
– Это уж само собой, тот, кто не по своей воле солдатом становится, поначалу всегда мается, но потом привыкает. Я, пан отец, не понаслышке знаю, что да как. Мой покойный Иржи, земля ему пухом, долго к воинской службе приспособиться не мог, однако ему дали позволение на мне жениться, вот и зажили мы с ним душа в душу. Но здесь-то так не выйдет; немудрено, что Якуб места себе не находит, – шутка ли, на четырнадцать лет с Кристлой расстаться! Хотя, может, все еще образуется… – торопливо закончила бабушка, и лицо ее прояснилось: она заметила вдалеке стайку ребятишек. А те, в свою очередь, увидев бабушку, тут же пустились бежать.
– Ну что, Манча, есть хочешь? – спросил мельник, когда дочка со всеми поздоровалась.
– Конечно хочу, батюшка! Как же нам было не проголодаться, если мы не обедали! – ответила девочка.
– А что та краюха хлеба, и пироги, и булки? Неужто скажешь, что и маковой росинки у тебя во рту не было? – улыбнулся мельник, быстро крутя в пальцах табакерку.
– Да разве это обед? – засмеялась Манчинка.
– Дорога была дальняя, и учились вы весь день, вот и проголодались. – И бабушка, прихватив свое веретено, поднялась с лавки. – Пойдемте-ка поскорее домой, чтобы вы у меня с голоду не умерли.
Все распрощались. Манчинка напомнила Барунке, что утром опять будет ждать ее с братьями у мостика, и побежала вслед за матерью к мельнице. Барунка немедленно взяла бабушку за руку.
– Ну рассказывайте, как у вас день прошел. Чему вы научились, как себя вели?
– Ой, бабушка, бабушка, а я теперь bankaufser! – похвастался Ян, радостно подпрыгивая перед старушкой.
– Кто ты теперь? – удивилась бабушка.
– Это ученик, который сидит на скамье с краю. Он следит за поведением соседей и отмечает тех, кто шалит, – объяснила Барунка.
– По-чешски такой человек, кажется, зовется надзирателем. Но этакое важное задание не каждому доверят, а пан учитель сразу тебя выделил.
– Вот и Тоник Копршива ругал нас за это, когда мы вышли из школы, – мол, если бы мы не были Прошековы, пан учитель так бы нас не обласкивал.
– Это неправда, – ответила бабушка. – Пан учитель не будет давать вам поблажку; если вы провинитесь, он накажет вас так же, как Тоника; он сделал тебя старшим, чтобы ты это оценил, занимался с усердием и смотрел за порядком. Ну а чему вы нынче научились?
– У нас была диктовка, – хором ответили дети.
– А это что ж такое?
– Пан учитель диктует нам из книги, мы это записываем, а потом еще переводим с немецкого на чешский или с чешского на немецкий.
– И дети понимают по-немецки? – спросила бабушка, которая всегда хотела составлять обо всем собственное мнение и потому так подробно расспрашивала о школьных делах. (В этом она была похожа на пани княгиню.)
– Ой, бабушка, немецкого никто не знает, разве что мы немного, потому что дома учили, да к тому же батюшка с нами по-немецки говорит. Но это ничего, пускай они и не понимают, лишь бы урок хорошо приготовили.
– Но как же они его приготовят, если по-немецки ни в зуб ногой?
– Вот их и наказывают за это; пан учитель или черточки особые в черной книжке ставит, или в угол отправляет, или по рукам сечет. Сегодня, к примеру, старостова Анина, что со мной сидит, долго в наказание у доски простояла, потому что она по-немецки вовсе ни писать, ни говорить не может. Она в обед мне жаловалась, что домашнее задание не сделала, и так боялась, что даже есть не могла. Ну, я за нее все и написала и за это получила два куска сыру.
– Зря ты их взяла, – упрекнула ее бабушка.
– Да я отказывалась, но она сказала, что у нее еще два остались. Она очень радовалась, что я ей помогла, и обещала каждый день мне что-нибудь приносить, если я и дальше за нее уроки стану писать. Так почему бы мне так не делать?
– Помогать ей ты можешь, а писать за нее задания – нет, иначе она никогда немецкий не выучит.
– Ну и ладно, мы все равно его учим только потому, что этого пан учитель хочет.
– Пан учитель хочет, чтобы из вас вышел толк. Чем больше вы узнаете, тем легче в жизни придется. А немецкий язык вам пригодится; я вот даже с вашим отцом поговорить не могу.
– Но батюшка же понимает все, что вы ему говорите, и вы его понимаете, хоть немецкого и не знаете. И в Жличе все только по-чешски разговаривают, так что Анине немецкий ни к чему; она сказала, что если захочет его выучить, то к немцам поедет. Но пан учитель по-другому думает. Ой, бабушка-голубушка, да у нас никто такие диктовки писать не может, вот если бы они чешские были, так все бы как по маслу шло.
– Малы вы еще, чтобы эдак вот рассуждать; вам надо слушаться и прилежно учиться. Ну а как мальчики себя вели?
– Они были послушные, вот только Еник, когда пан учитель вышел из класса, подначивал мальчишек скакать по партам. Но я ему сказала, и он…
– Ты сказала?! Да я сам перестал, потому что услышал, что пан учитель обратно идет!
– Да что ж это такое? Тебе поручили за другими смотреть, а ты безобразничаешь!
– Ох, бабушка, – вмешался в разговор Вилим, который прежде молчал, потому что показывал Аделке большой кусок лакричного корня и листочки сусального золота, полученные им за крейцер у какого-то одноклассника, – вы и представить не можете, как мальчишки в школе озоруют. Просто жуть берет! Видели бы вы, как они прыгают по печке и дерутся – и ученики-надзиратели вместе с ними!
– Господь всемогущий! А пан учитель что на это?
– Нет, ну они же не при нем такое делают. Стоит ему воротиться, как они прыг на свои места, руки на парте складывают и молчат.
– Вот ведь шалуны! – вздохнула бабушка.
– А девочки прямо в классе в куклы играют, я сам видел! – наябедничал Ян.
– М-да, как я посмотрю, все вы хороши! Бедному учителю нужно с вами ангельское терпение, – промолвила бабушка.
Дети много еще нарассказали ей о школе и о том, что с ними приключилось по дороге; это было их первое самостоятельное путешествие, и они гордились им так, словно побывали в самом Париже.
– А где же тот сыр, что тебе дали? Вы весь его съели? – спросила бабушка, всегда волновавшаяся за здоровье детей.
– Один кусок мы сами съели, а второй я хотела домой принести, да пока я на доске писала, Копршива у меня его из сумки стащил. Он за мной сидит. А если бы я нажаловалась, он бы меня после школы побил, так он мне сказал.
Бабушка, конечно, укорила внуков, но про себя подумала: «Да мы же ничуть не лучше были».
Дети знали, что бабушка куда снисходительнее матери и готова закрыть глаза на многие шалости, порой позволяя баловаться даже Барунке, поэтому они бывали со старушкой откровеннее, чем с пани Терезой, которая в силу своего характера относилась к детским проделкам гораздо строже.
XIV
В четверг, в начале мая, детям не надо было в школу, и они помогали бабушке в саду: поливали цветы и виноградные лозы, которые уже зазеленели. Потом они отправились поливать собственные деревца; у них вообще накопилось много дел – Барунка целых три дня не занималась своими куклами, мальчики не скакали на деревянных лошадках, мячики, игрушечные тележки и ружья скучали в углу. И в голубятню они давно не заглядывали, и даже кроликов кормила Аделка. Так что в четверг надо было все наверстать.
Бабушка, закончив поливать цветы, отпустила детей играть, а сама уселась на дерновую скамеечку под сиреневым кустом и принялась за прядение, потому что и минуты не могла провести, бездельничая. Она казалась опечаленной, не напевала и даже не обращала внимания на черную курицу, которая вошла через открытую калитку в палисадник и начала разрывать грядку, радуясь, что никто ее не прогоняет. Серая гусыня щипала травку возле плетня, ее желтые птенчики просовывали сквозь него головки и с любопытством рассматривали сад; бабушка очень любила этих малюток, но сейчас даже не глянула в их сторону. Она была погружена в свои мысли. Ян прислал из Вены письмо о том, что не вернется домой в середине мая, как ожидалось, потому что графиня Гортензия серьезно больна. Если, Бог даст, ей полегчает, то княгиня, возможно, и приедет ненадолго в имение, но это не точно. Пани Тереза, получив послание, горько расплакалась, и дети тоже принялись всхлипывать. На двери оставалось всего несколько черточек, по которым Вилим отсчитывал дни до отцовского приезда, и вот теперь выяснилось, что все это напрасно. Ну а то, что добрая и красивая Гортензия может умереть, никак не укладывалось в детских головках; каждый день ребята молились о ее здоровье.
Дети, впрочем, скоро успокоились, но вот Тереза, и без того немногословная, теперь и вовсе замкнулась в молчании, а когда бабушка заходила к ней в комнату, то непременно заставала дочь в слезах. Старушка советовала ей почаще навещать кого-нибудь из соседей и очень радовалась, когда Терезка соглашалась на это: бабушка понимала, что хозяйке дома лучше почаще бывать на людях, ведь она, привыкшая к жизни в шумном городе, страшно скучала в уютной, но уединенной Старой Белильне. Да, брак ее был счастливым, но то, что Ян большую часть года проводил в Вене, пока она тосковала без него в деревне, не шло женщине на пользу. И она сама, и дети не видели отца семейства уже много месяцев. «Он живет ради них», – вздыхала бабушка.
Вместе с Яном собиралась приехать и Иоганка, вторая бабушкина дочь, которой хотелось повидать матушку, обняться с ней и обсудить кое-что очень важное, а именно – свое будущее замужество. Бабушка ждала Иоганку с нетерпением, но надеждам ее, к сожалению, не суждено было сбыться. Вдобавок ее очень тревожила судьба Якуба Милы. Мила был славный, надежный парень, Кристла – хорошая и добрая девушка, и бабушке, очень любившей обоих, хотелось, чтобы они поженились.
– Когда ровня с ровней встречается, Господь Бог такой свадьбе радуется, – говаривала старушка.
Но какая уж там радость! Счастью молодых грозила беда: нынче утром Мила отправился с другими парнями в город, где должно было решиться, станет ли он рекрутом. Вот о чем размышляла бабушка, и вот почему она грустила.
– Бабушка, глядите-ка, Чернушка грядку портит. Ну погоди у меня, негодница! Кыш-кыш! – раздался голос Барунки, и бабушка, подняв голову, увидела улепетывающую из палисадника курицу и глубокую ямку на грядке.
– Как же ты вовремя пришла, умница моя! Возьми-ка грабли, Барунка, и поправь грядку. Надо же, и гуси тут как тут. Это они меня зовут, им на насест пора, а я задумалась и их не накормила.
Бабушка отложила веретено и пошла насыпать зерна птицам. Барунка осталась в садике, чтобы поправить грядку.
Скоро пришла Кристла.
– Вы одна? – спросила она, перегнувшись через плетень.
– Заходи, бабушка вот-вот вернется, она птицу кормит, – пригласила девушку Барунка.
– А мать ваша где?
– Пошла в город куму навестить; матушка все время плачет, потому что батюшка даже летом к нам приехать не сможет, вот бабушка ее и посылает почаще в город, чтобы она от своих дум отвлеклась. Мы все так батюшку ждали, так ждали, и графиню тоже… а оно вон как обернулось. Бедняжка Гортензия!
Сказав это, Барунка, стоявшая на одной коленке на дорожке, оперлась локтем о второе колено и, опустив голову, крепко задумалась. Кристла же села под сиреневый куст и понурилась. Она была сама на себя не похожа, а глаза у нее покраснели и опухли от слез.
– Тиф – это, должно быть, страшная болезнь; а вдруг она умрет?! Господи! Кристла, а у тебя никогда не было тифа? – спросила Барунка, помолчав.
– Нет, я в жизни ничем не хворала; но теперь все будет не так, попрощаюсь я со своим здоровьем, – грустно ответила Кристла.
Только сейчас Барунка вгляделась в девушку и при виде ее изменившегося лица вскочила и кинулась к ней с вопросом:
– Что с тобой? Неужто Милу забрали?
Кристла вместо ответа разрыдалась.
Тут как раз появилась бабушка.
– Что, уже вернулись? – торопливо спросила она.
– Нет еще, – покачала головой Кристла, – да надеяться-то не на что. Говорят, Люцка поклялась, что если ей Мила не достанется, то и я его не получу. А староста во всем ей потакает, гордится своей красавицей… Ну а пан управляющий всегда старосту слушает. Вдобавок дочка его никак простить Якубу не может, что он с парнями ее любимчика унизил, желчь в ней так и бурлит, и все это, бабушка, отбирает у меня всякую надежду.
– Но разве старый Мила не ходил в контору? Вроде и золотые у него при себе имелись… Может, будет из того толк?
– И правда, бабушка… Только и остается, что на это надеяться, ведь коли его выслушали, а не прогнали, глядишь, и помогут; хотя уже столько раз бывало, что слушать слушали, а все равно не помогали; объявляли просто, что ничего не получилось, и человек уходил несолоно хлебавши.
– Может, с Милой иначе будет, а если нет, так я бы посоветовала все те деньги, что на взятки приготовлены, собрать, при необходимости еще у твоего отца одолжиться, да и откупиться от рекрутства по закону. Тогда не было бы у вас с Якубом никаких хлопот.
– Ох, бабушка, если бы все было так просто! Во-первых, ухнули уже те денежки, что отец Милы в контору снес, а во-вторых, нет у моего отца свободных денег, все в дело сразу идет. Да, он любит Якуба и не противится тому, чтобы я за него вышла, однако ему все ж таки больше бы понравился тот зять, что в дом несет, а не из дома тащит. Но если бы даже я отца и уломала, Якуб из гордости все равно не взял бы этих денег, не захотел бы, чтобы моя семья за него платила.
– Он, видать, думает: «Возьмешь богатое приданое – быть тебе век у жены в услужении». Так любой гордый мужчина считает, милая моя девонька. Но тут-то бы его никто не упрекнул, стыдиться ему было бы нечего. Ладно, Кристла, незачем судить о том, что еще не случилось; а вот если плохое все-таки случится, то помочь делу будет трудно.
– Жалко, до чего жалко, что они сотворили такое с тем итальянцем! Я ведь смеялась поначалу, а теперь вот слезы лью, – сказала Кристла. – Кабы не та их выходка, устроился бы Якуб в замок, поработал бы там два года, и миновала бы его рекрутчина. И ведь все это из-за меня, это я во всем виновата!
– Не кори себя, милая, ты виновата ничуть не больше вон той маргаритки, которую, к примеру, мы обе захотели бы сорвать и потому поссорились. Тогда и я должна винить себя за то, что с моим покойным мужем похожая невзгода случилась. Очень наша история на вашу нынешнюю смахивает. Сама подумай, станет ли человек, в котором бурлит гнев, любовь, ревность или другое сильное чувство, с разумом своим советоваться? В такие минуты мало кто за себя отвечает. Что ж поделать, даже лучшие из нас не без слабостей.
– Бабушка, а ведь вы еще в прошлом году, на именинах пана Прошека, говорили, что ваш покойный Иржи что-то такое натворил, за что ему потом отвечать пришлось, и вот теперь опять об этом вспомнили. Я еще тогда расспросить вас хотела, да позабыла: пожалуйста, расскажите мне ту историю. Я хотя бы о другом думать стану, и время быстрее пройдет, тем более здесь, под сиренью, так уютно, – попросила Кристла.
– Ладно, – согласилась бабушка. – Барунка, ступай-ка к детям, пригляди за ними, чтобы ненароком в ручей не свалились!
Барунка ушла, и бабушка начала свой рассказ:
– Я уже была девицей на выданье, когда Мария Терезия затеяла войну с Пруссией. Что-то они там не поделили[68]. Император Иосиф с войском прибыл в Яромерж, а пруссаки подошли к самой границе. Военные расположились во всех окрестных селах, и в нашем доме тоже поселили нескольких простых солдат и одного офицера. Легкомысленный он был донельзя, из тех мужчин, которые думают, будто в их сети обязательно попадется любая девушка. Я ему сразу от ворот поворот дала, да с него как с гуся вода. Когда я поняла, что он и не думает униматься, то начала его всячески остерегаться и ходить так, чтобы не попадаться ему на глаза. Но знаешь же, как оно бывает, – то на поле сбегать надо, то травы насобирать, а домашние часто ведь отлучаются, у нас не в обычае за девушкой приглядывать, она сама должна себя блюсти. Ну и дурной человек такого случая не упустит. Однако Господь меня хранил.
За травой я ходила в самую рань, когда все еще спали. Матушка всегда мне говорила, что кто рано встает, тому Бог подает. И права она была, потому как я не только пользу получала, но еще и удовольствие. Выйдешь, бывало, на рассвете в сад или в поле, а трава вся от росы блестит, и каждый цветочек головку горделиво держит и словно бы глядит на тебя ясными глазками. Прямо сердце радуется! И все вокруг благоухает, и от каждого листочка, каждой травинки свежестью веет. Пташки, малые создания, поют надо мной в вышине, Господа нашего славят, а так – тишина кругом царит. А уж когда солнце из-за гор показывалось, то мне и вовсе чудилось, что я в церкви, и так мне хорошо становилось, что я тоже петь принималась, и любая работа у меня потом спорилась.
Однажды косила я траву в нашем саду и услышала за спиной:
– Бог в помощь, Мадленка!
Оглянулась, хотела сказать: «Да будет так!» – но увидела, кто это, и прямо-таки онемела. Даже серп уронила.
– Это был тот самый офицер, да? – догадалась Кристла.
– Погоди, не перебивай, – продолжала бабушка. – Нет, это был не офицер, с чего бы мне из-за него серп ронять? Я его от радости упустила. Передо мной стоял Иржи! А надо тебе сказать, что я его уже три года не видела! Ты же помнишь, что Иржик был сыном нашей соседки Новотной, той самой, с которой мы вместе с императором Иосифом говорили?
– Конечно помню; вы еще рассказывали, что он не священником стал, а ткачом.
– Верно. И винить в этом следовало его дядюшку; парень учился так, что на него нарадоваться не могли. Когда отец навещал его в Рыхнове, то слышал от учителей только похвалы. По воскресеньям, в каникулы, он дома читал вместо моего батюшки соседям Библию, и, хотя батюшка мой был отменным чтецом, чтение Иржи всем очень нравилось. Новотная часто говорила: «Видать, на роду моему мальчишке написано быть священником!» Мы все относились к нему так, будто он уже имел сан; соседки вечно передавали ему через Новотную какую-нибудь свою стряпню, а когда та отказывалась брать – мол, «чем я вам за это отплачу?» – всегда отвечали: «Вот станет Иржик святым отцом и помолится за нас!»
Мы с ним росли вместе – куда он, туда и я, куда я, туда и он; но когда он приехал на каникулы – сначала в первый раз, а потом во второй, – я уже не могла относиться к нему как раньше, стеснялась и робела. Он частенько заходил ко мне помочь траву в саду косить, а я ему говорила, что это грешно, что он ведет себя не так, как положено священнику, но он только смеялся – дескать, до тех пор, пока он проповедовать начнет, много еще воды утечет. Однако человек, знаешь ли, предполагает, а Бог располагает. Только он в третий раз приехал домой на каникулы, как дядя внезапно вызвал его в Кладско. Дядюшка у Иржика был ткачом, ткал разные красивые узорчатые вещи и получал за это немало золотых монет. Ну а детей у него не было, вот он и вспомнил про Иржика. Тетушка Новотная не хотела его отпускать, но мой батюшка ее уговорил – мол, вдруг парень отыщет там свое счастье, да и дядюшка (брат Иржикова отца) все ж таки вправе распоряжаться его судьбой. Вот он и отправился; кума и мой отец проводили его аж до Вамбержице, куда все равно собирались на богомолье. Они-то потом вернулись, а мой Иржи так и остался в Кладско.
Все мы очень по нему скучали, но больше других тосковали я и тетушка Новотная, вот только она об этом могла говорить, а я должна была держать рот на замке. Дядюшка обещал заботиться о нем, как о родном сыне. Новотная думала, что ее Иржик продолжил в Кладско свое ученье, надеялась, что его скоро рукоположат, и тут нá тебе – Иржи спустя год приезжает домой умелым ткачом! Тетушка рыдала навзрыд, да сделанного уже не воротишь… Иржи ее успокаивал, говорил, что никогда не хотел быть священником, а хотел только книжки читать и дальше учиться. Но дядя ему и это отсоветовал – мол, зачем ему бедствовать и маяться, да и место потом долго искать придется. А ремесло сразу прокормить может, это же золотое дно, тем более для человека ученого, в науках сведущего. В общем, Иржик дал себя уговорить, принялся за ткачество и быстро преуспел. Через год дядя уже выдал ему бумагу о том, что он искусный ткач, и отправил в Берлин, к своему знакомому, опыта поднабраться. А по дороге он заехал в Чехию, домой. Тогда-то он и подарил мне вот эти самые вамбержицкие четки.
И бабушка достала из-за пазухи четки из «поющего дерева», с которыми никогда не расставалась, поглядела на них минутку растроганным взором, поцеловала и вернула обратно.
– Мой отец, – продолжила она свой рассказ, – не осуждал Иржи за то, что тот не сделался священником, а подался в ткачи. Он говорил Новотной, что не надо бы ей терзаться из-за того, что ее надежды рухнули. «Может, и хорошо, что так все обернулось. Его выбор – ему и жить. Пускай хоть коров пасет, лишь бы дело свое любил и оставался хорошим да порядочным человеком, тогда и уважать его будут не меньше, чем какого-нибудь знатного пана!» Иржи был рад, что мой батюшка на него не гневается, потому как любил его как второго отца. Ну и Новотная постепенно успокоилась, да и как иначе – это же был ее сын, и не могла она допустить, чтобы из-за нее он чувствовал себя несчастным. Погостил Иржик дома несколько дней, а потом уехал в далекие края, и не было о нем ни слуху ни духу целых три года – до тех пор, пока он внезапно не явился передо мной тем утром. Можешь себе представить, до чего я обрадовалась! Я его сразу узнала, хоть он и сильно изменился: высокий стал и такой ладный, что равного ему во всей округе было бы не сыскать. Он наклонился ко мне, взял за руку и спросил, почему я так его испугалась. «И вовсе я не испугалась, – отвечаю, – просто ты как снег на голову свалился. Откуда ты приехал и когда?»
«Я прямиком из Кладско, дядюшка боится, как бы меня в армию не забрали, там повсюду рекрутеры бродят, вот он и отослал меня, едва я из Берлина вернулся, в Чехию, потому что думает, что тут проще укрыться. Перебрался я благополучно через горы – и вот я здесь».
«Господи, – говорю, – хоть бы тебя не сцапали! А что твоя мама?»
«Я ее еще не видел. Я только в два часа ночи сюда пришел и не захотел бедняжку будить. Дай, думаю, прилягу на травку под Мадленкино окошко, она пташка ранняя, как из дому выйдет, так и я поднимусь, – ну и улегся на зеленую перину. Да уж, правду в деревне толкуют: „Стоит жаворонку запеть, как Мадлена траву рвать принимается“. Только рассвело, а ты уже косишь. Я видел, как ты умывалась у колодца, как волосы расчесывала, и едва удержался, чтобы не подойти к тебе… А потом ты молиться стала, не мог же я твою молитву прерывать. Ну вот, а теперь ответь: ты меня по-прежнему любишь?»
Вот о чем он спросил, и я, конечно, сказала, что люблю, ведь мы любили друг друга чуть не с детства и я ни о ком другом даже помыслить не могла. Мы немного поболтали, а потом Иржик пошел домой, к маме, а я решила поскорее рассказать отцу, что молодой Новотный вернулся. Батюшка мой был мудрым человеком и сразу сказал, что зря он приехал, потому как времена стоят опасные.
«Не знаю, – говорит, – удастся ли ему спастись от белого мундира, мы сделаем, что в наших силах, чтобы его уберечь, но для этого молчать надо о его приезде».
Новотная сама не своя была от радости, что ее сын объявился, только страшно за него боялась. Иржи ведь уже внесли в рекрутские списки и не взяли в армию лишь потому, что не знали, где он. Три дня он просидел в сене на чердаке. Днем у него бывала мама, а под вечер туда пробиралась я, и мы вполголоса болтали о том о сем. Я так за него беспокоилась, что ходила как в воду опущенная и думать забыла о том надоедливом офицере. Несколько раз я попалась ему на глаза, и он, видать, решил, что я к нему подобрела. В общем, завел он опять прежнюю песню, а я его не перебивала, не отгоняла от себя так смело, как раньше, потому что опасалась за Иржика. Правда, мы его так надежно укрыли, что никто, кроме меня, тетушки Новотной и моих родителей, не ведал, что он вернулся в деревню.
И вот на третий вечер возвращаюсь я из дома Новотных… Я тогда немного подольше у Иржика задержалась… Тишина кругом и темнота… И вдруг выскакивает передо мной этот офицер. Он пронюхал, что я часто тетушку Новотную навещаю, и подстерег меня в саду. Что мне было делать? Я, конечно, могла закричать, но Иржи на чердаке любое громкое слово бы услышал, и я решила молчать, чтобы он себя не выдал. Я положилась на свою силу и, поняв, что иначе от наглеца не отделаться, пустила в ход кулаки. Не смейся, девонька, и не смотри на меня так – я тогда не такая была, как сейчас; хоть ростом я и не вышла, но зато брала ловкостью и проворством, да и руки у меня к тяжелой работе привыкли. Я бы наверняка его одолела, если бы он от ярости не начал во весь голос браниться. Тут, конечно, Иржи его услышал, коршуном кинулся на него сверху и схватил за горло. До Иржи донеслась ругань, он выглянул в окошко, узнал меня в ночном мраке и сразу прыгнул вниз, не боясь шею себе свернуть. Да он все равно бы прыгнул, хоть бы даже в костер.
«Что ж вы за офицер такой, коли нападаете ночью на честную девушку?!» – кричал он.
Я его удерживала, умоляла подумать, во что он ввязывается, однако он, точно клещами, сжимал шею наглеца и дрожал от злости. Но потом мне все-таки удалось его чуть успокоить.
«В другое время и в другом месте я бы с вами покруче обошелся, но сейчас я только вот что скажу: эта девушка – моя невеста, и если вы опять посмеете ее обидеть, у нас с вами будет другой разговор! А теперь убирайтесь!»
И он перебросил офицера через калитку, точно гнилую грушу, а меня обнял и сказал: «Мадленка, не забывай меня, поклонись моей матушке и – прощай! Мне надо бежать, не то меня схватят. Не бойтесь за меня, я знаю тут каждую тропинку и смогу незамеченным добраться до Кладско, а там уж найду где спрятаться. Приходи на богомолье в Вамбержице, там и свидимся!»
И не успела я опомниться, как он исчез. Я сразу метнулась к Новотной – рассказать, что случилось; потом к нашим; мы все почти ополоумели от страха, любого шороха пугались. Офицер разослал солдат во все стороны, по всем дорогам. Он Иржика в лицо не знал и потому решил, что это парень из какой-то ближней деревни и что его легко будет найти. Но Иржик сумел от всех них ускользнуть. Я избегала нашего жильца, как могла, а он, не зная, как мне еще отомстить, принялся распускать обо мне по деревне гадкие слухи. Хорошо, что меня все знали, так что никто ему не поверил. К счастью, вскоре войску приказали отойти назад, потому как пруссаки границу перешли. Ничего путного из той войны не получилось, крестьяне прозвали ее «пирожковой», – мол, солдаты все пироги местные съели да домой воротились.
– А что с Иржи-то сталось? – спросила Кристла, слушавшая бабушкин рассказ с жадным любопытством.
– Мы ничего не знали о нем до самой весны, в то беспокойное время мало кто путешествовать решался, все по своим углам сидели. Жили мы как на иголках. Наступила весна, а о нем ни слуху ни духу. И я все-таки осмелилась отправиться на богомолье, как и обещала Иржику. Туда знакомые собрались, и родители меня с ними отпустили. Вожак наш знал Кладско как свои пять пальцев, и батюшка поручил меня его заботам.
«Зайдем ненадолго к пани Лидушке, надо же в порядок себя привести», – сказал вожак, когда мы добрались до города.
Мы вошли в маленький трактир на окраине. Мимо этого трактира никто из чешских путников не проходил: пани Лидушка была родом из наших мест. Тогда еще в Кладско многие говорили по-чешски, но ведь с земляками всегда приятно повидаться. Пани Лидушка встретила нас с распростертыми объятиями и пригласила в свою комнату.
«Садитесь, прошу вас, а я сейчас, только принесу вам винного супу», – сказала она и скрылась за дверью.
Сердце у меня колотилось как бешеное, я радовалась, что увижусь с Иржи, и в то же время боялась, не приключилось ли с ним чего дурного, пока мы были в разлуке. И тут я слышу, как кто-то здоровается с Лидушкой, а голос такой знакомый! И она отвечает: «Проходите, пан Иржик, у меня как раз гости из Чехии!»
Дверь распахнулась, на пороге появился Иржи – и я замерла как вкопанная. На нем был военный мундир! У меня аж в глазах потемнело. Иржи пожал мне руку, обнял и чуть не плача сказал: «Вот, Мадленка, погляди на меня, несчастного; только-только выучился я ремеслу и стряхнул с плеч дело, что было мне не по душе, как пришлось снова ярмо надевать. Из огня да в полымя! Останься я в Чехии, так служил бы хоть своему государю императору, а тут вынужден служить чужому!»
«Господи, да как же тебя схватили-то?» – спрашиваю.
«Ох, милая моя, дурачок я был неопытный. Не поверил разумному дядюшке. Как убежал я тогда от вас, так всё места себе не находил, тосковал сильно. И как-то в воскресенье пошел с дружками в трактир, хотя дядя меня и отговаривал. Там напился и попался на глаза вербовщикам, которые по трактирам таких пьяных и ловят».
«Экие мерзавцы! – перебила его пани Лидушка, войдя в комнату с большой супницей. – Бывал бы пан Иржик у меня почаще, такого бы не случилось. Уж меня-то не проведешь, я все их штучки знаю. Вот, к слову сказать, его дядюшка только в мой трактир и ходит. Ну да что теперь поделать – молодо-зелено. Но вы, пан Иржик, не переживайте, наш император рослых солдат любит, так что быть вам скоро капралом».
«Сделанного не воротишь, – проговорил Иржи. – Мы ж тогда себя не помнили, вот вербовщики и обвели нас вокруг пальца, а когда мы протрезвели, то и я, и Леготский, лучший мой товарищ, были уже солдатами. Я волосы на себе рвал, но изменить ничего не мог. Дядюшка тоже очень горевал, но в конце концов придумал, как хоть немного мне помочь. Он пошел к генералу и упросил его оставить меня здесь и побыстрее произвести в капралы, а еще… Ладно, это я потом тебе скажу. Пожалуйста, не грусти, я ведь так рад тебя видеть!»
Мы изо всех сил пытались утешить друг дружку. Позднее Иржи отвел меня к своему дяде, и он встретил нас очень приветливо. Вечером пришел Леготский… Хороший был человек, они с Иржи всю жизнь дружили, теперь-то оба уже на том свете, а я вот еще жива.
– Так выходит, бабушка, что вы домой больше не вернулись? За дедушку вышли? – вдруг влезла в разговор Барунка, которая давно уже слушала рассказ старушки, а теперь решилась отвлечь ее от счастливых воспоминаний о том свидании в Кладско.
– Ну, иначе и быть не могло, ведь Иржик не хотел меня отпускать. Дядюшка выхлопотал ему позволение жениться, так что оба только и ждали, когда я приду на богомолье. Иржи ушел ночевать в казарму, а я осталась у дядюшки. До чего же добрый был старичок, земля ему пухом. Назавтра поутру Иржи прибежал к нему о чем-то советоваться. А потом спросил меня: «Мадленка, отвечай как на духу: любишь ли ты меня так сильно, чтобы переносить со мной невзгоды и покинуть отца с матерью?»
Я ответила, что очень его люблю. «Тогда, – говорит, – оставайся тут со мной и стань моей женой!» А потом обхватил руками мою голову и принялся целовать.
Он прежде никогда меня не целовал, не было это у нас в обычае, но тут бедняга от радости совсем забылся и плохо понимал, что делает.
«Но что твоя мама скажет и что мои об этом подумают?» – спросила я, и сердце у меня в груди прыгало то ли от счастья, то ли от страха.
«Да что ж они плохого сказать могут? Они же нас любят, так что не захотят меня мучить!»
«Но, Иржик, как же без родительского благословения?»
Иржик ничего на это не ответил, а дядя выслал его из комнаты и сказал мне: «Мадленка, ты девушка набожная и мне нравишься. Я вижу, что Иржи будет счастлив с тобой. Недаром он все это время так по тебе тосковал. Был бы он другим человеком, я бы, может, и стал с ним спорить, но мой племянник привык своим умом жить. Он был вне себя от горя, когда попал в солдаты, и если бы не я, не знаю, что бы с ним сталось. Я спас его тем, что выхлопотал позволение жениться. Не буду тебя обманывать – в Чехию Иржику возвращаться нельзя. И одну тебя домой мы отпускать боимся – вдруг твоя родня тебя отговорит. Вот поженитесь, и мы с тобой поедем в Олешнице за родительским благословением. Отец с матерью тебе в нем не откажут. А сейчас мы передадим им с богомольцами письмо. Послезавтра вас обвенчают в полковой церкви; я заступлю перед алтарем место ваших родителей, возьму на себя эту ответственность. Мадленка, взгляни на меня, голова моя седа, так неужто ты думаешь, что я сделал бы нечто такое, за что не сумел бы ответить перед Богом?»
Слезы текли у него по щекам, и я на все согласилась. Иржи чуть с ума не сошел от счастья. Одежды у меня с собой никакой не было, кроме той, что на мне. Иржи немедля купил мне юбку, жакет и гранатовые бусы, а все прочее справил дядюшка. Эти самые гранаты я и теперь ношу… Юбка была шафрановая, а жакетик – облачного цвета. Богомольцы ушли, и дядюшка передал с ними письмо – мол, я побуду в Кладско еще несколько дней, а потом он меня привезет. Больше он ни о чем не написал. «Лучше будет, если сами им все расскажем».
На третий день с утра мы поженились, венчал нас военный священник. Посаженой матерью была пани Лидушка, шафером – Леготский, подружкой моей – его сестра; дядюшка и еще один человек были свидетелями, а больше мы никого и не звали. Пани Лидушка собрала нам угощение, и весь тот день мы, в страхе Божием и в радости, провели в воспоминаниях о наших родных. За столом пани Лидушка то и дело поддразнивала Иржика, говоря: «Ах, пан жених, что-то я вас не узнаю, куда же подевался вечно насупленный пан Иржик; впрочем, чего удивляться, что вы нынче так и сияете!» Ну и как уж это водится, другие гости тоже всякие шутки отпускали.
Иржи хотел, чтобы я сразу у него осталась, но дядя не позволил, – дескать, сначала мы с ним съездим в Чехию. И через несколько дней мы отправились в Олешнице – я и дядя. Я и описать вам не могу, как удивились мои тому, что я вышла замуж, и как плакала и причитала тетушка Новотная, услышав, что ее Иржика обрядили в мундир. Моя матушка ломала руки и неумолчно жаловалась, что я хочу ее бросить и перебраться вслед за солдатом в чужие края. У меня от ее криков волосы на голове дыбом вставали. Но батюшка, по обыкновению рассудительный, наконец сказал: «Теперь уж что горевать! Сами постель постелили, самим и спать. Они любят друг друга, так пускай вдвоем счастья добиваются. Ты ведь, женушка, тоже ради меня отца и мать оставила, таков удел каждой девушки. Кто ж виноват, что Иржика угораздило солдатом стать. Но служить ему недолго, а как отслужит, так, может, еще и вернется. А вы, кума, успокойтесь, Иржик – парень умный, скучать ему в тех краях будет некогда, он сам об этом позаботился. И ты, Мадленка, тоже перестань плакать, авось даст Господь вам счастье, а я тебе желаю, чтоб с кем ты к алтарю пошла, с тем до гроба прожила».
И батюшка со слезами на глазах благословил меня; обе мамы тоже плакали. Моя матушка, всегда хлопотливая, сразу принялась меня укорять: «Да что ж это такое, ни перины у тебя нет, ни посуды, ни платья, а ты замуж пошла! Сколько живу на свете, а такого непорядка видеть не доводилось!»
Я получила хорошее приданое, распрощалась со всеми в деревне, воротилась к Иржику и уже не расставалась с ним до самой его смерти. Если бы не та несчастная война, он, может, до сих пор был бы со мной. Так что, девонька, знаю я, что такое радость и горе, знаю, что такое молодость и неразумность, – закончила бабушка свой рассказ и, легонько улыбнувшись, положила на круглое плечико Кристлы свою сухонькую руку.
– Много же вам, бабушка, испытать пришлось! Но зато вы были счастливы, получили то, к чему у вас сердце лежало. Коли бы я знала, что после всех этих мучений меня счастье ждет, я бы вынесла их, хоть бы мне даже и пришлось ждать Якуба целых четырнадцать лет, – сказала Кристла.
– Будущее в руках Бога. Что будет, то и будет, девонька, судьбу не обманешь, так что советую тебе положиться на Господню волю.
– А что мне еще остается? Да только человек не всегда над собою властен и если моего Милу заберут в солдаты, я буду горевать. С ним вместе уйдет и моя радость, ведь он – единственная моя опора.
– Что ж ты такое говоришь, Кристла? А твой отец?
– Отец у меня хороший, храни его Господь, но он уже старый и вечно ворчит. А еще он побыстрее хочет замуж меня выдать, чтоб было на кого хозяйство оставить. Так что ж мне делать, если Якуба заберут? Я же ни за кого другого не пойду, сколько бы парни вокруг меня ни увивались. Работать буду до упаду, чтобы батюшка не ворчал, а если не поможет, все одно – ничьей женой не стану. Ах, бабушка, вы не поверите, сколько мне всякого в нашем трактире терпеть приходится! И я вовсе не о работе толкую, ее-то я не боюсь, просто такого там порой наслушаешься, что хоть беги.
– И поделать с этим ничего нельзя?
– А что ж тут поделаешь? Сколько раз я отцу говорила: «Послушайте, батюшка, ну зачем мы к себе этаких гостей пускаем?» Однако он и слова никому не скажет, не хочет их обижать, мне же только твердит: «Болтай им, дочка, что хочешь, но не груби, нельзя посетителей отваживать, они – наш хлеб». Мне должно приветливой быть и улыбаться, но, когда я с кем-то поласковей обхожусь, любой нахал меня оклеветать может; к тому же я не сумею больше так, как раньше, напевать да веселиться, мрачной стану – и что тогда? И если бы это еще были какие-то заезжие проходимцы – их-то я знаю, как угомонить, но к нам часто заглядывают управляющий и замковый писарь, а они – люди богатые, с ними по-другому обходиться надо. До чего же они оба противные! У меня язык не повернется повторить вам те гадости, что я от этого старого козла выслушиваю. И я вот что думаю: ему потому охота побыстрее избавиться от Якуба, единственного моего защитника, что он очень боится, как бы с ним не сотворили того же, что с итальянцем. Прикидывается, будто угодить старосте хочет, отомстить, дескать, за обиды Люцины, а сам только о выгоде и помышляет. Отца моего он запугал; мама, бедняжка, все хворает, уже чаще лежит, чем ходит, не могу я с ней таким делиться. Коли б я замужем была, тогда дело другое; попробовал бы меня кто обидеть! Я бы Миле сказала, и он такого грубияна или за дверь бы выставил, или одним только суровым взглядом приструнил. Ах, бабушка, я и передать не могу, как он меня любит, а как я его – никаких слов не хватит! – И девушка умолкла, понурившись и закрыв лицо руками.
И в то же мгновение в палисадник тихо, не замеченный девушкой, вошел Мила. Его красивое лицо искажала горестная гримаса, обычно ясный взор помутнел; темно-каштановые кудри были острижены, на голове вместо щегольской выдровой шапки высилась военная, с кокардой, украшенной еловой веточкой. Барунка при виде Милы испугалась, а побледневшая бабушка уронила руки на колени и прошептала лишь:
– Да убережет тебя Господь!
Когда же Кристла вскинула голову и услышала, как Мила глухим голосом говорит ей:
– Я солдат и через три дня должен явиться в Градец, – она без чувств упала к нему на руки.
XV
На другой день бабушка, по обыкновению, встретила внуков из школы и сразу сказала:
– Угадайте, кто нас сегодня навестил?
Дети поначалу растерялись, но потом Барунка закричала радостно:
– Пан Байер, да, бабушка?
– Угадала. И еще сыночка своего привел.
– Ура! Вот здорово, побежали скорее к нему! – крикнул Ян и сорвался с места; Вилим помчался следом – только сумки на боках у обоих подпрыгивали.
Бабушка окликала их, просила идти по-людски, а не нестись сломя голову, но какое там! Мальчишки были уже далеко. Задыхаясь от бега, они ворвались в комнату; матушка хотела их отругать, но пан Байер обнял детей своими длинными руками и по очереди расцеловал.
– Ну и что же вы делали весь этот год? Какие новости? – спросил он звучным голосом, гулко отозвавшимся в небольшом помещении.
Мальчики ответили не сразу – их внимание привлек паренек возраста Барунки, стоявший подле пана Байера. Это был красивый подросток, похожий на отца, только руки у него еще не огрубели; в его глазах светилась простодушная детская радость, а щеки полыхали румянцем.
– Ага, смо́трите на моего мальчишку! Что ж, как наглядитесь, пожмите друг другу руки. Вы должны стать добрыми товарищами. Это мой Орел.
С этими словами пан Байер легонько подтолкнул сына вперед, и тот охотно обменялся с Яном и Вилимом рукопожатиями. Тут в комнату вошли Барунка и бабушка с Аделкой.
– А это Барунка, про которую я тебе дома часто рассказывал. Она всегда первой утром здоровается со мной, когда я тут ночую. Но в этом году, думаю, все будет иначе – ведь вы теперь тоже ходите в школу, так что встаете не позже, чем ваша сестренка. Ну что, нравится вам учиться? Может, ты, Еник, предпочел бы бродить по лесу? Вот мой Орлик стоит со мной на тяге, поднимается в горы, а скоро и стрелять будет не хуже меня, – говорил окруженный детьми пан Байер, одновременно и расспрашивая их, и делясь своими новостями.
– Ой, не надо про стрельбу, – вмешалась бабушка. – Еник сразу захочет поглядеть на ружье Орла.
– Что ж тут плохого? Ступай, Орлик, принеси его сюда. Оно же не заряжено?
– Нет, батюшка, – ответил мальчик. – Последней пулей я сарыча подстрелил.
– И верно! Подстрелил. Тут есть чем хвастаться. Ладно, покажи свое ружье, но все же не здесь.
Дети гурьбой выбежали из дома; бабушке это совсем не нравилось, и она, хотя пан Байер и убеждал ее, что Орел будет осторожен, тоже вышла следом за ними.
– Так тебя зовут прямо как птицу? – спросила Аделка, когда они оказались во дворе и Еник с Вилимом кинулись рассматривать застреленного сарыча.
– По-настоящему меня зовут Аурел, – улыбнулся мальчик. – Но батюшка придумал звать меня Орлом, и мне это нравится. Орел – очень красивая птица. Мой батюшка однажды подстрелил такого.
– А я покажу его тебе в книжке, – сказал Ян. – Там есть не только орел, но и разные другие звери; мне ее к именинам подарили; пойдем!
Он отвел Орла в гостиную и протянул ему книгу. Орлу рисунки очень понравились, да и пан Байер с любопытством листал страницу за страницей.
– В прошлом году у тебя ее еще не было, верно? – спросил лесничий.
– Это подарок от графини, к именинам. А Кристла мне двух голубей подарила, а ризенбургский лесничий – кроликов, а бабушка – серебряную монетку, а родители – материю на костюмчик! – выпалил Ян.
– Повезло тебе, мальчуган, – заметил пан Байер, не отрываясь от книги. – Надо же! Лиса как живая! Ну погоди, доберусь я до тебя!
Вилим посмотрел на него с удивлением, потому что подумал, будто он говорит о картинке, но пан Байер, улыбнувшись, пояснил:
– Не бойся, этой лисичке я ничего не сделаю, а вот той, что в горах живет, задам трепку. Ох и шкодливая зверюга!
– Может, Петр ее изловит, я ему перед уходом помогал капканы ставить, – сказал Орел.
– Нет, мой мальчик, лиса в десять раз хитрее Петра, она такие уловки знает, что никакому человеку не снились. К тому же эта один раз уже попадалась в капкан. Плутовка из плутовок! Мы ее тогда жареным мясом приманили, надеялись схватить, так она лапу себе откусила и ушла от нас. Вряд ли теперь ее поймать удастся, беда людей зачастую умнее делает, а лиса чем хуже? – философствовал лесничий, по-прежнему перелистывая страницы.
– Ну да, недаром же говорится – хитрый, как лиса, – кивнула бабушка.
– Вот он орел, гляди! – закричали мальчики при виде картинки с огромной птицей, бросающейся, раскинув крылья, на добычу.
– Как раз такого я и подстрелил; красивый был орел, мне его даже немного жалко было, но что поделаешь? Нельзя упускать такую редкую птицу. Я тогда метко прицелился, и это хорошо: негоже животное мучить.
– Я тоже так всегда говорю, – поддакнула лесничему бабушка.
– Но разве вам не жалко убивать всех этих зверей? – спросила Барунка. – Вот я бы никого подстрелить не могла.
– Зато могли бы зарезать, – улыбнулся лесничий. – А что лучше – когда животное, ничего не подозревая, сразу гибнет от пули или же, перепуганное, умирает от ножа, а то и ковыляет, полумертвое, по двору после неловкого удара?
– Мы сами птиц не режем, – возразила Барунка. – Это Ворша делает, она их не жалеет, и рука у нее легкая.
Дети еще поболтали про зверей, а потом матушка позвала всех ужинать.
Прежде ребята всегда расспрашивали пана Байера про горы, хотели знать, не забрел ли он, случаем, в волшебный сад Рюбецаля, и про все такое прочее, но сейчас они жадно слушали рассказы Орла. Подросток говорил об опасностях, пережитых им вместе с отцом, о животных, которых ему удалось застрелить, о снежных лавинах, могущих погрести под собой целые деревни вместе с жителями, – чтобы выбраться на поверхность, им приходится карабкаться по печным трубам, а потом еще долго расчищать снег вокруг своего жилища.
Но все это не отпугнуло Яна и не отбило у него охоту пойти, когда подрастет, в ученики к пану Байеру.
– Когда ты будешь жить у нас, батюшка отправит меня к ризенбургскому лесничему, чтобы я научился охотиться и там, где полегче.
– Жалко, что тебя со мной не будет, – огорчился Ян.
– Скучать тебе не придется, у меня же есть брат Ченек, твой ровесник, и сестра Марженка, ты им обязательно понравишься, – ответил Орел.
Пока дети после ужина сидели во дворе, слушая рассказы Орла и глядя на небо сквозь прозрачные камешки, которые он принес, пан Байер расспрашивал бабушку и хозяйку дома о том, что произошло за минувший год, – о наводнении и других событиях.
– А как поживает семейство моего ризенбургского собрата? – спросил он.
– Все здоровы, – отвечала пани Прошекова. – Анушка быстро растет; мальчики ходят в Красную Гору в школу, им туда ближе, чем до города; странно, что пан лесничий все еще у нас не объявился, он же намеревался поприветствовать вас, когда соберется на охоту. Заходил к нам нынче утром, передал вести из замка, где получили письмо из Вены. Я сразу пошла в замок и узнала, что графине стало лучше и что, возможно, княгиня приедет сюда к празднику урожая, пробудет две недели, а потом отправится во Флоренцию. Я очень надеюсь, что мужу позволят провести зиму с нами, вряд ли княгиня заберет с собой в Италию всю свою свиту. Так что мы впервые за долгие годы будем вместе…
Пани Прошекова давно уже не говорила так много, давно не казалась такой довольной – и все потому, что получила известие о скором приезде любимого мужа.
– Слава Богу, барышня от той страшной болезни излечилась, до чего жаль было бы, если бы такая молоденькая да пригожая умерла, – вздохнула бабушка. – Мы все за нее молились, Цилка Кудрнова как раз вчера слезы о ней проливала.
– Еще бы ей не плакать! – коротко заметила пани Прошекова.
Пан Байер спросил, о чем речь, и бабушка поведала ему о том, как ходила вместе с внуками в замок, и о том, как помогла Кудрнам Гортензия; разумеется, все заслуги она приписала одной только юной графине, а о себе даже не упомянула.
– Я слыхал, – начал пан Байер, – что графиня – это дочь…
Но тут кто-то постучал по стеклу.
– Это кум, я узнаю его стук, – встрепенулась пани Прошекова и крикнула: – Заходите, заходите!
– Люди злоязычны, – ответила бабушка лесничему. – И как бы человек ни уберегался, всегда найдут, какую напраслину на него возвести. Да и что нам до того, чья она дочь?
Появился ризенбургский лесничий и сердечно поздоровался со своим собратом.
– Где же это вы задержались? – спросила бабушка, опасливо косясь на ружье, которое гость повесил на гвоздик у двери.
– У меня был важный гость, сам пан управляющий! Дрова ему, видите ли, понадобились. Свою часть он уже успел продать, а теперь опять просит – в долг, так сказать. В мошенничество меня втянуть хочет. Я сразу это понял, слишком уж добреньким он прикидывался. Ну уж нет, не на таковского напал. Я все ему высказал! И про Милу, конечно, не забыл; жалко парня, и Кристлу жалко. Был я у них сегодня в трактире, посмотрел на нее – и даже перепугался. Это все его, чертяки… – Тут лесничий вспомнил, что рядом стоит бабушка, и прикрыл рот ладонью. – Короче, это он в ответе за их несчастье.
– Да что случилось-то? – спросил Байер, и словоохотливая бабушка рассказала ему, что Якуба отдали в солдаты и что виноват в этом управляющий.
– Так уж заведено на этом свете: куда ни взглянешь – всюду муки и горе, и у богатых, и у нищих. А у кого горя нет, тот его сам себе создает, – сказал Байер.
– Несчастья и страдания очищают людей, как золото очищается огнем. Без горя нет радости. Знала бы как – непременно помогла бы девушке, но, похоже, ничего тут не поделать. Придется Кристле смириться. Завтра, когда Якуб уйдет, ей будет хуже всего.
– Уже завтра? – удивился лесничий. – Странно. К чему бы такая спешка? А куда?
– В Градец.
– Я направляюсь туда же, но только по реке, с плотогонами, а он пешком.
Прибежали мальчики. Ян и Вилим принесли показать ризенбургскому лесничему сарыча, подстреленного Орликом, а Орлик торопливо рассказывал отцу, что они были у плотины и видели там безумную Викторку.
– Неужто она все еще жива? – изумился пан Байер.
– Жива, бедняжка, хотя лучше бы ей лежать в могиле, – ответила бабушка. – Но она изменилась, постарела… Поет теперь куда реже, чем раньше, разве что в ясные ночи.
– Но к плотине она ходит по-прежнему, – сказал лесничий. – Все на воду смотрит, иногда далеко за полночь засиживается. Вчера я шел мимо, а она ломала ивовые ветки и бросала их в реку; было уже поздно. «Что ты делаешь?» – спрашиваю. Она молчит, я опять вопрос задаю – и тогда она ко мне оборачивается, а глаза у нее так и блестят… Я даже подумал, что она на меня кинется, но то ли ее какая-то мысль отвлекла, то ли она меня узнала, только отвернулась Викторка и опять принялась веточки бросать. Порой с ней никакого сладу нет. Я жалею несчастную и хотел бы, пожалуй, чтобы она поскорее упокоилась, но как подумаю, что не слышать мне тогда, стоя на тяге, ее печальной песни, так понимаю, что мне будет этого недоставать… Я бы скучал по ней, – проговорил лесничий, все еще держа в руках убитого сарыча.
– Привыкнуть легко, отвыкнуть трудно, – сказал пан Байер, разжигая горящим трутом свою короткую глиняную трубочку. Сделав несколько затяжек, он продолжил: – А привыкнуть можно и к человеку, и к зверю, и к вещи. Вот я, к примеру, не могу жить без этой трубки; моя мать курила похожую; я, кажется, так и вижу ее, сидящую на крыльце.
– Так ваша мать курила? – удивленно воскликнула Барунка.
– В горах многие женщины курят, особенно старушки, правда не табак, а картофельную ботву или, если повезет, вишневые листья.
– Не думаю, чтобы все это было приятно на вкус, – заметил лесничий, закуривая собственную разрисованную фарфоровую трубку.
– Вот и в лесу я некоторые места так люблю, – опять заговорил пан Байер, – что всякий раз останавливаюсь там. Они напоминают мне о людях или о разных хороших либо плохих событиях из моей жизни. Если бы хоть одного дерева в этих местах не хватало, да пускай даже одного-единственного крохотного кустика – я бы сразу заметил и огорчился. Есть там утес, на котором высится ель, – старая, нависшая над глубокой пропастью, в расселинах которой растет можжевельник и папоротник, а по дну мчится поток. Он встречает на своем пути множество камней и потому рождает маленькие бурные водопады. Бог знает почему, но всякий раз, когда меня постигало какое-то горе, я приходил туда. Так было, когда я ухаживал за своей будущей женой и думал, что не заполучу ее: родители страшно противились нашему браку и долго не соглашались благословить нас. Так же было, когда умер мой старший сын и когда потерял я свою старуху-мать. Я просто выходил из дома, шагал бесцельно, не глядя ни влево, ни вправо, но ноги сами приносили меня в эти дикие места; и когда я оказывался над пропастью, рядом с дряхлой елью, когда видел перед собой горные вершины, одна выше другой, я словно сбрасывал с себя какой-то груз и, не стесняясь, плакал. Я обнимал шершавый древесный ствол, и мне чудилось, будто там есть жизнь, будто дерево внимает моим жалобам, и ветви шумели над моей головой, точно вздыхая и пытаясь поведать мне свои, похожие горести.
Байер умолк; взгляд его больших глаз был устремлен к горящей на столе лампе, а выпускаемые им невесомые дымные облачка поднимались к потолку, сопровождаемые его раздумьями.
– Все верно, человеку и впрямь порой деревья живыми представляются, – поддержал собрата ризенбургский лесничий. – Я по себе это знаю. Однажды, несколько лет назад, я выбрал деревья для порубки. Сторож-полесовщик пойти не смог, так что пришлось мне самому приглядывать за лесорубами. И вот подступаются они с топорами к красавице-березе; ни единого изъяна не было на ее белой с пятнышками коре, и стройна она была, как гордая девушка. Посмотрел я на нее, и мне почудилось – вы только не смейтесь! – будто кланяется она мне до самой земли, веточками своими меня обнимает и шепчет: «Почему хочешь ты загубить мою молодую жизнь, что плохого я тебе сделала?» И тут врезалась со скрипом в ее тело острая пила. Не знаю уж, что я такое крикнул, однако точно помню, что хотел остановить работников… Но когда они удивленно взглянули на меня, я устыдился и велел им продолжать, а сам сбежал в лес. Добрый час блуждал я там и все терзался мыслью, что, может, и впрямь береза просила пощадить ее. Когда же я наконец вернулся, она лежала уже на земле, и ни один листочек ее больше не шевелился; она была мертва. Меня охватило такое отчаяние, словно я собственными руками убил живое существо. Много дней ходил я сам не свой, но никому об этом не рассказывал; да я и сегодня бы промолчал, если б речь о подобном не зашла.
– Вот и со мной нечто такое приключилось, – подхватил звучным голосом пан Байер. – Велели мне дичь в замок доставить. Ну, пошел я, значит, охотиться. И вижу серну. Красивое животное… ножки словно точеные… Она весело оглядывалась по сторонам и щипала траву. Жалко мне ее стало, но я одернул себя: «Прекрати, дурачок, что это с тобой?!» Я выстрелил, но рука у меня дрогнула, и я ранил бедняжку в ногу. Когда она упала, собака моя сразу к ней ринулась, однако же я ее остановил, сам решил подойти. Передать вам не могу, какое страдание выражал взор этой зверушки! Серна как будто умоляла меня не убивать ее. Но я достал нож и вонзил ей в сердце; судорога пробежала по ее телу – и бедняжка умерла. С тех пор я… Хотя и стыжусь этого…
– С тех пор батюшка не охотится на серн! – выпалил Орлик.
– Так и есть. Стоит мне прицелиться, как я вижу перед собой ту раненую серну, вижу жалобные ее глаза, – и боюсь промахнуться и только ранить животное; нет уж, пускай лучше бегает на воле.
– А вы бы злых зверей убивали, а добрых, которых жалко, отпускали! – предложил Вилим, еле сдерживая слезы.
– Ну, в каждом звере есть и хорошее, и дурное, в этом животные и люди схожи. Неправильно думать, будто зверь, который выглядит смирным и приветливым, непременно добр, а тот, который нам не нравится, – зол и жесток. Внешность почти всегда обманчива. Люди часто бывают несправедливы, они готовы отвернуться от того, что кажется им некрасивым и неприятным, но восхититься тем, что им по нраву. Как-то в Градеце должны были казнить двух преступников. Один был красавцем, второй – уродом, к тому же мрачным и свирепым на вид. Первый убил своего товарища, заподозрив, что тот соблазнил его жену. Второй был моим земляком; я навестил его, уже приговоренного к смерти, в тюрьме и спросил, не надо ли передать что-нибудь его родне, – я, мол, рад буду оказать ему такую услугу. Он разразился диким хохотом, замотал головой и ответил: «Я – и родня?! Да у меня даже знакомых нет». Потом отвернулся, посидел, укрыв лицо в ладонях, и вдруг вскочил. Заложил руки за спину и спросил: «Вы и правда сделаете то, о чем я попрошу?»
«Конечно!» – ответил я без раздумий.
И тут его лицо выразило такую безысходную печаль, что я сразу решил сделать для него все, что будет в моих силах. Этот человек уже не выглядел отвратительным злодеем и даже вызывал сочувствие. Он, судя по всему, угадал перемену моего настроения, потому что схватил меня за руку и взволнованно проговорил: «Если бы вы этак вот поддержали меня три года назад, я не оказался бы здесь. Почему, почему мы не встретились раньше? Почему мне встречались лишь те, кто хотел втоптать меня в грязь, кто насмехался над моим уродливым лицом и отравлял мою душу полынной горечью и ядом?! Мать не любила меня, брат прогнал прочь, сестра стыдилась меня, а та, которой я, как мне думалось, был дорог, та, за которую отдал бы я десять жизней, если бы они у меня были, и за одну ее улыбку достал бы звезду с неба, издевалась надо мной и всячески дурачила. Когда же я захотел услышать от нее то, о чем судачили уже все вокруг, она выставила меня за дверь, как собаку!»
И этот всеми отринутый человек зарыдал, точно дитя. А потом отер слезы, снова взял мою руку и тихо промолвил: «Будете в Маршовском лесничестве, пойдите туда, где стоит над пропастью одинокая ель. Передайте ей привет от меня, да не забудьте поклониться птицам, что летают вокруг, и высоким горам. Там, под еловыми ветвями, я, бывало, проводил короткие летние ночи и только этой ели говорил то, что не говорил ни единой живой душе; да, лишь там я не чувствовал себя отверженным…»
Он замолчал, сел на скамью и не произнес больше ни слова. Даже не взглянул на меня. Я покинул его опечаленный; люди проклинали его, кричали, что такой урод заслуживает смерти, что его подлая натура проявляется уже и в том, что он не хочет никого видеть и отказывается встречаться даже со священником, что он строит злобные гримасы и высовывает язык, что на казнь он идет как на праздник. А красавцу все сочувствовали, распевали песенку, сочиненную им в тюрьме, желали для него помилования – ведь хотя он и застрелил своего приятеля, но виновата во всем была ревность! Не то что тот, другой, который убил бедную девушку просто так, из-за дурного нрава; к тому же, по слухам, ему и прежде приходилось убивать людей. Каждый судит по-своему; сколько голов, столько и умов. Один человек видит вещь так, а другой – совсем иначе, потому трудно бывает твердо решить, кто прав, а кто виноват. Все известно только лишь Богу, Он читает в человеческих сердцах и судит всегда по справедливости. Он понимает язык зверей, знает путь каждого мураша и устройство любой былинки. Ветер подчиняется Его приказам, и воды текут туда, куда Он им повелит.
Лесник умолк, его трубка погасла. Глаза пана Байера ярко блестели, и лицо его казалось озаренным ласковыми лучами осеннего солнышка, которые согревают горную долину, все еще покрытую зеленой травой и усеянную цветами, хотя на соседних вершинах уже лежит снег.
Какое-то время все молча смотрели на лесничего. Наконец бабушка проговорила:
– До чего же хорошо вы рассказываете, пан Байер. Точно проповедь читаете. Однако пора нам уже отправлять ребятишек спать. Ваш сынок наверняка устал с дороги, да и вы тоже; остальное завтра обсудим.
– Орлик, может, отдадите этого сарыча моему филину? Вам-то с отцом он ни к чему… – предложил ризенбургский лесничий, вешая на плечо ружье.
– Конечно! С радостью!
– Мы его вам завтра утром сами занесем! – сказали мальчики.
– А как же школа?
– Я позволила им завтра пропустить учебу, чтобы они могли побыть с нашим редким гостем, – объяснила пани Прошекова.
– Что ж, тогда, пожалуй, и я оставлю своих птенчиков дома, чтобы вам было с кем пошалить. Приходите! Спокойной ночи! Будьте все здоровы!
Любезный «собрат из долины», как иногда называл его пан Байер, пожал друзьям руки, свистнул Гектора, который очень полюбился Орлику, и ушел.
Поутру, пока дети еще спали, Орлик успел сбегать к плотогонам, с которыми они сюда приплыли. После завтрака Байер с ребятами отправился в лесничество, а бабушка и Барунка с Аделкой – в трактир, попрощаться с Якубом Милой. В зале было не протолкнуться: матери и отцы, провожавшие солдат, друзья, сестры и знакомые… И хотя все друг дружку утешали, а Кристла с отцом и помогавший им Мила то и дело наполняли кружки и стаканы, хотя то тут, то там раздавались веселые песни, никто из присутствующих не пьянел. Все было иначе, когда парни только шли в город, в рекрутскую контору. Тогда, украсив шапки веточками хвои, они голосили, пели и пили, чтобы заглушить, утопить в вине свой страх. У парней оставалась еще капелька надежды – даже у самых ловких и рослых из них. Вдобавок им льстило внимание девушек, их согревала родительская любовь, которая в такие моменты горячим источником вырывается из потаенных глубин, они гордились замечаниями, что отпускали односельчане: «Ох, этот точно не воротится! Такой парень – стройный, как сосенка, да еще и сложен хорошо, этакий солдат любому офицеру пригодится!» Подобная толика сладкого тщеславия чуть разбавляла собой горький напиток неизбежности, который подносила им судьба. Но то, что могло подсластить удел, ожидавший здоровяков, казалось горькой отравой их ровесникам, которым рекрутство явно не грозило из-за каких-либо физических недостатков. Многие из них даже хотели попасть в армию – так преследовали их насмешками будущие солдаты. «По тебе-то маме твоей не плакать, какая там присяга, ты ж росточком собаке по колено!», «Подавайся в кавалерию, ноги у тебя кривые, как рога у вола!» – такие издевки хлестали не хуже кнута.
Бабушка вошла в трактир, но в зал проходить не стала, и не потому, что там было душно, нет, – ее испугала гнетущая скорбь, что тучей нависала над присутствующими и отражалась на всех лицах. Она чувствовала то же, что и заплаканные матери, которые или ломали руки, молча переживая боль разлуки, или громко, в голос, рыдали. Она понимала, каково сейчас девушкам, не решавшимся вслух сказать о своем горе и смотревшим сухими глазами на бледных своих возлюбленных, которые пили, не пьянея, и становились все печальнее и задумчивее; кое-кто пытался петь, но слова песен не хотели срываться с губ. Бабушка знала, о чем думают мрачные отцы семейств, понуро сидевшие за столами: они были погружены в невеселые мысли о том, как им найти замену своим работящим сыновьям, как пережить долгую – четырнадцатилетнюю – разлуку с ними.
И бабушка с детьми вышла в садик и села под дерево.
Очень скоро там появилась Кристла – смятенная, заплаканная, белая как полотно. Она попробовала заговорить, но тоска камнем лежала у нее на сердце, а горло перехватило так, что девушка и словечка не смогла промолвить. Она оперлась о ствол цветущей яблони – той самой, через которую кидала свой святоянский веночек. Он перелетел тогда через крону, однако не суждено было соединиться Кристле с любимым, забирают его теперь у нее. Девушка закрыла лицо белым фартуком и горько расплакалась. Бабушка не стала ее утешать.
Пришел Якуб. И куда только подевались его румянец и блеск его глаз? Он был похож на мраморную статую. Молча пожал бабушке руку, молча обнял Кристлу… а потом достал из-за пазухи вышитый платочек (такой каждый парень получает в дар от своей возлюбленной) и принялся утирать им слезы, струившиеся по девичьим щекам. Они не говорили о той печали, что терзала обоих, но когда из трактира донеслась песня:
Расстаемся мы с тобою, Сердца будут тосковать, Наши души и сердечки Станут слезы проливать, —
Кристла крепко обхватила своего нареченного и, всхлипывая, спрятала лицо у него на груди. Песня эта не могла не отозваться в их сердцах.
Бабушка поднялась, ее глаза были полны слез; Барунка тоже плакала. Старушка положила руку юноше на плечо и сказала дрожащим голосом:
– Да пребудет с тобой Господь, Якуб! Да утешит Он тебя! Исполняй честно свой долг, и тогда тебе легче будет переносить лишения. Если Бог услышит мои молитвы, ваша с Кристлой разлука окажется недолгой. А ты, девонька, коли любишь его, не прибавляй ему страданий своими причитаниями. Прощай.
Она перекрестила Якуба, пожала ему руку, быстро отвернулась и, подхватив внучку, направилась домой, радуясь тому, что сумела хоть немного утешить двоих страдальцев.
Влюбленные, для которых бабушкины слова были точно роса для вянущих цветов, воскрешающей их к новой жизни, остались стоять, обнявшись, под яблоней, осыпавшей их бело-розовыми лепестками.
Вскоре к трактиру с грохотом подкатила телега, предназначенная для новобранцев, послышались голоса: «Мила! Кристла!» Но влюбленные ничего не слышали. Они обнимались, и что им было до остального мира, если весь мир заключался сейчас для них друг в друге…
После обеда распростился со своими дорогими друзьями и пан Байер. Хлебосольная хозяйка дома, по обыкновению, дала отцу и сыну в дорогу полные сумки снеди. Мальчики подарили Орлику по вещице на память; Барунка преподнесла гостю шнурок для шляпы, а Аделка, по бабушкиному совету, подарила ему розу, что дала ей когда-то графиня Гортензия.
– Но вы же говорили, что я стану носить ее у пояса, когда вырасту, – заупрямилась поначалу девочка. – Она ведь такая красивая!
– Если хочешь угодить дорогому человеку, то надобно отдать ему то, что мило тебе самой. Ты девочка, а девочкам как раз и пристало дарить гостям цветы. Так что не пожалей для Орлика розы.
И Аделка прикрепила цветок к его шляпе.
– Дорогая Аделка, уж и не знаю, убережет ли мой сынок эту розочку. Орел – птица дикая, в дождь и ветер летает по скалам и утесам, – предостерег девочку пан Байер.
Аделка вопросительно взглянула на Орлика.
– Не беспокойся, батюшка, – ответил мальчик, любуясь цветком, – когда я полезу в горы, он останется дома, в укромном месте, а по праздникам я стану прикалывать его к одежде. Розочка будет цела!
Аделку обрадовали эти слова. Никто не догадывался тогда, что именно она и есть та самая розочка, о которой станет мечтать Орлик и которую перенесет он со временем в свой край снежных гор и лесов. Там Орел будет всячески оберегать и лелеять ее, и любовь Аделки наполнит его жизнь блаженством.
XVI
Прошла Троица, которую бабушка называла «зеленым днем», наверное, потому, что весь дом, внутри и снаружи, украшали свежие березовые веточки, осенявшие собой и стол, и даже кровати. Миновали праздник Божьего Тела и День Иоанна Крестителя. Соловей в кустах не выводил больше свои трели, ласточки учили птенцов выпархивать из-под стрехи, на печи под бочком у кошки грелись родившиеся в мае котята, с которыми любила возиться Аделка. Ее курица Чернушка водила за собой подросших уже цыплят, а Султан и Тирл прыгали по ночам в воду и ловили там мышей, из-за чего прачки пугали друг дружку рассказами о водяном, что шалит возле Старой Белильни.
Аделка отводила вместе с Воршей корову Пеструху пастись на луг, ходила с бабушкой собирать травы или сидела с ней во дворе под липой, цветки которой бабушка тоже сушила, и читала ей вслух разные книжки. А по вечерам, когда обе они шли встречать школьников, надо было непременно заглянуть на поле, проверить, как подрастает лен. Бабушка любовалась обширными господскими нивами, радовалась тому, как наливаются золотом колосья, не могла отвести взгляд от волновавшейся под ветерком пшеницы. Она говорила Кудрне, обходившему дозором порученные ему угодья:
– Сердце радуется при виде этакой Божьей благодати! Только бы не было грозы!
– Да уж, парит знатно, – отзывался Кудрна, задирая голову к небу.
Когда все трое проходили мимо горохового поля, сторож обязательно насыпал Аделке в подол молодых стручков, успокаивая свою совесть тем, что пани княгиня против такого бы не возражала, «потому как любит и бабушку, и ее внучат». Барунка не носила больше сестренке куски лакричного корня и лакричные тянучки, которые покупала за один крейцер или получала в оплату от соучениц за помощь с немецким. Как только торговка черешней раскладывала неподалеку от школы свой товар, а это бывало каждый день, Барунка набирала себе ягод как раз на эту единственную монетку. Дорога домой пролегала через дубовую рощу, и ребята рвали там землянику – Барунка делала корзинку из бересты и наполняла ее для Аделки; когда же земляника отошла, то началась пора черники и орехов. Бабушка любила собирать в лесу грибы и учила внуков отличать хорошие от плохих.
Короче говоря, стоял конец июля, а в начале августа должна была приехать княгиня, а с нею и отец семейства. И конечно, дети с нетерпением ожидали конца учебы. Пани Прошекова проводила целые дни в замке, следя за тем, как идет уборка, и проверяя каждый уголок на предмет пыли. Садовник с ног сбился, бегая по саду и обследуя цветочные клумбы (что, если какой-нибудь цветочек растет неправильно?), газоны (что, если какая-нибудь травинка вымахала выше прочих? такую придется укоротить!) и кусты (что, если поденщики пропустили несколько стебельков крапивы? их надо без промедления выдрать и кинуть через забор!).
Всюду царила суета, связанная с возвращением хозяйки. Те, кому приезд ее сулил выгоду, радовались; кто-то, напротив, был недоволен. В семье управляющего с каждым днем нарастало беспокойство. Сам пан управляющий день ото дня становился словно бы чуть-чуть ниже ростом, а уж когда по имению пронеслось: «Завтра, завтра приедут!» – то даже снизошел до того, что ответил на льстивое приветствие одного из слуг, чего никогда не делал, пока оставался в замке за главного. Бабушка, желавшая пани княгине только добра, ежедневно молилась за нее; впрочем, в прежние времена ей не было бы, пожалуй, до ее приезда никакого дела, но, во-первых, вместе с княгиней возвращался и зять, а во-вторых, старушка кое-что задумала. Однако этим своим замыслом она ни с кем не делилась.
В начале августа приступили к жатве, и пани княгиня подгадала свой приезд именно к этим дням. Дочка управляющего ожидала увидеть в свите госпожи и своего итальянца, но выяснилось, что княгиня оставила его в столице. Пани Прошекова сияла от радости, дети не отходили от своего дорогого батюшки; бабушка же немного расстроилась, узнав, что вместе с Яном не приехала ее дочка Иоганка. Правда, пан Прошек привез письмо, в котором Иоганка передавала тысячу поклонов от тетушки Дороты и дядюшки и объясняла, что последний прихворнул и что приехать, как обещала, она не может, ибо тетушке не под силу было бы в одиночку и ухаживать за больным, и следить за хозяйством. Также она писала, что ее жених – достойный человек, что тетя совсем не против ее брака и что свадьбу хотят сыграть на Катеринин день. Ждут только ее, бабушки, согласия.
Так заканчивалось это письмо.
Пока Терезка читала послание, Ян был рядом и сказал бабушке:
– Кажется, я так и слышу веселый голосок Ганы! До чего же хорошая девушка! И Юра ей под стать, я его знаю, он у дяди старший подмастерье; как ни зайду в кузницу, всегда им любуюсь. Высокий такой, широкоплечий, да и работник хоть куда.
– Только, Терезка, объясни мне одно слово из письма, я его не поняла, прочитай еще раз самый конец, – попросила бабушка.
– Наверное, вы имеете в виду «кробота»?
– Да. Это кто ж такой будет?
– Так в Вене называют хорватов.
– Вон оно что! Ладно, дай ей Бог счастья. Надо же, из каких далеких краев едут люди, чтобы найти свою любовь. И зовут его Иржи, как ее покойного отца!
И бабушка, отерев слезы, пошла прятать письмо в сундук.
Дети были на вершине блаженства. Еще бы: ведь они опять свиделись со своим любимым батюшкой! Они не могли на него наглядеться и, перебивая друг дружку, спешили поделиться с ним всем тем, что случилось за год разлуки и о чем он и так давно знал из жениных писем.
– Но ты же останешься у нас на зиму, правда? – спрашивала Аделка, нежно расправляя отцовские усы, что всегда было ее излюбленным развлечением.
– А как выпадет снег, ты, батюшка, опять повезешь нас кататься в тех красивых санях? И бубенчики на коней повесишь? Пан кум однажды прислал за нами из города такие сани, мы ездили тогда на них вместе с матушкой, а бабушка ехать не захотела. Славная вышла поездка, и звон был такой веселый, что весь город выбежал смотреть, кто это к ним едет, – говорил Вилим, но отец не успел ничего ему ответить, потому что Яну тоже было что сообщить:
– Я, батюшка, в лесники подамся. Вот закончу школу и пойду в горы к пану Байеру, а его Орлик пойдет к ризенбургскому лесничему.
– Хорошо-хорошо, только пока тебе надо быть прилежным учеником, – улыбнулся отец, оставляя за сыном свободу выбора.
Пришли друзья – лесник и мельник, – чтобы поприветствовать дорогого гостя. Дом ожил; даже Султан с Тирлом резво помчались навстречу Гектору, словно желая поделиться с ним радостной новостью. Ведь хозяин очень их любил; с тех пор как они передушили утят, он ни разу их не наказывал, а когда они подбегали к нему, обязательно гладил. Недаром бабушка всегда говорила, что животные помнят ласку и чувствуют, как относится к ним тот или иной человек.
– Как поживает пани графиня? Оправилась от болезни? – спросила лесничиха, которая тоже пришла вместе с детьми повидаться с паном Прошеком.
– Говорят, что да, но мне кажется, ей все еще плохо. Ее что-то гнетет. Она и так-то была хрупкая, а сейчас и вовсе непонятно, в чем душа держится. И глаза у нее… будто она уже с небес на всех смотрит. У меня слезы наворачиваются, как вижу этого ангела. Да и пани княгиня очень ее состоянием встревожена; с тех пор как графиня занедужила, у нас в доме никаких балов, никакого веселья. А ведь незадолго до своей болезни она должна была обручиться с одним графом. Он из богатой семьи, пани княгиня давно знакома с его родителями и очень хочет этой свадьбы. Но что-то я сомневаюсь… – И пан Прошек недоверчиво покачал головой.
– А граф этот что говорит? – любопытствовали женщины.
– А что ему говорить? Ему положено спокойно ждать окончательного выздоровления своей нареченной, а в случае ее смерти облачиться в траур – если, конечно, он действительно ее любит. Ходят слухи, что он собирается ехать вместе с княгиней в Италию.
– А графиня любит этого графа? – спросила бабушка.
– Кто ж такое может знать? Если ее сердце свободно, то могла и полюбить. Человек он достойный, – ответил Ян.
– Вот именно, что если свободно, – сказал пан мельник, протягивая другу открытую табакерку. – На вкус и цвет товарища нет. – (Это была любимая поговорка пана мельника.) – Взять хотя бы нашу трактирщицу. Увели у нее злодеи жениха, вот и ходит как в воду опущенная, – закончил пан отец, беря, после того как угостил всех мужчин, и себе щепотку табаку.
– До чего же жалко мне было вас обоих, когда узнал я от Терезки об этом несчастье, – сказал пан Прошек, взглянув на бледную Кристлу. – Как там Мила? Пообвыкся немного?
– А что ему, бедняжке, остается? Пришлось… Однако легче ему не становится, – ответила Кристла и отвернулась к окну, чтобы скрыть выступившие на глазах слезы.
– Оно и понятно, – проговорил лесничий. – Посади птицу хоть бы даже в золотую клетку, она все равно будет по лесу скучать.
– Особенно когда его там пташечка ждет, – усмехнулся мельник.
– Я тоже был солдатом… – начал пан Прошек, и улыбка заиграла на его красивых губах, а взгляд голубых глаз устремился на Терезку.
Та ласково улыбнулась в ответ:
– Ну, ты у нас настоящий герой!
– Не смейся, дорогая; небось только и делала, что слезы проливала, когда ходила с тетей Дороткой на городские стены смотреть, как я марширую.
– Да ты и сам тогда плакал, – отозвалась пани Тереза. – Никому из нас было в то время не до смеху, кроме тех, пожалуй, что глазели на нас со стороны.
– Надо вам сказать, – добродушно продолжал хозяин дома, – что мне тогда было совершенно все равно, сочтут ли меня героем или обзовут бабой. Я не был честолюбив. Все те две недели, что я провел в армии, я лишь плакал да вздыхал, даже не ел толком и не спал, так что от меня лишь тень осталась, когда меня наконец отпустили.
– Так вы пробыли солдатом всего четырнадцать дней?! – вскричал мельник. – Вот бы и Якубу так! Если бы ему день за год посчитали, он бы легко со службой справился!
– Я бы мучился куда меньше, коли б знал, что добрый друг готовит за меня выкуп, а брат согласен занять мое место. Я был совершенно ошеломлен этой новостью. Брату по душе воинская служба, так что он годился для нее куда больше, чем я. Не подумайте только, будто я трус. Если понадобится защищать семью и родину, я первым встану под ружье. Но люди все разные, один рожден для одного, другой – для другого. Правда, Терезка?
Говоря это, пан Прошек положил руку на плечо жены и заглянул ей в глаза.
– Да-да, Еник, ваше место здесь, среди нас, – ответила за свою дочь бабушка, и все присутствующие с ней согласились, потому что хорошо знали мягкий нрав хозяина дома.
Когда друзья стали прощаться, Кристла проскользнула в бабушкину комнатку и вытащила из-за пазухи письмецо с оттиском солдатской пуговицы на сургуче.
– Вот, от Якуба!
– Славно-то как! И что же он пишет? – спросила бабушка, обрадованная не меньше Кристлы.
Девушка развернула листок и принялась медленно читать вслух:
– Ну вот еще, что он там себе навоображал? Неужто думает, будто я!.. – рассердилась Кристла, но тут же вернулась к письму:
Кристла сложила письмо, не спуская с бабушкиного лица вопросительного взгляда.
– Что ж, милая, тут есть чему радоваться – хороший парень твой Якуб. Передай ему привет от меня и прибавь, что он должен верить в Божье милосердие. Пока дела не так плохи, чтобы не могли стать лучше. И для него солнышко воссияет. Но пока рано мне еще говорить тебе – мол, так вот и так; уверенности у меня, девонька, нет. Однако же на работы ходи; я бы рада была, если б ты пани княгине сама венок в праздник урожая подала, никто другой лучше тебя с серпом управляться не умеет, так что старайся, чтобы эта честь тебе досталась.
Кристлу эти слова успокоили, и она пообещала, что бабушку послушается.
С тех пор как Ян вернулся домой, бабушка уже несколько раз приступала к нему с расспросами о том, когда княгиня бывает в замке и где она любит прогуливаться, так что зять даже удивился. «Бабушка никогда прежде не интересовалась жизнью замка, он для нее будто вовсе не существовал, а теперь вдруг любопытство пробудилось. Чего же она хочет?» Но бабушка молчала, а донимать ее вопросами никто не осмеливался. Так Прошековы ничего и не узнали и решили, что старушка просто скучает.
Через несколько дней пан Прошек и все его семейство отправились в город – просто так, для удовольствия. Ворша и Бетка пошли в поле, а бабушка осталась сторожить дом. Взяв, по своему обыкновению, веретено, она села с ним во дворе под липу. Ее явно что-то тревожило, она даже не напевала, а только молча покачивала головой; наконец, приняв какое-то решение, сказала себе: «Так и поступлю!»
Тут она заметила спускавшуюся по косогору к мостику через мельничный ручей юную графиню. На девушке было белое платье; на головке – круглая соломенная шляпка; графиня легко, как фея, ступала по тропинке, едва касаясь своими атласными туфельками земли. Бабушка проворно встала и радушно поздоровалась с гостьей. Но сердце у нее заныло, когда она увидела, как бледна девушка; ее кожа стала почти прозрачной, а лицо выражало такую боль и одновременно смирение, что на него невозможно было взглянуть без сострадания.
– Ты одна? Здесь сегодня так тихо… – проговорила графиня после того, как сердечно поприветствовала старушку.
– Одна, одна, мои все в город уехали. Дети не могут нарадоваться на отца, ведь они так долго его не видели, – ответила бабушка, протирая фартуком лавочку, прежде чем пригласить Гортензию садиться.
– Еще бы не долго, и все из-за меня.
– Что вы, милая барышня, уж коли Господь попустил болезнь, так что ж человек может поделать? Мы все очень вас жалели и горячо молились о вашем выздоровлении. Здоровье – великий дар, но ценим мы его, только когда теряем. Слава Богу, что мы вас не лишились, ведь вы такая молоденькая! А уж что сталось бы с пани княгиней, и подумать страшно.
– Знаю, – вздохнула графиня, опустив руки на альбом в красивом переплете, что положила себе на колени.
– До чего же вы бледненькая, милая барышня. Что с вами? – спросила сочувственно старушка у гостьи, напоминавшей всем своим обликом ангела печали.
– Ничего, бабушка, – ответила девушка, силясь улыбнуться. Но улыбка ее вышла такой вымученной, что бабушка не решилась продолжать свои расспросы. Она лишь поняла, что недуг графини не столько телесный, сколько душевный.
Очень скоро графиня начала задавать вопросы о том, как шла жизнь в этом домике, пока они с княгиней были в Вене, и о детях – вспоминали ли они ее; охотно удовлетворив любопытство Гортензии, бабушка, в свою очередь, осведомилась о здоровье пани княгини и о том, чем она нынче занимается.
– Княгиня поехала в лесничество, – ответила девушка. – Я попросила разрешения остаться, чтобы прогуляться по окрестностям, немного порисовать и навестить вас. Пани княгиня заедет за мной сюда.
– Сам Бог ее ко мне посылает, – обрадовалась бабушка. – Надобно мне только фартук сменить, собаки так и норовят его перепачкать своими лапами. Погодите, милая барышня, я скоро вернусь! – И бабушка быстро скрылась за дверью, чтобы через несколько минут предстать перед гостьей в чистом фартуке; на голове у нее был свежий платок, на шее – свежая косынка, а с собой она несла белый хлеб, мед, сливочное масло и сливки. – Милая барышня, не угодно ли вам чего-нибудь отведать? Отрежьте себе хлеба, он свежий, вечерней выпечки. Только давайте перейдем в сад, там больше зелени. Правда, липа тоже дает тень, и я люблю сиживать под ней; да и вся птица домашняя тогда у меня на виду – бродит себе вокруг или в земле копается…
– Давай останемся под липой, здесь так хорошо, – перебила графиня, забирая у бабушки принесенное угощение. Она без всякого жеманства отрезала кусок хлеба и принялась есть и пить: Гортензия знала, что очень бы обидела бабушку, если бы ни к чему не прикоснулась. Потом она раскрыла свой альбом и показала бабушке рисунки.
– Батюшки, да тут же вся наша долина, и луг, и косогор, и лес, и плотина… А это, кажется, Викторка?! – удивленно вскричала бабушка.
– Она очень подходит к здешнему уединению. Я недавно встретила ее на косогоре; эта женщина плохо выглядит. Нельзя ли ей как-то помочь? – с состраданием в голосе спросила графиня.
– Ох, милая барышня, телу-то помочь можно, да что ей в той помощи, когда нет главного – разума! Душа бедняжки блуждает в потемках, и Викторка живет, точно во сне. Думаю, Господь смилостивился над ней, когда отнял память о пережитой ею боли. Если бы она вдруг обрела рассудок, то, боюсь, могла бы и душу свою погубить от отчаяния, ведь она… Ну да Бог простит ее, она согрешила, но и настрадалась потом так, как и врагу не пожелаешь. – Бабушка умолкла и перевернула страницу альбома. – Боже мой, вы нарисовали Старую Белильню, и наш дворик, и липу! А вот и я, и детишки, и собаки – словом, все! Господи Исусе, довелось же мне увидеть такое чудо! Вот бы наши тоже посмотрели! – с удивлением восклицала бабушка.
– Я никогда не забываю людей, которые мне по душе, – объяснила Гортензия. – Но чтобы их облик действительно навсегда сохранился в моей памяти, я рисую их портреты. И переношу на бумагу места, где мне было хорошо. А эта долина так прекрасна! Бабушка, ты позволишь мне нарисовать тебя? Детям на память.
Бабушка покраснела и смущенно покачала головой:
– Меня, старуху? Нет, барышня, ни к чему это…
– Бабушка, прошу тебя! Вот останешься ты опять одна дома, и я приду и нарисую тебя; а потом отдадим твой портрет внучатам.
– Ну, коли вам так угодно, милая барышня… – нехотя согласилась старушка. – Но пускай об этом никто не знает, а то еще решат, будто я на старости лет тщеславной стала. Пока я жива, не нужен им мой портрет, а как умру, так мне и дела до него не будет.
Графиня Гортензия понимающе кивнула.
– Но где же вы, милая барышня, всему этому научились? Я и не слышала прежде, чтобы женщины рисовали… – спросила бабушка, листая альбом.
– Людям нашего круга приходится обучаться очень многим вещам, чтобы было чем занять время. Но мне больше всего понравилось именно рисование, – ответила гостья.
– До чего же красиво! – заметила бабушка, разглядывая вложенный между страницами рисунок. На нем была изображена поросшая лесом скала, о подножье которой бились морские волны. На вершине стоял юноша; сжимая в руке розовый бутон, он смотрел на море, на видневшийся вдалеке парус корабля.
– Это тоже вы рисовали? – спросила бабушка.
– Нет, это работа художника, который обучал меня живописи, – тихо ответила графиня.
– Значит, это он сам?
Гортензия промолчала; залившись румянцем, она поднялась со скамьи:
– Кажется, сюда едет пани княгиня.
Бабушка уже обо всем догадалась; теперь она знала причину душевных страданий юной девушки. Нет, пани княгиня еще не приехала. Графиня снова села, и бабушка ловко подвела разговор к истории Кристлы и Якуба Милы. Она призналась гостье, что хотела бы обсудить ее с княгиней. Барышня Гортензия горячо поддержала это намерение и тоже пообещала замолвить словечко за двух влюбленных.
Наконец появилась княгиня; она пришла пешком по тропинке, а ее экипаж ехал по дороге. Сердечно поздоровавшись с бабушкой, она протянула Гортензии букетик, прибавив:
– Ты ведь любишь дикие гвоздики. Вот, собрала их для тебя, пока шла полем.
Графиня поклонилась, поцеловала княгине руку и прикрепила букетик к корсажу.
– Это слезки, – сказала бабушка, взглянув на цветы.
– Слезки? – удивились дамы.
– Да, слезы Богородицы. Так называют этот цветок. Когда Иисуса Христа вели на Голгофу, его мать следовала за ним, и сердце у нее разрывалось от горя. Увидела она в пыли капли крови своего сына и заплакала, и из слез Богородицы и Христовой крови выросли на крестном пути такие вот цветочки, – рассказала бабушка.
– Значит, это цветы боли и любви, – промолвила княгиня.
– Если парень и девушка влюблены, они никогда не дарят их друг другу, потому что слезки – к слезам, – опять заговорила бабушка, подавая пани княгине баночку сливок. – Прошу покорно, угощайтесь! – Княгиня с благодарностью приняла подношение. – Господи Боже, – вернула бабушка беседу в прежнее русло, – людям всегда найдется о чем поплакать. Рви слезки или не рви, а горе и радость все равно в любви перемешаны. Если даже влюбленные счастливы, непременно отыщется злодей, который захочет навредить им, подсыпать, как говорится, перчику.
– Княгиня, дорогая, бабушка хочет заступиться за несчастных влюбленных, пожалуйста, выслушайте ее и помогите! – Графиня сжала руки и умоляюще взглянула на свою благодетельницу.
– Говори, тетушка, я ведь уже предлагала тебе обращаться ко мне с любой просьбой; я готова тебя выслушать, тем более что я уверена: ты не станешь просить за кого-то недостойного, – сказала княгиня, ласково приглаживая густые волосы своей воспитанницы и приветливо глядя на старушку.
– Я бы ни за что не решилась тревожить вас, милостивая пани, если бы не знала точно, что люди они хорошие.
И бабушка начала рассказывать о Кристле и Якубе Миле, которого отправили в армию; правда, она умолчала о том, что управляющий упорно преследует Кристлу, – ей не хотелось доставлять этому человеку лишние неприятности.
– Это та самая девушка и тот самый парень, что поссорились тогда с моим Пикколо?
– Те самые, милостивая пани.
– Неужели она так красива, что мужчины готовы драться за нее?
– Девушка просто ягодка, милостивая пани; на празднике жатвы она понесет венок, и вы сможете посмотреть на нее. Хотя страдания, конечно, красоты не прибавляют; когда любовь не дарит счастья, девица клонит головку, подобно увядшему цветочку. От Кристлы нынче лишь тень осталась, но одно-единственное слово сможет вернуть ее к жизни, и она станет прежней хохотуньей. Вот и милая барышня что-то совсем бледненькая; надеюсь, возвращение в родные края пойдет ей на пользу. Увидит она то, что мило ее сердцу, и на щеках ее вновь расцветут розы, – прибавила бабушка; причем слова «мило ее сердцу» она произнесла с таким нажимом, что девушка даже смутилась. Княгиня бросила на воспитанницу быстрый взгляд, потом посмотрела на бабушку, но та сидела спокойно, с невозмутимым видом. Ведь она всего-то и хотела, чтобы княгиня призадумалась, и явно добилась желаемого. «Если ей дорого счастье этой девушки, она разберется, в чем тут дело», – рассудила мудрая женщина.
После недолгого молчания княгиня поднялась, положила руку на бабушкино плечо и произнесла своим мелодичным голосом:
– Я займусь судьбой этих влюбленных. – И прибавила вполголоса: – Ну а ты навести меня завтра в это же время.
– Милая княгиня, – сказала Гортензия, беря альбом под мышку, – бабушка позволила мне нарисовать ее, но хочет сохранить это в секрете, пока она будет жива. Как же это сделать?
– Приходи ко мне в замок, тетушка; Гортензия нарисует твой портрет, и он останется у меня до самой твоей смерти. Она и внучат твоих нарисует, чтобы была у тебя память об их детских годах.
И княгиня, поклонившись, села вместе с Гортензией в экипаж. Бабушка же, весьма довольная, вошла в дом.
XVII
Утро выдалось знойное. Все – и стар, и млад – работали в полях, чтобы успеть вывезти оттуда хотя бы то, что было уже сжато. Крестьянам приходилось работать даже по ночам – ведь управиться предстояло не только со своим, но и с господским урожаем. Солнце палило нещадно, земля трескалась под его жгучими лучами. Людям было жарко, цветы увядали, птицы летали очень низко, животные искали тень. С самого рассвета на небе начали собираться небольшие облачка – сперва сероватые, белесые, рассеянные там и сям, ближе к полудню они принялись сливаться воедино, образуя длинные темные полосы; полосы эти постепенно наливались чернотой, и наконец весь горизонт затянуло тяжелой тучей, затмившей солнце. Жнецы глядели на это зрелище со страхом; впрочем, часто поднимать головы к небу им было недосуг – они работали до изнеможения, так что замковый писарь, непрерывно подгонявший их криками, надрывался понапрасну. Но такой уж это был человек – вечно вопил, не давая никому забыть о том, какая он важная персона, и требовал к себе уважения.
Бабушка сидела на крыльце; туча, висевшая уже над самым домом, пугала ее. Аделка и мальчики играли на заднем дворе; им было так жарко, что они с радостью скинули бы с себя все одежки и кинулись в прохладный ручей, если бы не опасались бабушкиного гнева. Аделка, всегда бойкая и неугомонная, как вьюрок, теперь зевала, отказывалась играть и в конце концов уснула. Старушка тоже чувствовала, что веки у нее тяжелеют. Ласточки летали по-над самой землей или прятались в гнездах; паук, давно уже примеченный бабушкой, перестал охотиться на мух и залез в свою паутину; домашняя птица скучилась в холодке у курятника, собаки лежали у бабушкиных ног и, вывалив языки, дышали так часто и тяжело, словно совсем недавно им пришлось загонять дичь. Деревья стояли недвижно, не шевеля ни единым листочком.
Пан Прошек и его жена вернулись из замка.
– Господи, какая жуткая гроза надвигается; надеюсь, все дома? – уже издалека спрашивала взволнованная Тереза.
Детей зазвали в дом, отбеливавшееся полотно унесли от ручья, кур загнали в курятник. Бабушка положила на стол хлеб, приготовила «громовую свечу», закрыла все окна. Воцарилась мертвая тишина, солнце затянула черная туча… Пан Прошек стоял на дороге, оглядывая окрестности. В лесу, на горушке, он заметил Викторку. Тут налетел резкий порыв ветра, раздался удар грома, черную тучу пронзила молния. «Боже, она же прямо под деревом!» – сказал себе пан Прошек и начал кричать и махать руками, показывая несчастной, что ей надо уйти из опасного места. Но Викторка лишь радостно хлопала в ладоши, любуясь молниями, и не обращала на предостережения никакого внимания. Крупные капли дождя, вспышки молний, освещавшие черное брюхо тучи, глухое ворчание грома… Разразилась сильнейшая гроза.
Пан Прошек вошел в дом. Бабушка уже запалила «громовую свечу»; она молилась вместе с детьми, которые вздрагивали и бледнели при каждой вспышке молнии. Пан Прошек ходил от окна к окну, следя за тем, что происходит снаружи. Небо будто разверзлось, лило как из ведра, молнии били одна за другой, гром грохотал почти непрерывно… Казалось, в тучах неистовствуют какие-то злые духи. Короткий миг тишины – и вдруг сине-желтая вспышка осветила двор, зигзагообразная молния пробила тяжелую тучу, и жуткий грохот раздался прямо над головами испуганных обитателей Старой Белильни. Бабушка хотела сказать: «Свят, свят!» – но слова не шли у нее с языка; пани Прошекова ухватилась за стол, пан Прошек заметно побледнел, Ворша и Бетка упали на колени, дети принялись плакать. Гроза, вложив в эти удары всю свою ярость, начала постепенно стихать. Слабее становились громовые раскаты, тучи расступались, меняя цвет, между ними проглядывала уже сияющая голубизна. Молнии больше не били, дождь прекратился… Гроза кончилась.
Снаружи все заметно переменилось. Земля еще не оправилась от потрясения, казалось даже, что она чуть подрагивает от пережитого испуга; солнце взирало с небес хотя и влажным, но все же ясным взором; кое-где виднелись последние облачка, напоминание о недавней яростной грозе. Трава и цветы клонились долу, по дорогам текли бурные ручьи, вода в ручье потемнела от грязи, деревья стряхивали с себя тысячи капель, блиставших на их зеленых одеждах. Птицы опять кружили в воздухе, гуси и утки с наслаждением плескались в лужах и ручьях, оставленных дождем, куры гонялись за жучками, снова вылезшими на поверхность, паук покинул свое убежище – все живое, отдохнув, опять спешило радоваться, охотиться, искать пропитание.
Пан Прошек вышел из дома, огляделся – и что же он увидел? Старая груша, много лет осенявшая крышу своими ветвями, была расколота молнией! Половина ее лежала на кровле, половина – на земле. Она давно уже не плодоносила, да и прежде груши ее были невкусными, но все привыкли к тому, что листва этого дерева с весны по самую зиму украшала крышу дома.
В полях ливень тоже наделал немало бед, но люди все же радовались: град был бы для колосьев куда опаснее. Ближе к вечеру, когда земля немного подсохла, пан отец направился к шлюзу – по обыкновению, в башмаках; бабушка встретила его, когда шла в замок. Он рассказал, что дождь немного попортил фрукты в его саду, угостил ее понюшкой табаку и спросил, куда это она собралась; услышав, что к княгине, он кивнул, и на том они расстались.
Пан Леопольд, судя по всему, получил приказ немедля проводить бабушку к княгине, потому что без малейших проволочек отворил перед ней дверь в маленький салон, где ожидала ее хозяйка замка. Она была одна. Когда бабушка, получив приглашение садиться, осторожно опустилась на стульчик, княгиня сказала:
– Мне по душе твои простодушие и искренность; я полностью тебе доверяю и очень надеюсь, что ты откровенно ответишь на мои вопросы…
– Да как же иначе, милостивая пани, спрашивайте, конечно, – ответила бабушка, недоумевая, чем она может быть полезна княгине.
– Ты сказала вчера: «В родных краях барышня увидит то, что мило ее сердцу, и на щеках ее вновь расцветут розы». Твои слова прозвучали так многозначительно, что я призадумалась. Я не ошиблась, ты говорила это с каким-то умыслом?
И княгиня пристально взглянула на старушку.
Бабушка ничуть не смутилась. Немного поразмыслив, она ответила со всей возможной прямотой:
– Да, я нарочно сказала это. Что было у меня на уме, то и слетело с языка. Мне, милостивая пани, хотелось, чтобы вы кое-что заметили. Вовремя сказанное слово бывает порой дороже золота.
– Так ты повторяешь то, что услышала от графини?
– Боже упаси! Милая барышня вовсе не из тех, кто горюет прилюдно… Ну да кто сам страдал, тот все примечает. Не всегда человек может скрыть то, что его терзает, вот я и догадалась.
– О чем ты догадалась? Что навело тебя на такие мысли? Скажи мне – и поверь, что спрашиваю я об этом не из пустого любопытства. Мною движет любовь к ребенку, который дорог мне как родной. Я волнуюсь за мою Гортензию… – с тревогой в голосе проговорила княгиня.
– Я перескажу вашей милости, что слышала, в этом нет ничего дурного, да и хранить секрет я не зарекалась, – ответила бабушка и передала княгине свой с графиней разговор, который касался и болезни девушки, и ее помолвки. – Одна мысль ведет за собой другую, – объясняла старушка. – Издалека все зачастую представляется не так, как вблизи, а ум-то у каждого человека свой. И вот, милостивая пани, что мне подумалось: не дала ли молодая графиня согласие выйти за того графа лишь потому, что хотела угодить вам? Когда вчера я смотрела на нее, сердце мое готово было разорваться от сострадания. Мы разглядывали красивые картинки, которые она рисовала, и вдруг на глаза мне попалась одна, писанная, как я поняла, тем художником, что учил ее, и им же ей подаренная. Я спросила, не он ли сам на этом рисунке… Ну, старые люди – они же как дети малые, все-то знать хотят… А она зарделась, точно маков цвет, и молча встала с глазами, полными слез. Мне, ваша милость, этого хватило, а уж вам решать, права старая бабушка или нет.
Княгиня поднялась с кресла, прошлась по комнате и проговорила негромко, словно размышляя вслух:
– Ничего-то я не замечала! Гортензия всегда такая веселая, такая послушная. И она ни разу не упоминала его имени.
– Что ж поделаешь, – ответила старушка, – натуры-то у всех разные. Кто-то не бывает доволен и счастлив без того, чтобы не известить весь мир о своих бедах и радостях, а кто-то таит все в самой глубине своего сердца и уносит с собой в могилу. Такие молчуны редко откровенничают. По-моему, люди подобны разным травам. Одни растут повсюду, на каждом лугу и на каждой меже, так что ходить за ними далеко не нужно. Другие же скрываются в гуще леса и вынуждают меня заглядывать под листочки на земле и даже, не жалея труда, взбираться на крутые склоны и перелезать через каменные глыбы. И пускай руки мои бывают исколоты колючками, а ноги гудят от усталости, но такая вот редкая былинка вознаграждает меня сполна. Баба-травница, что порой спускается к нам с гор, всегда говорит, доставая из своего мешка душистый мох: «Много сил я потратила, пока искала его, но и воздаст он мне сторицей». Мох этот пахнет фиалками и зимой напоминает о весне… Простите, милостивая пани, вечно я сбиваюсь на другое. Я только прибавлю еще, что барышня Гортензия, может, была прежде весела потому, что жила надеждой, а теперь ее больше нет, вот любовь ее и разгорелась с новой силой. Часто же так случается, что стоит нам чего-то лишиться, как мы начинаем ценить это вдвое больше.
– Спасибо за правду, тетушка, – сказала княгиня. – Не знаю, принесет ли она мне пользу, но главное для меня – видеть Гортензию счастливой. Многим же моя воспитанница будет тебе обязана, ведь ты открыла мне глаза на истинное положение вещей! Хорошо, больше я тебя не задерживаю. Приходи завтра в замок вместе с внуками – графиня начнет рисовать вас всех.
С этими словами княгиня отпустила бабушку; старушка уходила очень довольная, в уверенности, что сделала доброе дело.
Поблизости от дома бабушка повстречала пана лесничего; вид у того был встревоженный, и шагал он очень быстро.
– Послушайте только, что у нас случилось! – обратился он к бабушке.
– Вы меня пугаете! Говорите же!
– Викторку убило молнией!
Бабушка всплеснула руками и какое-то время не могла вымолвить ни слова; две большие слезы скатились по ее щекам.
– Господь любил ее, так пожелаем же ей обрести покой! – наконец проговорила старушка.
– Легкая смерть! – добавил лесничий.
Тут из дома показался пан Прошек с женой и детьми; услышав страшное известие, все застыли как вкопанные.
– Я ведь окликал ее в самом начале грозы, мне было страшно оттого, что она стояла под деревом. Я и кричал, и руками махал, но она только смеялась. Значит, я видел ее тогда в последний раз. Земля ей пухом.
– А кто же ее нашел?
– Я пошел осматривать лес – не наделала ли гроза убытку; поднялся на холм, к сросшимся елям, тем, что стоят над пещерой Викторки, и вижу – лежит что-то под хвойными лапами. Я крикнул – оно не шевелится, я задрал голову, чтобы посмотреть, откуда нападало столько веток, а с обеих елей с внутренней стороны кора точно нарочно содрана. Вот упавшие ветки-то и укрыли тело. Я их разгреб – а там Викторка, мертвая. Я коснулся ее – она уже похолодела. С левой стороны от плеча и до ноги одежда ее была сожжена. Она, верно, радовалась грозе – всегда смеялась, когда видела молнии, вот и взбежала на вершину холма, откуда хорошо все видно, и встала под ели. Там-то смерть ее и настигла.
– Как и наше грушевое дерево, – печально кивнула бабушка. – И куда вы ее перенесли?
– Пока к нам в лесничество; я сам займусь ее похоронами, хоть друзья меня и отговаривают. Я уже побывал в Жернове, сообщил тамошним о ее смерти. Вот уж не думал, что мы так скоро ее потеряем. Я буду скучать по ней! – промолвил лесничий.
Тут из Жернова донесся до них звук погребального колокола. Все перекрестились и принялись читать молитвы. Колокол звонил по Викторке.
– Позвольте взглянуть на нее! – попросили дети.
– Разве что завтра, когда ее обрядят и положат в гроб, – ответил лесничий и ушел, понурившись.
– Не будет больше Викторка приходить к нам, не будет петь у реки; она уже на небесах! – переговаривались между собой дети, возвращаясь к своим делам. Они так опечалились, что даже позабыли спросить бабушку, видела ли та графиню Гортензию.
«Конечно на небесах, а как же иначе? – думала бабушка. – Довольно она настрадалась на земле!»
Весть о гибели Викторки быстро разнеслась по долине; все тут ее знали, все ей сострадали и потому считали, что лучше было ей покинуть этот мир. И вот Бог послал ей смерть – такую, какой редко умирают люди. И если раньше о ней говорили с жалостью, то теперь с почтением.
Когда назавтра бабушка пришла с детишками в замок, чтобы графиня начала рисовать их портреты, княгиня тоже завела речь о Викторке. Гортензия, услышав, что покойную очень любили и в Старой Белильне, и в лесничестве, пообещала перерисовать тот свой рисунок, что показывала бабушке (на котором Викторка стояла под деревом), и для пана лесничего, и для Прошековых.
– Гортензия скоро уедет, вот и хочет на прощание вас порадовать. Она бы с удовольствием захватила всех вас с собой! – улыбнулась княгиня.
– Нет большей радости, чем быть среди любящих людей; и нет большего удовольствия, чем доставлять радость близким, – сказала бабушка.
Детям их портреты очень понравились – про бабушкин никто из них не знал; вдобавок графиня посулила им награду, если будут сидеть смирно, и они изо всех сил старались не шелохнуться. Бабушка внимательно наблюдала за тем, как под умелой кистью юной художницы возникают на холсте дорогие черты, и одергивала внуков, если те все-таки делали попытки шалить.
– Ян, не вертись, ты же не хочешь, чтобы барышня Гортензия нарисовала тебя неправильно. А ты, Барунка, не морщи нос, как кролик, а то такой на картине и выйдешь. Вилимек, не вздергивай плечи, ты же не гусь, который машет крыльями, когда теряет перо! – Аделке же, которая, забывшись, принялась было сосать палец, бабушка сказала строго: – Постыдилась бы! Ты ведь уже такая большая, что можешь сама хлеб резать; вот возьму когда-нибудь и поперчу твой пальчик.
Графиня радовалась гостям и тому, что ей хорошо рисуется, и оттого часто смеялась. Ее лицо становилось свежее день ото дня, и щеки напоминали теперь своим цветом если не розы, то яблоневый цвет. Девушка повеселела, взор ее прояснился, глаза сияли; она расточала всем улыбки и старалась в разговоре непременно упомянуть то, что было заведомо приятно ее собеседнику. Иногда она взглядывала на бабушку, и тогда глаза ее увлажнялись; отложив кисть, она подходила к старушке, гладила ее седые волосы, обхватывала обеими руками ее голову и целовала в бледный лоб; а один раз даже низко наклонилась и поцеловала ей руку.
Бабушка этого совершенно не ожидала и едва смогла выговорить:
– Да что вы такое надумали, барышня! Не годится эдак вот со мной!
– Я знаю, что делаю, тетушка, мне есть за что тебя благодарить, ты стала моим ангелом-хранителем! – И графиня опустилась перед старушкой на колени.
– Благослови вас Господь и ниспошли заслуженного вами счастья, – промолвила бабушка, положив руку на лилейно-белый лоб юной графини. – Я буду молиться за вас и за ее милость княгиню. Хорошая она женщина!
На другой день лесничий зашел в Старую Белильню сказать, что ее обитатели могут прийти попрощаться с Викторкой. Пани Прошекова не пожелала видеть мертвое тело и потому осталась дома; мельничиха отговорилась тем, что брезгует глядеть на покойников, но на самом деле, как по секрету сообщил пан отец, она боялась того, что Викторка однажды ночью заявится к ней. Кристла работала на господском поле, так что бабушку с детьми сопровождала только лишь Манчинка. По дороге они нарвали цветов и еще захватили из домашнего палисадника букетик резеды; мальчики несли с собой священные картинки, подаренные им бабушкой после ее богомолья, сама бабушка – четки, а Манчинка – тоже картинки.
– Вот уж не думала не гадала, что доведется мне устраивать ее похороны, – сказала, завидев их, пани мама.
– Все мы лишь гости на этой земле; встаем утром, не зная, ляжем ли спать вечером, – ответила бабушка.
Прибежала серна, ткнулась носом в подол Аделкиного платьица; хозяйские дети и собаки прыгали вокруг гостей.
– Где она лежит? – спросила бабушка, войдя в дом.
– В садовой сторожке, – ответила пани мама, взяла Анушку за руку и проводила гостей в сад.
Совсем небольшой, об одну комнату, домик был выложен внутри хвоей; посередине, на носилках, сколоченных из неструганых березовых досок, стоял простой гроб, в котором лежала Викторка. Лесничиха обрядила ее в белый саван, надела на нее венок из гвоздик, подложила под голову мягкий мох. Руки покойной были скрещены под грудью – при жизни она часто так их складывала. Гроб и крышку увивала хвоя; в головах Викторки горела свеча, в ногах стояла склянка со святой водой, а в ней – кропило из ржаных колосков. Пани мама устраивала все здесь сама, она заходила в сторожку по нескольку раз в день и потому, можно сказать, пообвыклась; бабушка же, подойдя к гробу и перекрестив покойницу, опустилась на колени и начала молиться. Дети последовали ее примеру.
– Ну скажите, правильно ли я все сделала? Вам нравится? – нетерпеливо спросила пани мама бабушку, когда та, закончив молиться, поднялась с колен. – Тут маловато цветов и веночков, потому что мы подумали – вы тоже захотите подарить что-нибудь бедняжке.
– Все хорошо, кума, все верно, – похвалила бабушка хозяйку.
Пани мама взяла у детей цветы и картинки и уложила их в гроб. Бабушка оплела четками руки покойницы и долго глядела на нее, прощаясь. В лице Викторки не было больше привычной дикости. Черные жгучие глаза были закрыты, их свет угас. Черные волосы были заботливо расчесаны, а холодное, как мрамор, чело украшал веночек из красных маленьких гвоздик-слезок – точно залог неразделенной любви. Черты Викторки не искажала уже жуткая гримаса, делавшая ее безобразной в гневе; на губах застыла горькая усмешка – отражение последней ее предсмертной мысли.
– Отчего же болело несчастное твое сердечко? – шептала бабушка. – Что дурного тебе сделали? Хотя и не вознаградят тебя на земле за твои страдания, виновника не минует Божья кара, а ты теперь обрела свет и покой.
– Кузнечиха говорила, что под голову ей надо стружки положить, а муж вот мох принес, – все беспокоилась пани мама. – Боюсь, как бы не осудили нас люди, и в особенности ее родные, за то, что мы решили о ней позаботиться, а устроили все так бедно.
– Да к чему же покойнице пышное ложе? Не тревожьтесь, кумушка, и не слушайте всяких глупцов. После смерти они, значит, готовы парчой ее укутать, а как жива была, так часто ли ей помогали? Оставьте Викторке зеленую подушечку изо мха, ведь она уже много лет спала только на такой.
Бабушка взяла кропило и трижды окропила покойницу святой водой. Потом перекрестилась, велела детям сделать то же самое и тихо вышла из сторожки.
За Ризенбургским замком, в уютной романтичной долине, рядом с небольшой церковкой, возведенной Турыньским рыцарем в благодарность за исцеление своей немой дочурки, есть кладбище; там Викторку и похоронили. На ее могиле лесничий посадил елочку.
– Она зеленеет и зимой, и летом, бедняжка любила такие деревца, – сказал он бабушке, когда оба предавались воспоминаниям о покойнице.
Викторку не забыли, хотя и не звучала больше над речной водой ее колыбельная, пуста была ее лесная пещерка, а молния сразила ее любимое дерево; долгие годы имя бедной Викторки живо было в тех краях благодаря печальной песне, сложенной о ней Барлой из Красной Горы.
XVIII
Графиня оставила портрет бабушки у себя, а детские портреты отдала ей – к огромной радости отца с матерью и особенно самой старушки. Ребята вышли совсем как живые, и права была бабушка, когда, показывая работы Гортензии знакомым – а увидели их, конечно же, все без исключения! – непременно добавляла:
– Кажется, вот-вот заговорят!
И много лет спустя, когда внуки уже покинули родительский кров, она часто повторяла:
– Не заведено у простых людей портреты свои иметь, но до чего все-таки хорошо, что нарисовала тогда графиня моих детишек. Хотя я и помню пока их лица, но с годами память слабеет. Тут-то картинки и пригодятся!
С господских полей увозили последние снопы пшеницы. Поскольку было известно, что пани княгиня и ее воспитанница пробудут в имении совсем недолго, ибо торопятся поскорее уехать в Италию, управляющий решил устроить праздник урожая в конце жатвы.
Кристла была первой красавицей во всей округе и отличной работницей, так что бабушка угадала верно – именно ей поручили поднести княгине венок.
На задах дворца был большой пустырь, частью поросший травой, частью заставленный скирдами соломы. Парни установили там высокий шест, украшенный хвоей и красными ленточками, что развевались на ветру, подобно флажкам. В хвою вплели полевые цветы и колосья. Около скирд поставили скамьи, соорудили беседки из молодых елочек, вытоптали вокруг нарядного шеста площадку для танцев.
– Бабушка, ох, бабушка, – жаловалась Кристла, – вы все это время успокаивали меня, я каждому вашему слову верила и Якуба моего обнадежила, но вот уже и праздник урожая наступил, а я так и не знаю, чего ждать. Пожалуйста, ответьте, не кривили ли вы душой, когда говорили все это? Может, вы просто хотели помочь нам отвыкнуть друг от друга?
– Глупенькая ты девушка, раз так думаешь. Разве стала бы я утешать вас обоих попусту? Принарядись-ка завтра получше, пани княгине это понравится. Да и я завтра, коли буду жива, обязательно приду поглядеть на тебя, и если ты захочешь опять приступить ко мне с расспросами, то, может, и выложу тебе всю правду, – улыбнулась старушка.
Она, конечно, знала уже, что сталось с Якубом, и была бы рада успокоить взволнованную Кристлу, но ее удерживало обещание, данное княгине.
На другой день крестьяне и дворцовая челядь собрались, принаряженные, на зеленой траве пустыря. На телегу уложили несколько снопов, конские гривы украсили цветными ленточками; один из парней сел за кучера, Кристла с подружками взобрались на снопы, остальная молодежь, разбившись на пары, встала позади телеги; люди постарше должны были идти последними. Жнецы несли серпы и косы, жницы – серпы и грабли. Каждая из женщин воткнула за корсаж букетик из колосьев, васильков и иных полевых цветов; парни украсили колосками и цветами тульи шляп и шапки. Кучер щелкнул кнутом, лошади тронулись с места, жнецы запели, и процессия двинулась к замку. Здесь телега остановилась, девушки спрыгнули наземь, Кристла взяла венок из колосьев, уложенный на красный платок, и все, по-прежнему распевая, ступили в замковую переднюю, куда одновременно с ними вошла и княгиня. Кристла дрожала от страха; она так смутилась, что щеки ее залил яркий румянец; заикаясь и потупив взор, она поздравила княгиню с окончанием жатвы, пожелала ей столь же богатого урожая на будущий год и с поклоном положила к ее ногам венок. Жнецы, сняв шапки, выкрикивали здравицы в честь хозяйки замка; княгиня ласково всех поблагодарила и велела управляющему позаботиться о щедром угощении.
– Тебе же, милая девушка, я особенно благодарна и за добрые пожелания, и за подаренный мне венок, – обратилась она затем к Кристле, вешая венок на сгиб локтя. – Я вижу, все твои друзья уже отыскали себе пару, а ты осталась в одиночестве. Что ж, пожалуй, я смогу подобрать тебе подходящего танцора.
Она улыбнулась, распахнула дверь гостиной – и оттуда вышел Мила, одетый уже по-крестьянски.
– Господи Исусе, Якуб! – воскликнула девушка; ноги у нее от радостного волнения подкосились, и она чуть не упала; к счастью, Мила успел ее подхватить.
Княгиня тихо скрылась в гостиной.
– Идемте, идемте, – проговорил Мила, – ее милость не хочет слушать наших благодарностей.
За порогом замка он сразу показал всем туго набитый кошель и объявил:
– Вот что дала мне молодая госпожа графиня. Она велела разделить эти деньги между всеми вами. Дружище, возьми-ка их да сам и подели! – И Якуб протянул кошель Томешу, который, как и все прочие, молча в изумлении взирал на недавнего солдата.
Однако же на пустыре за замком все дали себе волю и радостно завопили, а Якуб, ласково обняв свою невесту, принялся рассказывать, что откупила его от службы в армии пани княгиня, которой он за это обязан по гроб жизни
– Как и бабушке! – прибавила Кристла. – Если бы не она, ничего бы этого не было!
Все уже ждали начала танцев. К жнецам присоединились замковые слуги со своими домочадцами; пришли семейства Прошековых, лесничего и мельника; бабушка появилась едва ли не первой: уж очень ей хотелось порадоваться вновь обретенному счастью дорогих Кристлы и Милы. А те только что не обнимали ее.
– Не благодарите меня. Я лишь намекнула, а сделала все, с Божьей помощью, пани княгиня.
– Экая вы, бабушка, скрытная, – шутливо пожурила ее Кристла, – ведь еще вчера знали, что Мила вернулся и спрятался у Вацлава, но ничего мне не сказали!
– Так нельзя же было. Но тебе следовало положиться на мои слова о том, что скоро вы с ним свидитесь. Запомни, девонька, что терпение бывает вознаграждено.
Возле разукрашенного шеста звучала музыка, раздавались веселые крики, песни и смех. Замковые писари приглашали танцевать сельских девчат, а их спутницы не гнушались вступить в круг с селянами; пара находилась для каждого. Обилие пива и сладких настоек, буйные танцы – все это многим вскружило голову. А уж когда на пустыре появились княгиня с юной графиней, чтобы взглянуть на танец, который нарочно для них исполнила молодежь, всеобщая радость достигла, казалось, своего предела. Люди совсем перестали робеть, они подбрасывали в воздух шапки и шляпы, восклицали: «Долгих лет жизни нашей пани княгине!» – и неустанно пили за ее здоровье.
Обе дамы выглядели очень довольными, они подходили то к одному, то к другому, чтобы сказать несколько ободряющих слов; графиня Гортензия поздравила Кристлу, когда та целовала ей руку, со скорой свадьбой и пожелала молодым счастья, поговорила с лесничим и мельником, а затем ласково обратилась к бабушке, из-за чего и жена, и дочка управляющего прямо-таки позеленели от злости. Еще бы! Они-то терпеть не могли старушку, разрушившую их коварные замыслы. Но к тому времени, когда подвыпившие отцы семейств, сидевшие за столами, принялись браниться и поносить писарей и пана управляющего, а один из них, схватив огромную кружку, заявил, что пойдет чокнуться с пани княгиней (Томеш еле отговорил его от этого), обе дамы уже покинули сельский праздник.
Спустя несколько дней княгиня и ее воспитанница уехали в Италию; накануне своего отъезда Гортензия передала бабушке подарок для Кристлы – гранатовые бусы.
Бабушка была очень довольна, потому что все произошло так, как она и задумала. Но кое-что ее по-прежнему тяготило: ей предстояло написать письмо Иоганке. Конечно, Терезка прекрасно бы с этим справилась, но бабушка подозревала, что тогда послание получится не совсем такое, как ей бы хотелось. Поэтому однажды она позвала в свою комнатку Барунку, закрыла за нею дверь и указала на стол, где были уже приготовлены листок бумаги, чернильница и перо:
– Садись, Барунка, будешь писать письмо тете Иоганке.
Барунка уселась; бабушка устроилась рядом, чтобы удобнее было глядеть на бумагу, и принялась диктовать:
– «Слава Иисусу Христу!»
– Но, бабушка, – запротестовала Барунка, – письма так не начинают. Наверху нужно написать: «Дорогая Иоганка!»
– Ничего, девонька, твои прадедушка и дедушка всегда так писали, да и я своим детям тоже. Когда приходишь к кому-то в дом, для начала нужно поздороваться. Пиши: «Слава Иисусу Христу! Стократ приветствую тебя и целую, дорогая моя дочь Иоганка! Сразу спешу известить тебя о том, что я, слава Богу, здорова. Правда, временами меня донимает кашель, но это немудрено, все-таки я доживаю уже седьмой десяток. Это почтенный возраст, доченька, и мне есть за что благодарить Бога, потому что даровано такое здоровье далеко не каждому. Я хорошо слышу и вижу и могла бы еще сама ставить заплаты и штопать, если бы Барунка не делала это для меня. Ноги мои тоже пока еще резвые. Надеюсь, что и тебя это письмо застанет в добром здравии, как и сестрицу мою Доротку. Из твоего последнего письма я узнала, что дядюшка занедужил; мне очень его жалко, но, как думается, продлится его болезнь недолго. Он часто прихварывает, а ведь ты знаешь поговорку про скрипучее дерево, что два века стоит. Еще ты пишешь, что собралась замуж, и просишь моего на то дозволения. Дорогая моя доченька, ну что я могу сказать тебе, коли ты сама свой выбор сделала и человек этот тебе по сердцу? Только одно: счастья вам обоим и Божьего благословения, живите честно, во славу Господа и людям на радость. Зачем бы мне строить тебе препоны, если твой Иржи хороший человек и ты его любишь? Да и жить с ним тебе, а не мне. Я, конечно, надеялась, что ты за чеха выйдешь, свой-то своего лучше разумеет, но, видать, не судьба, и вины в этом твоей нет. Все мы дети одного Отца, одна Мать нас питает, и мы должны любить друг друга, пускай даже и родились в разных землях. Кланяйся Иржи; я надеюсь, если будет на то воля Божья и вы будете здоровы и благополучны и наладите свое хозяйство, увидеть вас в нашем доме. Дети тоже очень ждут свою тетушку. Благослови вас всех Господь! Здоровья вам! Прощай!»
Барунке было велено еще раз прочитать письмо вслух, сложить его и запечатать; потом бабушка спрятала его в свой сундук – мол, пойдет в церковь и по дороге сама занесет на почту.
Незадолго до праздника святой Катерины в трактире собралась под вечер вся местная молодежь – и девушки, и парни. Все там сияло чистотой; у двери висел еловый венок, за каждую священную картинку в зале воткнули зеленую веточку, оконные занавески сверкали белизной, а пол выскоблили до блеска. Длинный липовый стол покрывала белоснежная скатерть, заваленная веточками душистого розмарина и белыми и красными лентами; вокруг стола – свежие, словно розы и гвоздики, – сидели подружки невесты. Они собрались сегодня по важному делу: плести веночки.
Юная невеста Кристла, самая красивая из всех, тоже была здесь – сидела на почетном месте, во главе стола. Ее нынче освободили от всех домашних хлопот и передали на попечение свата и свахи. Эти почетные роли достались Мартинецу – тому, кто водил односельчан на богомолье в Сватонёвице, – и бабушке, которая не смогла отказать Кристле, хотя и не любила многолюдных собраний. Пани мама согласилась подменить старую, едва уже ходившую трактирщицу; в помощницы ей отрядили Кудрнову и Цилку. Бабушка сидела в окружении подружек невесты и помогала им дельными советами, подсказывая, как правильнее и ловчее плести венки. Невеста обвязывала красивой лентой ветку розмарина, предназначенную для свата и шафера, младшая подружка плела венок для невесты, старшая – для жениха, прочие подружки делали венки своим парням. Остальные розмариновые веточки следовало обвязать лентами и раздать гостям, а еще – украсить ими сбрую и гривы лошадей, что повезут невесту.
Глаза Кристлы сияли от счастья, когда она изредка взглядывала на статного жениха, что прохаживался с другими парнями по залу. Все его приятели были вольны говорить со своими милыми, а он – нет, ему дозволялось разве что искоса любоваться суженой. Развлекал ее шафер, а жениху положено было угождать старшей подружке. Все кругом могли петь, веселиться, смеяться и шутить (чем в основном и был занят сват), но жениху и невесте это не разрешалось. Обычай велел им скрывать чувства. Так что Кристла по большей части молчала и не поднимала глаза от стола, усыпанного ветками розмарина. Когда же подружки начали плести свадебные венки и запели:
Где же, голубица, ты летала, ах, да летала, свои белые перышки замарала, ах, да замарала, —
она закрыла лицо белым передником и расплакалась.
Жених испуганно взглянул на нее и спросил у свата:
– Почему она плачет?
– Что ж поделать, женишок, – отвечал тот весело, – коли радость и горесть спят в одной постельке и часто друг дружку будят. Не волнуйся, нынче плач, завтра веселье.
Песни лились самые разные – смешные и печальные; в них восхвалялись молодость, красота и любовь, а еще – холостяцкая свобода… Но потом молодежь принялась петь о счастье семейной жизни, о том, как двое любят друг дружку, подобно голубку и горлице, и льнут один к другому, подобно зернам в колоске. При этом сват то и дело перебивал торжественные величальные песни своими шутками-прибаутками.
Когда же молодежь начала петь о семейном ладе и согласии, он заявил, что хочет исполнить песню собственного сочинения, причем совсем новую.
– Сам придумал, сам в свет выпускаю, – прибавил он.
– Ну-ка, ну-ка! – закричали парни. – Послушаем, что вы нам тут прочирикаете!
Сват встал посреди зала и запел потешным голосом, который очень годился для свадьбы и совсем не походил на тот, которым он обращался к богомольцам:
О, что за радость – этот лад в семье! Прошу сварить гороху – получаю кашу; прошу подать мясо – получаю лепешку. О, что за радость – этот лад в семье! Поверьте: лучше его нет!
– Да ваша песенка и гроша ломаного не стоит! – закричали девушки и немедля запели сами, чтобы не дать порадоваться парням, которым не терпелось услышать продолжение. Вот так, под песни и шутки, и проходили плетение венков и связывание букетов.
Потом девушки поднялись из-за стола, взялись за руки и закружились в хороводе, распевая:
Мы уже все сделали, все уже готово, пирогов мы напекли и венки уже сплели.
И тут из дверей появилась пани мама с помощницами – все они несли блюда с едой. Пан отец и шафер поставили на стол (где розмарин заменила уже разнообразная снедь) пиво и вино. Все расселись в определенном порядке: юноши рядом с подружками невесты, жених – в окружении старшей подружки и свахи, невеста – рядом с шафером и младшей подружкой, которая резала и подкладывала ей кушанья, как и старшая подружка – жениху. Сват неустанно бродил вокруг стола, принимая угощение от подружек и выслушивая их насмешки; но и им в свою очередь приходилось терпеть его шуточки, хотя некоторые из них были довольно грубы. Наконец, когда все насытились, а блюда со стола убрали, сват поднес невесте три миски с особым угощением. В первой была пшеница – «чтобы быть тебе плодовитой», во второй – зола, смешанная с просом, – «чтобы выбрать отсюда зернышки и научиться терпению», а в третьей, прикрытой белым платочком, – нечто «тайное». Невесте не следовало быть любопытной и заглядывать туда, но разве можно совладать с соблазном? Кристла незаметно отогнула уголок платка, и – фрррр! – оттуда вылетел воробей и вспорхнул к потолку.
– Так вот оно и бывает в жизни, барышня-невеста, – сказала бабушка, похлопав ее легонько по плечу. – Любопытство настолько сильно, что человек скорее умрет, чем откажется посмотреть на то, что от него скрыто, и сдергивает покров – а под ним и нет ничего.
Молодежь оставалась в трактире до поздней ночи, потому что после еды были еще и танцы. Жених и шафер проводили сваху домой и снова напомнили ей о завтрашнем важном событии.
Назавтра все обитатели уютной долины и Жернова были на ногах уже с раннего утра. Кто-то был приглашен в церковь, кто-то – только на праздничный обед и танцы, остальные же, одолеваемые любопытством, хотели хоть одним глазком глянуть на свадьбу, о которой в округе толковали последние несколько недель: о том, какой пышной она ожидается, и о том, что девицу повезет в церковь господский экипаж, запряженный господскими конями; а на невесте, мол, будут дорогие бусы, и расшитый белый фартук, и розовый жакетик из плотного шелка, и юбка облачного цвета…
Причем кумушки уверенно описывали наряд Кристлы еще до того, как она сама решила, что наденет на собственную свадьбу. Они знали все до мельчайших подробностей – и какие блюда будут подавать, и в каком порядке их станут выставлять на стол, и сколько рубашек, перин и посуды получила невеста в приданое. Можно было подумать, будто Кристла сама им все это рассказала. Да уж! Если пропустишь такую шумную свадьбу, не увидишь своими глазами, идет ли невесте венок, не посчитаешь слезы, которые она уронит, не полюбуешься гостями и их праздничными нарядами, то до скончания века себе этого не простишь!
Когда семейство Прошековых и семья лесничего, ночевавшая в Старой Белильне, добрались до трактира, им пришлось проталкиваться во дворе сквозь густую толпу. В зале уже собрались гости со стороны невесты; пан отец выглядел франтом – башмаки у него блестели, словно зеркало, а привычную простую табакерку сегодня заменила серебряная. Он был свидетелем. Пани мама облачилась в шелковое платье; под подбородком у нее белело жемчужное ожерелье, а на голове сиял расшитый золотыми нитями чепец. Бабушка надела свой свадебный наряд, а на голову – праздничный чепец с бантом-«голубкой». Подружки невесты, их кавалеры и сват отправились в Жернов, за женихом, а невеста была «сослана» в кладовую.
Внезапно со двора послышались крики:
– Идут! Идут!
Со стороны мельницы раздались все приближавшиеся звуки кларнета, флейт и скрипок. Это вели жениха. Зрители, подталкивая друг друга локтями, зашептали:
– Глядите-ка! Глядите! Тера Милова за младшую подружку, а Тиханкова – за старшую. Не будь Анча замужем, наверняка она, а не ее сестра стала бы старшей подружкой.
– Томеш – свидетель со стороны жениха!
– А сама-то Томешова где? Что ж ее не видно?
– Помогает невесте наряжаться. Она на сносях, в церковь не пойдет, а то еще разродится прямо там! – переговаривались женщины.
– Ну так невесте пора уже готовить что-нибудь «на зубок» младенцу, никто другой кумой-то не будет, они же с Анчей не разлей вода.
– Вот и я так думаю.
– О, смотрите-ка, и староста тоже тут. Странно, что Миловы его пригласили, ведь забрили-то Якуба как раз из-за него!
– Да ладно, сам-то староста человек неплохой, это все его Люцина воду мутила, а управляющий ей поддакивал. Правильно Якуб сделал, что не стал мстить своим обидчикам, Люцина и без того готова лопнуть от злости.
– Да ведь она и сама уже просватана! – послышался чей-то голос.
– Как это? Почему мы о таком не знаем? – удивились другие женщины.
– Третьего дня к ней посватался Йозеф Нивлт.
– Ну, этот давно за ней бегал.
– Верно. Да она его не хотела, пока Якуба заполучить надеялась.
– Но до чего же жених хорош! Любо-дорого посмотреть!
– А какой красивый платочек подарила ему невеста, небось десяти монет не пожалела! – продолжали судачить кумушки.
Все эти разговоры слышались в толпе, пока Якуб шагал к трактиру. В дверях его уже ждал хозяин с рюмкой вина. Когда жених вывел невесту из кладовой, где девице полагалось проливать горькие слезы, пара приблизилась к родителям и сват произнес длинную речь – спасибо, мол, за то, каких хороших детей вы вырастили, и теперь они ждут вашего благословения. Все вокруг плакали. Когда жених с невестой получили благословение, шафер одной рукой подхватил под локоть невесту, другой рукой – младшую подружку, жених встал обок старшей подружки, свидетели подошли к свахе, прочие девушки – к своим кавалерам; таким образом, каждый обрел свою пару, и только сват, возглавивший процессию, остался в одиночестве.
После этого все они дружно вышли из трактира и направились к ожидавшим их повозкам и экипажам. Подружки размахивали платками и пели, парни им вторили, а невеста тихо роняла слезы и время от времени поглядывала в сторону повозки с женихом, свахой и свидетелями. Зеваки разбрелись, и трактир ненадолго опустел; одна лишь старуха-мать сидела у окна, смотрела вслед отъезжающим и молилась за свою дочь, которая много лет хозяйствовала вместо нее и безропотно сносила ее капризы, полагая их неизбежным следствием тяжелой затянувшейся болезни. Но вскоре пришла уже пора сдвигать и накрывать столы. Явилось множество поварих и стряпух, однако распоряжалась тут всем, разумеется, молодая Томешова. Она охотно взяла на себя обязанности трактирщицы – точно так же, как сделала это во время плетения венков пани мама.
Когда свадебный поезд вернулся из церкви, трактирщик вновь встал на пороге с полным стаканом. Невеста сменила свой наряд на менее торжественный и села во главе стола, рядом с женихом. Шафер ухаживал за подружками, а те, в свою очередь, наперебой делились с ним лучшими кусками. Сват даже упрекнул его – устроился, дескать, как у Христа за пазухой. Бабушка тоже была весела и не лезла за словом в карман, когда следовало осадить свата, который совал всюду свой нос, во все вмешивался и толкал всех своим огромным неуклюжим телом. Дома бабушка ни за что бы не позволила бросить на пол хоть одну горошину, но когда гости принялись обсыпать друг друга пшеницей и горохом, она тоже взяла горстку и кинула ее в жениха и невесту, проговорив:
– Пускай Господь будет так же щедр к вам!
Да и не пропало все это добро – бабушка сразу приметила, как быстро склевывают упавшие под стол зернышки ручные голуби.
Обед закончился; многие захмелевшие головы клонились долу; перед каждым из гостей стояла теперь полная тарелка всяческих закусок, за этим внимательно следила пани Томешова: отпустить кого-то со свадебного пира без гостинцев – позор для хозяев. Наготовлено всего было с избытком, кормили и поили любого случайного прохожего; детишки, пришедшие просто поглазеть, возвращались домой с карманами, набитыми пирогами и сладкими булками. После обеда невесте дарили монеты – «на колыбельку». Кристла так и ахнула, увидев, что на колени ей посыпались серебряные талеры. Когда же парни принесли тазы с чистой водой и белые рушники, чтобы девушки могли вымыть руки, каждая из подружек невесты бросила в воду по монете. Никому не хотелось ударить в грязь лицом, и потому на дне тазов блестело сплошь серебро; эти деньги молодежь назавтра же пропила и протанцевала.
Затем невеста опять пошла переодеваться, и подружки последовали ее примеру, потому что настало время танцев. Бабушка, воспользовавшись этой короткой передышкой, отвела ребят, пировавших все это время в комнатке Кристлы, домой. Ну а ей самой полагалось вернуться в трактир, потому что вечером невесту ожидало торжественное «надевание чепца», и тут без бабушки было никак не обойтись. Она захватила из дому чепчик, купленный ею и Терезкой для Кристлы (это была прямая обязанность бабушки как свахи).
Когда все вдоволь наплясались и невеста смогла наконец перевести дух, потому что танцевать ей пришлось чуть не с каждым, бабушка подала знак женщинам – мол, уже пробило полночь, а это значит, что невеста переходит теперь в женские руки. Началась легкая перебранка, жених и шафер тащили Кристлу к себе, не соглашаясь с тем, что с нее хотят снять красивый венок, но все было напрасно: женщины победили и увели невесту в комнату. Девушки, оставшиеся за дверью, пели грустными голосами песню о зеленом веночке: дескать, снимет его девушка и никогда он к ней не вернется.
Однако предостережений этих никто не слушал. Невеста уже сидела на скамеечке, и Томешова расплетала ей косу, а цветочная корона и зеленый веночек лежали на столе; бабушка тем временем готовила для молодой чепец с оборками. Женщины пели и громко переговаривались; Кристла и бабушка молчали. Первая тихо проливала слезы, а у второй появлялась иногда на серьезном лице легкая улыбка… Глаза ее блестели… Она думала о своей Иоганке, которая тоже, может, как раз сейчас празднует свадьбу.
На голову невесты надели чепец, и женщины в один голос заявили, что он ей к лицу.
– Ты в нем просто наливное яблочко! – уверяла мельничиха.
– А теперь пора нам подразнить жениха. Ну, кто из вас выйдет к нему? – спросила бабушка.
– Самая старшая, конечно, – решила пани мама.
– Погодите-ка, я придумала, – воскликнула вдруг Анча Томешова и, выбежав за дверь, воротилась скоро со старой пряхой, которая была нынче за судомойку. На голову ей набросили белую шаль, сваха взяла ее под руку и повела к жениху, чтобы тот «купил товар». Жених обошел ее со всех сторон, долго приглядывался, но наконец догадался все же откинуть покров – и увидел сморщенное старушечье лицо, да еще и перепачканное золой. Все рассмеялись; жених отказался от такого предложения, и бабушка увела пряху прочь. Потом она привела вторую «невесту». Эта понравилась свату и жениху куда больше, они даже чуть было ее не купили, но тут сват сказал:
– Да кто же покупает кота в мешке? – и откинул шаль, и все увидели круглое лицо и веселые черные глазки пани мамы.
– Купите ее, купите, задешево отдам, – ухмыльнулся пан отец, привычно вертя в пальцах табакерку; правда, вертел он ее куда медленнее, чем обычно, – то ли серебряная табакерка была слишком тяжелая, то ли руки его после застолья стали не очень послушными.
– Лучше молчите, пан отец, – расхохоталась мельничиха. – Ведь сегодня продадите, а завтра выкупите. Милые бранятся – только тешатся.
И наконец, третьей оказалась сама невеста – стройная и высокая. Сват предложил за нее одну мелкую монетку, однако жених тут же выложил горку серебра и получил вожделенный «товар». Женщины гурьбой высыпали из комнаты в зал, окружили жениха и бойко запели:
Все у нас уже готово, чепец мы на нее надели и даже пироги все съели…
Теперь невеста считалась уже замужней женщиной. Деньги, данные за нее женихом, женщины потратили на следующее утро, когда собрались для того, чтобы «стелить постель»; и опять, разумеется, не обошлось без песен и всяких шуток. Сват заявил, что «истинная свадьба должна играться не меньше восьми дней», что только так и надо, и пояснил свои слова: плетение веночков к свадьбе, сама свадьба, приготовление постели, пир в доме невесты, пир в доме жениха, пропивание веночка – вот неделя и выходит. И только потом молодые наконец смогут сказать себе с облегчением: «Вот мы и одни!»
Через несколько дней после свадьбы Кристлы пани Прошекова получила письмо из Италии от горничной княгини. Там было написано, что графиня Гортензия скоро выходит замуж за молодого художника, того самого, что учил ее когда-то рисованию. Она на седьмом небе от счастья и снова цветет как роза, а пани княгиня очень всем этим довольна.
Бабушка, услышав это радостное известие, удовлетворенно кивнула:
– Слава Богу, что все хорошо закончилось!
Я вовсе не собираюсь подробно рассказывать моим читателям об окружавшей бабушку молодежи, не хочу я и утомлять их долгими прогулками по маленькой уютной долине, по дорожкам, что ведут от Старой Белильни к лесничеству или мельнице… Жизнь здесь текла все так же размеренно и своим порядком. Юные подрастали и выросли; некоторые из них остались в родном краю, вышли замуж, женились, и старшее поколение уступило им свое место, как это бывает, когда старый дубовый лист слетает наземь с появлением нового. Некоторые покинули тихую долину, чтобы поискать счастья в иных землях, – так семена уносятся ветром далеко-далеко и дают ростки на незнакомых лугах и берегах.
Бабушка не уехала из долины, которая стала ей вторым домом. Спокойно и радостно наблюдала она, как растет и расцветает окрест нее молодая жизнь, радовалась счастью близких, помогала тем, кому можно было помочь, а когда внучата один за другим покидали ее, улетая из родного гнезда, как ласточки улетают из-под стрехи дома, смотрела им вслед со слезами на глазах, говоря себе: «Даст Бог, мы еще свидимся!» И они действительно свиделись, и даже не единожды. Каждый год навещали внуки Старую Белильню, и бабушка с сияющими глазами внимала их рассказам о чужих краях, поддерживала полет их грез и прощала ошибки молодости, которые они не пытались даже скрывать от нее.
Внуки, в свою очередь, хотя и не всегда следовали ее советам, слушали их охотно, потому что уважали бабушку и ценили ее мудрые суждения. Девушки поверяли ей свои секреты и тайные мечты, зная, что у нее всегда найдутся для них слова сочувствия. Вот и Манчинке, мельниковой дочке, пришлось искать у бабушки поддержки, когда отец запретил ей встречаться с бедным, но достойным юношей. Бабушке удалось «поставить пану отцу голову на место», как признался однажды он сам, а когда Манчинка прожила уже в счастливом браке несколько лет и стало ясно, что мельница, которой занимался теперь трудолюбивый зять, искренне почитающий пана отца, долго еще будет приносить хороший доход, от старика часто можно было услышать: «А не ошиблась бабушка-то! Видать, за бедняком сам Господь присматривает!»
Детей молодых матерей бабушка любила, как если бы то были ее родные внуки; да и они все звали ее бабушкой. Вот и пани княгиня, вернувшись через два года после свадьбы Кристлы в свое поместье, сразу призвала старушку к себе; она, рыдая, показала ей хорошенького младенца – сына графини Гортензии, умершей год назад родами и оставившей это дитя безутешному мужу и дорогой своей попечительнице. Бабушка взяла малыша на руки и окропила слезами его шелковое одеяльце, вспомнив о юной, доброй и красивой его матери, но, возвращая мальчика княгине, произнесла обычным своим спокойным голосом:
– Негоже нам ее оплакивать, ведь она сейчас в раю. Земная жизнь была не для нее, потому Господь и забрал ее на небо. Если же Он решает взять человека к себе, когда тот особенно счастлив, значит крепко любит его. И вы, ваша милость, не одиноки!
Люди не замечали, как постепенно истаивает и дряхлеет бабушка, но сама она это чувствовала. Много раз говорила она Аделке, указывая на старую яблоню, что год от года все больше усыхала и теряла листву:
– Мы с ней ровесницы; наверное, и уснем вместе.
И однажды пришла весна, когда зазеленели все садовые деревья, кроме печальной яблони. Пришлось выкопать ее и сжечь. Бабушка же в ту весну сильно кашляла, и у нее недоставало уже сил дойти до церкви. Руки ее становились все тоньше, голова была белее снега, голос слабел.
И вот наконец настал день, когда пани Тереза отправила во все стороны множество писем, призывая детей поскорее приехать домой. Бабушка слегла; теперь она не могла удержать даже веретено. Из лесничества, с мельницы, из трактира и из Жернова по нескольку раз в день приходили люди, желающие справиться о бабушкином здоровье. Но нет – лучше старушке не становилось. Аделка молилась с ней вместе; каждое утро и каждый вечер ее обязанностью было рассказывать бабушке о саде и палисаднике, о том, что поделывает домашняя птица, и как поживает корова Пеструха, и сколько дней осталось до прихода пана Байера. «Может, и Ян с ним придет», – мечтала старушка. Память все чаще подводила ее. Она называла Аделку Барункой, а когда Аделка напоминала, что Барунки нет дома, вздыхала:
– То-то ее не видно. Надеюсь, она счастлива.
Приехал пан Прошек и привез с собой студента Вилима и бабушкину дочь Иоганку; спустился с Крконошских гор старый пан Байер, а с ним и статный молодец Ян; Орлик нарочно приехал из лесоводческого училища, куда отправила его княгиня, разглядев в нем явную склонность к профессии лесничего. Ведь бабушка тоже считала его своим внуком, тем более что давно уже заметила, как крепнет любовь между этим благородным юношей и Аделкой. Все они встретились у бабушкиной постели, но самой первой явилась Барунка, и вместе с ней вернулся в свое гнездо под бабушкиным окошком соловей. Барунка снова поселилась в комнате старушки, где стояла когда-то ее детская кроватка, где слушали они соловьиное пение и где бабушка, пробудившись утром и ложась спать вечером, благословляла ее. Они вновь жили вместе, и птичьи трели были те же самые, и звездочки на небе сияли тем же светом, что и прежде, и они так же могли смотреть на них. Да, та же рука гладила сейчас головку Барунки, однако другие мысли зарождались в ней, и иные чувства заставляли юную девушку проливать слезы, которые частенько видела теперь бабушка на лице своей любимицы. Ведь в детстве слезки, что текли по розовым щечкам, лишь увлажняли ясные глазки, а не заставляли их мутнеть от горя.
Бабушка знала, что жить ей осталось недолго, и потому, как и положено добросовестной хозяйке, постаралась привести в порядок все свои дела. Для начала она примирилась с Богом и людьми, а затем разделила свое небогатое имущество. Каждый получил что-нибудь в память о ней. Для каждого, кто навещал ее, находилось у нее доброе слово, каждого, кто уходил от нее, провожала она долгим взглядом, а когда покидала ее приходившая к ней пани княгиня с сыночком графини Гортензии, бабушка неотрывно смотрела им вслед, понимая, что виделись они на этом свете в последний раз. И бессловесных созданий, кошек и собак, позвала она к себе, погладила их и позволила Султану лизнуть свою руку.
– Присматривайте за ними, – сказала она Аделке и служанкам, – животные ценят людскую любовь.
А Ворше наказала:
– Когда я умру… да, Воршилка, я твердо знаю, что скоро уйду, нынче ночью приходил уже за мной во сне мой Иржи… не позабудь рассказать об этом пчелкам, не то они погибнут. Другие-то домашние могут о них позабыть.
Бабушка была убеждена, что Ворша непременно так и сделает, потому что служанка верила в те же приметы, что и ее хозяйка, а остальные не верили и оттого не позаботились бы вовремя о пчелах, упустив из виду просьбу любимой бабушки.
Назавтра после возвращения детей, под вечер, бабушка мирно скончалась. Перед самой ее смертью Барунка прочитала над ней молитву; поначалу старушка еще тихо вторила ей, но затем губы ее перестали шевелиться, взгляд, устремленный на висевшее над кроватью распятие, застыл; старушка более не дышала. Огонек ее жизни угас – так гаснет лампада, когда выгорает в ней все масло.
Барунка закрыла ей глаза, Кристла Милова распахнула окно, «чтобы душа отлетела». Ворша, не задержавшись среди скорбящих, тут же поспешила к улью, подаренному бабушке несколько лет назад мельником, постучала по нему и трижды произнесла:
– Пчелки, пчелки, умерла наша бабушка! – И лишь затем она села на лавочку под сиреневым кустом и зарыдала.
Лесничий шагал уже в Жернов, чтобы ударить там в погребальный колокол; он сам вызвался сделать это – в Старой Белильне ему было тяжко, хотелось на волю, туда, где никто не увидит его слез. «Я тосковал после смерти Викторки, – говорил он себе, – но та тоска – ничто в сравнении с этим горем!» И когда поплыл над долиной печальный колокольный звон, залились слезами все ее обитатели.
На утро третьего дня, когда похоронная процессия – очень многолюдная, ибо попрощаться с бабушкой хотели все, – поравнялась с замком, белая рука раздвинула тяжелые шторы и в окне показалась пани княгиня. Грустным взглядом провожала она процессию до тех пор, пока та не скрылась из виду, а затем, опустив шторы, проговорила с глубоким вздохом:
– Счастливая женщина!
Отсюда ты узнаешь, что бедняки не так несчастны, как мы привыкли думать. В действительности, они ближе к раю, чем мы себе представляем; ближе, чем мы сами!
В Вену.
Против ветра, чтобы не распушился хвостик.
Каламбур построен на слове «звол», означающее деревню.
Горный дух владеет прекрасным садом, полным самых редких и необычных растений. Но для простых смертных сад не существует, они видят на его месте камни и песок. Если человек и попадает в этот волшебный сад, то только по желанию хозяина, который может зло подшутить над своим гостем или, напротив, щедро его наградить.
Речь идет о Наполеоновских войнах. Трое монархов – это российский император Александр I, австрийский император Франц II и прусский король Фридрих Вильгельм III.
Пехотинцы австрийской армии носили белые мундиры.
Скорее всего, речь идет о восстании Тадеуша Костюшко 1794 года.
О милая родина! О дорогая подруга!
«Вперед!»
То есть венок для гадания на суженого, который плетут накануне праздника Иоанна Крестителя (в Чехии эта ночь называется святоянской).
То есть очень много народа, как на знаменитом Карловом мосту в Праге.
Так говорится, когда дни начинают прибывать.
По поверью, если в сочельник поститься до «первой звезды», то вечером можно увидеть золотого поросенка – символ счастья и плодородия.
То есть здоровье.
Обычай известен в Чехии с XIII века. Считается, что таким образом девушкам и женщинам передается свежесть вербы. В наши дни это развлечение в основном популярно среди молодежи. В ответ девушки вправе облить парня водой, что якобы сулит здоровье и удачу.
В ночь на 1 мая (в Вальпургиеву ночь) в Чехии принято на кострах сжигать чучела ведьм.
Речь идет о так называемой войне за Баварское наследство (1778–1779) – конфликте между Габсбургской монархией, с одной стороны, и Пруссией, поддержанной Саксонией, с другой. Военные действия велись в основном на территории Богемии и Силезии.