Владимир Николаевич Шинкарев – петербургский художник и писатель, сооснователь творческой группы «Митьки», идеолог митьковского движения.
«Максим и Федор» – одно из самых известных произведений самиздата 1970–1980-х годов, разошедшееся на цитаты, подобно «Двенадцати стульям» или «Операции Ы». Необычайная легкость, ироничность и вместе с тем подлинная глубина сделали этот текст всенародно любимым самыми разными поколениями.
Максим и Федор – друзья, «полная противоположность», как любит подчеркивать сам Максим, стихийные философы («Максим часто говорил: „Одинаковое одинаковому рознь!“»). Не менее важными героями наряду с Максимом и Федором (и компанией) здесь становятся время и быт – очень узнаваемые детали позднесоветской повседневности вплетаются в универсальный макрокосм человеческой жизни. Максим и Федор, а также ученик их Петр – тоже универсальные герои – герои петербургского текста, который у Шинкарева лишен характерной зловещности, но сохранил магическое измерение. Они осваивают дзен-буддизм и, если верить слухам, совершают путешествие в Японию; они предпочитают вермуту портвейн и, преодолев все мыслимые и немыслимые трудности, наконец достигают Царского Села; они неспешно живут свою жизнь, находя прелесть в самых обыкновенных вещах, и это их свойство заражает и читателя.
В настоящее издание включены основные литературные произведения Владимира Шинкарева: «Максим и Федор», «Папуас из Гондураса», «Домашний еж», «Всемирная литература» – эссе, сопровождающие картины о шестнадцати великих произведениях (от «Илиады» до «Преступления и наказания»), иллюстрации к текстам.
V 1.0 by prussol
Азбука. Голоса
В оформлении книги использованы живописные произведения Владимира Шинкарева
© В. Н. Шинкарев, текст, иллюстрации, 2024
© Оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024 Издательство Азбука®
Все казалось ему странным в этом мире, созданном как будто для быстрой насмешливой игры. Но эта нарочная игра затянулась надолго, на вечность, и смеяться уже никто не хочет, не может…
…Внутри бедных существ есть чувство их другого, счастливого назначения, необходимого и непременного, – зачем же они так тяготятся и ждут чего-то?
Один Максим отрицал величие философии марксизма, однако, когда его вызвали куда надо, отрицал там свое отрицание, убедившись тем самым в справедливости закона отрицания отрицания.
Максим презирал безграмотность и невысокие интеллектуальные данные своего друга Федора и любил подчеркнуть, что они друг с другом полная противоположность. Нередко на этой почве между ними разворачивалась ругань и даже драка. Как-то раз, крепко вломив Федору, Максим с удовлетворением отметил, что овладел законом единства и борьбы противоположностей.
Знакомый Максима Петр (о нем подробнее речь впереди) с детства испытывал непреодолимую тягу к самоубийству. Идя по мосту, он нередко не выдерживал искушения покончить счеты с жизнью – бросался вниз… Остальную часть пути одумавшийся Петр преодолевал вплавь.
Суицидальные настроения, обуревавшие впечатлительного юношу, помогли ему приобрести отличную закалку и данные спортсмена-разрядника.
Максим, комментируя это дело, с благодарностью отозвался о законе перехода количества в качество, которым не стоит брезговать.
Вскоре Максим с такой силой овладел философией марксизма, что мог без труда изобретать новые непреложные законы развития человеческого общества.
Так, глядя на своего друга Федора, да и просто так, допивая вторую бутылку портвейна, Максим часто говорил: «Одинаковое одинаковому рознь!»
У Максима было много сильных мыслей, даже трудно специально выделить. Так, например, его часто посещала необыкновенной силы мысль: «Где занять четвертной?»
Случалось, что и Федор мог кое-чему научить Максима. Так, однажды Максим дал Федору почитать одну книгу (из тех, о которых лучше не разговаривать с малознакомыми людьми). Федор пошел на бульвар почитать, однако замечтался, попил пива – да и не заметил, как посеял книгу.
– А где книга? – осведомился Максим вечером.
– Посеял, – отвечал Федор.
Максим осыпал Федора бранью, однако последний, не сплошав, спросил:
– А что, книга была хороша?
Максим в ответ лишь заскрежетал зубами. Тогда Федор продекламировал строки Некрасова:
Сейте разумное, доброе, вечное! Сейте! Спасибо вам скажет сердечное Русский народ!
Максим, не зная, как возразить, лишь скрежетал зубами.
На алтарь мысли Максим мог положить все, даже предметы первой необходимости.
Однажды он сказал:
– Когда я думаю, что пиво состоит из атомов, мне не хочется его пить.
Знакомый Максима Петр любил рассуждать в том смысле, что человеку все доступно и прочая.
Максим, хмуро прослушав эти рассуждения, подобно баснописцу Эзопу, молвил:
– Тогда выпей из дуршлага! – И, хлопнув дверью, вышел.
Заметив, что Максим пьет не закусывая, Федор осведомился, не объясняется ли это тем, что Максим вспомнил о молекулярной и атомарной структуре закуски.
Максим гордо помотал головой и сказал:
– Кто не работает – тот не ест!
Вот какая реплика приписывается Максиму, хоть это и недостоверно.
Федор с похмелья начинал нескончаемый рассказ про исчезнувших собутыльников, или про то время, когда он учился в школе, или про какие-то деревни. Федор рассказывал бессвязно, надолго замолкая, иногда минут на пять, ограничиваясь одними междометиями или жестами. Петр если не выходил сразу, то мучился, скучал, слонялся по комнате, перебивая Федора своими эскапистскими романтическими байками.
Максим, заметив неприязнь Петра к рассказам Федора, сказал:
– Даже о литературном произведении нельзя судить по содержащимся в нем словам.
Как-то утром Максим, будучи в сильном похмелье, сидел, обхватив голову руками и раскачиваясь из стороны в сторону. К нему подошел Федор и обратился с вопросом:
– В чем смысл буддизма?
– Да иди ты в жопу со своим буддизмом! – слабо закричал Максим.
Федор, пораженный, отошел.
Один юноша, Петр, наслышавшись о философских достижениях тогда еще незнакомого ему Максима, пришел к нему домой и обратился к Федору, которого он по ошибке принял за Максима, с вопросом:
– В чем смысл прихода бодхидхармы с юга?
Подумав немного, Федор спокойно сказал:
– Не знаю.
В это время в разговор вмешался Максим и сказал:
– А пошел ты в жопу со своим бодхисатвой!
Пораженный Петр, славя Максима и Федора, ушел.
Другой юноша, Василий, услышав от Петра о случившемся, пришел к Максиму и Федору и обратился к последнему с вопросом, не посоветует ли ему тот поступить в монастырь. Федор, разминая папиросу, безмолвствовал.
В разговор вмешался Максим и сказал:
– Да иди ты в жопу!
Просветленный Василий не знал, чей ответ лучше.
Ученик Василий подарил Федору книгу Дайсэцу Судзуки «Жизнь по дзену». Федор спросил у Максима, как ему поступить с подарком.
– Хоть в сортир вешай, – отвечал Максим.
Просветленный Федор так и поступил.
Однажды Федор осведомился у Максима:
– В чем смысл дзен-буддизма?
Тот исподлобья глянул на Федора и звезданул его по больному уху.
Федор, не утерпев, ответил ударом в поддыхало. Максим, превозмогая боль, продолжил урок – дал Федору в глаз, сделал ему шмазь и напоследок, когда Федор уже повернулся, чтобы уйти, дал ему поджопник.
Федор вышел.
Как-то ночью, проснувшись с сильного похмелья, Федор очень захотел пить. Не зажигая света, он вышел на кухню, нащупал на полке бутыль и начал пить. Сделав первый же глоток, он понял, что ошибся, и в бутылке не вода, как он предполагал, а керосин.
Однако Федор с такой силой овладел дзен-буддизмом, что нашел в себе мужество не исправлять ошибку и спокойно допил бутылку до конца.
Федор, когда бывал пьян, любил поиграть с котом. Однажды утром, проснувшись с сильного похмелья, он обнаружил, что вчера, играючи, засунул кота в бутылку, откуда извлечь последнего нет никакой возможности. Разбивать же бутылку, конечно, жалко.
Однако уроки дзен-буддизма не прошли даром – Федор, не задумываясь, нашел правильное решение и сдал на приемный пункт бутылку вместе с котом.
Федор, когда испытывал просветление, сильно радовался и кричал. Соседи часто упрекали его за эти крики, а однажды написали заявление в жилконтору. Из жилконторы пришла повестка с приглашением в нарсуд.
Федор осведомился у Максима, что делать с повесткой.
– Хоть задницу вытирай, – был ответ Максима.
Федор так и сделал.
При входе в дом Максима и Федора лежала деревянная калабаха. Федор, проходя мимо, всякий раз говорил:
– Во! калабаха!
Петр, ученик Максима, однажды вскричал:
– Да что ты каждый раз говоришь? Я давно знаю, что это калабаха!
Шедший рядом Максим поднес кулак к носу Петра и сказал:
– А это видал?
Пораженный Петр все понял и отчалил.
Петр заметил, что у Федора есть странная привычка: отстояв длинную очередь у пивного ларька, тот в последний момент не берет пиво, а отходит, правда с заметным усилием. Петр заинтересовался, зачем Федор это делает, если через пять минут он все равно возвращается и встает в очередь.
Федор твердо ответил:
– Чтобы творение осталось в вечности, не нужно доводить его до конца.
Петр хлопнул себя по лбу и удалился.
– Выпей из дуршлага тогда! – молвил Максим в ответ на хвастливые заявления Петра, что человеку, мол, все доступно и прочая.
Пораженный Петр выпил.
– Что остается делать человеку, которому на шею уже набросили петлю? – осведомился Максим.
– Сакура красива не только в цвету, – с присущим ему изяществом ляпнул Петр.
Василий вместо ответа взял коробок спичек и уронил на пол – но коробки не разбиваются от удара об пол, зато от громыхания проснулся Федор и спросонья забормотал: «А? Где я?.. Что?»
Его ответ Максим, как всегда, признал лучшим.
Вот случай крайне недостоверный, но не стоит брезговать и такими сведениями о Максиме и Федоре.
Один раз Максим спросил, в чем, по мнению Петра, заключается смысл дзена.
– Дзен, – сказал Петр, любивший сравнения изящные, но недалекие, – это умение разлить два полных стакана водки из одной четвертинки.
– Из пустой, – добавил Василий.
Максим перевел взгляд на Федора.
– И водку не выпить, – молвил Федор.
Максим удовлетворенно кивнул, сказав:
– И в стаканы не разливать.
Жил да был один Максим. Один раз он, как говорят, сказал даме, которая работала продавщицей в «Водке – крепкие напитки»:
А продавщица в ответ ничего не сказала, только бутылку «Зверобоя» из ящика достала и одной рукой ему подала.
Жил-был Максим. Вот как он однажды сказал даме, работавшей продавщицей в «Водке – крепкие напитки»:
А продавщица в ответ: бутылку обтерла и перед Максимом на прилавок поставила, но ничего не сказала – может, не поняла или плохо расслышала, не знаю.
Жил-был кавалер по имени Максим. Случилось однажды ему так сказать продавщице в винном отделе «Гастронома»:
Может, и ответила бы ему что-нибудь та дама, но не случилось этого, потому что другой кавалер, по имени Петр, оказавшийся тут, так поспешил молвить, наверняка на то основания имея:
И, так славя и воспевая эту даму, оба кавалера, однако, ту даму оставили, не дождавшись от нее ответа, и из магазина быстро пошли домой.
Жили три кавалера. Первый кавалер носил имя Максим. Второй кавалер носил имя Федор. Третий кавалер носил имя Петр. Один раз кавалер Петр вскочил из-за стола, за которым все трое сидели, обмотал шарф вокруг шеи и груди и быстро пошел в «Гастроном», чтобы увидеться, видно, с дамой, которая работала продавщицей в винном отделе. И, увидев, что «Гастроном» открыт и дама та за прилавком стоит, задышал сильно и так сказал (вот как умели сказать молодые люди в те времена!):
Дама ничего не ответила, видно не почувствовала, что Петр хотел объяснить про счастливую невозможность держать жизнь в кулаке.
Известный кавалер Федор шел по двору на встречу с дамой, пошатнулся, ступил в нечистоты и про то сложил:
Жили-поживали не так давно Максим и Петр. Случилось так, что оба эти кавалера стояли в очереди у пивного ларька, и один из них, а именно Петр, о жизни непутевой заскорбел, что ли, не знаю, или слишком не понравился ему тот двор, где ларек стоял, а только молвил он так:
А Максим ему в ответ:
Петр, услышав это, затопал ногами и заплакал от восторга, да и мало кто из стоявших в очереди смог удержаться от слез, некоторые даже упали и лежали в грязи, распевая песни, и только дама, продававшая пиво, ничего не сказала – от волнения, что ли, или, может, плохо расслышала.
Вот как однажды сказал один кавалер по имени Максим даме, которая продавала разливное пиво в ларьке:
Услышав это, все, кто был у ларька, заплакали, и так хороши были эти стихи, что других стихов в очереди уже не читали.
Затемнение.
Титры.
Затемнение.
Панорама Ленинграда. Петропавловская крепость в лучах заходящего солнца. Небо в тучах. При музыкальном сопровождении звучит отважная музыка.
Затемнение.
Титр: ПЕТРОГРАД. НАЧАЛО ВЕКА.
Затемнение.
Комната. Утро.
Посредине комнаты круглый матерый стол с полусдернутой скатертью. На столе и под столом стоят и лежат бутылки, стаканы, грязные тарелки, окурки.
Панорама комнаты. Сундук, шкаф, олеография «Бурлаков» Репина, оттоманка.
На оттоманке под ватниками и тряпьем спят два человека.
Титр: УТРО ЗАСТАЛО МАКСИМА И ФЕДОРА В ГОСТЯХ.
Камера наплывает на оттоманку. Федор, сбросив с себя ватник, встает, тревожно оглядывается. Подходит к столу, тычет в тарелки пальцами, отходит. Совершает несколько бесцельных кругов по комнате, часто останавливаясь и прислушиваясь к чему-то. По движению и выражению лица Федора заметно, что он очень хочет в туалет, но стесняется искать его в незнакомой квартире. Подходит к двери, осторожно приоткрывает. Через некоторое время так же осторожно закрывает. Подходит к оттоманке, садится рядом со спящим Максимом, закуривает. Камера долгое время сосредоточена на курящем Федоре и лежащем под тряпьем Максиме.
Дым стелется по комнате. За окном туман. (Своей унылостью кадр напоминает тот эпизод из фильма Карне «День начинается», когда в комнату героя через окно забрасывают гранату со слезоточивым газом.) Федор встает, подходит к столу, тычет пальцами в тарелку. Идет к окну, видна согбенная фигура Федора и часть комнаты.
Неожиданно крышка подпола, до сих пор незаметная, открывается, взметая пыль. Спина Федора вздрагивает, из его штанины вытекает струйка мочи и ползет по полу. Из подпола динамично выходят человек двадцать подпольщиков, у них сосредоточенные твердые лица.
Не обращая внимания на окаменевшего Федора, подпольщики быстро идут к двери. Они идут такой плотной, слитной массой, что кажется, будто от подпола к двери ползет большое животное, вроде тюленя. Некоторые подпольщики очень большого роста, а некоторые такие маленькие, что семенят под полою у остальных. После того как подпольщики выходят, Федор минуты три стоит неподвижно, затем бросается к окну, приподнимает кружевную занавеску, жадно смотрит.
Вид из окна: группа подпольщиков, сметая прохожих, удаляется по улице.
Федор бросается к оттоманке, толкает и трясет спящего Максима. Крупным планом: необычайно взволнованное лицо Федора, что-то кричащего.
Титр: МАКСИМ! МАКСИМ! ПРОСНИСЬ! ПРОСНИСЬ, РАДИ БОГА! Я ВИДЕЛ ПОДПОЛЬЩИКОВ! ОНИ БОРОЛИСЬ ЗА НАРОДНОЕ ДЕЛО!
Максим поворачивается. У него нехорошее, злое лицо. Чуть приподняв голову, он что-то говорит и снова ложится, натягивая ватник себе на затылок.
Титр: ДА ПОШЕЛ ТЫ В ЖОПУ СО СВОИМИ ПОДПОЛЬЩИКАМИ!
Затемнение.
Титр: КОНЕЦ ФИЛЬМА.
Поднимается тяжелый желто-зеленый занавес. На сцене комната Максима и Федора. На низко просевшей раскладушке спит Максим. У него нехорошее, недоброе лицо.
Над раскладушкой висят репродукции и фотографии, вырезанные из журналов «Пробуждение» и «Солнце России». Посреди сцены стол. На столе и под столом грязные тарелки, пустые и ополовиненные бутылки, окурки, несколько стаканов. За столом сидит крепко задумавшийся Федор. По сцене бегает кот.
Федор наливает себе стакан вина, залпом выпивает. Опускает голову на грудь. Не двигается. Видимо, засыпает. Вся сцена представляет собой тяжелое, пасмурное зрелище. Неприятна неинтеллигентность движений Федора, его манера тянуться к бутылке, роняя стоящую на пути посуду.
Все, от начала и дальше, до самого конца, начинает казаться ужасной мурой.
Между тем на сцене ровно ничего не происходит в течение 45 минут, после чего занавес опускается.
Занавес поднимается, а на сцене все то же. Проходит 45 минут.
Зрители начинают думать, что попали на авангардистский спектакль и до самого конца будут показывать спящих Максима и Федора; но тут неожиданно освещается второй план сцены, на котором происходят столь напряженные события, что публика, не успевшая покинуть театр, должна бы чувствовать себя вознагражденной.
Это надо видеть.
На втором плане сцены действует множество персонажей, в том числе и неизвестно как сюда попавших.
Это:
Дух Максима,
Дух Федора,
Дух Петра,
Дух Василия,
Духи японских друзей,
Духи различных изящных дам, в том числе:
Дух продавщицы в винном отделе и
Дух продавщицы в пивном ларьке
(а как вы думали? Что они – хуже?),
Духи соседей по квартире,
Духи подпольщиков,
Духи прохожих на улице,
Дух И. Константинова,
Дух Хокусая,
Дух Рансэцу,
Дух Д. Судзуки,
Дух А. Гауди,
Дух А. С. Пушкина,
а также множество других духов, вплоть до духов зрителей в театре.
Причудливую картину отношений всех этих духов трудно описать.
Некоторые духи видят всех или почти всех остальных духов, некоторые – только часть, некоторые – только себя, а есть духи, которые и в собственном существовании не уверены. Забавно, что иные из духов видят у себя, да и у остальных, пожалуй, только отдельные части тела, например кулак, которым и лупцуют по чему ни попадя. Столь же неприятны духи, которые вообще ничего не видят, – они бодро разгуливают по сцене, пребольно толкая остальных.
Несмотря на сумятицу и гвалт, видно, что в центре внимания многих духов находятся спящие Максим и Федор. Кто смотрит на них с презрением, кто – с негодованием, кто – с жалостью, кто – со смехом, кто – с пониманием, кто – с любопытством, ну и по-всякому. Дух Максима и Дух Федора смотрят с неопределенным выражением.
Второй план сцены начинает постепенно погружаться в темноту. Духи по одному исчезают, шум стихает. Последними исчезают духи Максима и Федора, в наступившей тишине слышны их последние малопонятные реплики:
Дух Максима. Он просыпается.
Дух Федора. Но нем…
(Второй план сцены в темноте. Федор поднимает голову. Желто-зеленый занавес опускается, однако, прежде чем он совсем скрыл сцену, видно, как Федор тянет руку к бутылке.)
Илья Давидович Кобот, с одной стороны, не любил соседей Максима и Федора, даже писал на них заявления, что Федор по ночам кричит, что водят собутыльников, писают в коридоре и на кухне, но, с другой стороны, говорят, обычно соседи и похуже этих… Федор такой горемычный, не нахамит, а Максим хоть и строгий, будто командир, да все спит больше.
Как-то вечером Кобот сидел у них в гостях, пил чай, – надо же иногда посмотреть, как люди живут. Да вот тоже выбрал, на кого смотреть… С самого начала лучше было уйти, с самого начала ругань у них пошла – то Максим Федора изругал, зачем вермуту купил, когда в магазине портвейн есть, потом опять изругал, зачем Федор с пивом балуется: у бутылки крышку открывает и снова пришпандоривает.
Еще в тот вечер Федор во все фразы вставлял какое-то мерзкое слово, которому его научил ученик Василий, – слово «пантеизм». Ну, например: «Что, нальем еще пантеизму?» – про вермут. Или: «Пантеишно я нынче пивка попил!» Кобот специально вышел, посмотрел в энциклопедическом словаре это слово – нету!
Вот так посидели, молчали в основном, и вдруг – дверь открывается – на пороге стоит милиционер.
Причем кто ему дверь открыл входную?
Илья Давидович очень, конечно, напугался, но все-таки ясно, что не за ним же милиционер пришел, за Федором, вернее всего. Максим и был злой, а тут аж черный весь стал – тоже на Федора подумал. «Ну, жопа, доорался по ночам!» Сам Федор как-то не сориентировался: «Это чего… чего он тута?»
Милиционер обвел всех мрачным взглядом, особо задержав его на Федоре, и спросил:
– Который тут Кобот?
Сердце у Ильи Давидовича больно застучало, а всего мучительнее было стеснение перед Максимом и Федором, которые, пьянь политурная, еще смотрят с сочувствием.
– Я… Кобот…
– Ну, здравствуй, Кобот, – после паузы сказал милиционер, снимая фуражку.
– Здрасте…
Илья встал и вытянул руки по швам. Максим взял со стола пару бутылок вермута и поставил на пол. Милиционер перевел испытующий взгляд с Кобота на Максима:
– А вы тоже здесь проживаете?
– Здеся, – спокойно ответил Федор, – пантеишно.
– Ну, здравствуйте и вы. Сосед я вам новый буду, Пужатый Алексей Степанович.
От внезапности этой сцены и проклятого бушующего сердца с Кобота лил пот, ноги дрожали. Он дугой пошел к двери, не замечая удивленного взгляда милиционера.
– Чего это он, больной, что ль? – спросил Пужатый.
– Жопа, – не сразу ответил ему Максим и выпил полстакана вермута.
Новый жилец быстро почувствовал себя в квартире по-свойски, точнее, в первый же день. Наутро, когда Кобот ставил чайник, в коридоре послышался задорный свист и на кухню в одной майке вышел Пужатый.
– Здорово! – громко сказал он.
– Доброе утро, – ответил Илья Давидович.
Эту фразу он заранее приготовил, чтобы сказать милиционеру, – знал, что очень растеряется после вчерашнего, не сразу сообразит, что сказать.
– Ты чего вчера отвалил-то? Испугался, что ли?
Кобот покраснел, не зная, как ответить.
– Чего ты все мнешься?
Илья молча мыкался с газом, но зажечь никак не получалось. Пужатый зажег газ на своей конфорке, поставил чайник и, сев на табурет, стал следить за Коботом.
– Ты где работаешь?
– В Механобре работаю… – подумав, ответил Илья.
– Как-как? Что такое?
– Так называется.
Последовала тягостная пауза. Кобот, с такой натугой включивший газ, выключил его и пошел к себе в комнату. Войдя, он, как и вчера, долго и быстро ходил туда и сюда, ни о чем не думая.
Вечером, возвращаясь с работы и уже подойдя к дому, Илья Давидович увидел в дверях Пужатого, безотчетно, неосознанно повернулся и, съежившись, прошел мимо дома.
– Эй, Кобот! – окликнул его Пужатый.
Кобот, пометавшись на месте, подошел.
– Ты чего это от меня шарахаешься?
– Да нет, я… мне надо было…
– Темнишь все. Я же видел, ты к дверям шел.
Было уже темно, и это придавало сцене зловещий оттенок.
– Ну шел, да вот в магазин решил сходить! – с надрывом сказал Кобот.
Пужатый молчал, лицо его было в тени, на пуговицах обмундирования светились колючие звезды. Илья немного помолчал за компанию и отошел за дом, где и промыкался с полчаса для отвода глаз.
Вечером перед сном Илья Давидович, чуть заглянув на кухню, отшатнулся и замер за дверью. Красный, распаренный Пужатый со стаканом в руке шептал Федору:
– Этот Кобот, я смотрю, тот еще корефан. Еще утром заметил: что за ядрен батон – морду воротит, боится чего-то. Сейчас вот в магазин за вермутом иду, гляжу – мать честная – Кобот! Увидел меня и шмыг в сторону, воротником прикрывается. Ну, думаю, видать, за тобой водится… Да еще спрашиваю: «Где работаешь-то?» А он мне говорит: «В хренобре!» Ну, думаю, гусь ты хорош!
– В Механобре! В Механобре я работаю! – забывшись, пролепетал Илья из-за дверей.
Это был сильный и неожиданный эффект. Даже Федор с испугом глянул на дверь, а Пужатый вскочил и, выбежав из кухни, наткнулся на вытаращившего глаза Илью Давидовича. Они некоторое время стояли молча, почти вплотную, блестя глазами и взволнованно дыша.
– Ага… – сказал Пужатый, поправляя майку.
Илья, шатаясь, побежал к себе в комнату.
– Идиоты, что за идиотизм, – бормотал он. – Фу! Как все… Фу! Идиотизм абсолютно.
Он подошел к зеркалу и напряженно глянул в него. Зеркало мудро, матово светилось вокруг искаженного отчаянием лица. Илья, не в силах чем-нибудь заняться, долго стоял у зеркала, то так, то сяк выворачивая голову и скаля зубы. Это бессмысленное занятие давало какой-то выход напряженности, невесть за что свалившейся.
Сухо и зловеще тикал будильник.
Дверь без стука отворилась, и в комнату вошел Пужатый, уже в форме, в сапогах. Не спрашивая разрешения, он сел за стол, вынул папиросу и, разминая ее, стал разглядывать скромную, но благообразную комнату.
Илья Давидович, как пойманный за руку вор, понурившись, стоял у зеркала.
– Кобот, что вы, собственно, скрываете? – медленно сказал Пужатый.
– Я, Степ… Александр Степанович, совершенно не могу понять, что… за что вы меня… вот так спрашиваете.
– Ах так, значит, я виноват, да? Я вас преследую? Это я, выходит, виноват? Ведь так у вас получается?
– Нет, но вы Федору там говорили… Ну там…
– Ну-ну. Я слушаю.
Илья Давидович молчал.
– Ну, я слушаю вас.
– Вы говорили, что я воротником прикрываюсь…
– Хватит ерунду пороть. Кстати, если уж вы хотите обсудить именно этот случай: я после нашей встречи был в магазине. Вы и сейчас будете утверждать, что направлялись именно туда?
Илья молчал.
– Вы, Кобот, видимо, обеспокоены моим вселением в квартиру, да? Да или нет?
В буфете тонко пискнули фужеры. Страшно тикали часы.
– Может, хватит в молчанку играть?!! – закричал Пужатый, с силой всаживая папиросу в стол.
Илья Давидович дернулся, как от электрического удара, и отбежал к окну. Пужатый, опрокинув стул, поднялся и вышел из комнаты.
Кобот, широко открыв глаза, смотрел в пространство. Очнувшись, он опрометью кинулся в коридор, надел пальто и выбежал на улицу.
На улице все казалось кошмаром: дул долгий ветер из всех переулков; прохожие, как солдаты, ходили от одной остановки автобуса к другой, фонари, машины… Спрятаться было негде.
Домой Илья решился вернуться поздним вечером.
Не раздеваясь, на цыпочках он прошел в свою комнату, разделся там и, совершив несколько кругов по комнате, высунул голову в коридор. На кухне ожесточенно стукались стаканы и гремел голос Пужатого:
– Да ведь враг он, враг! Вражина натуральный. Что ты будешь делать – вижу, что враг, а прищучить не могу… Но погоди – видишь ты Алексея Пужатого? Он у меня не уйдет! Не уйдет, сам себя выдаст!
На следующий день Илья Давидович смалодушничал, не пошел домой совсем. Впервые за долгое-долгое время он ночевал не дома. Попросился к приятелю, то есть к сослуживцу. Там было вроде и хорошо – поиграли в карты, поговорили о работе, а все равно тяжело на непривычном месте, да и неудобно.
Потом вместе поехали на работу; там как-то забываешься, очищаешься, все нерабочее время кажется коротким и малозначительным. После работы, для окончательной разрядки, Илья еще сходил в кино на «Версию полковника Зорина» и совсем спокойный направился домой. Сколько можно, в конце-то концов, пугаться этого идиота-милиционера? Нужно спокойно и насмешливо дать понять, какого дурака он валяет; еще лучше бы осадить его как следует, поставить на место… нет, ну его к черту, не стоит.
Кобот вошел в квартиру, разделся (даже почистил пальто щеткой), не таясь прошел к себе в комнату, где хладнокровно сел за стол с книгой «Заметки по истории современности».
Почти тотчас же в комнату вошел Пужатый и расположился напротив Ильи. Илья Давидович оторвал глаза от книги, холодно посмотрел на Пужатого и снова погрузился в чтение. Милиционер забарабанил пальцами по столу, едко глядя на читающего Кобота:
– Книжечку читаем?
Илья продолжал смотреть в книгу.
– А ну положить книгу! Смотреть на меня! – как никогда страшно, закричал Пужатый, с силой хлопнув раскрытой ладонью по столу.
Все затрещало, книга упала на пол.
Коботу уже некуда было смотреть, и он со страданием взглянул на Пужатого. Тот сидел весь красный и тяжело дышал.
– Алексей Степанович, я думаю, пора наконец… – начал Илья.
– Кобот, что вы делали сегодня ночью? – перебил его Пужатый.
– Я… что? Спал, ночевал…
– Где? Адрес?
– Да что, при чем тут… на работе, то есть у сослуживца…
– Интересная у вас работа, я замечаю… Адрес я спрашиваю!
Илья Давидович понял, что лучше не выламываться, а спокойно отвечать на вопросы, чтобы Пужатый перебесился, понял, что не прав, и отстал. Однако адрес сослуживца действительно невозможно было вспомнить теперь, в таком лихорадочном состоянии.
– Не помню точно сейчас. Я так могу показать, а завтра спросить могу.
– Значит, где были ночью, не помним? Или, может быть, не хотим вспоминать?
Жилы на шее у Пужатого вздулись и мерцали. Он встал, окинул комнату внимательным взглядом и, хлопнув дверью, вышел.
Илья застонал, вскочил, стал метаться. Подбежав к двери, однако не совсем, чтобы не было вида, что он подслушивает, замер. Через некоторое время раздался звонок – пришел Василий, ученик Федора, принес вермуту, плясал, напевая что-то восточное. Федор внушительно выговаривал, что портвейн пантеишнее вермута. Неожиданно раздался властный голос Пужатого:
– Не шуметь! Передвигаться по квартире осторожнее! В квартире – Кобот!
Поздно вечером, когда все уже утихли, Илья на цыпочках пошел по коридору в туалет, с опаской прислушиваясь на каждом шагу. Нащупав дверь, он медленно, чтобы не скрипела, открыл ее, вошел и стал тихо-тихо закрывать.
Вырвался грохот, в коридоре вспыхнул свет. Пужатый схватился за почти уже закрытую дверь и рванул на себя с пронзительным криком:
– Стой, гад! Теперь не уйдешь!!!
Илья до крови вцепился в ручку, однако дверь неотвратимо распахивалась. Кобот затравленно вскрикнул и закрыл голову руками.
Пужатый с полминуты постоял в дверях, грозный, как памятник, и, ничего не сказав, быстро пошел в свою комнату, оставив после себя тревожный запах винного перегара.
Часа через три, когда Кобот стал задремывать на диване, куда он прилег не раздеваясь, в коридоре послышался резкий, неприглушенный стук сапог. Прямо в ушах заскрипело страшное шуршание, и потом голос из громкоговорителя:
– Внимание, Кобот! Вы окружены! Всякое сопротивление бесполезно! Выходите и сдавайтесь!
Илья до боли вытаращил глаза, вцепился зубами в руку и укусил ее.
– Повторяю, Кобот, всякое сопротивление бесполезно! Выходите и сдавайтесь!
Снова напряженное, выжидающее шуршание. Хлопнула дверь, и потом голос Максима:
– А вот ты поори у меня, говно! Хватит, один засранец по ночам орет, еще второй нашелся!
– Всем оставаться в помещениях! – ответил Пужатый в громкоговоритель.
– Я тебе, жопа, покажу помещение!
В коридоре еще некоторое время ходили, зажигали и тушили свет – Кобот был почти в беспамятстве. Он рванул на груди рубаху и откинулся на спину, хрипло дыша.
Под утро Илья Давидович забылся тяжелым, неспокойным сном. Часто просыпаясь, он тут же забывал кошмарные сновидения, так как действительность казалась еще хуже, гаже и непонятнее. От малейшего шороха он просыпался и, вытягивая шею, сонно таращился во все стороны.
Когда в комнате стало светать, когда невнятные клубы мебели стали уже оформляться, хоть и непонятно во что, дверь резко распахнулась и из проема послышался голос Пужатого:
– Ни с места! При малейшем движении стреляю! Руки вверх!
Черная фигура вынырнула из темноты и метнулась к выключателю.
Кобот пружиной распрямился, одним движением снял предохранитель и нажал на курок.
Бахнул выстрел, и черная фигура шлепнулась на пол.
Забегали в коридоре. Максим включил свет. Перевернули на спину Пужатого. Прямо напротив сердца на синей форме расплывалось страшное пятно крови. Кобот забился в угол дивана, поминутно разглядывая руки и шаря под собою.
Все, как обалделые, смотрели на грузный, нелепый труп.
Непостижимая гибель Пужатого поразила всех обитателей квартиры. Кобот целыми днями приставал к Максиму и Федору – верят ли они, что это не он убил Пужатого. Хотелось верить, хотя вроде больше некому. Но не мог же убить Кобот, сроду не державший в руках никакого оружия, да и вообще…
Илью не забрали; почему – неизвестно, не забрали, и все. Замяли. Петр, ученик Максима, и совсем, кажется, решил, что его разыгрывают, – называл Илью Давидовича «Наш Ринальдо Ринальдини» и сочинил про него стишок:
Кобот бренчит кандалами. Ведут по этапу его. Он утром, не мывшись, в пижаме Соседа убил своего… Про вольную жизнь вспоминая, Идет он, судьбину кляня, Идет он в слезах и хромает, Идет, кандалами звеня.
Недолго Петр веселился – прослушав стишок, Максим всадил ему затрещину и сказал:
– И ты доиграться хочешь, жопа?
Комната Петра, ученика Максима. Большой стол, шкаф, наполненный книгами, – ничего книги, но отвратительно затрепаны, а многие с библиотечными штампами. Полуразобранный магнитофон. Всякие вещи. Под кроватью вместо одной из ножек лежит стопа журналов и книг, а ножка валяется тут же, рядом. В комнате относительно чисто, на столе стоят три бутылки портвейна, хлеб – видно, что Петр ждет гостей.
Петр с книгой сидит за столом. Смотрит на часы, затем берет со стола бутылку, открывает, наливает полстакана, медленно пьет. Слышен звонок. Петр быстро допивает налитое, наливает еще столько же и тоже выпивает, очевидно для храбрости. Слышно, что в коридоре открывается входная дверь.
Петр
Убегает. Возвращается с гостями. Это Василий, ученик Федора; Алексей Житой, крепкий парень; Мотин, непризнанный художник; Вовик, весь слабый, только челюсти крепкие от частого стыдливого сжимания; Самойлов.
Житой. Смотри, он уже начал! Мужики, давай по штрафной!
Василий. Погоди, дай закусь какую-нибудь сделаем. Я не жрал с утра.
Житой. Ой, вот до чего я это не люблю, когда начинают туда-сюда… Вовик, колбаса у тебя есть?
Вовик достает из сумки с надписью «Демис Руссос» колбасу и две бутылки вермута, разумеется не итальянского.
Петр. А какого ты ляда вермут покупаешь, когда в магазине портвейн есть?
Вовик. Не хватило на два портвейна.
Петр. Я этой травиловкой себе желудок испортил.
Петр раскладывает колбасу, хлеб, приносит с кухни вареную картошку. Василий достает из шкафа стопари. Все садятся, один Самойлов стоит, засунув руки в карманы, и с ироническим видом смотрит на центр стола. Житой разливает портвейн. Все со словами «ну ладно», «ну давай» выпивают и закусывают; Самойлов вертит в руках стопарь, насмешливо разглядывая его.
Василий. Садись, чего ты стоишь, как Медный всадник.
Самойлов садится, снисходительно улыбаясь.
Житой. Давайте сразу еще по одной, чтоб почувствовать.
Разливает. Почти все выпивают. Василий пьет залпом, как это обычно делает Федор, Петр же, напротив, отопьет, поставит и снова отопьет, как Максим.
Василий
Мотин. Да ну на фиг… Я после работы этой вообще ничего делать не могу. А удивляются, что мы пьем… Мало еще пьем!
Житой. Верно!
Василий. То, что мы пьем, есть выражение философского бешенства.
Самойлов. Потому и пьем, что, пока пьяные, похмелье не так мучает.
Мотин. Я после этой работы вымотан совершенно, куда там еще картины писать – уже год не могу. Возьму кисть в руку, а краски выдавливать неохота, такая тоска берет – что я за час, измотанный, нарисую?
Вовик. А в воскресенье?
Мотин
Петр. Каждый живет так, как того за…
Мотин
Житой. А вот эти ваши, как их… Максим с Федором – вроде не работают, а, Петр?
Петр. Не работают.
Мотин
Петр. Да вот так… как-то.
Вовик. Давно?
Петр. Не знаю даже… Василий, ты не знаешь?
Василий мотает головой.
Самойлов. А чем они занимаются?
Мотин. Да ничем! Пьют! Какого лешего вы с ними возитесь – не понимаю. Алкаши натуральные.
Житой. Это все ладно, а вот давайте выпьем!
Мотин. Это что за колбаса?
Вовик. «Докторская».
Василий. Нет, с Максимом и Федором не так просто…
Мотин
Житой. Слушайте, а что там, я слышал, убили кого-то?
В это время Самойлов включает магнитофон. Слышен плохо записанный «Караван» Эллингтона.
Мотин. Выруби!
Самойлов. А может, поставим чего-нибудь? Петр, у тебя Битлы есть?
Петр. Нет, сейчас нет. Пусть это будет, убавь звук.
Самойлов. А это что?
Житой
Петр. Эллингтон.
Житой. Ну, я вермут открываю. Вы как?
Василий. Давай.
Самойлов. Нет, не надо Эллингтона.
Василий. Оставь Эллингтона, говорю!
Житой разливает.
Вовик. Так кого убили-то?
Петр
Житой. Кто?
Петр. Неизвестно.
Житой. Как? Не нашли? Его где убили?
Петр
Житой. Во дали! А кто там еще живет в квартире?
Петр. Да один там… Кобот.
Житой. Может, он и убил? Где там этого милиционера убили? Чем?
Петр. Застрелили… В комнате этого самого Кобота.
Житой. А Кобота забрали?
Петр. Нет.
Житой. Тут надо выпить.
Василий. Да нет, так просто не рассказать. Мы с Петром этого милиционера и не знали, я видел пару раз на кухне. Ну ясно, что это такой человек, считающий себя вправе судить другого. Такие как раз приманка для дьявола – не он убьет, так его убьют. Просто рано или поздно нужно быть заранее готовым… как стихийное бедствие. То есть не в том дело, что он просто подвернулся…
Самойлов. Да кто убил-то?
Василий. В том-то и дело, что вроде Кобот, а вроде и нет. Просто Кобот на какое-то время полностью подчинился от страха силам зла, стал их совершенным проводником.
Житой. Не понял.
Василий. Ну, так было, что милиционер в чем-то подозревал Кобота – допытывал, допытывал…
Житой. И Кобот его, значит…
Василий. Нет. Как бы это объяснить… ну вот знаешь, если человеку каждый день говорить, что он свинья, то он действительно станет свиньей. Просто сам в это поверит. Есть такой догмат в ламаизме, что мир – не реальность, а совокупность представлений о мире, то есть если все люди закроют глаза и представят себе небо не голубым, а, например, красным – оно действительно станет красным.
Самойлов иронически все оглядывает, подняв одну бровь выше другой. Житой мается.
Мотин. Слушайте, а может быть, хватит, а?
Василий. Сейчас. Так вот, Пужатый был до того уверен, что Кобот – преступник, так его замотал, что Кобот совсем запутался и поверил.
Житой. И кокнул?
Василий. Да нет же! Не совсем… Просто Пужатый выдумал, создал беса, который его же и убил.
Самойлов.
Василий с тоской дергает плечами. Пьет.
Вовик. А это тоже Эллингтон?
Петр кивает.
Василий. Кобот не убивал! Он, может, вообще спал в это время; но каждая злая мысль – это бес, который…
Петр
Василий. Ну?
Петр. А Максим мне сказал – я точно запомнил – «И ты доиграться хочешь?»
Житой. А пока выпьем!
Петр. Понимаешь, что он этим хотел сказать? Что такой человек, как Кобот, именно простой, без всякого отличия человек, мещанин – к такому-то как раз лучше не подступать, с таким шутки плохи, у такого неведомые ресурсы. Именно такие, незаметные, и определяют твою судьбу – не ты ли, Мотин, жаловался?
Мотин. Слушай, хватит…
Петр. Максим так и сказал – мол, оставь его, доиграешься.
Самойлов. Я не понимаю, что это ты так ссылаешься на этого Максима, будто на учителя?
Мотин. Как дети малые – что Петр, что Василий! Носятся как с писаной торбой с этими алкашами, носятся…
Петр. Но они действительно нам что-то… кое-чему научили…
Самойлов. Чему?
Петр. Так конкретно трудно сказать. Ну, ты читал о дзене?
Мотин. Знаю. Я же тебе «Введение в дзен-буддизм» давал!
Петр. А ты не находишь, что Максим и Федор часто себя ведут как бы…
Мотин. По дзену?
Все, даже не слыхавшие о дзен-буддизме, смеются. Василий улыбается.
Петр. А что?
Житой. А то, что пора нам выпить!
Мотин
Петр. Да. Нет, не делай громче, погоди. Я такой случай расскажу. У дома, где Максим с Федором живут, лежит пень такой круглый, и Федор, проходя мимо, каждый раз говорил: «Во! Калабаха!» Я однажды ему: «Что ты всякий раз это говоришь? Я давно знаю, что это калабаха». И тогда Максим – он с нами шел – показывает мне кулак и говорит: «А это видал?»
Все смеются.
Мотин. Все?
Петр. Да, все.
Всеобщий смех.
Мотин
Петр. А чего ржать?
Смех, было утихший, усиливается.
Эх!..
Житой. Ну, я так скажу: год не пей, а тут сам Бог велел! (
Петр. Так что, по-вашему, хотел сказать Максим этой фразой? Перестаньте ржать, дослушайте! Он хотел сказать, что, хотя я много раз, к примеру, видел кулак Максима, он может явиться совсем в другом качестве, да каждый раз и является. Так и каждый предмет в мире, каждое явление, сколь бы ни было оно привычно, должно приковывать наше внимание неослабно; ведь все может измениться, все меняется – а мы в плену догматизма. Это внимание ко всему и выражал Федор, так навязчиво, на первый взгляд, обращающий внимание на калабаху. Он вновь и вновь постигал ее.
Пауза.
Самойлов. Это, что называется, высосано из пальца.
Вовик. Нет, это все, конечно, интересно, но вряд ли Максим это имел в виду, когда показывал кулак.
Василий. Каждому свое. То есть каждый понимает, как ему дано.
Мотин
Петр. Да, но не в этом дело. Что значит – не имел в виду? Максим и Федор, конечно, все делают интуитивно…
Мотин. Прошу, хватит!
Вовик. Нет, дай досказать-то!
Петр…но они тоже все-таки понимают, что делают. Вот другой случай. Я заметил однажды, что Федор, отстояв очередь у ларька, пиво не берет, а отходит.
Житой
Петр. Вот и я спросил: зачем? Тем более что потом Федор снова встает в очередь. И тогда Федор мне ответил: «Чтобы творение осталось в вечности, не нужно доводить его до конца».
Ухмылки.
Самойлов. Ну, это вообще идиотизм.
Житой. Я что-то не врубился. Давайте выпьем!
Петр. Ну, эту фразу – «чтобы творение осталось в вечности, не нужно доводить его до конца» – я ему сам когда-то говорил. Известный принцип, восточный. В Китае, например, когда строили даже императорский дворец, один угол оставляли недостроенным. Так и здесь. Федор, прямо говоря, человек не очень умный, не слишком большой – где ему исполнить этот принцип? Только так, на таком уровне. Он дает понять, что и в мелочах необходимы высокие принципы. Это самое трудное… Конечно, здесь оно выглядит юмористически, но этим тем более очевидно. Можно сказать, что он совсем неправильно этот принцип применил, – одно дело не довести творение до конца, прервать где-то вблизи совершенства, а другое дело – вообще его не начать, остановиться на подготовительном этапе – стоянии в очереди. Этим он просто иронизирует надо мной, говорит, что не за всякий принцип и не всегда следует хвататься. А еще это было сделано затем, чтобы посмотреть, как на это будут реагировать такие ослы, как вы, которые только ржать и умеют!
Самойлов. Ну брось, брось, чего ты разозлился.
Мотин. А какого хрена выколпачиваться-то весь вечер? Может, хватит?
Вовик. Да что вы… Ладно…
Житой. Ребята, бросьте! Вовик, ты допьешь когда-нибудь?!
Василий. Вовик, тебе уже хватит, по-моему.
Мотин. Эй, Самойлов! Пленка кончилась давно! Ставь на другую сторону.
Самойлов. А что там?
Петр. Эллингтон.
Самойлов. А другое что-нибудь есть?
Василий. Да ставь Эллингтона, фиг с ним!
Мотин. Пошел ты в задницу со своей работой.
Вовик. Нет, а интересно, этот Федор…
Житой. Петр! Ты куда стопку дел? А, дай-ка, вон она у магнитофона.
Самойлов ставит пленку на другую сторону и увеличивает громкость. Все вынуждены говорить повышенными голосами.
Петр
Мотин
Петр…и ничуть не более необыкновенные, чем мы. Но, как ни странно, они выбрались из этого мира невыносимой обыденщины… как бы с черного хода. И вот…
Василий. Петр, ты заткнись, пока не поздно.
Самойлов. Вовик, передай там колбасу, если осталась.
Житой. Ну и колбаса сегодня. Я прямо не знаю, что такое. Ел бы да ел!
Василий. Сам ты, Петр, хоть и лотофаг, помешался на идее разумного понимания. Хреновый дзен-буддизм получается, если его так размусолить можно.
Петр. А ты попробуй объясни про Максима!
Василий. Ты, видно, просто пьян. А Максим и Федор – неизвестные герои, необъяснимые.
Житой. Мать честная! Да мы же еще портвейн не допили!!! Василий, у тебя еще бутылка оставалась!
Василий. Точно! Возьми там, в полиэтиленовом мешке.
Самойлов. Петр, куда бы Вовика девать?
Петр. Вон у меня под кроватью спальный мешок. Положи его у окна.
Мотин. Еще бы тут не отрубиться, когда весь вечер тебе мозги дрочат про этих Максима и Федора. Я удивляюсь, как это мы все не отрубились. Если бы хоть путем рассказать мог, а то танки какие-то, коаны. А что такое «Моногатари»?
Житой. Эх, ребята! Давайте выпьем наконец спокойно!
Самойлов. Во, тихо! Это Маккартни?
Петр. Да, вроде.
Самойлов. Тихо! Давай послушаем.
Прослушивают пленку до конца, притопывая ногами. Самойлов подпевает.
Мотин. Давай еще чего-нибудь… Таня Иванова у тебя есть?
Петр. Нет.
Житой. Эх, жаль! Вот под нее пить, я вам скажу…
Василий. Под нее только водку.
Петр. Так, сейчас сколько? Эх, зараза, десятый час! Ладно. Все равно портвейн кончился – надо сложиться и в ресторан!
Все, кроме спящего Вовика и Самойлова, выгребают последние деньги. Житой бежит в ресторан. Мотин ставит на магнитофон новую пленку, наобум.
Мотин. Это что такое?
Петр. Эллингтон.
Мотин. Ты что его, маринуешь, что ли?
Пауза. Некоторое время в ожидании Житого приходится слушать Эллингтона. У всех добрый, расслабленный вид.
Василий
Мотин. Да так… Времени нет…
Василий. А у кого оно есть? Все равно ждать нечего. Тысячи от Блока не будет.
Мотин
Василий. А… Сколько ему сейчас?
Мотин. Года два.
Василий. Года два! Ты что, не знаешь точно?
Мотин. Два года! Ничего я не жду!
Василий. Невозможно, чтобы атеист ничего не ждал. Все мы ждем, когда кончится это проклятое настоящее и начнется новое. Были в школе – ждали, когда кончим. В институте тоже ждали, мечтали, как бы поскорее отучиться. Теперь ждем, когда сын вырастет, а и того пуще – когда на пенсию выйдем. И самые счастливые – все торопят будущее. Не ужасно ли? Скорее, скорее пережить это, а потом другое, а потом – потом ведь смерть, по-вашему? Будто пловец изо всех сил плывет, плывет как можно быстрее, не обращая ни на что внимания, плывет к цели. А плывет он – что сам прекрасно знает – к водовороту. И этому пловцу предлагается быть оптимистом.
Петр. Но спасительное недумание о смерти.
Василий. От чего спасительное? Еще спасительнее тогда сумасшествие. Чего мы опять из пустого в порожнее переливать будем! Слышал я – «жизнь – самоцель», «лучше и умнее жизни ничего не придумаешь»! Чего же вы все ждете?
Петр. Чего это Житого долго нет?
Мотин. Господи! Как мне все надоело!
Пауза. Мотин задремывает.
Петр. Го Си писал: «в те дни, когда мой отец брался за кисть, он непременно садился у светлого окна за чистый стол, зажигал благовония, брал лучшую кисть и превосходную тушь, мыл руки, чистил тушечницу. Словно встречал большого гостя. Дух его был чист, мысли сосредоточены. Потом начинал работать».
Или художник Возрождения – он два дня постился, потом только, после долгой молитвы, прогнав всех из дома, подождав, когда пыль осядет, брался за кисть.
Вот Мотину хочется только так.
Между прочим, про Го Си мне рассказал Максим. Ну, знаешь, в какой обстановочке: в их засранной комнате, в руке никогда не мытый стакан с такой же травилкой, которую мы сейчас пьем. Для чего нужна была эта древняя чистота? Чтобы внешнее не отвлекало. А мы, может, достигли сосредоточенности? Что и внешне важно? У Ахматовой вспомнил что-то такое: «Когда б вы знали, из какой же грязи стихи растут, не ведая стыда…»
Василий, не выдержав, смеется.
Петр. Ты чего?
Василий. Достиг он!
Петр. А чего?
Василий. Ничего. Ты все верно говоришь, Петр, дай я тебя поцелую. Ты фаустовский человек, Петр. Фаустовский. Что-то про Фауста хотел… Да! Это Максим тебе рассказывал про Го Си?
Петр. Ну?
Василий. А откуда он знает? Откуда ему знать?
Петр. Знает, и все тут.
Пауза.
Самойлов. Петр, я полежу на кровати до Житого?
Петр. Давай.
Василий
Петр. Не ты ли уж?
Василий. Я? Да нет, не я. Максим убил.
Петр
Василий. Вот почему Кобота не забрали? Ведь очевидно, что надо забрать. Почему?
Петр. Ну, почему?
Василий. А ты что, не замечал за Максимом ничего странного? Я еще в самом начале заметил, когда Кобот только вселился. Помню, заходит он раз, про уборку что-то говорит, что давайте графики вывешивать, кто когда пол моет, а потом спрашивает Максима: «А вы где работаете?» – Максим, вижу, рассердился, говорит ему: «А ты где работаешь?» – «В Механобре». – «Ну так и сиди в своем Механобре!»
Петр. Ну и правильно ответил.
Василий. Все правильно, дзен дзеном, а я думаю – действительно, где это он так работает, что деньги есть каждый день пить?
Петр. Ой, да сколько можно про это? При чем здесь Кобот?
Василий. Кобот ни при чем, а вот откуда они с Федором могли в Японию поехать? Или вот такую вещь возьми: сколько лет Федору? Лет сорок от силы. Ну, положим, родился он до войны, да хоть в двадцатых годах. Так как же он мог быть связан с подпольщиками еще до революции?!!
Петр. Василий, ты что? Ты все так прямо, оказывается, и понимаешь?
Василий. Ладно, положим – это ладно… но в Японии они точно были. Ну не перебивай меня, мне самому разобраться надо.
Короче, я вскоре… ну не вскоре, а сейчас вот… догадался, что с Максимом в явной форме произошло то, что со многими из нас происходит незаметно. Максим уступил свою душу дьяволу. Не знаю когда и почему, скорее всего, быстро и необдуманно, как все важное в нашей жизни – бац! бац! – посмотрим, что получится. Что получится? Как вчера пил, так и сегодня пьет.
Петр. Да откуда, почему…
Василий. По кочану! Не перебивай, просил. А может, он вообще не понял, что получает, а что отдает? Проснулся наутро, дьявол ждет приказаний: «Что тебе, Максим, угодно?» – «Да вроде ничего не угодно. А нет, закурить хочу». – «На, пожалуйста, закури. Может, пивка?» – «А что, и пивка можешь достать? Ну сбегай». Вот так, может, за папиросу и кружку пива Максим отдал душу. Впрочем, бывает, что и очень умные люди отдают ее: ради красного словца.
Ну конечно, дьявола так не устраивает, получается, что и сделки никакой не было. Ведь зло и потеря души – когда дьявол может действовать через человека. Понятно? Сам факт договора ерунда, главное – дела, свершенные человеком вследствие этого договора, понял? Дьявол готов и без договора помогать, лишь бы помогать – человек и так потерял душу.
Петр. Зло есть наказание самого себя.
Мотин
Василий. А? Да. Так вот, задача дьявола – дать Максиму понятие о пути зла.
Петр. Это все хорошо, но откуда, почему?
Житой
Петр и Василий с криками приветствия вскакивают. Самойлов с теплой улыбкой поднимается с кровати.
Самойлов
Петр. Ты одну купил?
Житой. Одну и еще одну вермута!
Петр, Василий и Житой берутся за руки и пляшут, возбужденно вскрикивая и мыча. По магнитофону в это время звучит фортепьянная вещь Эллингтона «Через стекло».
Эй, Мотин, хватит кемарить, вставай!
Мотин
Житой
Все, кроме Мотина, выпивают со словами «хорошо пошла», «нормально», «воды дай».
Самойлов. Петр, а почему у тебя баб нет?
Петр. Где нет?
Самойлов. Ну вот пьем сейчас и раньше, а все баб ни одной нет.
Петр
Житой. Зря. С бабами веселее. А, хрен с ними, нам больше достанется.
Самойлов. А гитара есть?
Петр. Нет! Нету!
Самойлов. Жаль… А у соседей есть?
Петр. Нет.
Житой. Ну, ребята, нормально выпили сегодня. Еще бы по фуфырю – и не стыдно людям в глаза будет взглянуть.
Самойлов. Сходим за гитарой?
Житой. Куда?
Самойлов. У меня парнишка знакомый рядом, может, у него есть.
Житой. Ты чего? Мы пойдем, а они тут все допьют?
Василий. Зачем тебе гитара?
Самойлов. Лешка, давай сбегаем, тут рядом.
Житой. А! Хрен с тобой! Давай-ка на дорожку!
Петр. Хорошо Самойлов ведет себя сегодня, без выпендрона.
Василий. Да, это надо зарубку сделать.
Петр. Слушай, а чего ты там плел насчет Максима? Что он душу дьяволу продал? Притчу какую-нибудь хотел рассказать или так, спьяну?
Василий. Почему спьяну? А, так вот, я остановился, что задача дьявола – дать Максиму понятие о зле. Это и нетрудно – мир во зле лежит, а у Максима еще и дьявол в помощниках.
Петр. Он у всех в помощниках.
Василий. Ну вот дьявол Максима и подначивает – чего не пользуешься? Давай развивайся; хочешь, знание книг всех в тебя вложу, хочешь, поедем путешествовать – по опыту все узнаешь. Ведь бесу для начала нужно, чтобы Максим поумнел, чтобы было чем искушать; а во-вторых, как митрополит Антоний говорит: зверям закона не дано, да Он с них и не спрашивает. А вот со знающих, вот с них по знанию и спросится. Незнание закона освобождает от ответственности.
Петр. Ну не думаю. Колесо санс…
Василий. Прошу, не перебивай. Сыт я твоим колесом сансары. Конечно, не совсем так. Но где ж ты увидишь, чтобы человек за кружку пива от Бога ушел? А Максиму, собственно, ничего не надо – не подкопаться, – ни сокровищ, ни власти, ни суккубов там обольстительных. Чист, как киник, и знает, что ничего не знает, а то, что пьет, – чего там… Что ж, говорит, можно и путешествовать. Отправились Максим с бесом в путешествие. Поехали аж на другой конец света, видели там… видели там индейцев настоящих: круглый год в туристских палатках живут и не работают. Были в Майнце, где Майн впадает в Рейн, видели пожар и как человек из окна на простыню прыгал. Были в Голштинии, были в Паннонии, ничего особенного не видели. Были в Ирландии, видели мужика с бородой и грудями до пупа. В Амстердаме видели магазин, где бутылочного пива одного восемьдесят сортов, не считая баночного. Были в Саваттхи и Джеттаване, видели, как электростанция разрушилась. Были в Марокко, там почти все арапы, а есть и в простыню завернутые. Были на Сандвичевых островах, видели такую рыбу зеленую, что как посмотришь, так и блеванешь. Были в Орехово-Зуеве, там у ларька длинная очередь. Один мужик, чтобы очередь не пропустить, прямо в очереди мочился несколько раз. Из всего путешествия этот мужик Максиму больше всего понравился, решили взять его с собой. Это Федор.
Петр. А! А я думал, ты кончишь тем, что Федор – это Мефистофель и есть.
Василий. Были потом в Приене ионическом, видели памятник Бианту с надписью: «В славных полях Приенской земли рожденный, почиет здесь, под этой плитой, светоч ионян – Биант». Надпись была, правда, на древнегреческом, и Максим не смог ее прочитать. Тут он впервые пожалел, что не умный. Были в Фивах, видели мудрого мужа, который на вопрос, чему научила его философия, отвечал: «Жевать бобы и не знавать забот». Максим не понял, ну и снова захотел стать умным. И говорит дьяволу: «хочу стать умным». А дьяволу того и надо. Раз – и стал Максим умным, как… два Платона. Долго сидел Максим такой умный и ничего не говорил. Открывал было рот, чтобы сказать что-то, но снова его закрывал.
Петр разливает с нетерпением.
Василий. И был его ум так велик, что сам мог понять свою ущербность. Ведь один ум – что с него? Разве философом сделаться, или математиком, или вождем народным. Ну и что?
Петр. Как ну и что?
Василий. Ты же сам говорил – помешались на самоочевидности разума?
Петр
Василий. Вот расскажу тебе такой случай. Был я на конференции по Достоевскому – хорошо, здорово, все докладчики – ученики Лотмана да Бахтина. Кончилась конференция, начались обсуждения… Выходит старичок какой-то, аж трясется от волнения. Он вовсе не готовился выступать, он вообще говорить не умеет «как по писаному»; просто очень любит Достоевского. Этот старичок рад и взволнован, что услышал столько мудрых речей, ну и хочет поблагодарить, как умеет, этих мудрецов, да все нескладно говорит, волнуется очень. И вот эти мудрые люди, наизусть Достоевского знающие (ты учти – именно Достоевского!), начинают над ним ржать! Куда, мол, со свиным рылом в калашный ряд! А? Вот тебе их ум. Что бы тут сказал Федор Михайлович?
Петр разливает.
Эти докладчики очень умные, прямо страх какие умные! Да не ущербен ли ум один?
Ну ладно, вот и Максим почувствовал это. Слушай, ты мне вермута в водку налил! А что Максиму делать? Что еще попросить? Пискнул было в отчаянии, что чего там мелочиться, раз путь Бога теперь недоступен – делай меня антихристом. Бес ему: нечего, нечего, много таких желающих, – а сам-то рад, думает – дело в шляпе. Тут Максим очнулся, головой встряхнул, опомнился, да не совсем. Ну тогда, говорит, хочу благодати Божьей. Бес на него только шары выкатил. Опомнился Максим, засовестился, улыбнулся горько. Как ему с бесом бороться? Бог-то простит…
Житой
Житой разливает. Самойлов с мудрым видом настраивает гитару.
Петр. Ты нам-то налей.
Житой. Да налью, не ссы!
Василий. Пусть спит, у него действительно работа хреновая.
Петр
Василий
Житой. Кого победил?
Василий. Да нет, я так…
Петр
Василий. Ни при чем, успокойся.
Петр. А помнишь, как Максим: и ты доиграться хочешь? И с дьяволом со своим этим вечно… Такую байку меньше всего к Максиму можно отнести. Да ты уж пьян, вижу!
Житой. Нормально выпили!
Самойлов с сосредоточенным видом играет отрывки разных мелодий. Он играет очень быстро и чуть трясется.
Самойлов
Житой. А! Чего там! Давай!
Самойлов. Ну, начинайте что хотите, а я продолжу. Люблю песню.
Небольшая пауза.
Василий.
Самойлов
Житой.
Самойлов и Житой
Общий смех.
Петр
Все
Как-то вечером Василий со стаканом пива в руке говорил:
– В Пушкине, сколько раз приезжал, каждый раз в пивбаре раки бывали.
– Почем? – спросил Петр.
– По одиннадцать копеек штучка.
– Крупные?
– Да нет, мелкие, вообще-то… не в этом дело, ты когда-нибудь видел, чтобы в пивбаре раков давали?
– Видел, – из гонора ответил Петр.
– А где это – Пушкин? – спросил Федор, сворачивая ногтем пробку.
– Как где? Ты что, не был? Под Ленинградом, на электричке двадцать минут.
– Так чего, поехали? – осведомился Федор в сторону Максима, развалившегося в кресле, как Меншиков на картине Сурикова.
Максим безмолвствовал.
– Когда, сейчас, что ли? – спросил Петр.
– А когда?
– Надо уж с утра, в выходной; там в парк сходить можно.
– Поехали в выходной.
– Идите вы в жопу со своим Пушкином, – прервал разговор Максим, – пацаны, раков они не видели…
Он встал, уже стоя, допил пиво, подошел к раскладушке и, сняв ботинки, лег. Раздался звук, как если бы, скажем, два отряда гусар скрестили шпаги.
– А чего не съездить? – сказал Федор.
– Какого ляда туда тащиться… – после долгой паузы, когда никто уже и не ждал ответа, объяснил Максим.
Да, конечно, трудно и представить Максима и Федора вне дома или его окрестностей, хотя, поди ж ты, – были в Японии…
– А чего, поехали в субботу? – не унимался Федор.
– Вали хоть в жопу, темноед, – проговорил Максим.
– Почему темноед? – удивился Петр.
– Потому что ночью встанешь поссать, а он сидит на кухне в темноте голый и жрет чего-нибудь из кастрюли.
Все засмеялись, Федор особенно умиленно:
– С похмелья! С похмелья-то оно, конечно! А у Кобота всегда в кастрюле суп есть!
Налили по пиву.
– Петр, дай-ка бутылочку, – лежа головой к стене, крикнул Максим.
Петр подал бутылку пива; Максим, как больной, кряхтя повернулся и стал пить.
– Ладно, – сказал он, утирая пену с губ, – сегодня понедельник? В субботу поедем, только теперь уже точно.
– Ну а я про что говорил? Я же говорил! – развел руками Федор, многообещающе улыбаясь.
На следующий день ученики прямо с работы приехали к Максиму и Федору, чтобы все подробно обговорить, приготовиться, точно все наметить.
У Петра в эту субботу оказался рабочий день, но он договорился об отгуле, хотя ему и не полагалось. Пришлось выклянчивать, обещать всякое. Особенно трудно объяснить, зачем понадобился отгул. Не сказать же прямо – договорился в Пушкин поехать, – не пустят! В воскресенье, скажут, поезжай. У Василия все вроде было нормально, хотя сама работа ненадежная – в любой день могли отправить в командировку, правда всегда на один день.
Сидели часа три и почти не пили – считали, сколько денег надо да во сколько выехать, что брать с собой. Федор неожиданно для всех очень беспокоился, приговаривал: «Пальтишко взять не забыть, ватничек захватить», хотел, чтобы все было тщательно распланировано, суетился. Обычно он совершенно ни о чем не заботился – есть ли деньги, заплачено ли за квартиру; есть ли в доме еда – все ему до лампочки, в чем спал (а спал обычно одетый), в том и гулял везде. Тут же его будто подменили. Поездка в Пушкин казалась ему совершенно необыкновенным, чудесным делом, которое ни в коем случае нельзя пустить на самотек. Максим тоже вел себя необычно – никаких высказываний типа «да ну в жопу», ко всему внимателен, даже разрешил Федору взять ватник. Видно было, что они с Федором и до прихода учеников долго говорили.
В конце концов решили: вино и продукты купить на следующий день, в среду, чтобы уже не дергаться. Деньги на это достанет Петр – продаст в обеденный перерыв свои книги по искусству, деньги передаст тут же Максиму, который сам вызвался все купить. На том и разъехались.
Еще не скучно? С продажей книг не повезло – взяли только половину, денег явно мало. Вдобавок утром Петру позвонил Василий и сказал, что его таки посылают на буровые, в командировку – сегодня, на день, вернется в четверг вечером, в крайнем случае – в пятницу утром.
Максима новости прямо подкосили, хотя и ясно было, что страшного ничего нет: Василий в пятницу приедет, а деньги Петр завтра достанет.
– Да не в этом дело, – безнадежно махал рукой Максим, – Федор разволнуется, да и вообще… нервы трепать.
После перерыва опять позвонил Василий, сказал, что никуда он лучше не поедет, а упросит приятеля поехать. Вечером Петр, конечно, пошел к Максиму, успокоить.
Там оказалась довольно дерганая обстановка. Единственное, что могло радовать душу, – это ватник и пальто Федора, аккуратно сложенные в углу. Максим, сколько ни ходил по магазинам, портвейна не купил, с непривычки разозлился, купил пока две бутылки водки, одну из которых они с Федором для успокоения и уговорили. Корить их не стоило, – видно, что Максим сам больше всех мучается.
Петр предложил плюнуть и забыть, то есть не в смысле, что совсем не ехать в Пушкин, об этом никто не мог и помыслить, а в смысле плюнуть на неудачи сегодняшнего дня и завтра начать все по новой и наверняка: Петр понесет те книги, которые точно возьмут, Максим будет искать до упора, пока не найдет, – не так это трудно, сегодня случайно не повезло.
Твердо так решив, успокоились, на радостях распив вторую бутылку водки.
Опять с утра позвонил Василий и сказал обиженно, что приятеля, подлеца, не уговорить, и он немедленно выезжает, а в пятницу утром будет как штык. Ну, это в общем не страшно.
Хуже было со сдачей книг. «Букинист» в этот день оказался закрыт на переучет.
– Ядрена вошь! – кричал Максим. – Ты, обалдуй, целыми днями в этом магазине околачиваешься, неужели не запомнить, когда он работает?
Что ему объяснишь? Петр позвонил на работу, сказав, что срочно надо поменять паспорт, и поехал с Максимом в другой магазин.
Народу было – тьма. Максим томился в жарком помещении, надсадно вздыхал, ходил туда-сюда, поссорился в подворотне со спекулянтом. И все был чем-то недоволен.
«Я же свои книги, позарез мне нужные, продаю – а он все недоволен; вчера пропил все – а теперь он недоволен! Не угодил!» – думал Петр и, чтобы окончательно растравить душу, перебирал книги, принесенные для продажи.
Наконец продали, вышли на жаркую улицу.
– Что там Федор собирается с ватником делать? – спросил Петр.
– Хрен с ним, пусть с ватником таскается, лишь бы пальто оставил.
– Как же, оставит он, удавится скорее. Слушай, Максим, давай договоримся. Я сегодня вечером не приду…
– Это почему?
– Да потому что работа у меня, служба! Я уже на два часа с обеда опоздал, вечером отрабатывать надо!
– Не ори как припадочный!
– Ну… в общем, завтра, в пятницу, после работы сразу приезжаю, Василий тоже, а в субботу, значит, прямо утром…
– Ну смотри! – с угрозой сказал Максим, круто повернулся и, хромая, пошел прочь.
В пятницу утром Петру по междугородному телефону позвонил Василий и объяснил, что он тут мотается как говно в проруби, подгоняет всех, но никто ни хрена делать не хочет, короче, приедет он только в пятницу поздно вечером или в крайнем случае – ночью. Петр прямо при сослуживцах стал материться, настолько у него за день наросло тревоги и за Василия, и за Максима, неизвестно, купившего ли хоть что-нибудь.
Договорились на том, что Василий вечером выезжает кровь из носа, а если не успеет там доделать, пусть бросает все к чертовой бабушке, пусть хоть с работы выгоняют.
Василий пробовал было заикнуться о том, что в Пушкин можно поехать и в воскресенье, но Петр прямо завыл и пообещал теперь-то уж в любом случае набить Василию морду.
Василий, не слушая, орал, что Петр на его месте руки бы на себя наложил, что он тут на последнем дыхании все делает, чтобы вовремя вернуться в Ленинград, а говно всякое сидит себе там… Петр положил трубку.
Не успел на Петре и пот обсохнуть, раздался звонок. Позвонила жена Василия (да, ведь Василий женат – не странно ли?) Леночка, спросила, где Вася.
– Как где? На этих, буровых!
– А? Ну ладно. Извини, я тороплюсь, в общем, если ты увидишь его раньше меня, передай, чтобы он немедленно – понял? – немедленно ехал ко мне.
Короткие гудки.
Петр вскочил, побежал в кассу взаимопомощи и занял десятку, чтобы усмирить панику и хоть что-то сделать для общего дела, как дурак, купил три бутылки сухого (портвейна не было).
Вечером все было хорошо. Петр, Максим и Федор сидели за столом, распивая, как благородные, одну бутылку сухого вина.
Сумка с портвейном, двумя сухого и колбасой, тщательно застегнутая, стояла у двери.
Но, боже, что это было за утро! И конечно, дождливое. Петр каждую минуту порывался бежать во двор встречать Василия, но Максим силой сажал его на стул:
– Чтобы и ты потерялся?!
Федор, видно вообще не спавший ночью, сидел у окна будто в ожидании ареста – сгорбленный, вздрагивающий при каждом шорохе. Максим, скрестив руки на груди, вперился в циферблат часов, специально вчера одолженных у Кобота.
Часы люто, нечеловечески стучали.
Звонок все-таки раздался, но казалось – ему не искупить предшествующую муку.
Василий ворвался в квартиру, будто спасаясь от погони.
– Все! Поехали! – сразу закричал Максим.
Все забегали туда-сюда по комнате. Федор, как солдат по подъему, бросился надевать ватник.
– Стойте! Посидим перед дорогой, – опомнился Петр.
Все сели кто куда. Василий, блаженно улыбаясь, вытирал пот. Не подлец ли?
– Ну, пошли.
Чинно спустились по лестнице, прошли через двор, помахав руками очереди у пивного ларька (нужно ли говорить, что вся очередь со вторника знала о поездке в Пушкин?).
Как-то без нетерпения дождались автобуса. Автобус резко тронулся, все повалились друг на друга со счастливым смехом. Петр, однако, осторожно прижимал к груди сумку.
– Стой! – страшно закричали позади – кто-то, падая и плача, бежал вдалеке. Это Федор не успел сесть.
Нет, есть все-таки люди, умеющие не дрогнуть под ударами судьбы, как каменный мост во время ледохода.
Наверное, мой Максим все-таки такой, хоть и пытался драться с шофером автобуса так, что тот из злости не открыл дверь на следующей остановке, заодно попало и Василию, настаивавшему на диком предположении, что Федор догадается ехать следом и, стало быть, нужно ждать следующего автобуса.
Но кто бы смог так остановить первое же такси, не имея в этом деле никакого опыта? Только Максим. Так Геракл остановил у пропасти колесницу какой-то царевны.
А кто бы смог найти Федора, с искусностью подпольщика (проворонил Федор свое призвание!) захоронившегося, пропавшего в промежутке между автобусной остановкой и домом?
Нет, Максим – это супер. Часа через два они уже шагали под сводами Витебского вокзала. Плотной группой, держась за плечи и руки друг друга, поминутно оглядываясь и пересчитываясь, они вошли в электричку. Сразу обмякнув, как мешки с картофелем, опустились на скамейку. Говорить не хотелось.
Электричка застрекотала, тронулась, и Федор прижался лицом к стеклу, более чем по-детски водя глазами туда и обратно. Все улыбались и тоже смотрели в окно.
– Ну что же, может, сухонького по этому поводу? – спросил Петр.
– Давай, – чуть помедлив, сказал Максим. – Можно и сухонького, раз такие дела. Не думал я, что выйдет у нас. Повезло, здорово повезло.
– Что не выйдет? – осведомился Петр.
– В Пушкин поехать.
– Почему не выйдет? Странно, что еще такая канитель получилась.
– Орясина ты полупелагианская. Много ли у тебя чего выходило?
Достали бутылку сухого, вот только ножа ни у кого не нашлось. Настолько непривычно было пить сухое, что никто, даже Федор, не имел особого опыта открывания таких бутылок – с пробкой.
– Эй, приятель, у тебя штопора нет? – обратился Василий к человеку, сидящему невдалеке.
Тот мотнул головой.
– А ножа какого-нибудь?
Гражданин, чуть помедлив, достал узкий, похожий на шило нож.
Василий приладился и стал продавливать и терзать пробку, но никак не получалось.
– Мне выходить на следующей, – сказал гражданин.
– Не ссы, выйдешь, – беззлобно откликнулся Максим, насмешливо и мудро хлюпнув носом. Видно было, что он расслабился и пришел в себя.
Василий заторопился и стал тыкать ножом так, как толкут картошку на пюре. При очередном ударе он промахнулся и всадил нож себе в запястье. Струйка крови ударила в пыльный пол.
– В вену, – печально констатировал Василий.
Сидящие невдалеке граждане всполошились, стали глядеть с отвращением, некоторые пересели.
– Немедленно идите в травмпункт! – вскричал мужик, который дал нож. – Пойдемте, что вы сидите?
Действительно, электричка стояла на остановке. Стояла и стояла, пока не объявили:
– Товарищи, просим освободить вагоны. Электропоезд дальше не пойдет.
Когда они вылезли в Пушкине, кровь уже не покрывала платок новыми пятнами.
Небо было сплошь в тучах, накрапывал дождь.
– Да, не зря ты, Федор, ватник взял! – засмеялся Петр.
– А мы пойдем в парк? – оглядываясь, спросил Федор.
– Конечно, – ответил Максим.
Все улыбались.
Петр раскрыл глаза с таким ощущением, будто открывалась чуть зажившая рана.
– Пойдешь на работу? – повторил Максим.
– Нет, – ответил Петр и накинул пальто себе на голову.
Под пальто душно, уютно, пахнет махоркой, что-то кружится. В кулаке, кажется, сидят маленькие существа и проползают туда и обратно. Быстро-быстро ползут, а то и большой кто-то пролезет, со свинью. Странно, отчего так неуравновешенно, что во рту жжет и сохнет, а ногам, наоборот, очень холодно? Оттого, что голова главнее? Или короче? Или…
– Пиво будешь? – спросил Максим.
– Нет.
Человечки проползли в кулак по нескольку сразу. Нет, ни на какую работу. Или… А, это он про пиво, буду ли пиво, ну-ка!
Рывком сбросил пальто и сел.
– Я тебе налил, – сказал Максим, – давай, чтоб не маячило.
Утро дымное, но не в том смысле, что накурено, нет. Ранние косые лучи играют на бутылках, как в аквариуме, и все белое кажется перламутровым, дымным. Ну не прекрасно ли – бывает еще и утро. Перламутра перла муть. Не пива, а кофе надо побольше и ходить, удивляться.
Петр встал, поднял с пола ватник и, не зная, куда положить его, не в силах думать над этим вопросом, бросил.
Взял стакан, поклацал по нему зубами.
В каждый момент случалось очень многое, слишком неуместно отточены сделались чувства. Взявшись за ватник, Петр начал было гнуть бог знает как далекоидущую линию поведения – не выдержал, изнемог, бросил. И за пиво взялся так же – вложив все свои чаяния, со стоном глянул в глубокую муть, поднес к губам, приник поцелуем. Пиво казалось очень густым и даже как будто не жидким, сразу устал пить.
– Вон вода в банке, – сказал Максим.
Петр пошатался туда-сюда, выпил воду.
– Слышь, Максим, мне вроде в военкомат надо, свидетельство мобилизации приписное… предписательство…
– Вали, вали.
Петр тотчас же повернулся и вывалил на улицу.
Пройдя метров двести, он остановился и внимательно оглядел небо. Не вышла, видно, жизнь. Поломатая. Все насмарку. Псу под хвост. Петр засмеялся – непонятно, почему это с таким удовольствием, этак игриво, да откуда такая мысль сейчас?
Грустно и легко. Не выпить ли кофе? Нет, здесь только из бака пойло по двадцати двум копейкам. Надо пожрать, кстати. Или домой? Домой.
Как счастливы первые полчаса дома – сидишь, ешь один, читаешь какое-нибудь чтиво, хоть «Литературную газету». Ничего не случается, ничего не воспринимаешь. Плата за отсутствие получаса жизни – всего ерунда, не больше рубля – худо ли?
Петр накрыл грязную посуду тряпкой, что подвернулась под руку, лег на диван. Оглядел книги, покурил. Встал, послонялся. Включил магнитофон, и, хоть тотчас же выключил, нервный Эллингтон успел все испоганить.
Петр очнулся второй раз за утро, того и гляди снова человечки в кулак полезут. Нужно начинать день сначала. Или ложиться спать.
Нудное, суетливое беспокойство за судьбу дня! что-то надо ведь сделать, хоть кофе нажраться, хоть что.
Нужно остановить эту расслабленность и для начала спокойно, не торопясь, прочитать наконец «Плавание» Бодлера – ни разу в жизни, ей-богу, не нашлось для этого свободного времени. И если не сейчас, то никогда не найдется из-за этой же расслабленности.
С первых же строк Петр почувствовал, что это то, что эти строки он будет знать наизусть и они будут спасать его и в автобусных трясках, и под жуткими лампами дневного света на работе; однако, не дочитав и до половины, заложил спичкой и сунул в портфель – не то! Стихи прекрасные, но быстрее же, быстрее, некогда тратить время на стихи. Что же сделать?
Пыль медленно клубилась на фоне окна. Казалось, что смотришь в окно, на голубей, на заборы – как на волшебное долгожданное кино.
В Эрмитаж? В Эрмитаж…
Петр в оцепенении усмехнулся – давно ли был в Эрмитаже, давно ль слушал спор восторга со скукой перед любимым портретом? Портретом Иеремиаса Деккера. Скука говорила: «О! Как обрыдло! Одни переработанные отходы – сколько же их просеивать?»
Восторг говорил своей супруге: «Оставь меня хоть на час. Не навязывай свое проклятое новое, я все еще жив!»
Нет, Эрмитаж требует согласия с самим собой. А все остальное? Как нудно это предчувствие лучшей участи! Ну неужели для этой жизни родится человек, где хочется быть серьезным и торжественным, а никогда, ни в одну минуту не достичь этого, хоть дразнит, маячит где-то рядом!
Или это я один такой? Или я не могу никого полюбить?
Петр, как и давеча, именно вывалился на улицу, в ностальгическое и бесплодное забытье. Присев на скамейку, он сунул руку в карман и погрузил в крошево табака, скопившегося там. Казалось, что погружаешь руку в теплый песок, нет, в теплую морскую воду, когда еще чуть пьян от купания.
А песок? Мокрый песок, медленно застывающий в башни, страшные башни, как у Антонио Гауди. Далеко-далеко. И такое же уменьшающееся солнце.
Петр зачерпнул горстку табаку и взмахнул рукой. Веер коричневой пыли, как тогда из окна.
Голуби поднялись в воздух, но тут же опустились, думая, что им кинули что-то поесть. Кыш, голуби, кыш!
Хотя почему кыш? Какое слово – кыш… А! Кыш-кыш – так говорила… эта… когда он лез к ней целоваться.
Кстати, вот что надо сделать! Позвонить хотя бы, скажем, Лизавете и закатиться с ней в пивбар! Почему нет? Грустно и легко. Но, к сожалению, я не пью. Никогда.
Да и Лизавета, милая…
Верно сказал Василий: дьявол умеет сделать воспоминания о минутах, когда мы делаем зло, приятными. Грустными и легкими. Это верно, верно; лучше один буду маяться, чем… А что за зло такое? Что за грех? Ведь правильно говорил Вивекананда, что грех в том и состоит, чтобы думать о себе или о другом как о совершающем грех. Что бы на это сказал Василий, этот дуалист? Да нет, он прав… И тот прав, и этот. И остальные. Все попробовал? Хватит, хватит! Пусть лучше стошнит, чем превратиться в дегустатора!
Петр шел все быстрее и быстрее, тревожно поглядывая на афиши кинотеатров. Не дай бог туда понесет!
Правда, за полтора часа забвения от жизни – сорок копеек.
Дешево. Но похмелье сильнее от дешевого.
Как выгодно отличается кино от жизни! Там все быстро, хоть и неинтересно бывает и, главное, сопровождается музыкой.
Какая музыка, что? Куда это я иду? Не все ли равно, чем сопровождается? Музыкой, свободой, покоем. Хоть в тюрьме. «Не надобно мне миллиона, мне бы мысль разрешить», да как ее разрешить, если ее в руку-то не возьмешь, хоть и поймал – как скользкая пойманная рыба, – раз – и опять в реке.
– Эй, парень, постой! – окликнул Петра оборванный человек.
– Что?
– Ты не торопись. В военкомат идешь?
– Нет, – ответил пораженный Петр, которому действительно надо было в военкомат, хотя и не этого района.
– А, ну ладно. Я думал – в военкомат. Дай одиннадцать копеек, хоть маленькую возьму.
Петр отдал деньги и все быстрее пошел дальше, уже зная куда.
Близился вечер. Люди уже вышли с работы и стояли по очередям – кто в магазине, а кто прямо в уличной толчее.
Петр, сгорбившись, стоял у уличного ларька и наблюдал за быстрым и нечеловеческим движением селедок на прилавке, людей и машин. Всё, даже селедки, имело такой сосредоточенный вид, будто только что оторвалось от подлинного, настоящего дела ради короткой перебежки к другому настоящему делу.
Петру хотелось взять кого-нибудь из этих людей за лацканы пиджака и что есть силы крикнуть: «Весть! Весть дай!»
Вроде похожая фраза есть у Воннегута? Никогда не обходится без рефлексии; рельсы бездорожья.
Жизнь кажется просто невозможной, – поди ж ты – она продолжается. Мы продолжаем жить. Вот уже солнце между домами; последние, косые, достоевские лучи.
Чем мне больнее, тем лучше. Почему? Почему совесть, которой у меня, может, и нет, должна мучить меня незнамо за что?
Или – прав Василий! – это чувство первородного греха, и успокойся на этом? Или это просто грехи замучили?
Василий хоть грехи может замолить, хотя как это – замолить? Их можно только исправить; чего, правда, тоже сделать нельзя.
Можно купить в гастрономе индульгенцию. За два сорок две. Или за четыре двенадцать.
Видно, нет мне благодати, нет ее. А без нее не жизнь – одно название. Вот как в кино – занавесь окошечко, откуда луч, и на экране уже ничего нет, одни разговоры. Одни разговоры. Только в луче Бога получится жить. Чтобы жить вне этого луча – какое напряжение нужно. Да ну… Как бы ни напрягалась фигура на экране при занавешенном окошечке – вряд ли вы живете.
А вдруг все-таки сможет? А все-таки, Господи?
Ох и зануда же я! Что делать, что делать… кем быть да кто виноват. Да вон старичок идет через дорогу, ему же трудно! Что же ты ему не поможешь?
Петр дико махнул рукой, сплюнул и энергично перебежал улицу. Даже не замедлив шага, он толкнул дверь бара. Она не поддалась.
Швейцар смотрел, как рыба.
– Пусти, говорю! – крикнул Петр.
– Ты смотри, – сказал Максим, открыв дверь, – Федор заболел.
– Как заболел? Чем? – удивился Петр.
– Кто его знает… Никогда вроде не болел.
– Да что у него, температура? Болит что-нибудь?
– Температура, Кобот сказал. Не говорит ничего, в карты играть стали, а он, вижу, не может – как дохлый.
Петр быстро прошел в комнату, как бы извиняясь, присел на пол рядом с раскладушкой Федора:
– Что, Федор?
– Мутит чего-то. Портвею бы надо, да денег, сказал, нету.
– И у меня нет… – Петр виновато обшарил заведомо пустые карманы брюк. – Ты аспирин-то принимал?
– Кобот дал чего-то.
– Ну, ты спи, главное. Спал сегодня?
– Весь день спал.
– Ну вот и ладно, завтра и выздоровеешь. Или врача вызовем.
– Нет, не надо. Завтра лучше выздоровлю.
– Ну уж в жопу врача, – сказал Максим, входя. – Я как-то вызвал врача, так потом хлопот не оберешься, а толку никакого. Кобот понимает, он таблеток дал.
– Каких, покажи.
– Вон, на полу лежат.
На полу лежали пачки аспирина и барбамила.
– Я завтра еще принесу, других, – сказал Максим, – и вообще, кончай ты… Может, он и не болеет вовсе, а так, рыбы объелся.
Петр потыкал рукой таблетки на полу, журналы, взял тетрадку, в которой Федор время от времени записывал что придется – или сам сочинит, или услышит.
Посмотрел последние записи:
Если человек ест в темноте, хоть и называется темноедом, – это ничего.
Одинаковое одинаковому рознь.
Нужно твердо отдавать себе отчет, зачем не пить.
Хоть и умные бывают, а все равно.
Разливное и дешевле, и бутылки сдавать не надо.
Надо верить жизни, она умнее. Вплоть до того, что – как выйдет, так и ладно.
Ты надеешься, что как выйдет, так и ладно? Значит, выбор за тебя сделает дьявол.
На смерть друга
– Ишь ты. Это ты когда написал? – спросил Петр.
– Это он сегодня, – гордо ответил Максим.
– И стихотворение сегодня?
– И стихотворение.
Петр хлопнул по лбу, достал из портфеля книгу:
– Сейчас послушайте внимательно, не перебивайте.
Федор сел и спустил босые ноги на пол, Максим чуть нахмурился. Оба закурили.
«Для отрока, в ночи глядящего эстампы…»
Максим и Федор, опершись друг о друга, сидели на небольшой поляне, покрытой густым слоем алюминиевых пробок; пробки покрывали это волшебное место слоем толщиной в несколько сантиметров и драгоценно сверкали золотым и серебряным светом.
На опушке поляны застыли брызги и волны разноцветных осколков. Жаль уходить, да скоро поезд.
Федор давно перестал ориентироваться – куда ехать, в какую сторону, зачем, но Максим все-таки настаивал на возвращении. Впрочем, можно было и не думать о нем, о возвращении, – оно медленно совершалось само собой: то удавалось подъехать на попутной машине, то спьяну засыпали в каком-нибудь товарном поезде – и он неизменно подвозил в нужную сторону, в сторону Европы.
Возвращение неторопливое и бессознательное – как если бы Максим и Федор стояли, прислонившись к какой-то преграде, и преграда медленно, преодолевая инерцию покоя, отодвигалась.
– Максим, ты говорил – поезд какой-то? – спросил Федор.
Максим чуть приподнял голову и снова уронил ее.
Федор не нуждался в поезде; он не испытывал ни отчаяния, ни нетерпения, не предугадывал будущего и не боялся его. Но раз Максим говорил про поезд…
– Эй, парень, как тебя, помоги Максима до поезда довести, – обратился Федор к парню, лежащему напротив, – случайному собутыльнику.
Тот поднял мутные, невидящие глаза и без всякого выражения посмотрел на Федора:
– Ты чего рылом щелкаешь?
– Да вот Максима надо довести.
– Куда?
– В поезд.
– Билет надо. Билет у тебя есть?
– Максим говорил – у тебя билет, ты покупал. Помнишь?
Парень вывернул карманы:
– Какой билет, балда? Где билет?
Из кармана, однако, выпали два билета.
Федор подобрал билеты, засунул Максиму в карман, поднял последнего под мышки и поволок к длинному перрону, просвечивающему сквозь кусты.
Парень побрел следом, но, пройдя несколько шагов, опустился на колени и замер.
Федор, задыхаясь и почти теряя сознание, выбрался на рельсы, чудом – видно, кто-нибудь помог – запихнул Максима в тамбур и упал рядом, словно боец, переползший с раненым товарищем через бруствер в безопасный окоп.
Кто-то его тормошил, что-то спрашивал и предлагал – Федор безмолвствовал и не двигался.
Когда он проснулся, Максима рядом не было.
Поезд шел быстро, двери тамбура хлопали и трещали.
Федор встал. С ужасом глядя в черноту за окном, он несмело прошел в вагон. Оттуда пахнуло безнадежным удушьем. Максима там не было, вообще там никого не было, кроме женщины в сальном халате и страшных блестящих чулках. Она с ненавистью и любопытством рассматривала Федора.
Федор захлопнул дверь. Постоял в нетерпении, морщась от сквозняка, затем открыл входную дверь и выпрыгнул из поезда.
Его тело упруго оттолкнулось от насыпи и отлетело в кусты ольхи.
Оклемавшись, когда шум поезда уже затих, Федор встал и неловко пошел по каменистой насыпи к мокрым бликам шпал и фонарю.
Уже светало, но щелкающие под ботинками камни были не видны, ноги разъезжались и тонули в скользком крошеве.
Пройдя метров сто, Федор сошел с насыпи и, раздвигая руками мокрые кусты, чуть не плача, побрел в направлении, перпендикулярном железной дороге.
Лес сочился предрассветной тяжестью; тихо.
Могло даже показаться, что все кончится плохо.
Когда Максиму исполнилось 20 лет, он уже вовсю писал пьесы; к этому времени он уже написал и с выражением начитал на магнитофон следующие пьесы: «Три коньяка», «Бакунин», «Заблудившийся Икар», «Преследователь», «Поездка за город», «Андрей Андреевич», «Пиво для монаха», «Голем», «Васькин шелеброн» и другие.
Знакомые Максима вспоминают, что пьесы были вроде ничего, но никто не помнит про что.
Федор, знавший Максима в ту пору, утверждает, что пьесы гениальны, но про содержание сказал мало определенного; можно предположить, что это были повествования о каких-то деревнях, исчезнувших собутыльниках и про Федора во время обучения в школе.
Бывшая жена Максима также подтвердила гениальность пьес, сообщив, что пьеса «Заблудившийся Икар» была про Икара, пьеса «Бакунин» – про Бакунина. Ее свидетельству, видимо, можно доверять, так как именно у нее хранятся пленки с записями пьес. (К сожалению, на эти пленки были впоследствии записаны ансамбли «АББА» и «Бони М».)
Бывшая жена Максима с теплотой вспоминает о вечерах, когда друзья Максима прослушивали пьесы. Обстановка была веселая, непринужденная, покупалось вино – всем хотелось отдохнуть и повеселиться, часто употреблялось шутливое выражение, ставшее крылатым: «Максим, да иди ты в жопу со своими пьесами!»
Несмотря на то что писание пьес отнимало у Максима много времени, он, видимо с целью сбора материала для литературной обработки, служил младшим бухгалтером в канцелярии.
Учитывая, что Максим в свободное время занимался домашним хозяйством, а также то, что он часто упоминал о своем желании уйти в дворники, нельзя не вспомнить слова Маркса и Энгельса из работы «Немецкая идеология»: «…в коммунистическом обществе, где никто не ограничен каким-нибудь исключительным кругом деятельности, каждый может совершенствоваться в любой отрасли… делать сегодня одно, а завтра – другое, утром охотиться, после полудня ловить рыбу, вечером заниматься скотоводством, после ужина предаваться критике, – как моей душе угодно».
Максим в полном смысле этого слова не был ограничен каким-нибудь исключительным кругом деятельности. Так, в 23 года он неожиданно для друзей оставил и литературную, и канцелярскую деятельность, в течение двух лет совершенствуясь исключительно в военной области, причем не по-дилетантски, а в рядах вооруженных сил.
Вот то немногое, что известно о юности Максима до развода с женой, – остальные сведения крайне отрывочны и противоречивы; так, бывшая жена утверждает, что с годами он становился все тоскливее и тревожнее, не ночевал дома и избегал друзей, а Федор утверждает, что, напротив, Максим «наплевал и успокоился».
В этих противоречивых суждениях даже не понять, о чем идет речь.
Сам Максим никогда не рассказывает о своей юности и на вопрос, как сформировался его характер, только с грустью смотрит в окно.
Глубокой ночью встал Максим, чтобы напиться воды из-под крана, и, напившись, сел на стол, переводя дух.
И, уже крякнув, перед тем как встать, заметил на столе коробку с надписью: «Максиму от Петра».
Когда же он раскрыл коробку, там оказались коричневые ботинки фабрики «Скороход».
Бледно усмехнулся Максим и задумался, не пойти ли ему спать или еще воды попить.
И сказал: «Что же ты, Петр, единственный, кто помнит о моем дне рождения, ждешь от меня? Благодарности? Самую искреннюю из моих благодарностей ты знаешь: иди ты в жопу со своими ботинками.
Но не получишь такой благодарности, не бойся. Ибо и в этом мире надлежит каждому воздавать по помыслам его; и вот тебе моя награда.
Поистине, лучше бы тебе было думать, что я говорю это на автопилоте!»
«Да, ты угадал – я и нежен, и ностальгичен, – это ли хотел разбудить снова? Замечал ли ты, что перед Новым годом не могу ходить по улицам и посылаю в магазин Федора, – нет мочи видеть мое задушенное детство в тысячах мерцающих елочек.
Знаешь, что такое твой подарок? Цветок на пути бегуна – и о цветок можно поскользнуться; а что толку от него? Что толку выпившему цикуты Сократу от таблетки аспирина?»
Так говорил Максим.
«Воистину в яд превратил я кровь свою – и даю вам: вот, пейте; а ты хочешь дать мне таблетку аспирина?
Я тот, кто приуготовляет путь Жнецу. Умирать учу тебя и удобрить почву для пришедших после Жнеца – а не умереть, как слякоть всякая, под серпом.
Отравленное вино лакали твои отец и мать под грохот маршей – и первый твой крик, когда ты вышел из чрева матери, был криком похмельного человека.
Вот ты ропщешь на Господа – зачем Он не отодвинет крышку гроба, в котором ты живешь?
Но не горше ли тебе станет – ведь ты и тогда не сможешь подняться, похмельный.
Ты добр и задумчив – ибо немощен и пьян. О, хоть добродетелью не называешь этого!
Знаешь, что делают с деревом, не приносящим плодов? До семижды семидесяти раз окопает его Добрый Садовник.
Но что, скажи, делать с сухим деревом?
Обойдет ли Жнец вас? Движение жизни для вас – верчение одного и того же круга: блевотина раскаяния от вина блудодеяния.
И что вино блудодеяния! – любой яд уже пища для вас; боюсь, что опоздал я со своим чистым ядом за вашей эволюцией.
И вы еще лучшие из этой слякоти!
Закат окрасил лучшее в тебе – но тяжесть заката не оправдание – ни Вальсингам, ни Веничка с проколотым горлом не канючат отсрочки у Жнеца!»
Так говорил Максим; и, сказав, разбудил Федора, и тот вышел в кальсонах на кухню, молча сев напротив.
И Максим разлил портвейн.
Здравствуй, дорогой Максим!
Приехал в деревню я хорошо. Брат очень рад, он очень хороший и добрый. Высказываю такое соображение: ты все мои письма не выкидывай, а ложь в шкап, а я твои не буду выкидывать.
Тогда у меня будет не только «Записная книжка», а и «Переписка с друзьями», еще потом буду вести «Дневник писателя».
Больше писать нечего.
До свидания.
Федор
Здравствуй, дорогой Максим!
Забыл тебе вот чего написать: приехал я когда, на следующий день говорю брату – пойдем в магазин. А он мне выразил такую мысль: магазина в их деревне нет и в следующей нет, а есть только в Ожогином Волочке, а самогону нет.
Я спросил: как же вы тут живете? Он мне ответил, что собираются все мужики и идут в Ожогин Волочек весь день, а если там ничего нет, то идут до самой ночи дальше, вместе с мужиками из других деревень.
Тогда я говорю: ну, пошли. Пошли мы в Ожогин Волочек с заплечными мешками, какие тут специально у всех мужиков есть.
Больше писать нечего.
До свидания,
Федор
Здравствуй, Федор.
А… иди в жопу.
Здравствуй, дорогой Максим. Я все удивляюсь многозначительному факту, что в нашей деревне нет магазина. От этого многие мужики наутро умирают или убивают сами себя. Потому что не могут идти далеко.
И на могиле написано: умер от похмелья.
Все это происходит на фоне того, что тут нет вытрезвителя. Поэтому по улице можно ходить сколько хочешь.
Получил твое письмо. Пиши еще.
Больше писать не о чем.
Очень по тебе соскучился; трижды кланяюсь тебе в ноги до самой матери сырой земли.
До свидания.
Федор
Здравствуй, Федор.
Не могу писать, похмелье ужасное.
Вот поправился, получше.
Здравствуй, дорогой Максим.
Все тут меня полюбили за то, что я городской. Многим мужикам я на память написал свое стихотворение «На смерть друга».
Если ты его не помнишь, я напомню:
На смерть друга
Мужики тут все хорошие, добрые. Читал им твои письма, понравились. «Ишь, говорят, конечно, оно похмелье… А поправился, так и хорошо ему, Максиму-то!» Но мои письма, говорят, складнее.
Я их тут так научил делать: не идти из Ожогина Волочка обратно домой, а прямо там все выпивать. Жжем там по ночам костры, я учу их дзен-буддизму, поем песни. А наутро – пожалуйста, магазин!
Больше писать не о чем.
Бью тебе челом прямо в ноги.
До свидания,
Федор
Здравствуй, Федор!
Мне сейчас тяжело писать, Василий за меня напишет.
Здравствуй, Федор.
С интересом читал твои письма – и вспомнилось из Андрея Белого:
И дальше:
Но, боже, сейчас-то положение хуже! И оказывается, везде!
Ведь вся страна – да что страна, нет никакой страны, – весь народ начнет вот-вот вырождаться.
Пьяные слезы закапали все прямые стези и вот-вот превратятся в болота.
«Приуготовьте пути Господу, сделайте их прямыми!» – как же! «Все в блевотине и всем тяжко, гуди во все колокола – никто и головы не поднимет…» – писал классик.
Да не хуже ли? Все в блевотине и всем ХОРОШО, и все в умилении и пьяной надежде, радужное искусственное небо развесили над адом.
Ну ладно… до свидания.
Василий
Здравствуй, дорогой Максим.
Получил твое письмо и Василия. Спасибо, Василий, пиши почаще.
Я живу хорошо. Сделали себе в лесу около Ожогина Волочка землянку. Некоторые мужики из Ожогина Волочка живут в этой землянке с нами хорошо и дружно.
Я написал стихотворение, которое они читают всяким женщинам, когда женщины приходят к нашей землянке. Вот это стихотворение:
Незнакомой женщине
Есть второй вариант:
Незнакомой женщине
Но второй вариант я никому из мужиков не говорил, а то неудобно. Больше писать не о чем.
До свидания.
Федор
Здравствуй, дорогой Максим.
Как ты напишешь, так и будет, сам даже не знаю, что делать. Вот все тебе расскажу, как было.
Приходим мы с мужиками утром в магазин, один мужик, Николай (хороший мужик, добрый), говорит: «Тетя Маша! Дай нам десять бутылочек косорыловки».
И вдруг продавщица говорит: «Хватит! А вчерася приходил председатель, говорит: „сенокос начался. Не давай им больше ничего! И завозить больше ничего не будут, пока сенокос не кончится“».
Николай говорит: «Сенокос сенокосом, а косорыловку-то дай».
Она ему: «Хватит!»
Николай тогда так оформил свою мысль: «Так лучше бы тебе, стерва, председатель сказал: „расстреляй их всех, а то сенокос начался!“»
А она ему: «Уйди, Николай, креста на тебе нет!»
Тут все мужики стали меня подталкивать – скажи, мол, ты городской.
И только я собрался высказать ей свои соображения, она говорит: «А городского вашего видеть не могу! Он вас подбил, это вы через него в землянке жить стали!»
Максим, Максим! Мне стало так плохо и стыдно, я даже закрыл лицо руками, вышел из магазина и сел на крыльцо.
Тут все мужики тоже вышли, и мы пошли по дороге куда глаза глядят.
Напиши мне телеграмму, Максим.
Больше писать не о чем.
Трижды бью тебе челом в ноги.
До свидания.
Федор
Федор, хватит тебе там околачиваться, приезжай обратно!
Максим
Здравствуй, дорогой Максим.
Я получил твою телеграмму, спасибо.
Знаешь, Максим, я подумал и вижу, что не могу же я взять всех мужиков с собой, потому что поселить всех в нашей комнате мы, наверное, не сможем, не поместимся (а может, как-нибудь поместимся?); а вырыть в нашем дворе землянку – там будет холодно зимой.
Поэтому я сейчас приехать еще не могу, я останусь и буду думать, что делать.
До свидания.
Федор
Сегодня у нас 1 марта. Решил, кроме записных книжек, вести еще и дневник. Вспрысну ли это дело.
Ничего даже не помню, что было. А жалко, хотел все подробно записывать.
Сегодня захожу я в туалет, а там на стене написано: «Здесь был Агапов». Я спрашиваю у Максима: «Максим, а кто это Агапов у нас был?»
Максим мне и говорит, что был у нас вчера в гостях Агапов, рассказывал про войну, а я все записывал и даже плакал. Тут я смотрю – действительно, у меня в записной книжке записано:
«Служил я в Германии, в части, что еще при немцах построена. Вот как-то раз дежурю я в столовой; первая смена уже пообедала, мы для второй все ставим, посуду убираем. Вдруг прибегает немец один из хутора, что рядом с частью стоит. „Мне, говорит, нужен только командир части! Зовите мне командира части“.
Ну, подумали, позвали ему командира части. И вот этот немец рассказывает, что у него на хуторе сохранился немецкий архив, а в архиве есть документ, в котором написано, что вот эта столовая заминирована и должна взорваться как раз сегодня во время обеда. Ты представляешь? Вот эту самую столовую, где мы сейчас находимся, немцы заминировали двадцать лет назад и ведь специально, гады, рассчитали, чтобы во время обеда взорвалась!
Ну, командир части подумал – и велел всем выйти из столовой. И только все мы вышли – как грохнет! От столовой – а ведь столовая здоровая, полкилометра, – ничего не осталось, даже вот с эту пробку камешка не нашли. Только воронка метров сто.
Ну, воронку заровняли, все расчистили – и построили на этом же месте новую столовую.
Что ж ты думаешь? Прошло полгода – и снова взорвалась столовая к чертовой бабушке! Вот гады-немцы, как минировали, когда отступали!»
Вот какой случай рассказал мне, оказывается, Агапов. Я прочитал, сразу побежал в магазин.
Сегодня суббота. Отметили это дело.
С утра чего-то захотелось выпить.
Сказано – сделано, выпили с отдачей. (Приписка Василия: Федор, зачем ты переписываешь из записной книжки такие длинные истории? Кроме того, пиши понятнее, например, вместо выражения «выпили с отдачей» можно написать «показал закуску» или «блеванул».)
Поспорил с Василием: можно ли сухим вином мерло нажраться до автопилота? Он говорил, что нет, но я выиграл очень быстро.
Завтра 8 Марта. Отметили это дело.
Отмечали Восьмое марта.
Отмечали девятое марта.
Василий принес бормотуху, а Петр – косорыловку. Делали коктейли. Прилично вышло.
Купили сегодня шесть бутылок косорыловки. Все и уговорили.
Уже середина марта, а холодно. Для сугреву пили одну косорыловку.
Сегодня воскресенье. Еле достали косорыловку.
Утром Максим слабым-слабым голосом зовет: «Федор! Фе-е-едор!» Я подошел, говорю: «Что, Максимушко?» А он мне: «Давай-ка жахнем косорыловки!» Я не стал отказываться.
Приходит Василий, а я ему прямо с порога говорю:
– Basille! Cosoryilovka ou la mort?[1]
Он побледнел, говорит:
– Cosoryilovka[2].
А я ему:
– Вот то-то!
Нынче утром Василий встал, чтобы идти на работу, зашатался и упал. Я побежал, звоню Петру: «Петр! – говорю. – Петр! Приезжай скорее, Василию плохо!»
Петр испугался, спрашивает: «А что брать – портвейн или косорыловку?»
Я говорю: «Бери косорыловку!» Бросил трубку и побежал.
Сегодня я говорю Максиму: «Максим, если мы и сегодня будем пить косорыловку, то заболеем». Он согласился. Пили портвейн.
Утром я сказал Максиму: «Максим, ты как хочешь, а я, что греха таить, сегодня решил надраться!»
Максим хлопнул меня по плечу и говорит: «Я тоже!»
Ничего не помню, что было.
Ничего не помню.
Максим, конечно, добрый, но сегодня очень обижал меня.
Я ему рассказал наконец о том, что хочу стать космонавтом, а он стал обижать меня. Я очень с горя напился.
Сегодня Максим опять злой. Так ругался, что Петр ему говорит:
– Максим, не нервничай так, нервные клетки не восстанавливаются.
А Максим оглянулся дико и закричал:
– Говна не жалко!
Потом схватил бутылку 33-го портвейна и зафигачил ее винтом из горла. Мы еще на автопилоте не были, а он уже отрубился.
Нынче Максим проснулся и в окно смотрит, смотрит. Я тоже в окно стал смотреть – а там солнце, тепло, как в деревне или как, когда я в школе учился, бывало так тепло.
Я Максиму говорю:
– Максим, видишь, как тепло, хорошо! Все птицы и звери радуются, поют, что зиму пережили, что зима прошла. Какие сегодня деревья, видишь? И вот тебе мой сказ, Максим: год не пей, два не пей, а уж сегодня выпить сам Бог велел!
А Максим все в окно смотрит и говорит:
– Не будем мы сегодня пить.
– Как, Максим, совсем ничего не будем?
– Совсем, Федор.
– И завтра?
С. 9.
С. 10.
С. 11.
С. 12.
С. 13.
С. 13–14.
С. 14.
С. 15.
С. 16.
С. 17.
С. 18.
С. 19.
С. 20.
Ученик спросил:
– Утенка посадили в кувшин. Он вырос в гуся и не пролезает в горлышко кувшина. Как его достать, не разбивая кувшина?
Вместо ответа учитель громко выкрикнул имя ученика.
– Я! – отозвался ученик.
– Ну вот, – спокойно заметил учитель, – гусь уже свободен.
Ученик испытал просветление.
С. 23.
С. 24.
С. 25.
С. 29.
С. 30.
С. 32.
С. 33.
С. 36.
С. 38.
С. 39.
С. 43.
В фильме показано стремление художника к неприкрашенной реальности и репортажной правде фактов.
Финальная сцена кинофильма показывает процесс создания почти материальной действительности мыслью, игрой; удачно сыграл, а действительность: опаньки! – и изменилась… Рассказ «Блоу ап» описывает аналогичный процесс.
С. 44.
С. 46.
С. 47.
С. 50.
С. 54.
С. 55.
С. 57.
С. 58.
С. 59.
С. 61.
С. 67.
С. 68. Пол
С. 70.
В эпоху В. распространились философские идеи неоплатонизма и пантеизма (см. примеч. к с. 43.).
С. 71.
Когда б вы знали, из какого сора Растут стихи, не ведая стыда, Как желтый одуванчик у забора, Как лопухи и лебеда.
«– Каким образом могли эти деньги очутиться у вас… если это те самые деньги? – в удивлении проговорил председатель.
– Получил от Смердякова, от убийцы, вчера. Был у него перед тем, как он повесился. Убил отца он, а не брат. Он убил, а я его научил убить… Кто не желает смерти отца?» (
С. 72.
С. 73.
С. 76.
С. 77.
С. 78.
С. 80.
С. 81.
С. 82.
…
С. 83.
Об этом факте сообщает, кажется, Диоген Лаэртский в книге «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов». (Изд. «Мысль». М., 1979.)
С. 87.
С. 91.
Наиболее известен цикл сказаний о двенадцати подвигах Геракла.
С. 92.
С. 96.
С. 97.
С. 99.
С. 100.
С. 101.
С. 102.
С. 103.
С. 109.
С. 110.
С. 112.
С. 113.
С. 114.
С. 115.
С. 118.
С. 124.
С. 125.
ФРАНЦУЗ X (с ожесточением,
вроде: я тебе покажу кузькину мать!):
Я научу вас любить жизнь!
Бывают дни, когда одна дурь в голове.
Мне лишнего эпиграфа не жалко:
Великие люди не напрасно пишут
трактаты о больших носах.
Заточник Валерий Марус, придя домой с производства, даже не успев поесть и отдохнуть, зачастую включает в работу прибор… нет, не прибор и не аппарат… включает в работу машину, представляющую собой объемистую коробку с экраном. Назначение машины – воспроизводить на экране тяжелый и неинтересный бред. Эта всем знакомая машина называется телевизором, ее можно увидеть в самом неимущем доме.
В описываемый период времени Валера каждый день приходит с работы чуть поддатый и смотрит многосерийный телефильм. Иногда он пропускает целую серию, иногда застает только конец, иногда, осоловелый, вскидывает глаза на телевизор только при звуках выстрелов и громких криках. Случается, вероятно, что происходящее домысливается им в полудреме. Бывает, что он по ошибке смотрит другую программу.
Вот Валера включает телевизор и тяжело плюхается на раскладушку.
На экране толпа людей в тельняшках и ватниках с плакатами: «Stop The Neutron Bomb» («Митьки всегда будут в говнище»,
Валера, выматерившись, встает с раскладушки и переключает телевизор на другую программу.
Юрий Сенкевич…И в заключение нашей передачи интересный видеосюжет из Франции. Хочу предварить его любопытными данными опроса общественного мнения, которые приводит влиятельный буржуазный еженедельник «Монд». В середине восьмидесятых годов на вопрос, хотят ли они на кого-либо походить, отвечали отрицательно 70 процентов сознательного мужского населения Франции, 30 процентов хотели бы походить на широкий спектр многочисленных киноактеров и рок-музыкантов, причем больше всего голосов получили Дэвид Бауи и Сильвестр Сталлоне.
Сейчас картина резко изменилась. Только 9 процентов французов довольны своей внешностью, а Сильвестра Сталлоне и иже с ним идеалом мужской красоты считает только 1 процент, 90 процентов населения Франции мечтают быть похожими на Дмитрия Шагина. Желая вернуть себе утраченную популярность, такие известные в прошлом актеры, как Жан-Луи Барро и Жан-Поль Бельмондо, отрастили бороду лопатой и подолгу лежат неподвижно, часто потребляя жирную пищу и пиво. Наш корреспондент на днях просил прокомментировать это явление известного публициста, философа, писателя и драматурга Жан-Поля Сартра.
Корреспондент
Сартр
Корреспондент. О да! Я внимательно прочел ваш труд «Из экзистенциализма в говнище» и хотел бы…
Сартр
Корреспондент недоуменно молчит.
Сартр
Корреспондент, внезапно все поняв, достает бутылку клошарского вина и учтиво подает Жан-Полю Сартру.
Сартр с криком «От настоящий браток!» вытаскивает зубами пробку, отмечает на бутылке ногтем какую-то черту и, запрокинув голову, пьет.
Корреспондент. Мсье Сартр, разрешите задать…
Сартр
Корреспондент берет бутылку и делает глоток.
Сартр с яростным криком «Стой, гад!» отбирает бутылку.
Корреспондент. Мсье Сартр! Разрешите…
Сартр
Юрий Сенкевич. На этом разрешите попрощаться с вами, дорогие товарищи!
И т. д.
Разумеется, я шучу, на самом деле не показывают, на самом деле на экране телевизора хорошо упитанный мужчина на фоне группы рабочих.
Упитанный мужчина
Голоса рабочих. Верно! Выполним!
Упитанный мужчина. Но главное для нас на производстве – помнить, что каждый человек – это лишнасть.
Рабочие
Совершенно очевидно, что рабочие, как, вероятно, и упитанный мужчина, производят слово «личность» от слова «лишний».
Валера переключает телевизор на третью программу.
Допев, Окуджава молча сидит, улыбаясь.
– У меня вопрос! – звучит в зале.
Окуджава, щурясь, ищет по залу говорящего.
– Да здесь, здесь! – раздраженно говорит женский голос. – Сектор пять!
Окуджава не может отыскать даже сектор пять, и публика начинает хихикать над его непонятливостью. Наконец находит.
– Булат Шалвович, – говорит девица штурмового вида лет пятнадцати, одетая тысячи на три, как почти все в зале, – я хочу спросить, почему вы не поете острых песен?
Окуджава искренне веселится:
– Это каких же острых?
– Ну, таких, как, например… у Боярского.
– Я не знал, что Боярский пишет… острые песни.
– Спасибо, Булат Шалвович. А почему вы не пишете про любовь?
– Вы знаете, я уже стар… но я пишу только про любовь!
Ведущий смеется, приглашая этим посмеяться и всю молодежь.
– У меня вопрос, сектор восемнадцать!
Снова канитель с поисками спрашивающего. Им оказывается юноша, весь в цепях, в браслетах с шипами, парик из конских волос перехвачен ошейником:
– Булат, скажи, как ты относишься к металлическим группам?
– Ну, мне приходилось видеть пару видеофильмов об английских металлических группах, но…
– Это совсем не то! – радостно кричит металлист, торопясь представить себя. – Я говорю про советское движение металлистов, мы носим цепи потому, что в нашей стране много металла, потому что мы рабочие… Мы начали играть металлический рок гораздо раньше всех в мире!
– Нет, мне не приходилось слышать отечественного металлического рока.
Юноша надменно садится.
Ведущий, широко улыбаясь, благодарит Булата Шалвовича Окуджаву за выступление, и тот под жидкие аплодисменты уходит. Ведущий сгоняет с лица улыбку и серьезно говорит:
– Дорогие друзья, я вижу, вы все любите музыку, ходите на дискотеку. Вы хотите современно одеваться, ведь так?
Из зала вразнобой: «Так!»
– Но посмотрите, как это иногда печально кончается.
Зал недоуменно хихикает. На большом экране залу показывают допрос или, скорее, разговор с девушкой пятнадцати лет, учащейся ПТУ, домушницей.
– Маша, скажи, зачем тебе нужно было столько денег? Ведь только за последнюю неделю ты ограбила двенадцать квартир.
Маша сидит сгорбившись, спрятав лицо.
– Мне нужны были деньги… Я хотела хорошо одеваться.
– Но почему ты грабила квартиры? Почему ты не пошла работать, не заработала деньги честно?
– Столько заработать нельзя… Если бы я пошла работать, меня бы все обсмеяли на дискотеке…
– Но разве можно грабить квартиры, добывать деньги так нечестно?
– Нельзя… А если плохо одеваться, с тобой никто и разговаривать не будет.
Маша плачет.
Экран гаснет, ведущий обращается к залу:
– У нас в гостях Олег, знакомый Маши по дискотеке. Встань, Олег!
Поднимается штурмовик лет пятнадцати.
– Скажи, Олег, ты ведь знал Машу?
– Да, встречались на дискотеке.
– Она хорошо одевалась?
– Да, современно одевалась.
– А ты хорошо одеваешься?
– Ну, я стараюсь современно одеваться.
Валере не кажется, что Олег хорошо одет, ему кажется, что эти дутые ватники, страшные брюки и сапоги должны стоить дешево, а последним криком моды Валера считает джинсы.
– Олег, а где ты достаешь деньги, чтобы хорошо одеваться? Ты ведь еще не работаешь.
– Ну, где все достают… стараюсь экономить…
– Ты оправдываешь Машу?
– Нет. Зачем? Грабить квартиры нельзя. Конечно, нужно современно одеваться… но нельзя квартиры грабить.
– А тебе нравилась Маша?
– Нет. Хоть она и стала современно одеваться, она мне не нравилась. У меня выше интеллектуальный уровень.
Ведущий обрадованно:
– Вот! – Внезапно подносит микрофон рядом сидящей девушке лет семнадцати. – А как вы считаете, что важнее – интеллектуальный уровень или возможность хорошо одеваться?
Девушка, застигнутая врасплох:
– Ну… конечно, одеваться надо современно…
Валере делается невтерпеж смотреть на всех этих сексапильных девочек, он переключает программу, и вот тут-то все и начинается.
Дикторша. Дорогие товарищи! Сегодня мы начинаем показ нового многосерийного телевизионного фильма «Папуас из Гондураса», созданного кинематографистами города на Неве.
Сказав это, дикторша долго молчит, победно улыбаясь, будто она сама создала этот телефильм. Потом долго показывают невыразительный титр:
МНОГОСЕРИЙНЫЙ ТЕЛЕВИЗИОННЫЙ ФИЛЬМ
Валерий встает и ищет по комнате штопор.
Вдруг из телевизора урезывает такая разбойничья музыка, что Валера опрометью подбегает и жадно смотрит на экран:
ПО ЗАКАЗУ ГОСУДАРСТВЕННОГО КОМИТЕТА ПО ТЕЛЕВИДЕНИЮ И РАДИОВЕЩАНИЮ СССР
Валерия не интересуют титры, он продолжает искать штопор. Найдя, он делает свое дело и, утирая губы, садится на раскладушку.
Столько лет один, на острове – и ни минуты покоя! Нет, все-таки зря его не сожрали дикари…
Стояла обычная для этих мест пасмурная погода. Ледяной ветер катил валы свинцового Средиземного моря на мрачный Лазурный Берег. Моросил пронизывающий дождь.
Лорд Храм Хронь, расставив ноги, грузно стоял на террасе своего неприютного палаццо и, насупив брови, напряженно глядел на море. Как всегда, он считал волны.
(К сожалению, почти любому телезрителю ясна причина этого несколько парадоксального начала: съемки проводятся на берегу Финского залива.)
Лорд Хронь смотрит прямо на темный силуэт Кронштадта. Проплывают последние в сезоне теплоходы. Чайки, как черная бумага, клочьями носятся в воздухе.
(Но Валерий не замечает этого, не будем придираться и мы.)
Лорд Хронь, насчитавшись досыта, надвинул поглубже треуголку и зашагал по лужам домой.
Камера скользит по белесым камням террасы, изъеденным какой-то ржавчиной и мазутом. Звучит жуткая, настороженная музыка.
Мы преклоняемся перед Гёте именно потому, что его произведения, хоть мы и находим в них собранный вместе всякого рода хлам… представляют собой объективно увиденную картину.
Роскошно обставленная столовая в палаццо лорда Хроня.
За большим овальным столом лорд Храм Хронь с аппетитом хлебал суп жюльен в сопровождении своей дочери леди Елизабет Хронь, невзрачной провинциальной девицы тридцати лет, приживалки фрау Маргрет фон Моргенштерн, лютой особы, старого друга Питера Счахла.
Бедняга Питер, весь белый, субтильный, давно переступил последнюю стадию злокачественного развития чахотки. При попытке что-нибудь сказать он заходился в приступе мучительного кашля, топал ногами, рвал кружева на груди так, что золото сыплется с кружев, смахивал со стола дельфтский фаянс, поэтому за его спиной стоял негр, который во время этих приступов крепко сжимал беднягу в своих стальных объятиях, не давая и пикнуть. Вообще негров в столовой довольно много – они попарно стояли у каждой двери, голые по пояс, в сафьяновых шароварах, с какими-то идиотскими тюрбанами на голове. У некоторых опахала.
(Валера Марус откинулся на раскладушку и захохотал. Он представил себе, что и в его комнате день и ночь слоняется парочка голых по пояс негров – раскрывают перед ним двери в туалет или на кухню, отгоняют комаров своими опахалами, ночью блестят выпуклыми глазами, похожими на яичницу-глазунью.)
Лорд Хронь вычерпал суп жюльен, отодвинул от себя тарелку и утер лоснящийся рот, вмазав локтем крупные брызги супа в скатерть.
Лакей в буклях принял тарелку, вопросительно заглядывая лорду в глаза. Тот утвердительно кивнул и громко хлопнул в ладошки. (У лорда ручки маленькие.) Тотчас несколько негров, голых по пояс, внесли бутылки портвейна и стаканы.
Питер Счахл, несколько оживившись, попытался сказать что-то, указывая на бутылки дрожащим перстом, но зашелся в приступе мучительного кашля. Он едва успел прижать к губам тонкий батистовый платок, как негр схватил его и сжал в своих маслянистых объятиях.
– Дай ты парню выпить спокойно, – пробормотал лорд Хронь, раскупоривая бутылку…
Освободившись, бедняга Питер посмотрел на платок и с горестным, укоризненным видом показал сотрапезникам: на платке выделялись алые пятнышки крови.
Леди Елизабет, славная девушка, взглянула на платок с неподдельным волнением. Фрау Маргрет фон Моргенштерн посмотрела как вурдалак. Лакеи и негры зажгли свечи.
– Вот оно, шут его дери, – задумчиво сказал лорд Хронь.
(Делается заметно, что лорд Хронь не является глубоко образованным и вообще интеллигентным человеком; авторы желают придать фильму социально-критический оттенок. Скажем прямо, образование лорд Храм Хронь получил в церковно-приходской школе, да и закончил-то только три класса, четвертый – коридор. В обществе он, однако, умел это скрыть, отчасти по своей малокоммуникабельности. Лорд придавал не слишком много значения тому, что не входило в круг его интересов, весьма, впрочем, неширокий.)
– Позволю себе напомнить, что наша трапеза прервала отчет капитана, – произнесла фрау Маргрет в наступившей тишине. При этом она двигала челюстями, как акула.
Во вновь наступившей тишине стало слышно, как лорд Хронь отхлебывал вино. Лакеи и негры с почтением взирали на него.
– Вбанги, позвать капитана! – мрачно изрекла фрау Маргрет фон Моргенштерн.
– Ja, frau, – кланяясь, ответил голый по пояс Вбанги и, подойдя к двери, зычно крикнул.
Веселый капитан с почтительным полупоклоном вошел в столовую; он махал шляпой и улыбался. Даже фрау Маргрет чуть заметно улыбнулась ему, обнажив два мощных клыка, а у леди Елизабет рот открылся до ушей. Бедняга Счахл изобразил прекрасную предсмертную улыбку: играйте, дети, – вам жить, а мне помирать.
Лорд Храм Хронь не обратил на вошедшего особенного внимания. Он держал бутылку над стаканом, экономно выжимая из нее последние капли.
Лакей в буклях принял у капитана шляпу и степенно отошел к толпе полуголых чернокожих.
(Валера сильно зевнул и переключил телевизор на другую программу. Ему скучно, неинтересно. По другой программе медведи в юбочках медленно играли в хоккей с полуодетой красоткой. Валера некоторое время лениво смотрел на этот чудовищный кошмар, но оператор держал в кадре несчастных животных, а не красотку, и Валера, грязно выматерившись, снова переключил телевизор на «Папуаса из Гондураса», решив смотреть его до конца.
Вообще говоря, механический зрительный корм, предлагаемый нам телевидением, как правило, представляет собой разлагающий душу, но неинтересный бред, а значит, таковым же надлежит быть и моему повествованию… Ну ладно, посмотрим.)
– Как только наше судно приблизилось к не отмеченному на картах острову, – оживленно рассказывал веселый капитан (на экране демонстрировали куски моря, суши и многое из того, о чем шла речь), – впечатление о его необитаемости резко рассеялось. Там и сям виднелись следы разумной или, я бы скорее сказал, рукотворной деятельности. В разных направлениях остров перегораживали изгороди, заборы и частоколы, сооруженные без видимого назначения. На берегу, также окруженное забором, стояло небольшое деревянное сооружение, напоминающее, миль пардон, леди, туалет, – каковым оно впоследствии и оказалось. Что все это означало? Я достал подзорную трубу и тщательно осмотрел остров в поисках костра или дыма – известно, что обитатели необитаемых островов постоянно утомляют себя разведением костров в надежде на то, что проплывающие мимо корабли обратят на них какое-нибудь особенное внимание.
Однако ни костра, ни дыма видно не было. То есть дым был, но то был дым огнедышащей горы, возвышавшейся среди острова.
Подзорная труба сильно увеличила дикое впечатление от острова. Бесконечные ненужные изгороди пугали воображение. Что это – развлечение сумасшедших или кто-нибудь проделал эту каторжную работу, чтобы убить время?
Едва я принял решение поворачивать оглобли подобру-поздорову от греха подальше, как ко мне подошел суперкарго и молча указал на лежащий в небольшом углублении на берегу странный предмет, напоминающий ящик. А скорее, гроб… И благодарите Бога, сэр, что я все же решился подойти к этому безумному острову! – победно заявил сияющий капитан.
Лорд Хронь с обычным для него выражением спокойной глупости молча смотрел на капитана.
– К делу, капитан, к делу. Короче! – металлическим утробным голосом произнесла фрау Маргрет.
– Извольте, сударыня, извольте! Это предположение блистательно подтвердилось – то был в самом деле гроб, в котором и лежал единственный обитатель этого острова.
– Дохлый? – осведомился лорд Хронь.
– Самое гнетущее и торжественное в мрачной обстановке этого острова заключалось в том, что нет!
– Что? Что «нет»? – с нетерпением переспросила фрау Маргрет.
– Бедняга лежал в гробу заживо!
– Однако вы мне изрядно надоели, капитан, – устало объявила фрау Маргрет. – Почему нельзя рассказать коротко, конкретно, без эмоций и по порядку?
– Я тогда вообще ничего рассказывать не буду!
– И без истерик. Ну, подошли вы к гробу…
– Я велел спустить на воду две отлично просмоленные лодки, в одну из них, нагруженную выше планшира, сел сам…
– Подошли вы к гробу! Дальше!
– Бедняга лежал в гробу. Кто он такой? Зачем лежит здесь? Я заговорил с ним по-английски, но он, казалось, не владел им. Он сурово и с горечью глядел на меня, не шевелясь.
Тогда суперкарго пытался заговорить с ним по-испански, по-французски и по-блатному – все было напрасно. Бедняга разучился говорить. Он молча, хмуро и выжидательно глядел на команду судна, скрючившись в своем гробу…
К вечеру он опился красным вином и умер, так и не проронив ни слова, – вот как немилосердна оказалась к несчастному судьба! Я как представлю себе, что он долгих двадцать лет мыкается по острову меж своих изгородей, выходит на сине-оранжевый берег, вытягивая шею, ищет глазами корабли…
– Откуда вы взяли, что именно двадцать лет?
– Из дневника, любезная фрау фон Моргенштерн, из дневника – вот откуда! Несчастный вел дневник. К сожалению, он так изъеден плесенью, что я мог понять только часть, но и этого было достаточно. Да-да, господа! Видит Бог – вполне достаточно!
– Боже, действительно достаточно. С меня вполне достаточно вашей болтовни, сэр!
Капитан, приосанившись, раздул ноздри. Неожиданно лорд Хронь издал удовлетворенный возглас:
– Да! Худо-бедно, а нажористый портвейн!
Некоторое время все смотрели на него выжидательно, но оказалось, что это и все, что он хотел сообщить.
– А мне показалось, интересно… – нерешительно произнесла леди Елизабет.
– А показалось, так перекрестись! – вступил в разговор лорд Хронь. Он сделался оживлен и добродушен.
Питер Счахл с горечью посмотрел на него и зашелся в приступе мучительного кашля. Откашлявшись в платок, он посмотрел на него и молча, укоризненно продемонстрировал присутствующим алые пятнышки крови на платке.
– Продолжайте, капитан, – сказала фрау Маргрет, несколько одухотворенная этим зрелищем. – Не будем горячиться, но и переливать из пустого в порожнее тоже не будем. Ведь у всех нас есть свои дела: у вас – свои, у меня – свои, а у лорда Хроня – свои.
Лорд Хронь молча занялся своим делом, и капитан продолжал:
– Много лет назад буря выбросила на берег одинокого скитальца. Время не пощадило отшельника, однако сохранило часть его трагического наследия, изъеденного, как я уже упомянул, к несчастью, плесенью.
Не буду говорить о мытарствах и невзгодах (связанных с непослушанием родителям), испытанных беднягой с момента рождения до роковой случайности, оборвавшей цивилизованный период жизни горемыки. Да, собственно, и про жизнь на острове что говорить долго?
Двадцать лет шлендал он по острову, то впадая в свойственное меланхоликам нетерпение, то принимаясь неторопливо налаживать быт.
Почти каждая запись в его дневнике начинается фразой «тщательно все обдумав». Это постоянное «тщательно все обдумав», касающееся вещей очевидных, могло бы вызвать улыбку, но осторожность бедняги, наказанного судьбой, понятна, простительна и трогательна.
Даже миновавшая опасность неизменно вызывает у него ужас: после единственного землетрясения несчастный так и не решился залезть в пещеру за своими нехитрыми пожитками. Искупаться в море он боялся из страха перед бурями, отливами и морскими чудовищами. Лодкой, имеющейся у него, он не пользовался ни разу. На огнедышащую гору горемыка и посмотреть боялся и, уж конечно, ни разу к ней не подходил.
Вот, например, одна из записей:
«С утра грянул сильный гром. Упав в испуге, пролежал два дня без движения».
– А почему вы нашли его лежащим в гробу?
– В последние, наиболее тягостные годы одиночества он все чаще сетовал на то, что, мол, «некому меня, несчастного, схоронить». Полгода напряженного труда ушло на постройку гроба, после чего бедняга задался вопросом: кто же его туда положит после смерти? Единственный выход заключался в том, чтобы подолгу лежать в гробу и ждать смерти. Дневник последних лет пестрит записями типа: «5 октября. Весь день лежал в гробу, но смерть нейдет».
Несчастный сосредоточился на похоронной теме настолько, что некоторые записи я склонен приписать его расстроенному воображению. Например: «10 мая. У меня на острове родилось три сына…»
– Как? – вскричал Питер Счахл, мучительно закашлявшись.
Капитан строго взглянул на Питера и продолжил:
– «…три сына, три здоровых молодца. Первого я назвал Не Кит А Кот, второго – Не Кот А Кит, третьего – И Кот И Кит. Но рано я радовался, все равно некому будет меня схоронить: всех троих кау-кау антропофаги-антропософы».
– Что такое «кау-кау»?
– «Кау-кау» по-туземному – сожрали.
– Судя по именам, это были сыновья от туземки?
– Фрау, в дневнике нет больше ни слова, проливающего свет на этих сыновей, нет ничего и про антропофагов-антропософов. Конечно, несчастный очень боялся туземцев и, защищаясь от них, перегородил весь остров, но ни разу он не упоминает о том, что кого-либо видел, за исключением странной записи: «20 мая. Боже, как мне надоела эта пьяная матросня!»
Судя по этим словам, можно предположить, что остров все же посетило по крайней мере одно цивилизованное судно, но вы же знаете нравы матросов нашего торгового флота: высадившись на берег, все страшно перепиваются, и общение с островитянами, в том числе жителями необитаемых островов, сводится к выяснению вопроса о том, где достать бражки или самогону. К мольбам о помощи они совершенно глухи, и более чем вероятно, что на просьбы несчастного представить его капитану матросы отвечали пьяным гоготом и пожеланиями «сидеть, где сидишь», «не рыпаться» и т. д.
Следующая запись поражает своей безысходностью: «27 мая. Господи! Опять никого, никого! Хоть бы инопланетяне какие-нибудь пожаловали! Я настолько одичал и опустился, что сегодня, выйдя из дому, не застегнул штаны. – (При этих словах фрау фон Моргенштерн бросила выразительный взгляд на лорда Хроня. Однако лорд, убаюканный речью капитана, уже давно прижал уши и спокойно уснул.) – Так я дойду до того, что буду купаться голым и мочиться под кусты!»
Надо сказать, что туалет был первой постройкой бедняги по прибытии на необитаемый остров. Тогда он был полон сил, замыслов. Записи отличались краткостью. Вот одна из первых: «Январь – июль. Строил надежный туалет. Тщательно все обдумав, сделал пока только одно очко».
– Все это бесконечно поучительно, капитан, но неужели весь ваш доклад будет иметь только общеобразовательный характер? Надеюсь, вам понятно, что лорд Хронь не может, просто не имеет права отдавать столько времени выслушиванию бесплодных побасенок?
– Сейчас вы убедитесь, фрау, что мой доклад имеет исключительное прикладное значение. Перехожу к главному.
Много лет назад буря разбила о скалы еще один корабль. То есть сам корабль оказался совершенно цел и стал скромным подарком судьбы злополучному отшельнику, но весь его экипаж, до последнего человека, разбился или утонул.
Цитирую дневник: «Тщательно все обдумав, я вошел в каюту, которая по всем признакам принадлежала капитану, – об этом свидетельствовало ее убранство и богатство отделки. На стенах висело несколько картин в богатых золотых рамах. Одна из них даже изображала обнаженную нимфу и сатиров. Судя по всему, картины стоили дорого, но я с горечью подумал, что мне, в моем положении, их все равно некому продать. А стало быть, они являются для меня бесполезным хламом. На шифоньере красного дерева, который я впоследствии перетащил в пещеру, стояло несколько книг на незнакомом языке, по-видимому на португальском. Тщательно все обдумав, я прихватил и их, надеясь со временем изучить язык (забегая вперед, должен признаться, что, сколько бы раз впоследствии я ни брался за книги, понять языка так и не смог. Таким образом, единственной книгой на английском языке у меня была Библия, но читать ее было недосуг).
Открыв шифоньер, я увидел полдюжины рубах тонкого голландского полотна, которые впоследствии мне очень пригодились, и поставец с дюжиной бутылок хорошего портвейна, который мне очень пригодился немедленно. Еще в шифоньере лежал большой мешок с золотыми монетами – соверенами, дублонами, дукатами и реалами. „Бесполезный хлам! – с горечью подумалось мне. – Я отдал бы тебя весь за бутылку“. Однако, тщательно все обдумав, я прихватил эти деньги с собой».
– Любопытно узнать, где они? – быстро спросила фрау фон Моргенштерн.
– Терпение, фрау, терпение! Терпение, терпение, терпение и еще раз – терпение! «В глубине шифоньера стоял небольшой ящик, взломав который я на минуту лишился дара речи: в нем лежал знаменитый алмаз Карбонадо!»
– Где же он? – обретя дар речи, вскрикнула фрау Маргрет.
Лорд Хронь, вздрогнув, вырвался из объятий Морфея и испуганно посмотрел на присутствующих. У леди Елизабет нижняя челюсть отвисла до ключиц, а бедняга Питер Счахл зашелся в приступе мучительного, нестерпимого кашля.
Через минуту почтительная тишина восстановилась, и капитан торжественно продолжал:
– «Да! Мои глаза не обманывали меня: передо мной лежал знаменитый алмаз Карбонадо! Алмаз ослепил меня своей величиной и блеском, я едва мог удержать его в одной руке. „Боже мой! – с горечью воскликнул я. – И подумать только, что этот алмаз, поисками которого занят весь цивилизованный мир, достался мне – мне, для которого он является всего лишь бесполезным хламом!“ Карбонадо! Алмаз, оцененный в свое время в пятьсот золотых мараведи, лежал в моей руке!»
– Чего-чего? Что за… мандула? – осведомился лорд Хронь.
– Мараведи. Такая большая денежная единица.
– Это сколько же будет рублей?
– Сколько… сколько… Пятьсот! Золотых! Мараведи!.. – страстно прошептала фрау фон Моргенштерн.
– «Тщательно все обдумав, – продолжает читать капитан, – я решил прихватить алмаз с собой и закопать в надежном месте рядом с деньгами…»
– Где же он сейчас? – тревожно спросила фрау Маргрет.
– Закопан в надежном месте, фрау, – спокойно ответил капитан, отведя глаза от рукописи.
– И вы не выкопали его из надежного места?
– Бедняга испустил дух, не открыв нам тайны. Целый месяц моя команда вскапывала и перелопачивала остров, но все поиски остались тщетны. Никакого надежного места мы не обнаружили. Понадобятся усилия большой группы людей – на мой взгляд, было бы целесообразно привлечь к такому делу негров. Итак, я продолжаю: «Ящик, в котором хранился алмаз, заключал в себе еще и объемистую рукопись, представляющую собой, так сказать, биографию алмаза, начиная с его появления на рынке, что случилось во Флоренции в XVI веке…»
Звучит жуткая, тревожная итальянская лютневая музыка, и застывший в значительной позе капитан заслоняется титром:
КОНЕЦ ПЕРВОЙ СЕРИИ.
Люди, пришедшие на смену великой эпохе Средневековья, были настолько низки, что отказали ей в названии культуры.
Возрожденческое мирочувствование, помещая человека в онтологическую пустоту, тем самым обрекает его на пассивность, и в этой пассивности образ мира, равно как и сам человек, рассыпается на взаимоисключающие точки – мгновения.
На следующий день совершенно трезвый и злой Валера Марус, сделав коммунальную уборку, включил телевизор аккурат перед началом «Папуаса из Гондураса».
(На экране прекрасная Италия в конце периода Высокого Возрождения. Кубы золотых на закате крепостей виднеются на отдаленных холмах. Между желтыми хлебами по дороге скачут два всадника в черном.)
– Чем более жажду я покоя, тем дальше он бежит от меня. Вот и ныне предпринял я путь во Флоренцию в надежде отдохнуть от скотства всех скотов и хуже, чем скотов, обивающих порог моего повелителя, а пуще всего – этой старой неграмотной скотины Буонарроти, непрестанно клянчащего у светлого моего покровителя деньги за свои корявые поделки, – так что мне иной раз не перепадало и десятка скудо! Также должен был я на время скрыться из Рима из-за одного поганого ярыги, рыскающего за мной с компанией таких же, как он, бандитов – за то, что я очистил Рим от одного шалопая, братца вышеупомянутого поганого ярыги.
И вот я, распеленав шпагу, с деньгами при себе, выехал ночью во Флоренцию со своим отчаянным слугой Джулиано, добрым и очень набожным, как и я, малым, только весьма охочим до чужих женушек и страшным забиякой – так, что случалось ему за день ухлопать двоих, а то и пятерых, и все по разным поводам!
Имея спутником такого хорошего малого, я и не заметил, как скоротал дорогу до Флоренции за веселыми рассказами моего слуги, лучше которого и свет не знал.
По приезде я, не мешкая, направился к великому герцогу Козимо, покровительствующему всем художникам, и если уж такой проходимец, как Челлини, при его дворце катается как сыр в масле, сколь же больше почестей должно полагаться мне?
Обратившись к герцогу с этой и ей подобными речами, я весьма его к себе склонил, и он попросил показать образцы моего искусства. Я, недовольный, возразил, что их у меня покуда нет, но как только он предоставит мне деньги, мастерские и место, где приложить силы, как то, например, расписать что-нибудь, то я немедля явлю ему все свое немалое мастерство.
Пока обескураженный герцог размышлял, я не переставая хулил его прихлебателей Челлини и Бандинелли, за здорово живешь получающих до двухсот и более скудо жалованья, не считая выклянченного сверх того.
– Удивляюсь только, – в завершение произнес я, – почему один из этих двух отирал не ухлопал до сего дня другого, или не «замочил», как публика такого рода изъясняется. Вот уж, поистине, получилось бы как по писаному: один гад пожрал другую гадину, ведь Бенвенуто за свою поножовщину давно заслужил веревку на шею.
Герцог взял тогда в руку чашу работы названного Бенвенуто Челлини и сказал: «Да, у Челлини было много неприятностей и в Риме, и в Милане, да и во Флоренции… Но ужели твой вкус так высок, что даже эту чашу ты не назовешь работой мастера?»
Снисходительно взглянув на чашу, я ответил так: «Государь мой, Бенвенуто, бесспорно, мастер первостатейный, но только в одном – деньги выклянчивать».
Дивясь моим справедливым словам, герцог Медичи отвел мне и помещение, и сто скудо в задаток работы.
Я между тем уже придумал, как прославить свое имя в этой, надо сказать, скотской Флоренции. В капелле Барди стены расписаны живописцем Джотто Бондоне, чему уже больше двух веков. Работа эта, в свое время, по причине тупости нравов, славная, ныне смеха даже недостойна: фигуры, как чурбаны, мрачные, как скоты, тухлые цветом.
Так вот, задумал я эти фрески переписать заново, неизмеримо лучшим манером.
Для того, наняв натурщицу, приступил я к рисованию картонов, чтобы, показав их герцогу, склонить его к переписанию названной капеллы по-моему, в чем виден резон каждому скоту.
На первом картоне я стал изображать святую Терезу, и так, чтобы моя работа ни в чем не походила на работу этой скотины Джотто. Я рисовал святую Терезу с весьма недурной натурщицы – дамы стройной, цветущей, с блестящими глазами, распущенными волосами, в полупрозрачных одеждах, едва прикрывающих младые перси.
Работа у меня пошла было медленно, так как я здоров и очень хорош собой и природа моя все время требует своего. Понятно, что я стал принуждать натурщицу удовлетворять мою природную надобность; но вместо того, чтобы принять это за великую для себя честь, мерзавка так стала орать и сопротивляться, что я склонял ее к плотским утехам с великим трудом. От этого скотского сопротивления я делался взлохмачен и обессилен, и работа пошла через пень-колоду, так что герцог устал справляться о картонах через своего мерзавца-мажордома.
На беду, пропал мой слуга Джулиано, прежде посильно помогавший мне и в работе, и в обуздании строптивых натурщиц; наверное, его исподтишка пырнул ножом какой-нибудь рогоносец-муж, потому что в честном бою мой слуга легко мог проткнуть любого увальня-обывателя.
Приключилась со мной и другая беда. Как-то вечером, когда я возвращался от герцога, у которого просил денег на продолжение работы, ко мне подошел какого-то скотского вида старикашка и спросил, не я ли тот прославленный живописец, что прибыл из Рима в эту Богом забытую Флоренцию. Приосанясь, я подтвердил, как вдруг этот засранец начал что-то брехать и балаболить комариным голоском, из чего я понял только, что он отец моей строптивой натурщицы. Я велел ему проваливать своей дорогой, но старикашка, совсем зайдясь или думая меня подлым образом разжалобить, стал брызгать слюной и плакать крокодиловыми слезами. Я, посмеявшись, даже потрепал его по плечу и предложил ему пару скудо, но негодяй только пуще взъярился и стал грозить «праведным отмщеньем».
Я было рассмеялся, представив себе, как этот старикан своими паучьими ручками бьется со мной на шпагах, но затем сообразил, что у негодяя хватит злости нанять какого-нибудь бандита или подсыпать мне толченого алмаза через свою мерзавку-дочь.
Поскольку улица была совершенно пуста, мне ничего не оставалось делать, как выхватить кинжал и ударить старого пройдоху два-три раза. Он захрипел и свалился в канаву, а я, закутавшись в плащ, побежал домой, горько скорбя, что негодяй-старикашка вынудил меня взять грех на душу своими угрозами.
Однако, как ни трудно мне было, картон подвигался, святая Тереза была уже как живая, хотя мерзавка-натурщица вовсе не могла принять тот лукавый и прелестный вид, в котором я изображал святую Терезу. Напротив, она голосила и обливалась слезами; ублажать свою плоть с ней было иной раз просто неприятно.
В тот день, когда я закончил картон и с облегчением выгнал мерзавку прочь, герцог в нетерпении сам заявился в мастерскую и, когда увидел этот законченный картон, развеселился донельзя. Я, чувствуя, что железо горячо, стал справедливо поносными словами говорить о прихлебателе Бенвенуто-содомите, сравнивая его убогие поделки со своим картоном:
– А ведь на стене фреска получится в пятьдесят раз лучше!
Герцог принужден был согласиться со мной, сказав, что моя работа действительно выше всяких похвал и он никогда не помышлял ни о чем подобном; затем он в моем присутствии приказал мажордому завтра же начать работы по грунтовке стен в капелле Барди.
Весьма довольный, я остался размышлять об искусстве и велел слуге принести вина и еды. Но не успел я окончить трапезу, как слуга доложил, что меня хочет видеть капеллан названной капеллы Барди. Понимая естественное желание этого человека скорее увидеть картон, который вскоре, переписанный на стену, будет украшать капеллу, я велел впустить его.
Капеллан вошел, едва пролепетав приветствие, и сразу впился глазами в картон.
Будучи в отличном расположении духа, я на живом примере пояснил ему различие между мазней средневекового богомаза и истинным искусством Нового времени. Тогда эта скотина ответил мне, что не все то, что ярко, лучше и что моя святая Тереза вызывает только соблазнительные мысли, а фрески Джотто переполняют скорбной твердостью и вызывают очистительный полет духа.
К сожалению, вместо того, чтобы приказать вытолкать взашей эту безграмотную и невежественную скотину, убедившись, что разговаривать с ним не о чем, я снизошел до разговора.
Я сказал, что он ни ухом ни рылом не смыслит в искусстве, раз не знает цену дедовским приемчикам своего мазилки, который и перспективы-то не понимал. Даже Вазари в своих, впрочем, довольно скотских жизнеописаниях художников прошлого ничего не мог о Джотто сообщить интереснее, чем то, что однажды, выйдя на прогулку, этот мазилка был сбит с ног свиньей, чем всех весьма развеселил.
Но капеллан, меня и не слушая вовсе, все расспрашивал, ужели правда, что герцог разрешил закрасить фрески Джотто? Поняв, что так и есть, этот окончательно оскотинившийся скот стал умолять меня отказаться от замысла, стал хватать меня за одежду и яриться.
Я раз и другой пригрозил расквасить ему рожу и дал хорошего тумака, а этот скот, тупой, как мужик из Прато, сам вздумал толкать меня и бросился к картону, как бы желая попортить. Я опередил его, с силой толкнув оземь. Но видно, верно говорят: бьешь не по уговору. Я хотел только оттолкнуть этого говнюка, но он хлопнулся башкой прямо о каменный пол и, сколько я его ни пинал, не шевелился.
Я плюнул и скорей поскакал к герцогу, чтобы не быть опереженным какими-нибудь отиралами, так и рыщущими, чтобы оклеветать меня.
Нечего скрывать: к герцогу я вошел запыхавшись, весь в пыли; нетерпение так и билось во мне.
Герцог спросил, чем объясняется мой столь поспешный визит, – уж не приехал ли я вновь просить денег?
Я горячо подтвердил это предположение и замолчал, не зная, как приступить к описанию нелепого происшествия, приключившегося со мной.
Герцог рассеянно вертел в руках алмаз такого громадного размера, что его можно было скорее принять за большой обломок льда.
– Взгляни, – промолвил он, любуясь алмазом, – видел ли ты что-нибудь подобное? Карбонадо – вот как я решил назвать его.
– Имя пристало иметь бриллианту, но не алмазу. Чтобы полностью проявилось достоинство камня, его прежде нужно обработать.
– Да, разумеется. Бенвенуто завтра же займется этим.
Я помолчал, с невыразимой горечью глядя на герцога.
Он посмотрел на меня и, видимо, понял.
– Но ведь, сколько я знаю о тебе, ты не прославлен огранкой камней, а Бенвенуто – признанный мастер.
– Мастер? – в справедливом гневе вскричал я. – Как, как вы сказали? Мастер? О, сколько выиграло бы искусство и весь род людской, если бы этот мастер ничем, кроме поножовщины, не занимался! Легко же нынче стало называться мастером, если уже Челлини так величают! Но бывают моменты, – серьезно, нахмурив лоб, продолжал я, – когда следует проявить высокий вкус и вспомнить, что искусство долговечно, а жизнь коротка! Вспомните – и ужаснитесь, ибо этот Карбонадо, как вы его назвали, чуть не попал в руки Бенвенуто!
Я ощущал себя бесконечно правым, и речь моя лилась свободно и убедительно. Глаза герцога увлажнились; не говоря ни слова, он поймал мою руку и вложил в нее алмаз:
– Сколько времени тебе понадобится на работу?
– Три дня, мой государь.
– Иди же и не мешкай. В инструментах, полагаю, у тебя недостатка нет, а деньги ты получишь сполна по окончании работы.
Несколько раздосадованный последней фразой герцога, я вышел в глубокой задумчивости.
Вот так и получается, что чем больше я жажду покоя, тем дальше он бежит от меня.
События жизни замесились так круто, заплелись в такой узел, что распутать их можно было только одним способом, уже не раз испытанным мною, – рубануть и все разорвать.
Речь моя перед герцогом была вполне искренна – уж что-что, а то, что алмаз я смогу обработать лучше Челлини, было бесспорно. Стало быть, искусство во всяком случае не осталось внакладе, что главное, ибо жизнь коротка, а искусство долговечно.
В выигрыше, можно считать, будет и герцог, ведь ему останется мой картон с изображением святой Терезы, вероятно не менее ценный, чем Карбонадо…
(Звучит лютневая музыка, и фигура в плаще исчезает в черноте улиц Флоренции.)
Титр: КОНЕЦ ВТОРОЙ СЕРИИ.
Любопытно, что Валера Марус связан с алмазами покрепче, чем персонажи телефильма, он ведь умрет из-за алмазов. Поэтому даже ничтожных исторических познаний Валеры случайно хватило, чтобы уловить анахронизм в изображаемых событиях. Слыхом не слыхивая о знаменитых ювелирах Ренессанса, он тем не менее знает, что само слово «бриллиант» появилось только в конце XVII века, а до этого обрабатывать алмазы не умели. Валера Марус узнал это, когда ходил на курсы повышения квалификации заточников, желая сдать на пятый разряд.
То был один из периодов его жизни, когда он твердо начинал новую жизнь: купил брюки, тетрадку, шариковую ручку и записал, что успел, из вводной лекции – вот именно о бриллиантах. Потом он записывал все меньше, потом ничего не записывал, да так и перестал ходить, поняв, что на пятый разряд сдавать лучше не пробовать, а то и четвертого лишат.
А теперь уже поздно, да и что сдавать на пятый разряд теперь? Валере скоро сорок лет, а до пенсии дожить не надеется, потому что такая вредная специальность – алмазный заточник. На работе вроде хорошо и чисто – занавесочки, цветочки, а на самом деле невидимая алмазная пыль копится в легких, и они каменеют.
Недавно Валере делали операцию на легких, и хирург потом ругал его за то, что от его легких все скальпели теперь в зазубринах.
Алмазному заточнику полагается работать сорок минут, потом на двадцать минут покидать помещение, а куда идти? На улице стоять? Валера остается на месте – курит или кемарит, а иногда идет в котельную, к приятелю Ивану, но в котельной всегда так пахнет газом, что Валера за двадцать минут начинает задыхаться.
Валера достал из платяного шкафа сохранившуюся от курсов повышения квалификации тетрадку и стал разглядывать грубые, прилежные строки.
Ему сделалось очень тяжело, кажется, что лучше и не жить больше.
Он резко выключил телевизор, бубнящий про нефтепроводы, подошел к окну. Там снег, темно, идти некуда.
Валера подумал, что брага, которую он поставил, будет готова только дня через три, но, конечно, там уже сейчас есть кой-какие градусы.
И ему делается легче.
Глава третья
Смерть незнакомого джентльмена
Только на третий день после этого Валера вновь включил в работу телевизор. То есть Валеры не было дома, а там, куда он ходил в гости, даже телевизора не было. А может, был, но Валера не помнит ничего.
На экране все та же столовая в палаццо лорда Хроня. (Хоть спектакль ставь по этому авантюрному телефильму!)
В столовой все те же и двое новых, видимо представленных зрителям в предыдущей серии. Нет только веселого капитана, – может, его ликвидировали за осведомленность?
Персонаж Джон Виторган, поверенный лорда Хроня в делах, с лицом резким, как топор, с трудом скрывал раздражение:
– Видит Бог, лорд, я не понимаю, зачем вам нужно посвящать в цель экспедиции хоть кого-нибудь?
– Черт меня побери! – взорвался весь красный Мак-Дункель, напыжившись в своем отделанном брандебурами костюме. – Тысяча чертей! Он не понимает! Он не понимает, что без вождя шотландец не воин!
(Мак-Дункель слегка картавит, у него чертыхаться выходит как-то нестрашно: «Чоут меня побеи!»)
– Видит Бог, функции лидера вполне может взять на себя сам лорд Хронь, – со спокойным благородным раздражением ответил Виторган, двигая желваками на скулах.
– Лорд Хронь будет неформальным лидером экспедиции, – устало сказала фрау Маргрет фон Моргенштерн, – но необходим и формальный.
– А, чтоб меня черти побрали! Тысяча чертей! Тысяча диких баранов! Какой еще, к чертям собачьим, неформальный лидер? – с лютым бешенством закричал Мак-Дункель.
– Ну ты и ярыга, видит Бог, – спокойно сказал ему Виторган. – Что ты орешь на всех? Ты-то чего хочешь?
– Я? Я, черт меня побери? Тысяча чертей! Тысяча залпов мне в задницу! Я хочу, чтобы вы все, черти вас разорви, заткнулись, заткнулись, заткнули свои пасти и слушали меня!
– Ну говори, мы тебя слушаем, видит Бог.
Мак-Дункель, еще немного порычав и похрипев, стукнул кулаком по столу и сказал:
– Нам нужно, чтоб нас всех черти разорвали… То есть, черт возьми, я говорю, чтоб, тысяча чертей, тысяча залпов вам в задницу… черт! – Сбившись с мысли, он грохнул кулаком по столу.
– Если бы вы, сэр, поменьше чертыхались, вам бы удалось более связно изложить свои соображения, – заметила фрау фон Моргенштерн.
– А? Черт! Учить меня, куроцапка, вздумала? Если бы да кабы? На-кася, выкуси, чтоб у тебя повылазило! Морген фри – нос утри! Молчать, пока зубы торчат! Слушать всем! Нам нужно Мак-Драммондов… да, черт! Нам нужно пустить гонцов по всей горной Шотландии и созвать всех Мак-Драммондов, и чтоб собрались все О’Брайены, О’Паньки, распустили знамена и с грозными песнями спустились с гор, чтобы за ними ехали поэты вроде О’Хапкина и воспевали их, чтоб, черт побери, они шли, свирепо печатая шаг, по равнине, выжигая каленым железом гнезда вигамуров, черт подери… – В восторге вдохновения Мак-Дункель стукнул кулаком по столу с такой силой, что у лорда Хроня из тарелки выплеснулся весь суп жюльен.
– Все это очень поучительно, сэр, – горько сказала фрау Маргрет, – но намечаемая вами резня в кланах горной Шотландии не поможет нам в поисках алмаза.
– Да, вернемся к обсуждению вопроса об экспедиции к острову, – по-деловому начал Виторган.
Все недоуменно оглянулись на нее, прикидывая свои соображения. В наступившей тишине было слышно, только как лорд Хронь, с аппетитом чавкая, хлебает суп жюльен.
– Влюбилась? – уточнила фрау фон Моргенштерн, сузив глаза.
Славная девушка зарделась как маков цвет.
– Это что ж за Кулакин такой, черти чтоб его взяли и разорвали! Это не из ньюгейтских ли Кулакиных, чтоб их всех приподняло да и шлепнуло?
– Это он, он тут околачивался, – произнес Виторган, двигая желваками. – Знаю этого, видит Бог, малого. Из хорошей семьи, но глуп, как папуас.
– Джакоб очень умный! – горячо сказала славная девушка. Изнывая, она искала нужных доводов. – Скромный… Он настоящий аргонавт!
– Что, здорово зашибает? – сочувственно спросил лорд Хронь, прерывая трапезу.
– Сэр, – с раздражением процедил Виторган, – термин «аргонавт» не имеет настолько прямого отношения к термину «алкоголик», как это вам представляется.
– Ты дело говори, а не учи ученого!
– Батюшка! Да он в рот не берет! – вступилась леди Елизабет.
Лорд Хронь разочарованно пошамкал губами.
– Э-э-э… Вздор! Какой там Кулакин? – спохватилась фрау фон Моргенштерн. – Поговорим серьезно и закончим это дело. У меня есть на примете подходящий человек – Монтахью Мак-Кормик.
– Лысый Монтахью? Да ведь это настоящий разбойник, – спокойно ответил Виторган.
– Зато… замечательные внешние данные, – как-то странно возразила фрау Маргрет.
– При чем тут внешние данные? И какие у него такие внешние данные? Рожа рябая, лысый…
– С лица воду не пить, – быстро парировала фрау.
– Ну, видит Бог, это единственный довод. Этот Монтахью такого пошиба молодец, что его не то что за алмазом, а за бутылкой послать нельзя.
– Что ж, тогда я предлагаю кандидатуру Джона Глэбба.
– Стой! Черт подрал! Джон Глэбб? Разве он из Шотландии? Что-то не помню такого, сто залпов ему в задницу!
– Очередной бандит с большой дороги, – двигая желваками, желчно сказал Виторган. – Никакой он не шотландец, а американец. И даже не американец, а немец. Точнее, грузин.
Фрау Маргрет фон Моргенштерн гневно сверкнула глазами. Виторган продолжал что-то раздраженно бубнить, а камера телеоператора неожиданно переносится на чердак палаццо лорда Хроня, где на полу, приложив ухо к щели, лежит лысый Монтахью. Поскольку зритель с ним незнаком, на экране прямо так и написано: ЛЫСЫЙ МОНТАХЬЮ МАК-КОРМИК.
Щель в потолке столовой и, соответственно, в полу чердака мала, поэтому Монтахью плохо слышно и почти ничего не видно. Он достал нож и начал расширять щель яростными ударами. С потолка отделился пласт штукатурки и упал прямо в тарелку лорда Хроня.
В соответствии с лучшими традициями комедийного жанра весь суп жюльен брызнул в лицо и без того постоянно взбешенного Мак-Дункеля.
Мак-Дункель сидит совершенно неподвижно, плотно сжав зубы и закрыв глаза. Что с ним сейчас происходит? Не знаю.
Ну ладно. Лорд Хронь рукой вытащил из тарелки кусок штукатурки и положил на скатерть. Подумав, взял его и бросил на пол.
– Как там, бишь, алконавта твоего? – обратился он к дочери.
– Кулакин, батюшка, Джакоб Кулакин!
Фрау Маргрет, высморкавшись, встала и вышла из столовой, взяв у полуголого негра факел.
Под жуткую музыку поднималась она по лестнице – навстречу ей блестели желтые зубы, нож и лысина Монтахью.
– Тебе там не холодно на чердаке? – заботливо спросила фрау Маргрет, ежась от ветра, дующего вниз по черной сырой лестнице.
– Ах ты!.. – забывшись, в полный голос закричал лысый Монтахью.
Она торопливо прижала руку к его ощерившейся пасти. Он что-то торопливо шептал ей, выразительно сжимая кулаки. Она слушала его, клацая зубами и двигая челюстями, как акула. Затем фрау фон Моргенштерн прислушалась к чему-то внизу и, приподняв подол, сбежала по лестнице, громко стуча каблуками.
Внезапно сверху послышались другие шаги, и перед Монтахью предстал пожилой, лет сорока восьми, мужчина среднего роста, неброско, но со вкусом одетый в темно-синий камзол с длинными манжетами, высокие морские сапоги со спущенными изящными отворотами, черно-серый плащ, гармонирующий с камзолом. Приглушенной белизны парик венчал чело незнакомца (треугольную шляпу он учтиво держал в руке). Незнакомый джентльмен имел несколько грузное, но умное лицо, проницательные грустные глаза и решительно, но скорбно сжатый рот.
Лысый Монтахью выхватил из широкого накладного кармана револьвер и в упор выстрелил. Незнакомый джентльмен, не проронив ни слова, замертво упал и покатился по лестнице, так и не успев сделаться персонажем телефильма.
Да, сэр, да! Таковы жестокие законы реализма: в каком-нибудь поверхностном авантюрном повествовании с героем ничегошеньки смертельного до самого конца не случается. А я вынужден расстаться с этим, может быть, самым любимым и тщательно продуманным персонажем сразу!
Правильно сказано:
«Телефильм – это отражение действительности в художественных образах». Нет, даже:
«Телефильм – это прямое отражение окружающей нас действительности в высокохудожественных образах».
И даже гораздо круче.
Вера в Индии языческая. Индейцы веруют в солнце, месяц, звезды, в коров, в болванов и во всякую гадину.
До них наконец дошло, что их путешествие опаснее, чем они воображали, и даже если они преодолеют все трудности, в конце пути их ждет дракон.
– Что это, Бэрримор?
– Это даб, с-с-сэр…
Я, как вы успели заметить, люблю, чтобы страницы моих книг были до отказа заполнены событиями, и за ваши деньги выдаю их вам не скупясь.
Тут ударил страшный мороз. Газеты с вполне идиотским энтузиазмом информировали, что «январь разгулялся!». «Вот так морозец! – радостно сообщал синоптик. – Давно европейская часть СССР не видела такого морозца!»
Видимо, воодушевление объяснялось тем, что надеялись на рекорд – на самую холодную зиму за столько-то лет. И рекорды местами случались. «Самая низкая температура, абсолютный минимум для данных мест, зафиксирована сегодня в Курске, Орле, Воронеже», – говорил по всем трем программам синоптик, надменный от сознания значительности своей профессии.
Люди ошалели от холода, особенно выигрышного потому, что транспорт наполовину встал и до работы нужно было добираться часами. Чтобы население не грелось от электрических печей и нагревателей, электричество в нерабочие часы отключали.
Валера Марус, как и весь рабочий люд, восстанавливал свою рабочую силу во тьме и в холоде, не жрамши, пробавляясь пятиминутными ошметками телепередач и недодержанной из-за холода брагой.
Он лежал на раскладушке, одетый в пальто, но без ботинок, накрывшись одеялом. Одеяло было сплошь покрыто розовыми пятнами браги, которую Валера делал из томатной пасты. Трудно пить из трехлитровой банки ледяную жидкость лежа, дрожа от холода, при свете новогодней свечки!
Иногда в комнате вспыхивал свет, всхрапывал холодильник и, как внезапный взрыв хорошей, настоящей жизни, оживали звуки и образы чудо-машины – телевизора:
…Проезжая мимо домиков, Джакоб Кулакин тихонько приподнял занавеску и выглянул из кеба. Мрамалад стоял у калитки, подпирая забор. Это было знаком того, что пока все обстоит благополучно.
Титр: МРАМАЛАД, АРАП, ДРУГ СТЕПЕЙ И ПУСТЫНЬ.
Джакоб осторожно отворил дверцу, выскочил из кеба и опрометью перебежал улицу, не обращая внимания на свист бича и гневный крик кебмена. Сбив с ног опешившего прохожего, Кулакин перемахнул через забор.
Мрамалад внимательно оглядел улицу, подождал, пока чертыхающийся прохожий отправится восвояси, и вошел через калитку во двор.
Джакоб стоял в саду и смотрел в щель забора.
– Никого? – задыхаясь, спросил он у Мрамалада.
Арап, друг степей и пустынь, могучей рукой поскреб затылок:
– Да кому ж там быть, сэр? Нет никого.
– Молчи, дурак! – громким шепотом вскрикнул Джакоб и испуганно впился глазами в щель.
Но тут свет гаснет, телевизор издает стон и последнюю брызгу света. Спокоен холодильник, который, впрочем, при такой погоде можно было бы и не включать. Из достижений цивилизации, с такими жертвами рожденной и поддерживаемой, Валере остается только первобытный, странный на вкус напиток.
И так каждый вечер из кромешной холодной мглы выныривал сияющий полнокровной жизнью кусок:
– Бедняга! Морской воздух окончательно погубит его… – тихо сказал Джакоб леди Елизабет.
Славная девушка полными слез глазами посмотрела на заходящегося в лютом, нестерпимом кашле Питера Счахла. Он кашлял в тонкий батистовый платок, смотрел в него, расправлял и дрожащей рукой махал оставшимся на берегу.
Те голосили и заламывали руки.
– Он умрет на чужбине… Его зароют где-нибудь под пальмой… – продолжал Джакоб замогильным голосом.
– Боже! Как ты умеешь быть жесток! – прокричала леди Елизабет и стремглав сбежала со шкафута.
Матросы еще быстрее завертели кабестаны, и клюзы с чавканьем заглотили якоря.
Провожающие махали руками и выкрикивали благие пожелания.
– Сэр, – обратился Кулакин к стоявшему рядом Мак-Дункелю. – Отчего я не вижу на палубе лорда Хроня? Не знаете ли вы, где он?
– А? Чтоб я был проклят – в кормовой рубке! Тысяча чертей!
– Но что он делает там?
– Ах ты… черт! Пятьсот залпов тебе в задницу! Что можно делать в кормовой рубке? Его там кормят!
Шхуна медленно отваливала от причала.
Джакоб вышел на палубу, сжимая в потном кулаке бумажку с координатами острова.
Свежий ветер ударил ему в лицо – синее море, надутые бугры парусов, нежаркое солнце, просвечивающее сквозь них.
Леди Елизабет, улыбаясь, подошла к Джакобу. Свежий морской воздух был ей явно на пользу: глаза светились, рожа масляна.
Матросы, весело перебрасываясь солеными словечками, непрерывно брасопили реи и уваливались на румб-другой.
– Какие лихие ребята! – вскричала леди Елизабет, хлопая в ладоши. – Настоящие морские волы!
– Да, – гордо сказал Джакоб. – Молодцы один к одному, как стадо баранов!
Кулакин обвел сияющим взглядом безбрежную гладь океана с торчащими там-сям буревестниками, глотнул полной грудью крепкого морского воздуха. Его душу обуревала жажда приключений. И точно: вот и они.
Сражение становилось все ожесточеннее и ожесточеннее. Глухой гул канонады изредка нарушался перезвоном корабельных склянок.
Бриг подошел на милю[5], походил там, затем подошел на пять кабельтовых[6], развернулся в мертвый курсовой угол и дал залп брандскугелями из всех боковых каронад; казалось, все кончено, но нет, пронесло.
Вдруг на палубу упала чугунная бомба, начиненная порохом. Она шипела и бешено вращалась. Все бросились врассыпную, кроме друга степей и пустынь Мрамалада, который спокойно положил бомбу на одну ладонь и другой прихлопнул.
Бомба брякнула и сломалась.
Дружный вздох облегчения вырвался из всех грудей.
Джакоб с отчаянием взглянул на барометр: он показывал двадцать восемь целых и восемьдесят две сотых.
– Отдай снасти и трави! – как бешеный закричал Кулакин. – Больше ждать нельзя! Где лорд Хронь, наконец?! Опять в кормовой рубке?!
С шлюпбалок на полубаке осторожно спустили шлюпку, но она вошла носом в волну и, растеряв все банки и полбанки, утонула.
Мокрые, как мыши, матросы работали молча.
С траверза набежала волна, перевалила через фальшборт, и Кулакина с силой хлопнуло о шкафут. Джакоб сжал зубы и, перепрыгивая через обломки такелажа, побежал в кормовую рубку.
– Ваше здоровье! – прервал Джакоба лорд Хронь, поднимая стакан.
– Его заменили, поймите наконец! Заменили!
– У нас незаменимых нет, – ответствовал лорд Храм Хронь, отправляя в рот плавленый сырок.
– Лорд, у нас считаные минуты!
Лорд Хронь не стал особенно напрягать свой ум.
– Все сказал? – мрачно спросил он.
Кулакин утер пот со лба, отчаявшись что-либо объяснить.
– Ну а теперь я тебе скажу, – продолжал лорд, медленно начиная гневаться. – Хочешь выпить – вот тебе стакан, а нет – так вот тебе бог, а вот порог! Могу я наконец хоть раз в жизни выпить спокойно!
В ярости он так сильно плюнул, что, попав в стакан, разбил его.
На палубе послышался угрожающий треск.
Кулакин, заламывая руки, выскочил и задрал голову: на фоне дымного неба ослепительно пылали трюмсели. От них занялись стаксели и крюйсели.
Джакоб, раскрыв рот, следил за пожаром, но тут его трахнуло по башке крюйс-стеньгой, он ссыпался с лестницы на полуют и больше уже ничего не помнил и ни о чем не волновался.
Матросы, как стадо баранов, с безразличным видом ждали, когда можно будет отвязывать шлюпку, в которой уже сидели Мрамалад, всклокоченный Мак-Дункель и двигающий желваками Виторган. Они молча, напряженно ждали конца переговоров. Шлюпку здорово мотало и било о борт шхуны.
– Однако вы авантюристка, фрау Маргрет! – горько сказал Джакоб.
– Станешь тут с вами авантюристкой!
Джакоб в бессильном гневе оглянулся вокруг, хотя перебинтованная голова сильно стесняла движения. Кроме прижавшейся к нему леди Елизабет, его окружали сплошь жестокие, непроницаемые лица.
– А ну вас всех в задницу! Гады! Сволочи! – вскричал Джакоб Кулакин с жестокой обидой.
– Ты нас не сволочи! – хмуро отозвался лысый Монтахью.
– Гады, гады вы все!
Монтахью посопел, не зная, что сказать, и, махнув рукой, поковылял на шкафут.
– Бог терпел и нам велел! – неожиданно брякнул лорд Хронь, покачиваясь.
– Вы отменно любезны, мой дивный гений! – с несвойственной ему иронией сказал Джакоб и, резко повернувшись, стал спускаться в шлюпку.
– Чахоточного не забудь! – крикнул со шкафута лысый Монтахью, указывая на барахтающегося в ледяной воде Питера Счахла.
Никто до сих пор не обратил внимания, что при абордаже он свалился в воду и барахтался там уже час. Бедняга был так плох, что казалось, его не стоит и вытаскивать – гуманнее тюкнуть легонько веслышком по голове.
Но жалостливый и верный друг степей и пустынь Мрамалад могучей рукой поднял беднягу за шиворот, как следует встряхнул и усадил на скамейку. Жестоко кашляющий Питер, дрожа, достал из кармана платок и уткнулся в него.
– Садись, Джакоб… – тихо, сочувственно сказал Виторган спустившемуся Кулакину.
– Кому Джакоб, а кому мистер Кулакин! – скрипя зубами, не в силах победить раздражение, вскричал Джакоб с такой силой, что Мак-Дункель испуганно вздрогнул.
Матросы наверху осклабились в дурацких ухмылках.
– И это говоришь мне ты! Ты, товарищ по несчастью!
– Тамбовский волк тебе товарищ! – заорал Кулакин и, сплюнув, стал грозить кулаком работающим на палубе матросам.
Мрамалад прыгнул в воду и втянул лодку на берег.
Они осторожно вышли на сушу и огляделись. Мрачные скалы молча громоздились над их головами. Леди Елизабет сжала губы, чтобы не расплакаться, и прижалась к Джакобу. Питер Счахл, на котором еще не вполне просохла одежда, изо всех сил кашлянул и зашарил по карманам.
Мак-Дункель свирепо оглядел его и сказал:
– Ну, черт меня совсем подери! Чтоб черт…
В этот момент от нависшей над ними скалы отделилась верхушка (вероятно, от кашля бедняги Счахла), бесшумно брякнулась на песок, прокатилась по Мак-Дункелю и с плеском остановилась в море.
Доктор бросился на помощь, подбежал к мокрому месту, оставшемуся от бедняги (в данном случае – от Мак-Дункеля), осмотрел его и вынужден был признать, что медицина тут бессильна.
Все застыли на месте от неожиданности.
– Боже! – прошептала леди Елизабет. – Не зря он был так раздражителен в последнее время! Бедный, бедный Мак-Дункель! Он чуял свою гибель!
Виторган снял шапку и молча задвигал желваками.
Негры со счастливыми лицами стучали в тамтам и непрерывно плясали.
Бандиты, выжидая, стояли за кучами скорлупы и семечек, громоздящимися вокруг убогой деревни.
Выждав, бандиты со зловещими криками бросились на веселящихся чернокожих. Те, охваченные ужасом, повалились наземь и уткнулись лицами в кожуру и скорлупу.
В несколько минут операция по захвату негров была закончена – их грубо поднимали с земли и по одному заталкивали в загон для скота.
Только там несчастные чернокожие начали понимать, что их постигла беда. Но увы, было слишком поздно.
– В путь! – вскричал лысый Монтахью, щелкая бичом. – Не будь я лысым Монтахью, если через неделю мы не выйдем к устью реки!
Джон Глэбб, широко осклабясь, щелкнул зажигалкой.
Негров грубо согнали к роднику, где им дали выпить по глотку отвратительной, тухлой воды и съесть по полплошки отвратительного жмыхового суррогата.
В кустах защелкали выстрелы – это Джон Глэбб добивал злополучных чернокожих, искусанных тиграми и осьминогами семиухами.
Монтахью, морщась, разглядывал серые, изможденные лица несчастных, оставшихся в живых, а в живых оставалось не более половины.
– Ладно, – сказал наконец Монтахью и стукнул себя стеком, – хватит и этих…
…Наконец чистые простыни! Джакоб некоторое время лежал спокойно, но затем, чертыхаясь, поднялся и на ощупь разыскал дверь в комнату леди Елизабет.
Нащупав постель, он полез под одеяло и замер, отпрянув, – простыня была совершенно мокра от слез!
Напрасно леди Елизабет отговаривалась тем, что она, мол, только высморкалась, – Кулакин понял, что его возлюбленная плакала.
– Что ты? – нетерпеливо спросил он.
Леди Елизабет обвила его шею руками, ее мокрое лицо уткнулось ему в плечо.
– Отец… как он мог?
– Ну… ладно… потом… догоним… – торопливо сказал Джакоб, поглощенный более происходящим в нем сперматогенезом, нежели несчастьем подруги.
– Отец, – рыдая, говорила леди Елизабет. – Он был такой хороший, добрый! Как он мог так поступить с нами!
За стеной, со стоном отхаркиваясь, надрывно закашлял бедняга Питер Счахл.
– Эх… мне бы твои заботы! – Джакоб раздраженно отпрянул от липкого лица подруги.
– Джакоб! – послышался в темноте коридора встревоженный голос Виторгана и шум опрокидываемых стульев. – Джакоб, где ты? Иди сюда! Что случилось? Кто это там кашляет?
Кулакин, горько усмехнувшись, провел рукой по вздрагивающим плечам возлюбленной и, встав, со всего маху налетел на несгораемый шкаф.
– Черт! – вскричал он.
– Что случилось? – испуганно прошептала леди Елизабет.
– Да ничего… Об шкаф треснулся…
…Но больше всего адская тропическая жара досаждала самому лорду Хроню. Он сидел под деревом, совершенно опухший от пива, и невразумительно лопотал.
Лысый Монтахью, подтянутый и невозмутимый, в ослепительно начищенных кожаных крагах, расхаживал по разработкам, постукивая себя стеком.
Негры ритмично поднимали в воздух блестящие на солнце мотыги и с уханьем вонзали их в землю.
Подойдя к раскидистой папайе у самой горы, Монтахью пристально вгляделся в синюю тень и визгливо крикнул:
– Нгава!
Потное, сонное лицо чернокожего высунулось на солнце.
– Нгава! Почему не работай, черная скотина?
Негр встал, пряча масленые глаза и почесываясь:
– Моя пуза гуляй, масса, нажралась вшивая пойла.
Монтахью, постукивая себя стеком, жестко сказал:
– Твоя врет, черномазый! Вас кормят отлично! Запомни, Нгава: если негр работай много-много – хорошо, я давай ему сытная жратва, сытная пойла, жри папайю до отвала… Если мала-мала – плохо, убивай черномазая скотина вымбовкой. Поняла моя?
– Да, масса Мандахуй.
…Где Хронь? Где этот несчастный хрыч? – Он под деревом сидит.
По-турецки говорит…
…Однако бедняга не успел отдышаться, как снова забахали выстрелы.
Зажав платком простреленную грудь, Питер Счахл, отчаянно кашляя, быстро побежал в гору.
Дверь раскрылась, и связанного Джакоба ввели в кубрик. Сидящий там человек поднял голову и долго вглядывался в Кулакина, злорадно ухмыляясь.
– Знаешь, кто я? – наконец сказал он.
– Нет, не имею чести, – ответил пленник.
– Я – Окаянный Джильберт.
После многозначительной паузы Окаянный Джильберт хлопнул кулаком по столу:
– Слыхал про Окаянного Джильберта?!
Джакоб спокойно молчал.
– Смекнул, с кем дело имеешь?! С Окаянным Джильбертом!
Окаянный Джильберт, видимо, высоко ценил свое прозвище.
– Сэр Окаянный Джильберт, не сочтите за труд выслушать…
– Стой! Как ты меня назвал?!!
– Сэр, вы представились мне, и я позволил себе…
– Стой!.. Запомни: здесь говорю и спрашиваю я!.. Понял? Я…
– Окаянный Джильберт… – невольно добавил несчастный пленник.
Андрей Миронов в костюме католического священника, воздев очи горе, подпрыгивает и поет:
(Это, видимо, Валера включил не «Папуаса из Гондураса», а другой исторический телефильм – из парижской жизни.)
– …Надо спасать беднягу, а то скальп снимут! – шепотом сказал Джакоб.
Виторган поднял голову и посмотрел на него.
– Ну, чего смотришь? Встал и пошел!
– Убьют ведь…
– А что, лучше если меня убьют? Или, может, Лизабета пойдет? Иди, я прикрою.
Виторган подвигал желваками, плюнул, энергично встал и пошел.
Дойдя до середины луга, он остановился и как-то жалостно, беспомощно оглянулся на Джакоба. В эту же секунду послышался тягучий звон.
Как неловко, в затмении умирает человек, пронзенный стрелой! Она вошла в него сзади, зазубренная, геральдически отрешенная, но не убила насмерть, а непоправимо ранила.
Вся жизнь позади, человек ощущает себя лишь продолжением тягостного пения стрелы. Он, не смея упасть даже на колени, страшится дотронуться до красного клюва стрелы, слабыми руками расстегивает камзол.
Последним напряжением он удерживает равновесие, стоя посреди потного зеленого луга.
Стрела указывает на его дрожащее тело и спереди и сзади.
Виторган упал навзничь. Он почувствовал стрелой строгое подталкивание земли, и уже чуть различимый клюв ринулся в небо…
(Валере делается не по себе – как-то эта сцена выпадает из телефильма. Или во время съемок по-настоящему ухлопали Виторгана?)
– Кто это? – вскричала леди Елизабет, на скаку хватая Джакоба за руку.
Джакоб вгляделся в пыль. Там на обочине дороги неподвижно сидел человек, одетый во все белое.
– А! – сказал Джакоб. – Знаю этого. Бхалтда.
– Индеец, что ли?
– Индиец.
– Откуда здесь индийцы? Здесь индейцы живут.
– А кто их разберет. Чучмеки тут живут…
Бхалтда, приветствуя путников, прижал руки к груди и встал, наклонив замотанную в белое тряпье голову.
– Бхалтда! – закричал Джакоб, поравнявшись с индийцем. – Видел Монтахью? Говори!
– Видел, сагиб. Езжай-ка другой дорогой. Монтахью подпилил сегодня мост через Большой каньон.
– Ты сам это видел? – спросила леди Елизабет, порывисто дыша.
– Да, мэм сагиб.
– И что… здорово подпилил? – озадаченно осведомился Джакоб.
– Пеший воин не проложит по этому мосту тропу.
Джакоб удрученно взглянул в сторону удаляющейся кареты, нахмурившись, стегнул скакуна и помчался сквозь пыль. Леди Елизабет, строя индийцу глазки, помчалась за Джакобом.
– Ну, если соврал!.. – скрипя зубами, прокричал ей Кулакин. – Шкуру спущу с индуса пархатого!
– Но как же мы проедем, Джакоб?
Джакоб Кулакин хмуро молчал, напряженно вглядываясь в даль. Там уже разворачивалась грандиозная панорама Большого каньона.
Питер Счахл высунулся из окна кареты и, кашляя, восторженно указал всадникам на отвесные рыжие скалы, мерцающие в дымном мареве. Показался мост.
– Но, милый, пора сворачивать!
– Не так страшен черт, как его малюют, – процедил Джакоб.
– Джакоб!
– Ну что? Что «Джакоб»? Я уже тридцать лет Джакоб! Молчи, Лизабета!
Ветер свистел в ушах. Леди Елизабет, крича, тщилась догнать Джакоба Кулакина, бесстрашно пришпоривающего скакуна.
Карета с грохотом въехала на мост, и он тотчас развалился.
Джакоб поднял коня на дыбы перед раскрывшейся бездной. Кони, пятясь, смотрели красными косыми глазами на медленное падение обломков моста и кареты вниз, к переливающейся на солнце нитке Колорадо.
Там и сям на поверхности реки показались сверкающие розочки всплесков.
Только когда грохот затих, совершенно белая от ужаса леди Елизабет прошептала:
– О боже… Бедный Питер…
– Черт побери! – вскричал красный, как пион, Джакоб. – Индус оказался прав! Так я и думал!
– О боже… Джакоб, но почему ты решился ехать по этому мосту?
– Черт побери! Карамба! Все как-то думал, обойдется…
– О, как ты непредусмотрителен!
– Молчи, Лизабета! Не трави душу…
Путники спешились. Скакуны принялись щипать чапараль, леди Елизабет стала собирать цветы и грибы. Джакоб сел на пень и наморщил лоб.
– Итак, – сказал он, подумав, – мы остались без кареты, без бедняги Питера, что еще хуже… Впрочем, на всех карет не напасешься, а бедняга все равно долго бы не протянул. Одна ты у меня осталась, Лизабета… И черт меня побери, если я знаю, что теперь делать! – Он в ярости вскочил. – Лизабета!
Леди Елизабет грустно посмотрела на Джакоба Кулакина.
– Лизабета! Вперед!
Мрамалад остановился как вкопанный: ноги на ширине плеч, чуть согнуты, руки будто держат перед грудью стекло.
Громадная толпа индейцев, гикая, свистя и улюлюкая, опрометью бежала на него со всех сторон.
Мрамалад встречал их короткими ударами по морде. Индейцы валились с ног и начинали ползать в траве, как младенцы.
Для Мрамалада особенно удобны были набегающие на него сзади. Этих он, не оглядываясь, хватал и перебрасывал через себя вперед, сшибая заодно троих-четверых набегающих спереди. Таким образом без особенного напряжения Мрамалад действовал минут десять, никого, однако, не зашибив насмерть.
Наконец очередь дошла до самого главного индейца, такого же сильного и отважного, как Мрамалад. Индеец Мрамалада стукнул в морду, Мрамалад стукнул индейца в морду. Индеец Мрамалада три раза стукнул в морду, и Мрамалад три раза индейца.
Через десять минут вконец замордованный главный индеец предложил мир.
Но тут один самый подлый индеец со зверской мордой поднялся из травы и метко бросил в Мрамалада томагавк.
Часто останавливаясь от рыданий, Джакоб большими красными буквами написал на перекладине: «Леди Елизабет Джамбаттиста Хронь. Спи спокойно, дорогая подруга. Клянусь тебе…»
Но больше на перекладине не было места. Некоторое время Кулакин стоял молча, утирая слезы и ежась от ледяного ветра, дующего с Атлантики.
Неожиданно за его спиной послышался надрывный кашель. В страшном ужасе Джакоб оглянулся и окаменел: действительно, перед ним стоял бедняга Питер Счахл, живой и невредимый.
Джакоб протянул руку и потрогал беднягу. Тот разразился приступом жесточайшего кашля.
– А… разве ты… не упал тогда с каретой?
– Упал… – еле смог сказать Питер сквозь приступ надрывного кашля.
– Так, понятно… ну и?
– И ничего, отлежался…
Княгиня некоторое время молча ходила взад-вперед, искоса поглядывая на него.
Пламя свечей колыхалось от сквозняка и окрашивало в желтый цвет белые, сплошь покрытые инеем окна.
– Вы не похожи на русского, – задумчиво сказала княгиня.
– Вы правы, княгиня. Я папуас.
Чудеса в наше время случаются только поганые.
Трудно, конечно, смотреть телевизор такими неравноценными кусочками, но в общем все понятно. Тем более что, когда Валера приезжал на работу, он расспрашивал о содержании пропущенных кусков телефильма своего приятеля Ивана, кочегара.
Иван парень грамотный (и, как многие кочегары, начитанный), но тоже не дослужился до пятого разряда, потому как он такой раздраженный на судьбу, что его все, где могут, затирают и втаптывают в говнище.
Иван глубоко презирал телефильм, но из злости смотрел, ничего не пропуская. Телефильм «создан», как он с невыразимой ненавистью говорит, по мотивам «Наследника из Калькутты».
Это подозревают многие телезрители, поэтому кратко расскажу о знаменитом романе Штильмарка и Василевского «Наследник из Калькутты». Книга написана тяжелым, липким языком и повествует о непрекращающейся погоне героев времен героического капитализма друг за другом – по Европе, Азии, Африке, Америке, по разным океанам и т. д. Особенный шик заключается в том, что одно из немногих мест, где герои не появляются, – это Калькутта. Цель этой нудной погони невнятна; непонятно и то, почему героев мотает то на один, то на другой конец земного шара. Изображение погони прерывается не относящимися к сюжету экскурсами в далекое прошлое.
Лейтмотивом книги является описание какого-то необитаемого острова, на который все персонажи по необъяснимой причине регулярно наведываются и околачиваются там, пока не наступит время пускаться в погоню. Насколько я помню, к концу книги все герои, даже разных национальностей, оказываются друг другу кузенами, братьями или детьми и вчистую истребляются друг другом, пограничниками, пиратами, разбойниками, алькальдами, таможенниками, работорговцами, неграми, индейцами, обитателями необитаемых островов и регулярными войсками.
Книга приятно оформлена, оценивается на рынке в 60–70 рублей и предназначена, видимо, для слабоумных. Почитатели книги говорят, что она учит мужеству и находчивости, а один книжный маклак заявил мне, что она «учит его любить жизнь»! Словом, книга является одной из лучших в этом роде, но слабо напоминает четко мотивированного и пронизанного причинно-следственными связями «Папуаса из Гондураса».
Но Иван – интеллигент, пишет авангардные стихи и поэтому люто ненавидит и валит в одну кучу и «Наследника из Калькутты», и «Папуаса из Гондураса», которые, по его определению, являются «масонскими штучками». К масонству Иван особенно нетерпим и считает это страшное явление источником всех общественных и своих личных невзгод. Валеру Маруса он в целом масоном не считал и поэтому был к нему снисходителен, разрешая целыми днями греться у себя в котельной.
Я почему про этого Ивана так подробно говорю: дело в том, что Валера рассказал ему нехитрый рецепт изготовления браги из томатной пасты, и в воскресенье, когда мороз ослаб, Иван заехал к Валере попробовать, что за брага получается.
У Валеры как раз поспела пятилитровая банка. Они сели и сразу стали пробовать. Иван некоторое время чувствовал себя неловко: уж больно оказалась обстановка убогая, он даже не ожидал.
Валера, наоборот, был приятно взволнован и оживлен, потому что надо же молодец какой – такую брагу хорошую сделал.
– Ну что, Иван, хорошая бражка?
– Да ничего, только страшная какая – красная.
– Ну и что, что красная?
– А вот осадок какой красный.
– Ну, не хочешь, так можно через марлю процедить, а я прямо с осадком пью. А забирает зато здорово. Как-то по-особенному.
– Я что-то не чувствую.
– Погоди, скоро почувствуешь. Я ее еще маленькой крепил.
– Ну не дурак ли ты, Валера? Я к нему специально еду брагу пробовать, а он туда водку влил! Водку-то лучше бы отдельно выпили!
– Нет, Иван, так гораздо лучше, и ты так делай. Я вино, брагу больше водки люблю. Водку выпил – и хлоп, все! А тут сидишь, пьешь.
– Чего ты говорил – у тебя электричества нет?
– Так сегодня потеплело, электричество больше не отключают. Жалко, сегодня как раз «Папуаса из Гондураса» не показывают – воскресенье.
– Да ну его в жопу. Я вообще его больше смотреть не буду. Такое говно телефильм! Мне один только момент понравился.
– Это про что?
– Про мушкетеров смотрел серию? Ну, история этого алмаза дурацкого?
– Нет, Иван, не видел я. В гости я ходил. Ты расскажи. Я только про Высокое Возрождение видел, а следующую не смотрел. Что там было?
– Ну и правильно, что не видел, – такая блевота, хоть плачь. Ну, про д’Артаньяна и Блеза Паскаля. Ты хоть слышал про Паскаля?
– Слышал чего-то.
– Эх, Валера, тростник ты мыслящий. Ну там, короче, д’Артаньян ради карьеры у Паскаля невесту увел, потом его шпагой проткнул и веселую песню спел. Тьфу ты! «Что за рыцарь без удачи!» Но один момент хороший, ничего не скажешь. Там кардинал спрашивает у этого мужика:
– Он один?
Тот ему:
– Нет, ваше преосвященство.
– Двое?
– Нет, ваше преосвященство.
– Трое?
– Нет, ваше преосвященство.
– Четверо?
– Нет, ваше преосвященство.
– Пятеро?
– Нет, ваше преосвященство.
– Шестеро?
– Нет, ваше преосвященство.
– Сколько же?
– Семеро, ваше преосвященство.
(Я могу объяснить, почему Ивану понравился этот диалог: он сильно напоминает собственные авангардные стихотворения Ивана. Вот парочка для образца:
ВСЕ ПРОЙДЕТ
О, как мало осталось!..
Девять,
Восемь,
Семь,
Шесть,
Пять,
Четыре,
Три,
Два,
Рубль.
ВОЗРОЖДЕНИЕ ЦЕНОЙ УТРАТЫ
Воодин.
Водва.
Вотри.
Вочетыре.
Вопять.
Вошесть.
Восемь.
Девять.
Десять.)
– Хочешь, телевизор включим? – предложил Валера.
– Да ну его в жопу!
– А чувствуешь, забирает бражка?
– Подумать только, – сказал Иван, вдруг задумавшись, – мы так давно смотрим телевидение, что уже отвыкли от нормальных, не порченных им людей…
– Да, а тебя разве не забрало?
– Это тебя на старые дрожжи забирает.
– Слушай, я как раз анекдот вспомнил.
– Только, ради бога, не похабный!
– Да нет, я как раз не похабный вспомнил. Это, значит, мужик один – пошел на улицу. Выходит, значит, идет и на руку смотрит. – (Пауза.) – Нет! Вспомнил! Мужик, значит, утром проснулся… – (Пауза.) – Да! А у него жена была. Ну вот, жена утром встает и выходит на улицу… Идет, идет. – (Пауза.) – Ну, ушла на работу, значит, совсем. А мужик утром встает, – Валера говорит таинственно, с отчаянной жестикуляцией, – смотрит в одну комнату – нет жены, смотрит в другую – нет жены, смотрит в третью – нет жены… – (Пауза.) – Смотрит в кухню – нет жены, смотрит в ванную – нет жены… – (Пауза.)
– Смотрит в туалет – нет жены, – дополнил рассказ Иван.
– Ну, пошел, идет, и раз: на руку посмотрел… Нет… – (Пауза.) – Да! Вспомнил! Ну, мужик в холодильник. Достает колбасу, сыр там, хлеб и бутылку! – (Торжественно.) – Поллитра! Водку, значит, выпил! И пошел на улицу. Идет и на руку смотрит. – (Пауза.) – Навстречу парень идет и закурить спрашивает… Нет! Во! Вспомнил! Мужик часы-то дома забыл! А навстречу парень идет! А часов-то нет! Парень спрашивает закурить и на часы смотрит и спрашивает: сколько времени? А мужик на руку посмотрел, смотрит – нет часов! А парень-то все понял и убежал. А мужик за ним, значит. – (Пауза.) – Да! И часы-то отобрал и пошел домой – уже ночь, значит, темно! Пришел домой, жена спрашивает: где часы? А мужик говорит: вот они! А жена тогда и говорит: эх ты, вот часы-то, на столе лежат.
– Ты свои масонские анекдотики брось! – хмуро заметил Иван.
– Нет, я просто забыл немного. Я еще один вспомнил.
– Нет уж, хватит! Включай свой телевизор лучше.
Валера включил свой телевизор.
– Какую программу?
– Откуда я знаю, какую программу? Включай, посмотрим.
«Дорогие товарищи! Сегодня в нашей программе вечер одноактных пьес из античной жизни по мотивам произведений Жана Расина, Освальда Шпенглера и других».
Титр:
ИППОЛИТ
На сцене сидит убеленный сединами старец, листает какие-то пергаменты. Вбегает юноша с совершенно перекошенной мордой, скрежещет зубами.
Старик
Юноша
Юноша рвет на себе хламиду и убегает.
Иван и Валера задумчиво глядят на экран.
– Не понял! – наконец говорит Иван.
Валера поскреб затылок и вздохнул.
– Это типа юмор, что ли? – спросил Иван.
– Из античной жизни, – равнодушно пояснил Валера, не нашедший драму чем-либо необычной.
На экране телевизора новый титр:
ЗАКАТ ЕВРОПЫ
На сцене две колонны, два фикуса, две двери. Из одной двери, в ванную, опрометью, босой и вообще только кое-как изящно задрапированный, выбегает Архимед.
Архимед
Из другой двери выходит Андрей Филиппов, грязный, постаревший, хоть и моложе Архимеда лет на двадцать, сгорбившись, в обтруханных штанах, с сеткой пустых бутылок – видно, шел сдавать, да заплутал.
Андрей Филиппов
Все происходит мгновенно, вся драма занимает пять секунд, то есть лучше описать так:
Архимед. Эврика!
Андрей Филиппов. Хуеврика!
Иван вскочил как ошпаренный:
– Ты слышал?
– Чего?
Иван подумал и дико рассмеялся:
– Ты знаешь, мне как показалось, он сказал?
– Как?
– «Хуеврика!»
– Дык он так и сказал, – спокойно ответил Валера.
– Ты что, чокнулся, что ли?
– А теперь часто по телевизору такое показывают, Иван. Перестройка.
– Какое «такое»?
– Вот на днях семиухов показывали.
– Кого?
– В Африке зверь такой – осьминогий семиух.
– Да ты совсем очумел от своей браги! Окончательно с резьбы свинтился! Давай переключай, хватит нам эту мудотень масонскую смотреть!
Валера переключил телевизор на другую программу и стал разливать брагу.
АЛЕКСАНДР ЖЕГУЛЕВ
Так было и с Сашей Погодиным, юношей красивым и чистым; избрала его жизнь на утоление страстей и мук своих… Печальный и нежный, любимый всеми, был испит он до дна души своей… И был он похоронен со злодеями и убийцами.
…Но когда стало темно, Саше стало совсем невмоготу смотреть на далекое зарево городских огней.
Глаза его слезились от фар редко проезжавших машин и еще оттого, что прошло только несколько часов, как он поцеловал – может, в последний раз! – юную жену и чистого, безмятежного младенца…
«Нет, – в который раз он до крови стискивал зубы, – так надо!»
«А зачем?» – снова обволакивала его паутина неуверенности, неоднозначности и, главное, сильной поганости избранной им судьбы.
«А почему?» – снова поднимал он прекрасное лицо к небу, и звезды мерцали ему: доля такая.
«Какая доля? Бедовая доля?»
«Нет, просто: доля такая».
Машины уже совсем перестали проезжать. Саша выбрался из канавы на шоссе и, теребя потными руками перочинный нож, двинулся во тьму.
Со стороны города послышалось ритмичное повизгивание и замерцал огонек: приближался почтальон на велосипеде. Это была удача.
– Стой, почтальон, – изнемогающим голосом сказал Саша, доживая последние секунды до перелома. – Остановись, пора…
Александр почувствовал, что нож, руки и язык отказывают ему.
– Чего? – отозвался ошалелый почтальон, ставя ногу с педали на землю.
В тот же миг Саша выпростал из-под пиджака руку с ножом и несколько раз как мог глубоко ударил его. Почтальон побарахтался в своем велосипеде и с грохотом свалился на асфальт.
«Кровушка невинная пролилась…» – с горечью подумал Саша, сволакивая бездыханное тело под откос.
(Иван недоуменно взглянул на Валеру Маруса, но тот спокойно созерцал демонстрируемое.)
Письма, найденные у почтальона в сумке, Александр какие изорвал и разбросал по шоссе, а какие втоптал каблуками в землю. Завернувшись в ворох реквизированных газет, Саша долго шумно шелестел, как еж, и ворочался в сырых кустах, не в силах заснуть.
«Ну вот и началось… – думал он и дрожал. – Тварь ли дрожащая, или…»
Дело пошло быстро и хорошо. К Саше примкнули многие: видно, время назрело – его отряд рос как снежный ком, не по дням, а по часам. После удачного налета на пост ГАИ достали оружие, боеприпасы, что позволило значительно расширить объем боевых операций: не пренебрегали и мелочами.
И народ любил Сашу, любил и понимал. Понимал и тогда, когда отряд взрывал водонапорные башни и рушил мосты, и тогда, когда Александр, плача от жалости, расстрелял десяток баб, собирающих на поле картошку.
«Землю собой украсил, как цветами», – говорили об Александре по деревням. Носили ему молоко, творог – все знали, что, взяв с боем сельпо, Саша не реквизировал пищевые продукты, а без жалости сжигал; если кого заставал на экспроприации – расстреливал лично. И дисциплина была в отряде жесткая – никаких разговорчиков, песен. Бойцы, сжав зубы, вытерпели даже объявленный Александром сухой закон. Все подчинено одной цели, одной программе:
1. Убей.
2. Лучше всего неповинного.
3. Мучайся потом.
4. Земля содрогнется.
5. Совесть народная проснется.
6. Еще неизвестно, но что-то будет.
И девиз был в отряде прост: сегодня ты живой, а завтра тебя нету.
Троих самых отчаянных бойцов – Сеню Грибного Колотырника, Пантюху Мокрого и Томилина – Саша назначил взводными и доверил совершать самостоятельные рейды по области.
Сеня Грибной Колотырник, жестоко страдающий без спиртного хронический алкоголик, делал все, чтобы оправдать высокое доверие. По призванию Сеня был народным мстителем экстра-класса – такого класса, что затряслись бы от него в ужасе Тарас Бульба и Малахия Уолд, и шарахнулись бы куда глаза глядят, и спрятали голову под мышку. Такого калибра был Сеня мститель, что всему человечеству мог, не сморгнув, плюнуть в рожу; положить (как Мрамалад бомбу) земной шар на одну ладонь и другой прихлопнуть.
Грибным Колотырником ласково называли его бойцы за то, что он часто срывал дурное от воздержания настроение на грибниках. Порыщет, порыщет по лесу и наткнется на грибника.
– Ну-ка, ну-ка, подойди сюда, грибничок!
– А что вам, собственно, нужно, товарищ?
– Ты не ершись, а отвечай: собирал грибы?
– Да, собирал.
– А ты их сеял, сажал?
– Позвольте пройти, товарищ!
– Вот то-то, грибничок: собираешь то, что не сажал, и жнешь то, что не сеял. И потому не позволю я тебе никуда больше пройти.
И застучит грибнику Сеня морду до смерти. Сегодня ты живой, а завтра тебя нету.
– Слушай, это что же такое показывают? – с тревогой спросил Иван у Валеры.
– Как чего? Про партизан. А может, про революцию.
– Какие партизаны, балда? Ты видел, как они «жигуленки» взрывают, «икарусы»?
– Да что ты, Иван, обычный фильм про войну. А может, про партизан.
– Ну, дурак ты, Валера, совсем у тебя чердак съехал от браги! Не могут такого показывать, понял? Не могут! Может, правда, научная фантастика? Да нет, не похоже…
Валера равнодушно смотрел на экран. Иван вскочил и в тревоге заходил по комнате, не отрывая глаз от телевизора.
Пантюха Мокрый уже третий час лежал в лопухах и вел наблюдение за большим селом Косицким. Иногда он вскидывал руку, будто желая ударить рой синих жирных мух, летающих вокруг, ползающих по траве, по лопухам, по потному лицу Пантюхи. Солнце перевалило за полдень, жара усиливалась. Пантюха утирал налипшую на лицо травяную труху и мошек, зорко вглядываясь в малоподвижное от зноя село.
Прямо перед глазами Пантюхи желтые одуванчики на фоне черной тени сарая гордо клонились в теплоте, как прекрасные женщины Вермеера; дальше несколько баб пололи серое болотище. В самом селе электрик влезал то на один, то на другой столб и трогал электричество.
Пантюха несколько раз поднимал было обрез, чтобы снять электрика со столба, но обрез был враль – с трех выстрелов только одного и забирал, а обнаруживать себя раньше времени и даром Пантюха не хотел.
Оцепенение нашло на них, веки смыкались. Незаметно из отвратительного звона мух выделился разноголосый, рокочущий рев. Пантюха вздрогнул, приподнялся из лопухов и взглянул на залитую солнцем дорогу: из леса к селу ползла разноцветная лента какой-то толпы.
Это была банда некогда известного художника, а ныне бандита Витьки Тихомирова.
Дюжие, вполпьяна для куражу молодцы сшибали шашками репейник, гарцуя на лоснящихся конях, в дрожащем от зноя воздухе колыхались знамена и хоругви кисти Витьки Тихомирова, изображающие самого Витьку Тихомирова, насупленного Нестора Махно, Бакунина, князя Кропоткина с топором в руке, Че Гевару, Джека-потрошителя, Бонни и Клайда и многих других, – только Саши Жегулева не было на этих хоругвях, о чем уже и раньше знал Пантюха.
Бойцы у Витьки были самых разных мастей – больше всего, конечно, было румяных, усатых, с пьяными красными рожами, поющих «Ударили Сеню кастетом», но была, например, группа молодчиков в черных рубашках, горланящих «Джовенеззу» (а кое-кто из них осторожно мычал «Хорста Весселя»), поодаль ехали с усталыми грустными лицами ребята в конфедератках, поющие «Красные маки под Монте-Кассино». С ненавистью глядели они на чернорубашечников, а на них самих свирепо поглядывали самоварные рожи бандитов с самодельными Георгиевскими крестами.
Не было у Витьки в отряде только толстовцев, ментов не было, шпионов всяких; но особенно Витька не любил буддистов. Три раза брал Тихомир приступом город Нирваново-Вознесенск, гнездо и рассадник буддистской заразы, и вырезал всех буддистов вчистую. И три раза город отстраивался, наезжали на ласковых баб-ткачих мужики (буддисты, как утверждал Витька), и снова вел Тихомиров свой отряд раскурочивать Нирваново-Вознесенск, третий раз за одно лето.
За бойцами ехала пропасть накрашенного бабья на телегах и десятки подвод обоза – с семенным зерном, бочковой свининой, ящиками с самогоном, шампанским и водкою «Золотое кольцо», штуками тканей и югославских обоев, запчастями автомобилей, мебелью, посудой, стереоаппаратурой.
Особо держалась подвода менее ширпотребных товаров – предметов обихода лично Тихомирова: краски, гипсовые статуи, портрет батьки Махно на велосипеде, реквизированная в краеведческом музее картина «а-ля рюс» американского, видимо, художника Э. Кэбпэкоба (подписанная латинскими буквами: «А. Саврасов»).
Банда подъехала к селу. Витька махнул рукой – отдельные голоса замолкли, и после нескольких секунд молчания гнусный голос запевалы заныл где-то посреди колонны:
И сытые, распираемые удалью бандиты брызнули, как гнилой апельсин, не дожидаясь конца куплета, припев (впрочем, из совсем другой песни):
Банда въехала в село. Девки высыпали на площадь перед почтой и, раззявя рты, любовались на сытые морды бойцов. Какой-то старик на костылях притащил каравай хлеба с полотенцем и, утирая слезы, подал Тихомирову.
И Пантюхе Мокрому так обидно было глядеть на эту зажиточную вольницу, что он вскочил и, не отряхнувшись, побежал через огороды в село. Он выбежал на площадь, матерясь, растолкал баб и вплотную подошел к Тихомирову.
– Харю разворочу! – задыхаясь, крикнул он.
Все смолкло. Старик с караваем перестал плакать и попятился за баб.
Витька важно поправил папаху и, кашлянув, разгладил усы.
– Утрись ты своими папахами! – крикнул Пантюха. – Банты еще анархистские нацепи, бандит!
Витька Тихомиров отклонил голову назад и поднял одну бровь гораздо выше другой. Тотчас к нему, спешившись, подбежал бледный, гнилой юноша в ленноновских очках.
– Пантюха Мокрый, из жегулевских, – шепнул юноша Витьке.
Витька кашлянул, поправил пулеметные ленты на груди и важно, как ласковый барин холопу, сказал:
– Что же ты меня ругаешь, дружок? Чем же я хуже твоего Сашки?
Пантюха заскрипел зубами и сжал кулаки:
– Сашка светлый, свету дите! Сашка – положительное имя стало, мы с ним совесть народную упромыслим. А ты за нами вылез, как вошь на гребень! Ишь, «чем я хуже»! Ты бандит и вор, вон ряху-то наел на грабленых сельпо, а мы в отряде по три дня не жрамши!
– Как же нам не экспроприировать? – вмешался в разговор бледный юноша-анархист. – Ведь мы так же, как и Жегулев, выступаем с прикладной инициативой ультрапарадоксальной фазы тотального отказа!
Девки в толпе прыснули смехом.
– А?! «Астрал-ментал», с-сука! – с лютой злостью сказал Пантюха, глядя на анархиста. – Эх, вот на кого патрон бы стратить! Слыхал я про тебя, гнида, да руки не доходили.
– Скажите, Пантелей, у вас есть определенная политическая программа? – спросил юноша, ко многому привычный.
– Сколько ни есть, вся наша!
– Но вы могли бы сформулировать?
– Коли я кому сформулирую, дык он не встанет, а программа наша проста: сегодня ты живой, а завтра тебя нету. Ты, дурак, думаешь, мы крамольничаем? – продолжал Пантюха, обращаясь к Витьке. – Мы не крамольничаем, мы горюшко народное невосплакучее слезами омываем, для народа радеем! А ты уркаган, тебя в тюрьму надоть! Водку пьешь! – с обидой вскричал Пантюха напоследок.
Все промолчали.
– Уймись ты, дурачина, сейчас тебе Витька «встань, хряк» устроит! – крикнула из толпы какая-то баба в мухояровой душегрейке.
Пантюха, усмехнувшись, сплюнул, и даже не сплюнул, а как-то особенно презрительно уронил слюну с языка.
Все снова, восторгнувшись, помолчали.
– Сашка-то твой, небось, побольше моего народу перекокошил! – произнес Витька, подумав.
– Саша наш кокнет одного, дык потом час мучится. Десять кокнет – десять часов мучится, плачет! А ты… шпионов все ловишь! В Ожогином Волочке и было-то сорок дворов, а ты там сто шпионов настрелял! Хоть Машка, из сельпо продавщица, – какая она тебе шпионка, если и по выходным нам косорыловку давала?
Все враз затаили дыхание. Витька, чуть улыбаясь, туманно смотрел на Пантюху. Кровушкой запахло на солнечной площади села. Явная обидка вышла атаману: ведь дело в том, что женщин-то Витька принципиально никогда не кокал – жалел; убогих жалел, и фригидных, и тех, которые совсем не давали, все равно жалел. Тетю Машу из сельпо покрошили двое подгулявших чернорубашечников, за что Витька их потом самолично шлепнул, а с ними заодно еще пяток АКовцев; ведь скор был Тихомиров в таких случаях, и девиз его был еще проще, чем у Саши: сначала действуй, а потом разберись.
Пантюха мигом сообразил все это, когда ласковая рука Витькиного ординарца Пароконного вынула у него из-под пиджака обрез, а другая рука нежно взялась за плечо. Пантюха понял, что сегодня он живой, а завтра его не будет.
Бабы заранее заголосили, ведь всех Сашкиных бойцов жалели, а Пантюху любили как родного.
Витька поднял руку, переждал, когда все замолкнут, негромко осведомился:
– Буддист?
Бабы снова заголосили, услышав такой жуткий вопрос. Однако ошибка была слишком очевидна – на буддиста Пантюха явно не тянул.
– Шпион, толстовец, мент, Дэвид Боуи? – выдал Тихомиров сразу обойму предположений, от каждого из которых разило могилой.
– На толстовца похож… – услужливо закивал гнойный анархист, зная, что одного из роковых определений Пантюхе не миновать.
– Ну а раз толстовец, так и рубай его, хлопчики! – не повышая голоса, бросил Витька Тихомиров через плечо и тронул коня.
Заулюлюкали, засвистели, блеснули в пыльном воздухе веселые шашки, глянцевитые лошадиные крупы, и жирные загривки бойцов заслонили от стонущих баб хрипло матерящегося Пантюху Мокрого.
Да, сегодня ты живой – а завтра тебя нету.
Одновременно с Пантюхой Мокрым не стало и Сени Грибного Колотырника. Причем обидно, нелепо: Сеня, не в силах обойтись без алкоголя, стал помногу есть ядовитые грибы и вскоре, так и не придя в сознание, умер.
Узнав о гибели Пантюхи, Саша весь отряд бросил в жестокий бой с Витькой Тихомировым и почти победил разжиревших на краденом сале бандитов (которых теперь в народе прямо уже и считали за бандитов), но пешим жегулевцам не взять было Витьку в кольцо, и он ушел зализывать раны под Новгород. Но и Саша недосчитался многих лучших бойцов. А некоторые предали народное дело и ушли за Тихомировым, к его бабам и дармовой выпивке.
Мало осталось верных, но железным строем сплотились они.
Близилась осень; Саша понимал, что зиму в лесу перекантоваться не удастся. Придется возвращаться в город, к семье, к постылой работе в конторе, и поэтому отряд торопливо боролся день и ночь: вчистую вырезали геологическую партию и зарыли скважины, которые геологи успели пробурить, взорвали все рейсовые автобусы в области, пустили под откос десяток поездов дальнего следования. Удалось даже сбить несколько низколетящих самолетов, кукурузников, опыляющих поля.
Однажды зябкой сентябрьской ночью Саша и Томилин бесшумно сняли сторожа детсадовской дачи, тихо подперли двери колышком и принялись осторожно забивать окна. Саша придерживал доску, а Томилин обернутым в вату молотком прихватывал ее гвоздочком.
Только к утру, когда небо посветлело, были заколочены все окна большого деревянного строения.
Томилин приник к щели и долго слушал: все было тихо, все спали.
– Давай, Сашок, – шепнул он и стал отвинчивать крышку канистры с керосином.
Саша взял в руки канистру, чуть наклонил ее, но вдруг задумался и с тоской поглядел на небо. Слезы замерцали в его глазах под светом тускнеющих на небосводе звезд. Он сел на крыльцо и крепко сжал голову руками. Томилин осторожно, бережно положил ему руку на плечо:
– Тяжело тебе, Саша?
Саша, не отвечая, сглотнул слезы и кивнул.
– Тяжело, Саша, ох, тяжело… – с глубоким вздохом сказал Томилин. – И мне тяжело. А кому сейчас легко-то? Подлецу одному легко! Ничего, Сашок, все упромыслим… Без изъяну поворот не сделаешь такой крутой и гораздый в совести людей! Наше время – это молотьба чего-то такого… мути какой-то. Должен ведь кто-то ее перелопатить!
Саша сдавленно застонал.
– Саша, Сашок, – зарыдал Томилин, – тебе бы у грамоты сидеть, умильный ты да светлый!
Голос Томилина зазвенел – и сколько же неисплаканной силушки народной было в нем!
– Да, Томилин, да… ох, тошно мне! – задушевно сказал Александр, рванул воротник. – Но зачем, зачем, Томилин?
– Зачем? – вскричал Томилин. – Зачем? А затем, что упадет кровушка в мать сыру землицу и вырастут цветы совести народной! Саша, Сашок! Ты знаешь… кто? Ты, говорю, знаешь для меня кто? Ты для меня все горюшко, болюшко и силушка людская, вот кто! Саша, не молчи! Хочешь, землю есть буду?!
И Томилин, припав к мокрой от росы земле, стал хватать дрожащими губами землю.
Александр задумчиво ухватил тонкими пальцами комок затоптанной черной земли и поглядел на нее заплаканными глазами.
– Вот она… землица… – дрогнувшим голосом сказал он.
Томилин, шмыгая носом и всхлипывая, взял в руки канистру с керосином и…
Иван, выйдя из оцепенения, дернулся и прохрипел:
– Переключай…
Валера удивленно посмотрел на него:
– Тебе что, не нравится? Зашибанское кино.
– Переключай быстро… – не двигаясь, мучительно скривился Иван.
Минуты две по экрану ползет секундная стрелка. Иван подавленно смотрит, не шевелясь. Затем на экране появляется лихой молодой человек, как и Иван, напряженно глядящий куда-то вбок. Иван вздрагивает, и молодой человек, будто заметив это, счастливо улыбается и объявляет:
– Дорогие товарищи! Сегодня в нашей программе художественный фильм «Спорт любит сильных». По Центральному телевидению фильм демонстрируется впервые.
СПОРТ ЛЮБИТ СИЛЬНЫХ
Под оглушительный рев трибун Алексей вышел на помост и несколько раз подпрыгнул, разминаясь.
– На помосте Алексей Степанов, Советский Союз! – проревел динамик, и, вторя ему, залопотали на разных языках голоса в других частях громадного зала.
(Иван облегченно вздыхает и, размякнув, откидывается назад:
– Слава тебе господи… Наконец что-то нормальное! А я уж думал – белая горячка у нас!
Валера равнодушно глядит на экран, хлопая короткими ресницами.)
Степанов приветственно поднял руки, чувствуя, как волнами поднимается в нем хорошая спортивная злость.
– Его противник – Рихард Грюшенгауэр, Федеративная Республика Германия, выступает под псевдонимом Гамбургское Страшилище…
Алексей быстро оглянулся – важно было не пропустить момент выхода немца на помост. Даже по тому, как он пролезает под канатом, можно было довольно точно оценить его состояние и степень подготовленности к бою. Гамбургское Страшилище, сильный и техничный игрок, лез намеренно небрежно, опираясь на пол руками и сплевывая. Выходя, он так сильно зашатался, что вынужден был схватиться за стол.
Рихард Грюшенгауэр был ветераном перепоя и на последней Олимпиаде занял видное место. Уже несколько лет назад Алексей Степанов видел его на показательных выступлениях лучших перепойщиков в Большом драматическом театре Москвы. На его стороне был опыт, на стороне Алексея – молодость.
Секунданты забегали по помосту с ведерками, полотенцами и тряпками; Грюшенгауэр, покачиваясь, смотрел за ними мутным, непонимающим взглядом, лицо его, опухшее от тренировок, клонилось к земле, руки беспорядочно дергались в поисках опоры.
Это могло быть и, вероятнее всего, было блефом – таким поведением он рассчитывал усыпить бдительность соперника, представить поединок легким и малозначительным.
Одет он был в рваный рабочий комбинезон и ватник – непонятно, что натолкнуло его на мысль о том, что такая, столь знакомая Степанову форма может пробить брешь в психологической защите советского спортсмена.
– Только не расслабляться, Алеша, только не расслабляться, – твердо сказал Степанову тренер советской команды, ас и видный теоретик перепоя, много сделавший для развития нового вида спорта. В частности, его перу принадлежали книги «Перепой: спорт или искусство?» и «Нести людям радость (летопись перепоя)».
Раздался предупреждающий свисток судьи, и все, кроме двух секундантов, в обязанности которых входило по мере надобности открывать и разливать бутылки, покинули ринг.
Послышался второй свисток, и соперники сели друг напротив друга.
Рихард Грюшенгауэр неловкими движениями освободился от ватника и швырнул его на пол. От внимательного взгляда советского спортсмена не укрылось, что комбинезон соперника выкрашен в соответствии с псевдонаучной теорией Гёте – Кандинского о психофизиологическом воздействии цвета. И хотя советская наука о перепое отвергала, например, произвольное утверждение Кандинского о рвотном рефлексе на сочетание синего и грязно-желтого, Степанов невольно отвел глаза от отвратительных сизо-желтых пятен, покрывавших Гамбургское Страшилище, как жирафа.
Гул зала постепенно стихал. Секундант Алексея ловко открыл бутылку «Молдавского» портвейна и налил стакан.
– Полнее наливай, – тихо сказал Алексей, трепещущими ноздрями уловив знакомый запах.
Степанов уже давно специализировался на «Молдавском» портвейне, хотя и тренировался по комплексному методу. Спектр его спортинвентаря был широк, от Шато Д’Икема и Крем де Виолетта до тормозной жидкости и неочищенной политуры, но предпочтение он отдавал портвейнам, что и было характерной чертой прославленной советской школы перепоя. Преимуществом «Молдавского» красного портвейна над другими был высокий коэффициент бормотушности. Его соперник боролся мятным ликером, не столь бормотушным, но специфичным и нажористым. Таким образом, технические параметры спортинвентаря соперников уравнивались. Победа достанется сильнейшему.
Прозвучал гонг, и состязание началось.
Немецкий спортсмен расправил плечи и впервые взглянул на Алексея, разом стряхнув с себя напускную апатию. Высокие волевые качества и мужество светились в его глазах, компенсируя немалый для перепойщика возраст.
– Сзукин сынь, а ну гляди, яко я стаканишше вышру, тфаю мать!!! – свирепо закричал Гамбургское Страшилище, вращая выкатившимися глазами.
Он схватил стакан и разом опрокинул мятный ликер в громадную пасть, затем, даже не сделав глотательного движения, откусил кусок стакана и, звонко проскрежетав зубами, проглотил. Рихард Грюшенгауэр принадлежал к тому, впрочем довольно немногочисленному, разряду спортсменов, которым мешал запрет на все виды закусок, кроме неорганических соединений.
Алексей чуть заметно усмехнулся. Он понял, что соперник делает ставку на устрашение. Но такая демонстрация силы могла встревожить кого угодно, но не советских спортсменов. Недаром остальные члены немецкой сборной предпочитали другую тактику борьбы – изысканный «галантный» стиль, пронизанный тонкой иронией и пренебрежением к противнику.
Алексей медленно, неуверенными глотками отпил четверть стакана, страшно сморщился и, брезгливо понюхав остаток, отставил стакан.
Степанов, конечно, понимал, что даже в пылу борьбы соперник не сочтет этот блеф за чистую монету, но переходом от пассивности к резкой атаке можно добиться психологического преимущества над самым опытным противником.
Гамбургское Страшилище швырнул полусъеденный стакан за спину и, рыгнув, продолжил:
– А ну, сзукин сынь, смотри, яко я фторой стаканишше вышру, тфаю мать!
Степанов встревожился. За столь грубой игрой мог стоять тонкий подвох. Дважды повторяя такой избитый прием, Рихард Грюшенгауэр явно пытался усыпить бдительность противника в самом начале игры, не дать ему почувствовать степень своей подготовленности. Неясным был и странный акцент – ведь русский язык издавна стал международным языком состязаний по перепою, и Грюшенгауэр хорошо знал его уже в те времена, когда перепой только перешагнул границы Советского Союза и начал победоносное шествие по странам и континентам, вытесняя другие виды спорта и искусства.
Алексей взглянул за канаты на совершенно заплывшее лицо своего тренера, сидевшего с бутылкой «Стрелецкой» за судейским столом.
– Еще спокойнее, Леша, спокойнее, – шепнул опытный тренер, только утром перенесший зверский припадок белой горячки, и Степанов понял его по движению губ.
Под жуткий скрежет второго съедаемого Страшилищем стакана Алексей спокойно допил свою первую дозу.
– Наливай по два стакана, – тихо сказал он секунданту.
Прошла уже половина первого раунда. Страшилище набрал в пять раз больше очков – приходилось отдавать себе отчет, что тактика на устрашение, точнее, на замешательство сработала.
Алексей плавным жестом поднес к губам второй стакан и сильно, уверенно выпил. В тот момент, когда его правая рука ставила пустой стакан таким же плавным жестом, левая уже поднесла другой ко рту. Когда и этот стакан был выпит, правая уже подносила наполненный секундантом третий стакан.
В таком темпе он работал минут десять, пока голос комментатора не заставил Алексея прислушаться.
– Русский перепойщик, – быстро говорил комментатор, – демонстрирует великолепное владение стилем «загребальная машина», хотя нельзя не отметить, что он исполняет стакан в три с половиной выхлеба, а немецкий перепойщик – в один, что сильно скажется на оценках, вынесенных судейской коллегией. К тому же Степанов явно пренебрегает психологической стороной борьбы с противником. Это тоже является своего рода стилем, отвергнутым, однако, еще на заре развития перепоя. Такой стиль более угнетает и подавляет самого спортсмена, нежели его противника, кроме того, я думаю, все телезрители скажут вместе со мной: такой перепой нам не нужен! Это не искусство!
– А ну, гатина поганая, гляти, яко я тевятый стаканишше вышру, мать тфаю!!! – кричал Гамбургское Страшилище.
Алексей понимал, что явно проигрывает в артистизме, но не мог изменить тактику до конца раунда, так как в перерыве противник успел бы перестроиться.
Атаку, и решительную атаку нужно было начинать во втором раунде.
Прозвенел гонг, и секунданты бросились на ринг, чтобы утереть лица спортсменов и стол.
Тренер положил руку на плечо Степанову:
– Нормально, Леша, нормально. Походи по рингу. Запомни: левой, больше работай левой! А главное, не дай себя запугать, ты ведь злее. Я тебя пацаном помню – ты литр самогона осилить не мог, а уже злой был.
Глядя на расплывшиеся черты дорогого лица, Степанов вспомнил их вчерашний разговор с тренером.
– Значит, «Молдавский» красный? – строго спрашивал тренер.
– Красный, только красный, – твердо отвечал Алексей.
– Конечно, Леша, конечно… А может, все-таки белый? Или хотя бы розовый? Не доберешь коэффициентом бормотушности – возьмешь количеством. Вспомни, Алексей, ведь у тебя на прошлой неделе…
Алексей помнил, хотя и нетвердо, что на прошлой неделе перенес прободение язвы желудка. Да, «Молдавский» красный, «Молдавский» красный… разящий меч советских перепойщиков – ты не любишь слабых!
– Нет, Иваныч, нет, красный, и только красный. Ведь спорт любит сильных.
Тренер опустил плешивую голову и не скоро поднял ее, смахнув щедрую слезу перепойщика:
– Другого ответа я не ждал, Алексей. Пора и за тренировку!
И Иваныч стал выставлять на тренировочный стенд до боли знакомый спортинвентарь – темно-зеленые бутылки в опилках, с желтыми жестяными пробками без язычков.
– Создается впечатление, – диссонансом врезался в сознание Алексея голос комментатора, – что немецкому мастеру удалось подавить волю советского спортсмена к победе. Однако посмотрим, что скажут судьи.
На гигантском табло зажглись судейские оценки. Алексей еще четко различал эти неутешительные для него цифры, после второго раунда их обычно сообщал ему тренер.
Рихард Грюшенгауэр получил за артистизм исполнения почти в два раза больше баллов и чуть-чуть вырвался вперед по количеству абсолютных алкогольных единиц – хотя немецкий спортсмен к концу раунда снизил темп, но крепость и коэффициент сахарности его напитка были больше.
Гамбургское Страшилище не вставал со своего стула – он сидел вразвалку, блаженно раскрыв громадный рот, и двое секундантов изо всех сил махали перед ним полотенцем, вгоняя в его пылающую мятой пасть свежий воздух. Двое других секундантов массировали ему руки.
«Зачем это? – мрачно подумал Степанов. – Будто бить меня собирается…»
Международная федерация перепоя уже давно поднимала вопрос о допустимости физического контакта соперников, однако окончательное решение по этому вопросу еще не было выработано.
Иваныч между тем втолковывал Алексею тонкости возможного поведения соперника во втором раунде. Степанов, наморщив лоб, слушал его, растроганно думая о завидной памяти старого перепойщика.
Иваныч помнил даже восьмидесятые годы XX века, или, как их называли, «лютые восьмидесятые». Алексей с трудом верил в жестокие рассказы об этом времени.
Например, Иваныч рассказывал, что по воскресеньям в магазинах совершенно ничего не продавали. Можно ли в это верить? Ведь человек тогда уже шагнул в космос, бурно развивалась электроника, машиностроение – и в воскресенье человек ничего не мог выпить!
Если кто гнал и продавал самогон – давали срок до пяти лет.
– Это как же – за самогон посадить могли? – недоверчиво смеялся Алексей.
– Могли припаять свободно, – поучительно говорил тренер. – За самогоноварение – до пяти лет.
– А вот если я суп сварил, тоже посадить могли?
– Нет, за суп не сажали.
– А если чаю заварил?
– Что же вы такие пришибленные были? Что же вы не боролись?
– Ага, мы боролись, это точно ты сказал, в очередях особенно страшно боролись. Соберутся, бывало, менты толпой у магазина и смотрят, как ты борешься. Потом оцепят магазин – кого хотят, того пустят, не покажешься им – уведут к себе в КПЗ и натешатся вдоволь – борются с тобой… – Иваныч повел плечами и тяжко вздохнул. – За гласность велели бороться тоже. Чтобы одну правду говорили. Раскроешь, например, центральную газету, а там на первой полосе так прямо и написано: «Наше правительство опять здорово лопухнулось». Или войдешь в столовую, а там на стене лозунг: «Кормим долго, дорого, грязно и невкусно». Да, дорого… Дорого все стало. Получку за три дня и пропьешь, если дурак, а у тех, кто поглупей, и лозунг такой был: «Заработал? Пропей!»
– Нет, Иваныч, заврался ты совсем. Это ты мне про Америку все рассказываешь – там и бандиты, и посадить могли, и гласность, и дорого все.
Ударили в гонг, и секунданты, спотыкаясь о пустые бутылки, выскочили с ринга.
Гамбургское Страшилище взял в руку десятый стакан и, почесывая живот, начал:
– Мать тфаю, клянь-ка, как…
– А ну, мать твою, молчать у меня, харчемет, соплей перешибу!!! – что было сил зарычал Алексей и, быстро повернувшись к секунданту, продолжал: – А ты чего возишься? Дай сюда!
Алексей выхватил из рук секунданта неоткупоренную бутылку «Молдавского» красного, откусил горлышко, харкнул им в сторону соперника и влил содержимое в свою брюшную полость хлебком полтора выхлеба, прогнувшись.
– …Как я тесятый стаканище вышру! – не потеряв духа, продолжал кричать Гамбургское Страшилище.
Жутко захохотав, Степанов выхватил из рук секунданта вторую, уже откупоренную бутылку портвейна и, глубоко выдохнув, вскинул ее над головой.
– Вот такой перепой нам нужен! – взвыл комментатор. – Советский спортсмен проводит исключительной красоты прием под названием «вакуум-насос»: вино втягивается одним глотком, так что пузырьки воздуха не проходят в надвинное пространство и, таким образом, сильная работа ротовых мышц создает там абсолютный вакуум! Да! Спорт не любит слабых! Спорт любит сильных!
В этот момент опустевшая бутылка с очаровательным звоном брызнула во все стороны, не выдержав давления столба окружающего воздуха. Вся морда Алексея оказалась изрезанной осколками.
Волны овации гремели по залу, да и во всем мире, наверное, многие телезрители в изумлении уронили стаканы.
– Интерес к состязанию огромен! – с радостным напором, захлебываясь, кричал комментатор. – Многие информационные и телевизионные агентства в связи с состязанием даже отложили сообщения о ходе сто девяносто восьмого раунда переговоров на высшем уровне между Иваном Абрамовичем Натансоном и господином Натаном Завулоном по вопросу о сокращении ракет средней дальности в Европе!
Не теряя ни секунды, Алексей продолжал столь блестяще начатую атаку. Достигнув прочного успеха, он снова перешел на игру в своем излюбленном стиле «загребальная машина», дополняя ее красивым матом.
Сильно деморализованный кровавым видом соперника, Гамбургское Страшилище, что-то бормоча, грыз свой десятый стакан. Секундант держал наготове одиннадцатый. Немец схватил его, открыл рот и, не говоря ни слова, начал пить.
Алексей увидел, как его соперник закашлялся, закурлыкал и, схватившись за рот, нагнулся под стол.
Зал ревел, как прибой, накатывал и откатывал от Алексея, качаясь справа налево.
– Замечательная победа советского спортсмена! – едва звенело в ушах, и Степанов не понимал: как? Разве уже все кончилось?
Глава судейской коллегии, не дожидаясь, когда вспыхнет табло, пролез под канатами, подбежал, схватил руку Алексея и высоко поднял ее.
Голос из динамика гордо загремел над колышащимися трибунами:
– В связи с проблевом на месте, допущенным Рихардом Грюшенгауэром, победа присуждается Алексею Степанову, Советский Союз!
КОНЕЦ ФИЛЬМА ФИЛЬМ СНЯТ НА ПЛЕНКЕ ШОСТКИНСКОГО КОМБИНАТА «СВЕМА»
Иван медленно встает. В его глазах невыразимый ужас. Не сводя глаз с экрана, он на цыпочках крадется к двери. Валера Марус чмокает во сне и переворачивается на другой бок.
Глава третья
Начал за здравие, кончил за упокой
Наутро Валера вскочил как полоумный, не выключив телевизор, и бросился на работу, потому что знал, что, если он еще и на работу будет опаздывать, его точно отправят принудительно лечиться на Балтийский завод.
Поэтому, когда он пришел вечером, телевизор работал. Валера некоторое время тупо смотрел на него, не понимая, почему он работает.
– Сегодня, дорогие товарищи, мы начинаем чтение автобиографии известного музыканта Владимира Шинкарева «Говно в проруби». Часть первая – «Везде хорошо» и часть вторая – «Там, где нас нет!».
Валера все равно ничего этого не понимал и выключил телевизор, со злостью думая, сколько же электричества он сожрал за ночь и целый день.
Этот бред так насыщен прекрасными эпиграфами, что невольно хочется извиниться (кстати, это вовсе не бред, а сопротивление – не всегда успешное, переходящее в потакание – ежеминутно нарождающейся всеобщей бессмыслице). А сейчас я наворочу еще больше эпиграфов. Хорошая книга может состоять из одних только с умом подобранных эпиграфов – так точно они выражают первоначальные намерения автора.
Санкт-Петербург, новый город, выросший по воле царя, прекраснейшим образом демонстрирует почти чудовищные структурные аномалии и неуравновешенность таких больших городов.
Единственным светилом в Дуггуре, его солнцем, служит Луна.
…За Невой, в потусветной, зеленой там дали, повосстали призраки островов и домов, обольщая тщетной надеждой, что тот край есть действительность и что он – не воющая бескрайность, которая выгоняет на петербургскую улицу бледный дым облаков.
Никифоров знал магическую силу писания, которое притягивает к себе жизнь. То, о чем писалось, что было полнейшим вымыслом – поднялось из твоего мрака, из твоих ила и водорослей, – внезапно воплощается в яви и поражает тебя, иногда смертельно.
Нет исхода из вьюг,
и погибнуть мне весело.
Но так сидеть скучно – Валера посмотрел всю коллекцию открыток с изображениями артистов, которую он собирал две недели. Допил брагу, и на какой-то момент искра неумной, веселой надежды заслонила от него комнату с черным окном: нет, все правильно! Живет он дай бог всякому: жены нет, работа нормальная, с аванса будет тахта, а не раскладушка. А там еще женщина какая-нибудь полюбит Валеру!
Валера включил телевизор.
«…Таким образом, нужно с уверенностью сказать, – уверенно говорит человек в белом халате, похлопывая по ЭВМ, – в основных чертах будущее прогнозировать можно! Зная, конечно, основные законы развития человеческого общества.
– А вот телезрители спрашивают нас, – кокетливо говорит дикторша, – можно ли прогнозировать индивидуальное человеческое будущее?
– Какое человеческое? – растерянно говорит человек в белом халате.
– Может ли сам человек прогнозировать – в общих, конечно, чертах – свое личное будущее?
– Нет! – отвечает ученый, подумав. – Этого делать… нельзя! Вот пример: знал ли мой однокурсник Борис, бренькая в армейском туалете на гитаре, что в недалеком будущем он будет совещаться с Йоко Оно о путях развития рок-музыки? Нет, этого он не знал!
Другой разительный пример… Вот, кстати, у меня для этого фотография… – Находит в кармане и показывает телезрителям какую-то древнюю неразборчивую фотографию. – Вот фотография маленького Мити. Вопрос: знал ли маленький Митя, что в будущем он станет знаменитым Дмитрием Ивановичем Менделеевым – автором Периодической системы элементов Д. И. Менделеева? Нет, этого он не знал».
Валере делается почему-то жутко. Он тоже ставит себе какие-то невнятные вопросы: знал ли Валерий Марус, что… Мог ли кто-нибудь помыслить, что Валерий Марус… А что?
Валера подходит к окну и с тоской смотрит: черный снег, ветер, бурный сумрак.
Громадного калибра полная луна пролетела по черной проруби в облаках.
Валере делается привычно одиноко – это бесконечное молчание, молчание или телевизор.
Он возвращается к телевизору и, переключив, с удивлением видит в пелене снега знакомое лицо Джакоба Кулакина: ведь телефильм-то еще идет! Ну, слава богу, это последняя серия.
Джакоб удивленно рассматривал веселых гренадеров и штатских, машущих какими-то флажочками и славящих свою царицу. Его схватил за плечо и развернул на себя совершенно пьяный свирепый мещанин. Сквозь снег и темноту он принял серебряные пуговицы на камзоле Джакоба за часть какой-то униформы, сорвал шляпу и, полушутливо кланяясь, заорал:
– Молодцы, братцы! Покрошили наконец ферфлюхтеров, дай вам Бог и матушка наша Елизавета… Ура, мать вашу!
– Ура! – грянули вразнобой в мелькающих фонарях. —
– Гром победы раздавайся. Веселися, храбрый росс!
Как влюбленный ошибается, пускаясь вдогонку за незнакомой женщиной, которую его ищущий взгляд принимает за возлюбленную, так Джакоб бросался за многими прохожими, но казалось: на этой улице, где со времен Петра звучат десятки языков и толкаются сотни темных шкиперов, Джакоб единственный иностранец. А Монтахью нет нигде: мы с ним остались вдвоем; если он лежит на дне Маркизовой лужи – и мне не уйти далеко.
Господи, смилуйся над всеми, кто в море сейчас, этой ночью. Вихри черного снега, ветер, бурный сумрак – вот ткань жизни этого города. А им все нипочем! Беснуются, плачут, машут флажочками, все наполнено удивительной ледяной страстью.
Петербург: у-у-у! Ожесточенный город.
В данном случае горожане радовались тому, что Фридрих, изнывавший за свой Берлин, как птица за гнездо, утратил все и из короля Пруссии превратился в рядового бранденбургского курфюрста.
Внезапно Джакоб почувствовал словно удар в сердце: он был уверен, что это Монтахью проскакал сам – третий с двумя рослыми гренадерами, и были они молчаливы, не похожи на остальных.
– Здешним жителям известно, что при полной луне мертвецы скачут на север.
Застонав, Джакоб отшатнулся в темный проулок или проходной двор. Заехавший отдышаться и покемарить возница зашевелился в розвальнях:
– Что, боярин, нагулялся?
– Который час?
– Эк его! Да за полночь.
– Возница! Продай мне водки, прошу тебя… Или поезжай, достань где-нибудь…
– Да ты не из неметчины ли?
– Нет, я шотландец… Ну, англичанин.
– Сейчас где достанешь, а продать могу. Пятнадцать целковых.
– Ты что, ошалел? Десять!
– Эх, боярин, десять когда было? До указа.
Джакоб заскрипел зубами, роясь в карманах:
– Возница! Бери ты все: эту шляпу, серебряные пуговицы Алана Брека… Вот десять целковых… Дай горячей водки!
Возница взял деньги, шляпу, пуговицы, пощупал сукно плаща, вздохнул и протянул Джакобу заткнутую тряпицей бутыль.
Ватага веселых молодцов, горланя своего «Храброго росса», ворвалась во двор.
– Вот ты где! – с недобрым удивлением гаркнул один из них. – Давай, батя, водку живее!
– На! Ищи, сукин сын, свою водку: нету у меня больше ничего!
– Ты как с бойцами разговариваешь, шпак? Мы тебя от куроцапов защитили!
– Вот последнюю бутылку господину продал!
Гренадеры как по команде повернулись на Джакоба и стали примериваться к нему жадными взглядами.
– А и вправду, господин, да ты не куроцап ли, не ферфлюхтер?
– Как есть ферфлюхтер!
– Пусть он скажет!
– А что разговаривать – национализировать излишки! А добром не отдаст – надобно будет наказать за противность!
Джакоб удовлетворенно улыбнулся.
– Давай-давай, – брезгливо бросил он гренадерам. – Ну-ка, топай отсюда! Веселися, храбрый макрорус!
Гренадеры этого, честно, не ожидали никак. Некоторые даже действительно сделали движение уйти. Джакоб до крови сжал зубы, лицо его дрожало от радостной ярости, но рука, выхватившая шпагу, была тверда.
…Усталый прохожий, он идет по окраине города, где цепочка фонарей обрывается в белесую черноту. Вот уже скоро рассвет, а ему все не легче.
Буря прошла, но тротуар и рельсы совершенно засыпал почти теплый снег, который, как манная каша из доброй шотландской сказки, все валит и валит, налипая на кружево развалин и мясо кирпичей сломанных домов.
Усталый прохожий представляет себе какую-нибудь встречу – вряд ли здесь встретишь женщину… Ну, старичок, толстый дедушка с волосами, как пух, пьяный… Нет, старый хрыч, ты и днем надоел.
Все же – женщина, изящная дама былых времен, и нет грязи под цоканьем ее копытец.
Фонари нерезким светом освещают снизу ее лицо сквозь вуаль – или нет? – паутина проводов это, а не вуаль.
Какая странная, совсем не детская улыбка!
Она наклоняет голову, от смущенья ее лицо…
– Конечно, но не говорите так громко при них… Пьяный старик, с волосами, как пух, блестит щелочками глаз – уж не смеешься ли ты надо мной, старый хрыч?
Синюшный заспанный юноша, закатив глаза, передвигается вперед, как механическая кукла.
– Я вижу, вашим спутникам нет дела до вас. Позвольте мне быть провожатым?
Ее сверкающая рука медленно показывается из муфты.
– Эй, прочь с дороги, парень!
Но так и есть, юноша задевает окаменевшего старика и боком валится в снег, продолжая равномерно елозить ногами. Сонная слюна течет ему на жабо.
Дорогая, пусть их! Что нам за дело до них? Пусть торчит в снегу твоя шутовская гвардия, задрав к нам вниз руки, как пугала!
Вот уже рассвет, вот он движется глубокой волной по соседним улицам, мелькая в просветах проходных дворов.
Вот он погружает город на свое темное дно, мнет и корежит шпили, кресты и кораблики с которых давно всплыли.
Как засверкала зеленым перламутром чешуя птиц, поющих рассветную песнь для моей возлюбленной!
Обними меня другой рукой, оберни поверхностью тела, будто плащом.
Колючий, как опасная сияющая стекловата, – белый сок любви, извивающийся в нас.
Ты, мой плод, чуть шевеля кольцами, искрящимся клубком дремлешь во мне…
Господи помилуй!
Ну, хватит! Как я устал и боюсь – закрыть бы себя руками и не видеть, уткнуться головой в теплые, пушистые котлы, оцепенеть от их непрестанного хриплого мурлыканья.
Это конец, хватит писать. (Все померли, а нет – так недолго осталось. И про что вся эта пьяная музыка?)
Я, наверное, даже не развлек тебя, но, может быть, увижу твою добрую меланхолическую улыбку?
А не вышло, так и хрен с ним.
Ежи, как известно, лесные животные. Есть, конечно, и пустынные, и степные, и какие-то ушастые ежи, но я их не знаю. Во всяком случае, ежи – не домашние животные. Если ежа привезти из леса домой и оставить перезимовать, то летом его уже нельзя отвозить обратно в лес, он становится домашним животным и отвыкает от дикой жизни, полной опасностей.
Один домашний ежик заболел, и хозяева отвезли его в больницу. Он болел там долго, целый год; и когда выздоровел, то оказалось, что его некуда выписывать: хозяева переехали в другую квартиру и совсем забыли ежа, не навещали и не приносили передач. В лес он уже больше не мог вернуться – после такой долгой болезни разве можно жить в лесу?
Ему ничего не оставалось делать, как и дальше жить в больнице. Все врачи и нянечки были даже рады тому, что он остался у них, – еж был добрый, много умел, украшал больницу картинками, которые сам рисовал, и вырезáл из цветной бумаги гирлянды.
Некоторые товарищи по больнице жалели ежа за то, что ему негде жить, но еж совсем не чувствовал себя несчастным. Он помогал нянечкам, возил больных на колясках, а в тумбочке у него всегда были краски, кисточки и бумага для рисования. Все любили ежа, поэтому никто не удивился, когда одна кошка попросила его поселиться у нее в доме.
Кошки – домашние животные, у них всегда есть свой дом. Бывают и дикие кошки – кошки, которые гуляют сами по себе, но это, честно говоря, довольно злые и неумные животные.
Домашняя кошка – красивый и умный зверь, любит свой дом, а если одичает и начнет гулять сама по себе, то делается хуже дикой – помоечной.
Еж тоже очень полюбил кошку, никто не был так ласков к нему, так красиво не мурлыкал. Волосы у кошки были мягкие и теплые, не то что ежиные колючки. От кошки вкусно пахло молоком, которое ежи любят не меньше кошек.
Кошка и еж стали жить вместе и были счастливы – кошке нравилось даже то, что у ежа были такие колючие волосы и их приходилось целый час разглаживать, и то, что он громко шуршит по ночам (у ежей есть одна плохая привычка: не ложиться спать вовремя, а колобродить везде).
Кошка купила ежу пальто и валенки, утром они ходили гулять в парк или в кино.
Днем кошка убиралась в доме и готовила обед, а ежик собирал картошку или украшал дом картинками. Кошка так любила эти картинки, что жалела, если ежик относил одну-две картинки старым товарищам по больнице.
Вечером они рассказывали друг другу про все, что с ними было днем, играли в шашки или просто бегали по дому и пели песню: «Как у нашего ежа очень кошка хороша!»
Потом кошка ложилась спать, а еж некоторое время колобродил. Кошка лежала и слушала, как ежик на кухне ест картошку или рисует, ей делалось хорошо и спокойно, она прижимала уши и засыпала.
Летом они ездили на электричке за город, смотрели лес, в котором ежик жил, пока был диким. Кошка фыркала, она не понимала, как можно жить в лесу. Еж смеялся, но ему было немного грустно.
Они жили так долго и думали, что будут счастливы до старости, что еж станет старичком, а кошка – старушкой и они будут гулять с палочками такие же дружные.
Но однажды было очень душное, жаркое лето, потом сырая, холодная осень, и кошка закапризничала. Она совсем избаловалась, ей показалось, что ежик слишком колючий и непохожий на кошку, а надо было дружить со зверем, похожим на кошку, – красивым, пушистым, игривым. И она познакомилась с таким зверем.
А зимой кошка вот что сделала: она сказала ежу, что уезжает в командировку, надела на ежа валенки и пальто и отвела обратно в больницу.
Ежик сперва не понял, что его оставляют в больнице снова, и спокойно ждал кошку. Кошка первые дни звонила в больницу по телефону и спрашивала – хорошо ли ежу, появились ли у него новые товарищи, сыт ли он.
Одна нянечка сказала ему, что кошка, наверное, отдала его в больницу навсегда и не будет с ним жить, а сама подружилась с хорьком – смешным, пушистым, игривым.
Еж думал, что нянечка шутит и подсмеивается над ним, сам смеялся и говорил, что кошка скоро вернется из командировки, заберет его и они снова станут жить хорошо и дружно – кошка будет заниматься уборкой и готовить обед, а еж – собирать картошку и украшать дом. Нянечке стало жалко ежа, и она не говорила ему о том, что кошка его бросила. Но еж уже сам понял, что это так и есть.
Одна собака часто приходила в больницу к своему больному сыну, гуляла с ним по двору, читала ему книжки. Собака была соседкой кошки по дому и хорошо знала ежа и всю его историю, угощала ежа апельсинами и яблоками, принесла краски и кисточку, чтобы еж снова украшал больницу своими картинками и гирляндами.
Но еж уже не рисовал. Обычно он сидел на своей постели и молчал. Конечно, он благодарил собаку за фрукты, но почти не ел их.
Однажды собака сказала ему, что это кошка передает ему апельсины. Собака хотела обрадовать ежа, но он совсем не взял апельсинов и даже попросил отнести обратно кошке пальто и валенки.
Собака очень расстраивалась и не знала, что ей делать. Она помнила, какой веселый был еж раньше, сколько у него было товарищей, как все его любили.
Теперь у ежа не было новых товарищей в больнице, ведь он сидел и молчал, не играл ни с кем.
Пока ему было хорошо, его все любили; а когда ему стало плохо, его перестали любить.
Но и кошке не было хорошо, и ее уже никто не любил. Она стала скучать по ежу, по их разговорам, песням; она смотрела на оставшиеся после ежа картинки и плакала. Хорек злился на нее и разбросал все картинки. Сам хорек умел только хохотать и хвастаться.
Скоро они съели всю картошку, которую собрал еж, хорек походил по дому, позевал да и убежал от кошки разбойничать. Ведь хорек был разбойником – он подкарауливал на дороге кур, по-настоящему убивал их и съедал. Кошка осталась жить одна. Каждый вечер она ходила в гости к собаке и расспрашивала про ежа, но собака могла рассказать только то, что еж сидит и молчит.
Кошка возвращалась домой и ложилась спать, но долго не могла уснуть, вспоминала, как она засыпала раньше, когда ежик на кухне ел картошку и шуршал кисточками, и все было мирно и счастливо, а утром они просыпались и шли гулять в парк.
Кошка приходила к больнице во время прогулок и смотрела, как еж гуляет по двору в больничном пальто и валенках. Кошке хотелось поговорить с ежом и попросить у него прощения, чтобы он вернулся обратно, но ей было стыдно. Она видела, что еж ее замечает, но не подходит к ней. А потом он совсем перестал выходить на прогулку. Тогда кошка не выдержала, она бросилась к ежу в больницу и сказала:
– Дорогой ежик, прости меня, пожалуйста! Возвращайся ко мне жить! Ты хороший, а хорек – плохой!
Ежик спросил:
– А если бы хорек оказался лучше, ты бы и не вспомнила обо мне?
– Ежик, ты для меня самый хороший из всех!
Еж подумал и сказал:
– Как же я снова буду жить у тебя? Разве мы сможем так радоваться, бегать и петь песни? Я теперь буду бояться: а вдруг ты встретишь хорошего зверя и снова отдашь меня в больницу?..
Тут в больнице прозвенел отбой, и нянечки стали прогонять всех посетителей. Ушла собака от своего больного сына, но кошку не прогоняли.
Но еж молчал, потом попрощался и ушел к себе в палату. В коридоре погасили свет, кошка пошла домой. Она очень грустила и плакала, но все-таки верила, что еж подумает, простит и вернется к ней.
На следующий день она встала рано, чисто убралась в доме, приготовила самый вкусный обед и стала ждать ежа. Прости ее, ежик, мы все очень тебя просим!
– ЛИНИЯ ОТРЫВА ОТ ДЕТЕЙ —
Второй вариант окончания, как это делает Лев Толстой:
…чисто убралась в доме, приготовила самый вкусный обед и стала ждать ежа.
Но еж не пришел ни сегодня, ни завтра. Ежик спился и подох под забором.
А кошка стала жить с каким-то топтыгой уссурийским (Hyppophtalmichtys molitrix ussuriensis).
Посредине Иорданской пустыни, недалеко от странного Мертвого моря, стоит каменная крепость-монастырь. Это монастырь Святого Герасима, один из самых древних в Палестине.
Всем паломникам, которые туда приезжают, монахи дарят по иконке и угощают хлебом. Нехитрое угощение, но его трудно забыть. Такой вкусный хлеб мало где можно попробовать.
И никаких секретов приготовления – просто всякая пища вкусна, если сделана с молитвой. А этот хлеб – почти единственная пища монахов, так повелось уже пятнадцать веков, такой порядок завел основатель монастыря преподобный Герасим. Он и изображен на иконке: в каменистой пустыне стоит святой старец, а у его ног лежит лев.
Лев – опасное и непредсказуемое животное, все попытки приручить его плохо кончаются. Бывают, конечно, дрессированные, ослабленные львы, которых силой и жестокостью заставляют делать разные фокусы, вот только не будь у дрессировщика хлыста и револьвера – худо бы ему пришлось.
Но в присутствии святых многое меняется в мире, не только характер людей, а даже сами законы природы. От молитвы святого может случиться чудо. Впрочем, и от наших молитв тоже…
Так вот что я узнал про того льва, которого изображают рядом со святым Герасимом на иконе.
Однажды преподобный Герасим шел по пустыне и увидел прямо перед собой льва. Старец уже приготовился к смерти, но лев вовсе не затем его поджидал, чтобы съесть: он поднял лапу, и оказалось, что лев ранен, лапа вся опухла от глубоко воткнувшейся занозы. В пустыне полно таких острых сухих колючек, они у многих растений вместо листьев, чтобы как-то сохранять влагу.
Лев так мучился, страдал, что решился попросить помощи у человека. Герасим, видя его в такой беде, осторожно вынул занозу, промыл рану вином с водой и перевязал платком. Льву сразу стало легче, и, когда Герасим пошел своей дорогой к монастырю, лев двинулся за ним – такую благодарность за исцеление он почувствовал к святому.
– Куда же ты идешь? – спросил Герасим. – Я монах, а ты – царь зверей. Иди к себе в пустыню, а я иду в монастырь.
Но лев не послушался, так и шел за ним, прихрамывая.
– Уж не хочешь ли и ты пойти в монастырь? – говорил старец. – Жизнь в монастыре трудна: монахи едят сваренную пищу только раз в неделю. Впрочем, ты и так не ешь сваренную пищу, но мы не едим ничего, кроме хлеба, кореньев и фиников, а разве это возможно для твоего естества? Главное дело монахов в молитве, мы молимся за всех людей и тем охраняем их. Некоторые из нас несут послушание, много работают, плетут из финиковых ветвей корзины – а что ты сможешь делать?
До самого монастыря Герасим уговаривал льва возвратиться в пустыню, но все напрасно – видно было, что лев решил быть верным старцу.
Так вдвоем они и вошли в монастырь. Монахи, что случились во дворе, бросились врассыпную, но не успели они толком испугаться, как Герасим сказал:
– Не пугайтесь, братья, это кроткий и разумный зверь!
– Зачем ты привел его, авва Герасим? – спрашивали монахи, стараясь держаться подальше.
– Он сам пожелал прийти в монастырь и остаться здесь.
– Авва Герасим, разве может животное быть как монах? Зверь не имеет бессмертной души, он не должен и заходить в храм. Неразумные дети могут батюшке в церковь и кота притащить: такой умный, добрый, надо его покрестить, чтобы стал православный кот.
Герасим взглянул на льва – тот стоял молча, опустив вниз глаза. Действительно, чем лев может служить Господу? Разве только хранить обет молчания.
– Верно, братья, – сказал преподобный Герасим, – Христос приходил спасать людей. Звери не имеют бессмертной души. Они – часть природы, а о природе должен заботиться человек. Вот и позаботимся о льве, раз он хочет быть у нас послушником. Пусть он сторожит осла.
Тут монахи сразу согласились со старцем. Дело в том, что при монастыре был осел, который возил воду из святой реки Иордан. Пасти его было нелегко, ведь в Иорданской пустыне очень жарко.
Герасим научил льва, и тот каждый день стал пасти осла: брал его зубами за уздечку и выводил в пустыню, на полянку, где растет трава. Осел объедал траву, и лев переводил его на другую полянку.
Такое смиренное поведение, конечно, удивительно для льва. Питался он, как все монахи, хлебом и кореньями, хотя лев плотоядное животное и терпеть голод ему трудней, чем людям. Стенки желудка у льва покрыты маленькими шипами, и, когда желудок пустой, шипы его колют.
Всякую свободную минуту лев прибегал к старцу и ложился у его ног. Преподобный Герасим читал Псалтырь, а лев думал о чем-то своем.
Ну вот. Однажды, в разгар лета, наступила совсем тяжелая погода. Летом около Мертвого моря температура часто поднимается выше пятидесяти градусов – трудно соображать на такой жаре, люди в дневные часы сидят дома.
Осел с утра притащил в монастырь воды из Иордана, потом лев отвел его на полянку, заполз в тень какого-то лопуха да и заснул от жары, сморило его совсем.
В это время через пустыню в Египет шел караван за пшеницей. Видят купцы: ходит осел один-одинешенек. Посмотрели караванщики вокруг, поискали хозяина осла, но не заметили льва под лопухом, а, может быть, осел уже далеко отошел в сторону. Что же оставлять беспризорного осла посреди пустыни? Привязали его за уздечку к верблюду и повели в Египет. Просыпается лев – нет осла!
На самом горизонте тоненькой полоской удалялся в Египет караван, да и не видно было эту полоску в сиянии Мертвого моря.
Лев бросился искать осла, метался по пустыне, заглядывал во все кусты, сбегал и на реку Иордан – все напрасно, осел как сквозь землю провалился. Оставалась еще та возможность, что он сам вернулся в монастырь, и уже на закате лев побежал туда.
Монахи увидели, как лев с унылым видом входит в монастырь один.
– Ага! – закричали они. – Дело ясное! Съел осла-то? Вот так послушник: слопал нашего ослика!
Лев, поняв, что осел не возвращался в монастырь, совсем повесил голову.
Во двор вышел преподобный Герасим:
– Где же осел? Неужели ты съел его?
Лев не мог доказать свою невиновность (даже если бы умел говорить), ведь он сам не понимал ничего – ему только и оставалось с печалью смотреть в землю.
– Ну что тут поделаешь? – молвил Герасим. – Видно, несвойственно твоей природе питаться хлебом и кореньями, напрасно мы тебя мучили. Ступай в пустыню.
Лев поднял глаза, и не знаю уж, что Герасим прочитал в этом взгляде, обиду или любовь, а только понял старец, что лев не разлучится с ним никогда.
– Ну, воля твоя, так и не ропщи – будешь теперь делать для обители то, что делал осел.
И настала для льва просто каторжная жизнь. Одно дело – пасти осла, хоть оно, может, жарко или скучно, и совсем другое дело для благородного зверя тащить через пустыню бочку с водой.
На спину льва, совсем не приспособленную для тяжести, навьючивали бочку мерою в четыре меха, и он шел (да не копытами, а мягкими лапами) от реки к монастырю. Но одно преимущество было у этой работы – принес воду и свободен, потому теперь лев мог больше времени проводить рядом с отцом Герасимом.
Все, кому случалось оказаться в монастыре, дивились на льва и жалели его, особенно один старый воин, приходивший в монастырь молиться.
– Есть ли имя у вашего льва? – спросил старый солдат у монахов.
– Мы его стали звать Иорданом, потому что он возит нам воду из реки Иордан.
– Как же вы смогли заставить гордого льва исполнять такую неподобающую ему работу?
– Никто его не принуждал, он сам пожелал быть послушником. Ходит за отцом Герасимом, как ученик. Видно, велика сила праведности нашего старца, если так смирила и привязала к себе дикого зверя. Воистину, Иордан показывает нам, как послушны были звери Адаму до его грехопадения и изгнания из рая.
– Пусть желает быть послушником, но неужто он желает бочку на себе таскать?
– В этом Иордан сам виноват всецело: он съел осла, который носил нам воду. Потому-то он не скулит и терпит, что знает свой грех и хочет искупить его.
– Какого великого смирения душа! Я просто крокодил перед ним! – воскликнул солдат. – Вот что, братья, надо пожалеть Иордашу, вон он стал какой худой!
– Это бы еще полбеды, – отвечали монахи. – Всего жальче льва за то, что отец Герасим совсем стар, оставит нас, отойдет к Господу – а Иордан, не имея бессмертной души, расстанется с ним навсегда и будет безутешен.
– Давайте вот что сделаем, – предложил воин. – Вскоре я получу пенсию, куплю за три золотых нового осла и подарю монастырю.
А между тем купец из Аравии, который увел осла в Египет, возвращался в Иерусалим продавать пшеницу. Шел он тем же путем, и насколько льву не повезло при их первой встрече (хоть лев и не знал об этом, потому что спал), настолько повезло ему заметить караван при возвращении. Впрочем, это неудивительно, ведь у львов зрение во много раз острее, чем у людей.
Иордан как раз медленно шел от реки с бочкой, осторожно ступая, чтобы не напороться со всей тяжестью на колючку. Вдруг он поднял голову, вгляделся, заметил караван и с ним своего потерянного осла. С радостным криком лев бросился вперед, и караванщики увидели невиданное и непонятное зрелище: прямо на них мчался рычащий лев с бочкой на спине.
Конечно, купцы, недолго думая, разбежались в разные стороны, и Иордан свободно мог захватить всех верблюдов с пшеницей. Только льву чужого было не надо: он взял зубами узду своего ослика и, постоянно оглядываясь и что-то ворча, повел его в монастырь.
Ну, сами понимаете, что случилось в монастыре, когда лев с радостной, сияющей мордой вошел во двор, а за ним – осел! Монахи обнимали и целовали Иордана, говорили: «Иорданушка, прости», гладили осла – так и осталось непонятным, где он пропадал столько времени и вернулся таким отъевшимся и ухоженным.
– Прости нас, Иордан! – сказал отец Герасим. – Про все открывается правда, но хорошо, что мы узнали ее при этой жизни. Ты стерпел обиду и с достоинством нес наказание, которого не заслужил, – редко и человек так вверяется воле Божьей – поистине, ты Царь зверей!
Alfieri. E la Fama?
Gozzi. E la Fema?
Тацит в «Анналах» описывает нескончаемые споры в сенате по поводу мелкого вопроса: отводить ли русло Тибра от пастбища? Наконец возобладало мнение некоего Гнея Пизона (более в «Анналах» не упоминается), который «предложил оставить все так, как оно есть».
Лет десять тому назад, осенним вечером я увидел у метро картонный плакатик, на котором крупным старомодным шрифтом значилось: «Ужасы Достоевского». Под плакатиком стояла будка (чуть поболе трансформаторной) с отверстием, куда зритель всовывал голову и наблюдал ужасы. Желающие посмотреть даже образовали небольшую очередь – заплатив 20 копеек (4 поездки на метро, худо-бедно), они несколько секунд созерцали что-то и, заметно повеселевшие, выказывая явное одобрение увиденному, отходили.
Естественно, я тоже посмотрел. На маленькой сцене без декораций, на фоне нехитрого задника (окно, комод, кровать) стояла деревянная кукла размером со стандартную Барби, одетая в черное платьице и платочек. Угрожающе урча, как самокат, на сцену выдвинулась другая кукла, несущая в ручках топор. Доехав до первой куклы, она передернулась и тюкнулась об нее всем туловищем и топором: раздался звук щелбана, и старуха-процентщица (как догадывался любой зритель) резко наклонилась назад, почти коснувшись головой пола. С довольным уханьем Раскольников попятился и покинул сцену.
Любопытно, что если зачарованный зритель не торопился отходить, он видел повторный наезд Раскольникова на восставшую старуху, что содержало намек на некоторую, скажем, «топорность» приемов Достоевского, неизменность его штампов, но и на «вечное возвращение» подобных трагедий. В этом можно также усмотреть принцип орнамента, свойственный архаичным культурам и стилизациям под них (например, в пьесе Ремизова «Царь Максимилиан» встречаем двадцатикратные повторения).
Вечерний плакатик «Ужасы Достоевского» манил, как «магический театр» у Гессе. Крайняя быстрота представления относила созерцаемое скорее к пластическому искусству, где произведение воспринимается единым импульсом, нежели к драматическому, которое разворачивается во времени. Однако для пластического произведения все было сработано слишком халтурно, самый благожелательный взгляд не усмотрел бы здесь продуманную примитивистскую или экспрессионистскую эстетику.
Забота о пластической реализации в «Ужасах Достоевского» шла побоку, что свойственно всем концептуальным проектам. Подобные произведения есть магистральная линия развития современного искусства, с той разницей, что они не так простодушны, менее похожи на откровенный аттракцион, ибо неинтересны, скучны. Именно по этому параметру «Ужасы Достоевского» не тянули на Венецианскую биеннале – они были понятны прохожим у метро и не нуждались в кураторе и искусствоведе, которые истолковали бы систему умозрительных понятий и отношений, только и принимаемую во внимание при оценке концептуального произведения искусства. (Система понятий в «Ужасах Достоевского» апеллировала к «Преступлению и наказанию» – юмор и эстетический феномен заключались лишь в редуцировании сложной системы к нехитрому тюканью топориком.)
Теперь поясню, отчего и я, возможно не без влияния этого кукольного представления, подпустил концептуальности, хоть и предпочитаю самодостаточные эстетические феномены – живопись маслом, литературу… музыку всякую. А тут вдруг комиксы.
Один профессор-славист из зарубежного университета, увидев их, выразил одобрение моему намерению ознакомить молодое поколение с шедеврами литературы, а то они не читают ничего. Честно говоря, я рассчитывал на обратное: ознакомить людей с пластическим способом мышления. Живопись – эзотерическое, наименее популярное из искусств. (Как я ранее писал: число людей, нуждающихся в живописи, столь незначительно, что критики временно считают живопись как бы несуществующей.) Мышление с помощью слов у каждого задействовано постоянно, а пластическое без видимого ущерба может быть атрофировано даже у художника (впрочем, и мышление с помощью слов не тождественно умению воспринимать литературу). Известен старый способ научить человека грамоте: ему дают прочитать текст, который он и без того знает наизусть, например «Отче наш». Он сличает начертание слов с их звучанием и постигает премудрость грамоты, методику чтения. Вот и я показываю знакомые произведения, подвергнутые перевыражению, переводу с языка литературы.
Механизм перевода прост: пишу до тех пор, пока ощущение от картины не совпадет с ощущением от литературного произведения. Во многих случаях я его и не перечитывал – ведь тогда это будет «изучение», и пыльца ощущения сдуется.
Конечно, с течением жизни восприятие произведения меняется, а то и вообще исчезает – я старался быть объективен, не поддаваться «моему прочтению», то есть субъективным предпочтениям и ассоциациям. Мне лично мерещится, что Дзюньитиро Танидзаки – это будто лодка бесшумно режет черные волны, а физиологический эквивалент поэзии Александра Блока – 150 грамм хорошей водки без закуски; но если просто нарисовать стакан водки или, еще лучше, налить стакан водки – это не будет пластический перевод поэзии Блока, это будет концептуальный проект (и то только в том случае, если искусствоведы и кураторы захотят его истолковать). Так что я старался не отступать от образов произведений, разве что несколько преувеличивал, когда стиль автора допускает преувеличения. Надо ведь добиваться не формального, а сущностного сходства. (Понятно, например, что во времена Шопенгауэра не было телевизоров, но драка слепоглухонемых за обладание телевизором у всякого свидетеля должна вызвать в памяти именно философию Шопенгауэра, это просто центральный пункт его модели мира.)
Гомер использовал наиболее элегантную и действенную форму изложения, когда целое показывается через часть, оттого в «Илиаде» описывается лишь эпизод из событий, знакомых нам с детства по «Легендам и мифам Древней Греции». Это некоторые военные действия десятого года Троянской войны, где центральное событие – поединок Ахилла с Гектором.
Обидчивые, чувствительные эллины жестоко молотят друг друга примитивным, но очень красивым оружием. Постоянно вмешивающиеся в ход боевых действий боги (собственно, война – их затея) добавляют нервозности в обстановку.
То есть ситуация очень непростая: занятые внутренними спорами и разборками ахеяне воюют с троянцами, в это время боги играют в них, как в оловянных солдатиков, оберегают или подставляют, обморачивают и вдохновляют; но и это не все, сами боги подчинены слепой судьбе (даже Зевс не обладает полной властью над миром – он поднимает весы судьбы не для того, чтобы вынести приговор участи Гектора, а чтобы узнать ее).
Все это жестоко, хаотично и прекрасно – что, говорят, обычно для весны великой культуры.
«Строка теряется, а мысль бесконечна», – говорили в тогдашнем Китае. Строка, конечно, пропала в переводе, описывающем только поверхностный слой, но мы надеемся, что не потеряли мысль и аромат бесконечно далекой эпохи. Может, и так, а может, это обычное постмодернистское прельщение. Знаток эпохи Тан характеризует Ли Бо: «Суровый, сложный, величественный», а другой говорит: «Порывистый, романтический, юродствующий бродяга». Даже общие характеристики противоположны. Поэтому я взял стихотворение попроще.
Отчасти это пейзажная лирика: полезно созерцать то, что приучает к мысли о бренном, – летящие облака, струящийся поток… отчего бы не холмы, усеянные трупами?
В целом это мрачное антивоенное произведение – вещь вполне банальная, но то сейчас, а современники Ли Бо думали иначе. Ян Цзюн (650–692) писал:
Военные стихи Ли Бо полны торжественного ужаса:
впрочем, наблюдать такой пейзаж для многих соблазнительнее, чем дома сидеть за книгой, к тому же этот чарующий кошмар (на радость Мисиме и Лимонову) будет длиться вечно:
Давно ушли эпохи цинской дни, а все горят сигнальные огни…
Персеваль жил с матерью в бедности. Его отец и братья, славные рыцари, погибли за честь прекрасных дам, и мать, желая избавить Персеваля от мужской доли, поселилась с ним от греха подальше в заброшенной деревушке – но уже подростком Персеваль повстречал ослепивших его своим великолепием рыцарей и пожелал присоединиться к ним. Заливаясь слезами, мать отпустила сына, посоветовав чтить прекрасных дам, ежедневно ходить в церковь, где он сможет получать пищу, и не задавать лишних вопросов. Догоняя рыцарей, Персеваль наткнулся на шатер, где одна прекрасная дама ожидала своего возлюбленного за столом, полным яств. Юноша, до того видевший только нищие лачуги, принял шатер за церковь, потому он без лишних вопросов обнял даму и накинулся на еду, радуясь, что так точно выполняет советы матери.
А в это время неподалеку, в замке Грааля, правил Король-Рыбак. Он жестоко страдал от раны в бедро, эта рана была катастрофой для всего королевства, везде скорбь, уныние и разруха. Со времен Тайной вечери в замке хранилась священная чаша, исполняющая заветное желание – любого, кроме короля. Исцелить короля, как было предсказано, сможет только забредший в замок невинный дурак (таков перевод имени Персеваль).
Когда эти события будут излагаться в американском «блокбастере» (или даже опере Вагнера), то после некоторого количества затруднений и подвигов Персеваль найдет замок и с триумфом овладеет священной чашей. Но не таков средневековый миф: Персеваль, конечно, совершит множество подвигов и даже, сам того не заметив, побывает в замке – но так и не исцелит Короля-Рыбака. Похоже, что замок физически не существует, это духовная реальность. Поэма Кретьена де Труа (как и все ранние версии мифа) не о том, как найден замок Грааля, а о том, что его следует искать всю жизнь. Это история о процессе индивидуации, то есть процессе постоянного приближения к идеальной целостности личности.
Понятно, что юнговская школа аналитической психологии нарадоваться не может на миф о Персевале, ведь он раскрывает основы мужской психологии. Понять смысл всех сюжетных поворотов легенды означает понять мужчину в критические моменты его жизни, когда он ищет основу и назначение бытия, совершая странствия и испытывая тяжкие муки, в то время как священная чаша Грааля, возможно, находится в соседней комнате.
Но увы, никто сейчас не читает эту великолепную, полную архаической нежности книгу.
Переводить – опасное занятие. Набоков предлагает подвергать неважных переводчиков (не сумевших передать прелести оригинала) жесточайшим пыткам, добавляя, что поэтический перевод, впрочем, дело почти безнадежное: «Как только берешься за перо переводчика, душа этой поэзии ускользает и у вас в руках остается только маленькая золоченая клетка».
Действительно, когда Лермонтов переводит Гёте – это просто случай. Поэт написал стихи, импульсом к написанию которых послужили стихи другого поэта.
Любая литература – это скорее музыка фраз, чем изложение событий, а уж «если поэзия поддается пересказу – это вернейший признак отсутствия поэзии» (Мандельштам).
Поэтому надо или читать Данте по-итальянски, или считать перевод все же условным, что и делает картину «Божественная комедия» похожей на комикс. Это условность, когда нахохленный чурбачок Дант произносит: «…всю кровь мою пронизывает трепет несказанный», но, правда, его таким вспоминают современники: «Был неизменно задумчивый и печальный», да и понимающий по-итальянски Мандельштам подшучивает: «На всем протяжении „Божественной комедии“ Дант не умеет себя вести, не знает, как ступить, что сказать, как поклониться». Так что главный герой у меня похож.
Похожа и героиня, персонаж заведомо условный: Беатриче – взрослая девушка – одета в то самое красное платье и зеленый плащ, что были на ней, девочке восьми лет, когда девятилетний Данте полюбил ее.
А вот что я хотел сделать достоверным и безусловным, так это веселенькую расцветку, как в миниатюрах Раннего Возрождения, – без всякой туманности и таинственности.
Появлению этой книги в нашей и без того многострадальной стране предшествовала двухсотлетняя хорошо организованная рекламная кампания, поданная в тоне благоговейного испуга: «Обречена будет каждая девушка, которая прочтет одну-единственную страницу из этой книги» (Жан Жак Руссо), «По своим символическим притязаниям эти книги – убийцы других текстов» (М. Рыклин).
Книга повествует о том, как четверо либертенов (серийных убийц), отобрав множество кандидатов для своих игрищ, отправляются, взрывая за собой мосты, в укромное сверхромантичное убежище (крутые горы и пропасти; стены и рвы; ворота, которые будут заложены кирпичами), далее следуют бесстрастные сексуально-криминальные фантазии с итоговой бухгалтерией – сколько всего оприходовано. Автономная жизнь либертенов полна духоты и спертости, темно. Происходит самозарождение демонического из последовательного атеизма.
Многие знакомы с таким типом поведения (не в столь, конечно, демонической области). Например, мой приятель-моряк, вернувшись из плавания, уходил в так называемую автономку. «Уйти в автономку» и означало – закупить несколько ящиков алкоголя, запереться в квартире и бесстрастно пить там, не обращая внимания на звонки или стук в дверь. Ведь «грандиознейшие человеческие излишества требуют скрытности и неприкосновенного одиночества камеры-кельи» (Р. Барт про «120 дней Содома»). Либертен и моряк-алкоголик, игнорируя последствия, изолируются в фантастическом убийственном мире: там душно и неинтересно, и только страсть, в той или иной степени порочная, многократно механически удовлетворяется.
Конечно, де Сад – фигура видная, одна из ключевых в современной французской философии, но и рядовому читателю он поинтереснее, чем роман о «налил-выпил-отрубился», потому что «исключительно редко встречаются люди, у которых садомазохистский комплекс начисто отсутствует» (Ж. Лели), а алкоголиков в мире всего процентов десять.
Надо сказать, что любое качество, даже само по себе похвальное, развиваясь гипертрофированно, забирая соки от иных измерений жизни человека, творит «автономку» (в великой «Сути дела» Г. Грима губительный автономный мир развивается из сострадания).
Добавлю, что де Сад хорошо отразил популярный взгляд на женщину как на предмет, а не личность, что, заметим, часто совпадает с самооценкой женщины: она ощущает себя предметом роскоши, драгоценностью. В живописи жанр ню – это натюрморт, «мертвая натура», а не портрет.
Вторая половина XVIII века. Тень грусти лежит уже на вводных пасторальных сценах (может, название действует?). Обаятельный способный юноша без определенного места жительства и работы гуляет по немецкому городку и его окрестностям. Это (кроме писания писем, из которых и состоит роман) есть его единственное занятие. С необыкновенным жаром Вертер описывает свое пустое времяпрепровождение, воспевая состояние «страсти», к чему бы оно ни прилагалось. Естественно, что вскоре он самым свирепым образом влюбляется. Предмет его страсти, Лотта, помолвлена, ее жених постоянно мешает – помрачневший Вертер уезжает и предпринимает кратковременную попытку честно служить в какой-то канцелярии. Все это ему обидно и не по нраву, он возвращается к Лотте и ее уже мужу на верную гибель. «Ваша веселость страшна», – замечает наконец недальновидная Лотта, хотя Вертер с первых встреч дрожал и колотился; это не веселость, это рев раненого зверя. Окончательно отравленный страстью, Вертер стреляет в себя, чем уже некоторое время шантажировал окружающих.
Увы, этот густой романтизм, молнии и бездны – ныне скорее обозначения состояния, а не сами состояния; тем не менее сконцентрированное в небольшом объеме чувство делает произведение сильным, контрастным и монотонным, неврастения Вертера заразительна (орошение слезами чьих-либо рук производится многократно и разными персонажами).
Заслуженная популярность этой книги внушает мысль, что подобный период жизни испытал каждый.
Роман дает клинически точную картину любой зависимости и будет полезен алкоголикам и наркоманам.
«Книга должна стоить дорого, – говаривал Розанов, – это не водка». (Горько мне было вспоминать эту фразу в те годы, когда ради бутылки водки следовало отдать в «Букинист» целую пачку книг.) За Шопенгауэра я отдал в середине 70-х настоящую драгоценность – джинсы. Полтора века назад Шопенгауэр котировался меньше – почти весь тираж первого издания «Мира как воли и представления» пошел в макулатуру. Неудивительно. Тяжело читать основательный анализ безотрадности этого мира. За схожее мироощущение Гёте ругал Бетховена: «Он, конечно, не ошибается, когда говорит, что наш мир отвратителен, однако подобными утверждениями не делает его более привлекательным». Вот точка зрения мудрого светского человека: знай, да помалкивай. А по поводу старания представить мир более привлекательным Шопенгауэр заметил: «Оптимизм, если только он не безответственная болтовня… представляется мне не просто абсурдным, но и поистине бессовестным воззрением, насмешкой над невыразимыми страданиями человечества».
Мир Шопенгауэра по-настоящему мрачен, счастье и покой в нем – очень редкие, эфемерные состояния. Счастлив, пожалуй, чистый субъект познания, бескорыстно созерцающий мир, ничего не желая, – да где же такого найдешь? Даже камень имеет волю – он хочет свалиться вниз, а с ростом сознания так хочется всего – побольше, тем мучительнее погоня за желаемым. Злая, голодная воля делает единственным содержанием жизни бесконечную и бессмысленную борьбу всего со всем.
Одним словом, следует просто бояться того, кто считает Шопенгауэра своим любимым философом. Но бояться следует и того, кто не любит Шопенгауэра – великолепную мощь его сострадания, юмор описаний нашего эгоизма. Его глубокую и справедливую меланхолию.
Говоря о мировой литературе, я никак не могу обойтись без эпитета «мрачный». Неужели даже про Пушкина, ликующего бога нашей литературы?..
Да про него – что угодно. Если он – «наше все», то и мрачный. Каждый замечает свойственное себе, и антология высказываний о «Евгении Онегине» была бы забавной книгой. «Он ничего не отрицает, ничего не проклинает, на все смотрит с любовью и благословением» (В. Белинский). «Пушкин еврей» (Б. Парамонов). Трезвый, взвешенный Гершензон копает совсем в сторонке от остальных: «Пушкин весьма слабо отличает моральное добро от зла… отсюда понятна его затаенная вражда к культуре… вот почему Пушкин ненавидит просвещение и науку».
Ограничусь очевидным. «Евгений Онегин» – трагедия про неудавшуюся жизнь изнывающего от скуки бездельника. Несладко и другим персонажам: Ленский убит, сердце Татьяны разбито, и только Ольга быстро выходит замуж за улана – туда ей и дорога.
Эта тяжелая драма полна такой бесконечной красоты, что от нескольких строк наугад, в любом месте – нас переполняет беспричинная радость, смиряется любая тревога, и рот до ушей.
Столкновение невеселого содержания и восторга от совершенства исполнения есть модель и оправдание этого мира (что бы там ни ворчал Шопенгауэр!), поэтому-то картина «Евгений Онегин» у меня получилась наименее «мрачная».
Уж о «Преступлении и наказании» точно говорилось более чем достаточно; из всех священных текстов русского народа это самая крупная мишень. Хочу лишь напомнить о колорите Достоевского: «Мелкий, тонкий дождь пронизал всю окрестность, поглощая всякий отблеск и всякий оттенок и обращая все в одну дымную, свинцовую, безразличную массу. Давно уже был день, а казалось, все еще не рассвело» – и так всю дорогу, что следовало бы учитывать создателям цветных экранизаций. Если, конечно, не ставить задачи передать яркими вкраплениями цвета такие особенности стиля Достоевского, которые на недоброжелательный взгляд похожи на безвкусицы, – гениально, впрочем, сгармонизированные в романе (можно создать гармонию из одних ядовитых красок – Маркес, например).
Серый колорит самый красивый – это и сумма всех цветов в едва ли не умнейшем из русских романов, и незаметность всего неряшливого и торопливого для нас, читателей. Конечно, упреки в адрес Достоевского справедливы. Но легко отметаются. Набоков, желая побольнее обидеть Достоевского, сообщает, что «Преступление и наказание» нравилось ему в 12-летнем возрасте, а Розанов пишет, что «Достоевский как пьяная нервная баба», и т. д. Ну что ж? В каждом человеке жив 12-летний ребенок, а кому же не импонируют пьяные нервные бабы?
О елочке в песне повествуется почти исключительно в страдательном залоге, от нее требуется только родиться, расти и быть, а стихии, звери и люди позаботятся о ее судьбе или, если по-другому оценивать эту судьбу, вовлекают ее в свой бесовский хоровод.
Елочке свойственна, во-первых, женственность и пассивность (что, по мнению философов начала века, свойственно всякому русскому характеру) и, во-вторых, несомненная онтологическая величественность при полном внешнем равнодушии.
События сгущаются, увенчиваясь жертвенным триумфом; но, собственно, текст «Елочки» дан на картине (а поскольку для понимания проблематики песни важна музыка, и ноты даны), это освобождает меня от всяких комментариев к этому гармоничному образу.
«Превращение» описывает крайнюю, смертельную степень отчуждения от всего человечества. Для изображения такой силы одиночества Кафка с первой же строки разворачивает шокирующую метафору: «Проснувшись однажды утром после беспокойного сна, Грегор Замза обнаружил, что он у себя в постели превратился в страшное насекомое».
Поскольку в «Вертере» я уже использовал метафору превращения (сила страсти превращает человека во льва), здесь мы оставим Грегора человеком – ведь пластически одиночество изображается действеннее, чем словами.
Да, человека внезапно ошарашивают всякие потрясения и делают его на других непохожим. Пережитая трагедия, болезнь, талант или просто интеллект – и вот он уже отторгнут даже от семьи. Священник о. А. Ельчанинов считает это стандартным случаем: «…в семье обычно господствуют отношения инстинктивно-природного порядка, и если один из ее членов живет духовной жизнью, то ему приходится плохо. „Враги человеку домашние его“ – сказано об этом случае».
Семья Замза – отец, мать и сестра – становится гневным врагом Грегора с того момента, как его уже нельзя эксплуатировать. Он умирает (точнее, его приканчивают), и семья, наконец повеселев, отправляется на прогулку.
«Конармия» – очерки о Первой конной армии под руководством С. М. Буденного – книга резкая, точная, полная темной гармонии и удушающая; чтение Бабеля портит настроение, и последние двадцать лет я его не перечитывал. Отражение «Конармии» пришло ко мне со стороны живописи, от одного из моих любимых современных художников Филипа Гастона (из основоположников американского абстрактного экспрессионизма), который считает Бабеля своим «художественным братом».
Бабель, в представлении Гастона, – радикальный еврейский интеллектуал, в силу странных исторических обстоятельств оказавшийся в рядах Красной армии, в среде своих врагов-казаков, недавних погромщиков.
О подобном опыте мечтал и Гастон, большая серия его картин посвящена ку-клукс-клану: человечки в капюшончиках – ку-клуксклановцы – пишут картины, спят, ездят на машинках. «Идея зла обворожила меня, как Исаака Бабеля, который присоединился к казакам, жил с ними и писал о них. Я также представил себя живущим с кланом. На что похоже – быть злом?»
Гастон (чьи родители, кстати, из Одессы) действительно похож на Бабеля и постоянно пульсирующей болью, и точностью. Оба они жадно внимательны, фиксированы на жестокости мира и относятся к этой жестокости амбивалентно. А это, ребята, плохое положение…
Как подумаешь о всем этом постмодернизме – до чего же мил и старомоден сравнительно недавно писавший Фицджеральд! Но и в нем – отчаянная грусть заката. Под тонким покровом сладкой, скучной жизни таится что-то страшное.
Талантливый врач Дик богато живет с красавицей-женой, выпивает, легонько прихватывает молодую актрису. Его окружают балованные женщины, все хорошие – пока живут сладкой жизнью. Ясно, никто не работает. Ищут, как убить время, мотаются из Парижа на Ривьеру, опрокидывают по рюмочке с утра до ночи.
Сам Фицджеральд считал такую жизнь само собой разумеющейся. Увы, она обычно кончается какой-нибудь оплеухой. Жена Дика, не помню, как ее зовут, к концу романа заметно крепчает, матереет, идет гулять на сторону и едва не приканчивает мужа – он уезжает спиваться с глаз долой. Его история кончена, но «отряд не заметил потери бойца», за последней картинкой снова пойдет первая, так что этот прекрасный роман можно считать предтечей «мыльных опер».
В 60-е, 70-е, 80-е годы журнал повышенной культурности «Иностранная литература» печатал сотни таких пасмурных, неувлекательных произведений. Персонажи и сюжетные линии в памяти не удерживались, оставалось ощущение сдержанной красоты, стройности и «грамотности» этой обильной, как правило, англосаксонской продукции.
На севере Дальнего Востока живет кочевой народ – фижмы. Национальный гимн фижм называется «Кысак».
И текст «Кысак», и название «фижмы» – стилизация из романа Л. Гиршовича «Прайс». Однако «если что-то кому-то представляется реальным, то последствия такого представления – реальны» (Л. Гуревич), так что будем считать, что фижмы, про которых я не знаю ничего, кроме названия и гимна, существуют.
В молодости я был в тех краях, видел ненцев, коряков и ительменов – их песни именно таковы. То, что это имитация, ощущается только в излишней, ернической эмоциональности: автор то жалуется («мны кысык, адын кысык»), то огрызается («сам сыбай»); депрессивные интонации и причитания чередуются с ухарством, молодечеством и тупой уверенностью.
Достоверен припев про «гогана», которого я смело отождествляю с Хоганом (отрубленной царской головой) из «Внутренней Монголии» Й. Бойса. Без Бойса обойтись трудно. «Влияние культуры кочевых народов так и так чувствуется во всех моих работах», – говорил он, и наоборот, влияние Бойса чувствуется во всех кочевых народах.
Важно понять, кто такой «кысак». Мне представляется, что «кысак» – это крупный камышовый кот – тотем фижм – или молчаливый владыка тундры, пустого пространства, дающего «кысаку» силы (это пространство в основном и изображено на картине). Или смерть, конец всему. На последнюю версию указывает сочетание «нг», настойчиво, как заклинание, звучащее в гимне (напомню, что «нга» или «нг» для всех северных кочевых народов – дух тьмы) и, очевидно, указывающее на эсхатологию ненцев: «Скоро мир перевернется и мать-тундра покарает всех недругов». Похоже, к тому и идет.
Эти маленькие тексты на трех языках с картинкой вызывают в памяти инструкцию по применению какого-нибудь бытового электроприбора, не правда ли? Вот только свойственной технике точности нет. Я декларировал старание быть объективным, а какая же это объективность, если англоязычная литература по объему значительно превосходит русскоязычную, а у меня в картинах вышло наоборот. Не говорю уж о том, что среди великих произведений имеет наглость появиться еще даже не написанный роман В. Шинкарева. Роман, который только оставалось сесть да записать, – медленно исчезает. Видимо, пластическое мышление для меня предпочтительнее, чем мышление с помощью слов. Эти два вида мышления слишком разнятся, недаром за них ответственны разные полушария мозга; я подозреваю, что их нельзя полноценно задействовать одновременно. Моя литература вся написана в периоды вынужденного одиночества без красок – в геологической экспедиции, в котельной. Может быть, я туда еще вернусь.
Полет Икара.
1998
Автопортрет.
2006
Иллюстрация к книге «Домашний еж».
1995
Иллюстрация к книге «Максим и Федор».
1995
Иллюстрации к «Домашнему ежу».
1999
Один танцует.
1997
Перрон.
2011
Иллюстрация к «Максиму и Федору».
1980
Иллюстрация к «Максиму и Федору».
1980
Иллюстрация к «Максиму и Федору».
2002
И. Бабель.
Конармия
И.В. Гёте.
Страдания юного Вертера
Данте.
Божественная комедия
Ф. М. Достоевский.
Преступление и наказание
«Елочка»
Илиада
Ф. Кафка.
Превращение
Кретьен де Труа.
Персеваль
Кысак.
Народный гимн фижм
Ли Бо.
Бой к югу от Великой стены
Маркиз де Сад.
Школа либертинажа, или 120 дней Содома
Мрачный роман
Пушкин.
Евгений Онегин
Ф. С. Фицджеральд.
Ночь нежна
Шинкарев.
Антология русской ревности
А. Шопенгауэр.
Мир как воля и представление
20
Василий! Косорыловка или смерть?
Косорыловка
В соавторстве с В. Кулиным.
Настоящий материал (информация) произведен, распространен и (или) направлен иностранным агентом Гребенщиковым Борисом Борисовичем либо касается деятельности иностранного агента Гребенщикова Бориса Борисовича.
Данная книга стихов напечатана мною на службе, которая заключалась в следующем: в шесть экземпляров многотомного геологического отчета я должен был впечатывать по несколько раз на страницу слово «полусухарная» (так именуется сорт глины). Иногда я брал чистый лист бумаги и (со скоростью впечатывания слова «полусухарная») печатал стихи. «Полусухарем» в них, вероятно, обозначается малоудобоваримый быт, за который и приходилось расплачиваться службой в этой геологической конторе.
Альфьери. А слава?
Гоцци. А голод?
Слово см. у Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы».
Эта басня написана в пивном баре: сдав в магазин «Букинист» на Литейном проспекте протопопа Аввакума, я отправился в пивбар «Жигули». «Буду старым, – предположил я, – появятся ученики. Расскажу им про этот пивбар». – «А что это – пиво?» – спросят они меня. «Ну, напиток такой… продашь, бывало, книгу и пьешь пиво весь вечер, и хорошо тебе». – «Ого, – изумятся ученики, – так у тебя книга была?..» И вот, все вышло не так.
Заработок рублей продажей картин.
Две последние строки принадлежат А. Романову («Дюше»).