В день, когда сокровища Востока выгружают в гавани Акапулько, начинается торговля. Когда гвоздика, корица и мускатный орех, мускус, сандал и камфорное масло, шелка и фарфор, эбеновое дерево и слоновая кость взвешены, обложены налогом и отпущены купцам, когда галеоны от трюма до верхней палубы проверены на предмет контрабанды и отправлены на верфь для ремонта, когда больная цингой команда наконец сходит на берег, чтобы вознести молитвы за спасение жизни – тогда открывается гигантская ярмарка манильских галеонов.

Выжженный и пыльный город сразу увеличивается вдвое. Идут на трех ногах погонщики-арьерос с посохами, ведущие караваны мулов по коварным горным тропам. В повозках с железными колесами едут купцы из Мехико и Халапы – под богатыми балдахинами. С ними солдаты для охраны товаров, а также чиновники вице-короля для досмотра, надзора и описи. На своих двоих приходят индейцы-лоточники и нищенствующие монахи, шулеры и шлюхи. По морю прибывают капитаны лимских кораблей, чтобы наполнить трюмы шелками и духами, которыми покроют свои тела и смочат виски сладострастные лименьос.

Вот и я прибыла сюда на лимском корабле, хоть и не по своей воле – меня никто не спрашивал. И теперь толкаюсь в толпе мошенников и грешников, уворачиваясь от острых локтей и костлявых коленей, протискиваясь на свободное место, чтобы так же, как они, поторговаться или выменять товар, разложенный на столах, ковриках и прилавках.

Да, я тоже буду драться за эти сокровища: только дурак видит солнце и не спрашивает, для кого оно светит. Права была моя бабушка в этом, как и во многом другом. Я знаю наверняка – солнце светит, чтобы согревать и радовать меня, а еще вернее я знаю, что товар, купленный здесь за десять песо, можно продать в портах Гуаякиля, Пайты и Лимы за двадцать.

Если я буду осторожна, конечно. Потому что мне нельзя. Все, что я имею, по праву принадлежит дону Франсиско, да и я сама, целиком и полностью, включая мой труд и тело, принадлежу ему – да плюнет Дева на его меч и да нагадит дьявол ему на лицо! Но если меня не поймают, я сумею выгадать несколько песо, чтобы прибавить к тому немногому, что имеется у меня в кошельке. И однажды накоплю достаточно, чтобы обратиться к посреднику и выкупить свою свободу.

Однако нужно торопиться, мы скоро отчаливаем. Колокол «Какафуэго» звонит в гавани. Его знамена и вымпелы уже подняты и развеваются на ветру. Красный на белом крест короля Испании реет на стеньге. Матросы скачут по снастям, как обезьяны.

Я бегу. Мне нужно на задворки площади, за больницу Нуэстра-Сеньора-де-ла-Консоласьон[1]. Я проталкиваюсь сквозь толпу продавцов, покупателей, воров и перекупщиков – все орут, хватают, торгуются, рабы и носильщики спотыкаются под тяжестью тюков; накрашенные женщины бесстыдно стреляют глазами по сторонам. Дети визжат от восторга при виде акробатов, кувыркающихся на дощатом помосте, и индейских музыкантов – звуки их арф и флейт плывут над площадью. Мимо, мимо… Но внезапно я упираюсь в эшафот. Сегодня там ожидают наказания двое рабов. По крайней мере, оба взрослые мужчины – не дети. Закованные в шейные и ручные кандалы, они готовы к тому, что на их голую плоть прольется кипящий жир. Значит, беглые. Пойманные в горах, куда они бежали за свободой. Теперь их взгляды устремлены туда: на серо-стальную гряду, возвышающуюся над городом и уходящую вдаль, к невидимым узким проходам и тайным долинам, которые могли бы их защитить.

Не буду смотреть. Лечу мимо. Прочь от места пытки рабов, в переулок, где ведется самая бесчестная торговля. В палатку метиса Фелипе, который обычно придерживает для меня обрезки. Я вижу его сквозь толпу издалека. Располнел и раздался в животе, по сравнению с тем, каким я видела его в последний раз: он процветает. Тюки китайского шелка, лусонского хлопка и муслина из Индии переливаются через край прилавка, лежащего на трех бочках.

– Мария! – Он приветствует меня распростертыми объятиями, и я растворяюсь в них. От него до сих пор пахнет дальним путешествием из Манилы: кислым потом, въевшимся в белье, и смолой, которая не отстирывается с холста.

Я отстраняюсь от зловония его подмышек.

– Есть у тебя что-нибудь для меня?

– Ничего, моза[2]. Думал, ты умерла. Где ты была в прошлом году?

Я не хочу вспоминать о том, где была в прошлом году. Протягиваю руку, чтобы погладить прекрасный шелк изумрудно-зеленого цвета.

– Бог был добр к тебе, Фелипе.

– Это я был добр к себе.

– Сколько хочешь за это вот?

Он тянет отрез на себя.

– Я не могу сделать скидку, – качает он головой. – У меня семья. – Он приподнимает бровь, и я понимаю, что даже не спросила о ней.

– Как Николас?

– Ну как, – качает он головой, – скучает по тебе. – Потом оглядывается по сторонам и добавляет: – Пора бы тебе улизнуть от своего хозяина!

Я скрещиваю руки на груди. Четыре раза я совершала переход в Манилу и обратно и четыре раза была уже готова смириться с неизбежной смертью. Дважды наша флотилия теряла один из кораблей со всей командой. Двенадцать недель, если не дольше, вечно серого моря и бескрайнего горизонта. И все ради чего? Николас – это, конечно, прекрасно. Он милый и ласковый ребенок, но не мой. А Манила ничем не отличается от Акапулько, Мехико, Веракруса или Вальпараисо. Я – рабыня в любом из уголков Нового Света.

Фелипе пожимает плечами.

– Вот этот могу отдать за восемь песо. – Он предлагает мне рулон черного шелка. – Украсишь вышивкой и сошьешь из него мантилью. А в Лиме сможешь продать ее за пятнадцать.

Я сердито смотрю на него.

– Четыре.

– Пять, – улыбается он. – А это – тебе на косынку. – И показывает отрез бязи.

Я смотрю на него с жадностью. С тех пор, как Гаспар-бондарь сорвал с меня шелковую косынку и выбросил в море, я хожу с непокрытой головой и мои волосы отданы на милость каждому маринеро, хватающему и дергающему за них.

Схватив кусок бязи, я собираю просоленные морем кудри в тонкий двойной узел на лбу. Такое облегчение! Выудив пять монет из мешочка на поясе, проверяю, сколько осталось. Около сорока песо. Здесь, так далеко от портов Северного океана, мне понадобится сто двадцать, и это при условии, что дон Франсиско возьмет деньги за мою свободу… что маловероятно. Я сворачиваю шелк и, поразмыслив, засовываю мешочек за пояс юбки, а затем выправляю блузку, чтобы было незаметно.

Снова бьет колокол на «Какафуэго», и я обнимаю Фелипе. Крепко прижимаю его голову к груди, как если бы он был моим дорогим Николасом, и бегу. Переулками, между грубыми рыбацкими хижинами, сложенными из адоба[3]. Мимо маринеро, ждущих очереди у публичного дома. Вокруг гавани – пробиваясь с боем сквозь солдатские патрули и таможенников, не выпускающих без подписи ни одного тюка и посылки, покидающих порт, – туда, где на воде стоит груженый, тяжело осевший корабль.

Я смотрю на него некоторое время. Он качается поблизости от причальной стенки, пришвартованный к древнему дереву сейба. Огромный, с таким высоким баком, что кажется, вот-вот опрокинется носом в море. Дон Франсиско находится на верхней палубе – его походку я узнаю где угодно. Он медленно вышагивает, опустив голову, как будто пробирается сквозь завесу стекающей смолы. Время от времени поднимает глаза, чтобы осмотреть галерею, заглянуть в люки. Он ищет меня.

Если бы я обладала смелостью тех мужчин на эшафоте, я бы уже мчалась в другую сторону. Вверх по тропе в горы. Чтобы отыскать симарронов[4], которые свободно живут своей жизнью в скрытых в джунглях фортах. Или поплыла бы с Фелипе обратно в Манилу: там есть хотя бы мой дорогой Николас, которого можно ласкать и баловать. Но мне не хватает мужества, как, впрочем, и еще множества вещей.

– Попалась, негритоска! – Я каменею, а меня тащат назад, в переулок. Грязная рука зажимает рот, в нос шибает вонью рыбы и винного перегара. Клянусь всеми шлюхами Господними, это Паскуаль, лоцман с «Какафуэго».

– Что ты здесь делаешь? – усмехается он. Отпустив лицо, он хватает меня за подбородок и резко запрокидывает голову назад, другой рукой копаясь в моих юбках: не может устоять перед возможностью полапать меня. Его сильные пальцы вонзаются мне в тело, отчего я сгибаюсь пополам от боли. Я закрываю глаза и прикусываю язык. – Есть! – он достает мой кошель. – Да у тебя под юбками не одно, а целых два сокровища!

Паскуаль достает шелк и вытряхивает монеты себе на ладонь.

– Интересно, – говорит он, – а дон Франсиско об этом знает? Неужели ты приторговываешь за его счет? Да еще на такие ничтожные суммы?

Я напеваю, не разжимая губ, чтобы заглушить звук его голоса. Я знаю, что грядет.

– Или, что более вероятно, просто обкрадываешь его. Утаиваешь от своего владельца его законный доход. – Он кладет в карман мои сорок песо, засовывает шелк за пазуху и возвращает пустой кошель. – Но ты не бойся. Я спасу тебя от кнута, негритоска. Я ему ничего не скажу.

Он волочет меня, больно дергая за запястье, в глубину лабиринта из хижин и конюшен. Затаскивает на склад с дверью, скрипящей на одной петле. Я окидываю помещение взглядом. В углу привязан осел. Возле двери сложены пустые вьюки. Пол покрывает солома, на которую он меня толкает; я падаю, обдирая щеку о камень.

Ослик смотрит, моргая и лениво взмахивая длинными ресницами. Его хвост ходит туда-сюда, отгоняя мух. Позади меня Паскуаль, пьяно спотыкаясь, сражается со своими штанами.

Я считаю про себя. Не по-испански, а на родном языке. Кинк, черинк, часас. Единственные слова, которые остались в памяти. Яуналейх, чаматра, чаматракинк. Остальное подернуто туманом, вместе с лицом мамы и многим, что еще забылось.

Я досчитала до «кубах»[5] и досадую, что не могу вспомнить, как дальше, как вдруг замечаю крюк посоха аррьеро, торчащий из-под соломы. Я не размышляю, действую молниеносно – как ослиный хвост, прибивающий муху. Одним движением хватаю посох и разворачиваюсь, с приятным треском приложив его о голову Паскуаля. Он падает на пол, свернувшись калачиком, и орет, как младенец, а я стою, размахивая посохом, пока он не успел подняться. Он стонет, струйка крови стекает с виска и впитывается в солому. Я спиной вперед отступаю к двери. Ослик визжит. Паскуаль вскидывается, и я, подбежав, на всякий случай добавляю что есть силы ему посохом по спине.

Я убегаю со склада быстрее ветра, лечу по узким улочкам, не останавливаясь до тех пор, пока не оказываюсь в гавани, у корявых, похожих на клубок ящериц корней старого дерева сейба. Прислонившись к его шершавому стволу, я пытаюсь перевести дух.

Все еще тяжело дыша, я смотрю, как последние носильщики покидают загруженный корабль. За ними следует инквизитор в черном, унося найденные запрещенные книги. Это будет унылое путешествие. Никаких рассказов о Неистовом Орландо под грот-мачтой после вечерних молитв. Никакой «Арауканы»[6], спетой под перебор гитарных струн. Две тысячи лиг житий святых и историй пап.

Я в последний раз бросаю взгляд на горы: на крутую узкую тропу, ведущую из Акапулько. Первые караваны мулов уже тронулись в долгую дорогу обратно в Мехико, поднимаясь с конопляных полей по лесистым склонам, густо поросшим деревьями пау-бразил.

Ничего не поделаешь. Выбора у меня нет. С кружащейся головой, крепко держась за веревку, я взбираюсь по шаткому трапу на верхнюю палубу «Какафуэго».

– Вот ты где, – говорит дон Франсиско, смотря на меня сверху вниз. – Умойся. Что с тобой случилось? – Ответа он не ждет.

Я подношу руку к лицу и понимаю, что из раны, полученной, когда Паскуаль швырнул меня на пол, идет кровь.

Вокруг снуют мужчины. Резкий звук боцманского свистка прокатывается над палубой. Матросы покрикивают в такт оборотам лебедки, выбирая из моря якоря. Большие паруса отвязаны от рей наверху. Они хлопают, разворачиваясь и наполняясь ветром. Трап поднимают, но затем снова опускают при виде Паскуаля: он выбегает из склада как раз вовремя, с красной рожей и окровавленной головой. Швартовый канат свернут в бухту на борту.

В каюте дона Франсиско на корме я смываю кровь со щеки и локтей жгучей морской водой. И проверяю, не завалялось ли в кошельке хотя бы песо. Но он плоский и пустой, как чрево девы. Бог счел нужным дать, а этот мерзкий каброн забрал. Я убираю кошель обратно под юбки.

Когда мы скользим по бухте мимо Исла-де-ла-Рокета, пара черношеих гусей танцует на плоской серой скале у кромки воды. Они шипят и гогочут друг на друга. Брачная пара. Ни горы, ни море для них не преграда. Они прилетают в Акапулько каждый октябрь, как раз ко Дню поминовения усопших, словно возвращаются вместе с мертвецами из могил: навестить живых и попировать. И каждую весну снимаются с места и улетают – куда уж там они летят, – выстраиваясь острым, как наконечник стрелы, клином. На север, где испанцы не имеют власти. Скоро настанет пора улетать. Если бы они могли взять меня с собой!

Но вот она я. Взаперти в скрипучей тюрьме «Какафуэго», под бдительным оком дона Франсиско и прочих негодяев, снова направляюсь в Лиму. Злосчастная Лима: место моих худших и самых продолжительных страданий.

Три года я провела на «Какафуэго», сначала с Гонсало, а потом с доном Франсиско, переходя из рук в руки вместе с парусами и котлами, как если бы была частью корабельной оснастки. Дважды в год мы совершаем одно и то же путешествие: из Акапулько в Кальяо-де-Лима, затем в Вальпараисо и обратно. Так что я точно знаю, где мы находимся. Этот водопад – серебряная лента, сбегающая по увитой виноградом скале, – означает, что мы рядом с Зонзонатом. Шесть недель пути из Лимы.

Я кладу руки на живот. Неужели я все вообразила? Вроде никаких изменений. Но я чувствую себя так же, как в прошлый раз. Пока только слабость и головокружение. Но остальное придет. Ощущение одновременно голода и сытости. Тошнота и зреющее зловоние корабельных запахов. Жизнь, растущая внутри меня. Распирающая меня. Пока не придет время изгнать ее в агонии на краю жизни и смерти. И после всего этого он заберет его у меня, как и в прошлый раз. Ребенку не место на корабле, скажет он.

Ручка двери вздрагивает, и я едва успеваю совладать с лицом, прежде чем он входит. Как всегда, медленно. Он подобен ленивой древесной обезьяне, которую испанцы из-за этого прозвали «перезосо» – ленивец.

– Я не ждала вас так скоро, ваша милость.

– Нас потревожили, – говорит он, пряча взгляд под тяжелыми бровями. Я вижу, за едой тревоги обошли его стороной, поскольку на жилете блестит свежее жирное пятно, которое черта с два отстираешь. Возлюби его Господь, кто носит в морском походе белый шелк?

– Ты поела? – Он не ждет ответа, а бросает мне окорочок цесарки, который я ловлю на лету, не давая упасть на пол. Мясо отличное. Не подгоревшее. Изжаренное в меду.

– Капитана позвали на мостик, – говорит он. – Неизвестный корабль изменил курс и идет на нас.

– Может, он везет письмо? От его превосходительства? – Я думаю про себя, что если нам придется повернуть назад, то клянусь – на этот раз точно убегу в горы.

Но нет.

– Это не испанский корабль.

А чей же еще? Португальский? Но их треугольные паруса невозможно спутать с квадратными испанскими.

Дон Франсиско открывает сундук у кровати и не глядя выбрасывает из него льняные рубашки, тюки шелка и тафты. Его волнует только одно: мешочек из желтого шелка, перевязанный красной бархатной лентой. Он берет его бережно, как Святой Грааль, и водружает на стол.

Другие тяжелые вещи: серебряные слитки длиной с мою руку по локоть, мешочки с монетами, посуду из катайского[7] фарфора – он оставляет в сундуке.

Сил нет смотреть на беспорядок, который он устроил, а ведь мне предстоит его убирать, поэтому я высовываюсь в окно. Дует прохладный ветер. Маленькими кусочками я откусываю медовое мясо, чтобы растянуть удовольствие, и смотрю, как проплывает мимо суша.

Густые джунгли карабкаются к горным вершинам. Желтые скалы обрываются прямо в море, словно срезанные лопатой. Широкая река несет в море свои воды, вспенивая бурные волны в том месте, где они встречаются.

Как прекрасны и пустынны открывающиеся взгляду виды! Но со всех сторон они зажаты в тисках удушающей власти испанцев. Я обгладываю остатки мяса с косточки и бросаю ее в море. Она описывает в воздухе дугу, и вода бурлит в месте падения от устремившейся туда любопытной рыбы. Вверху, наблюдая за рыбой, кружат чайки. А из глубины за всеми следят тибуроны[8], выжидающие награды поважнее, чем маленькая рыбка или куриная ножка. И ни следа корабля – ни португальского, ни какого другого.

Когда я отворачиваюсь от окна, дон Франсиско все еще роется в сундуке.

– Вы что-то ищете, ваша милость? – Я поднимаю и складываю брошенные тряпки.

– Проклятые очки.

Конечно, очки там же, где всегда: на верхней полке, которую он не замечает, потому что вечно смотрит под ноги. Он молча берет их у меня.

Он рассеян, поэтому я осмеливаюсь спросить:

– Что вас беспокоит, ваша милость?

Мой хозяин не отвечает. Я касаюсь его руки.

– Ничего. Вот только…

– Что?

– У корабля, который нас преследует… очень низкая палуба.

Ага, теперь и я понимаю. Потому что он, хоть и ведет себя как ленивая древесная обезьяна, никогда прежде не бывавшая на борту корабля, провел в Новом Свете много лет. Как и я, он прибыл сюда одиннадцать лет назад, хотя, конечно, другим способом. Он явился с испанским флотом 1568 года, который сражался с англичанами при Сан-Хуан-де-Улуа, а позже был в Панаме во времена Корсара, а потому испытывает естественный ужас перед лютеранами.

Но этого не может быть. Им не пересечь горы и не пройти через Южные проливы, смертоносные даже для испанцев, у которых есть карты и описания каждого корабля, прошедшего мимо них.

Так что совершенно невозможно, чтобы английские собаки рыскали в этих водах.

«Какафуэго» означает «Извергающий огонь»[9]. Он назван так в честь мощи его великих орудий. Но когда дело доходит до внезапного и совершенно неожиданного в этих водах нападения, мы не делаем ни единого выстрела.

Сейчас ночь, и желтая луна низко висит над морем. Когда дон Франсиско идет посоветоваться с капитаном, я следую за ним на носовую палубу, поэтому нахожусь там, когда корабль, узкий и низкий, поравнявшись, скользит бок о бок с нами в темноте.

– Кто вы? – окликает рулевой. – Откуда идете?

Его слова тонут в безмолвии.

Боцман поднимает команду – свистать всех наверх, к огневым позициям. Его свист гонит нерасторопных пушкарей с пальниками в руках на орудийную палубу. Но времени уже нет.

Внезапно раздается грохот, и все затягивает дымом. Ядра сыплются на нас дождем, вздымая в воздух огонь и пепел пылающих обломков бортов и палубы. Дон Франсиско кричит: «Беги!», и мне не нужно повторять дважды. Барабанные перепонки, кажется, сейчас лопнут. Удушливый дым лезет в глаза и ноздри. Я нащупываю дорогу, держась за планшир, пока не добираюсь до кормы, оббивая ноги о канатные тумбы и спотыкаясь о сами канаты, свернувшиеся в темноте, как змеи.

В безопасности каюты я сажусь на кровать и слушаю. Но так же резко, как начался, гром орудий стихает.

Снаружи слышен чей-то топот. Приоткрыв дверь каюты, я вижу в щелку, как пираты перепрыгивают на борт «Какафуэго», возникая из-за дымовой завесы палящих аркебуз как призраки потустороннего мира. Они паясничают – низко кланяются капитану Антонио и дону Франсиско, прося первого отдать ключи, а второго – шпагу, вместо того чтобы забрать их силой. Маринерос замерли в ошеломлении. Они ничего не делают. И пальцем не шевелят.

Это похоже на разыгрываемую сценку на празднике Тела Господня во время шествия в Сьюдад-де-Мехико, за одним исключением: капитан и дон Франсиско выглядят по-настоящему испуганными, гораздо достовернее, чем актеры, широко разевающие рты и рвущие на себе волосы, с намалеванными высоко на лбу бровями. Я тоже напугана до смерти, потому что узнала язык, на котором говорят пираты. Резкий, похожий на карканье ворон. Он грубее кастильского, и я вспоминаю некоторые слова, хотя не слышала их уже много лет.

Пираты связывают оба корабля вместе и уводят капитана Антонио и дона Франсиско по переброшенным доскам к себе на носовую палубу, где их ждет невысокий светловолосый мужчина. Он держит руки за спиной и резко кивает, приветствуя их. Голова дона Франциско опущена, он смотрит под ноги, ища твердой опоры.

Малхайя диос[10], их уводят вниз! Никогда не думала, что однажды наступит день, когда я захочу, чтобы этот человек находился рядом.

Матросы смотрят с галереи возле каюты и ругаются.

– Это он, братья. Тот самый английский Корсар.

Молоденький мальчик молится дрожащим голосом:

– Сан-Тельмо[11], истинный друг мореплавателей, помоги и спаси нас от бед.

– Покусанный бабой дьявол, – говорит первый.

– Он не дьявол, а лютеранин, – откликается второй.

– Тем хуже, он проклянет наши души навек.

– К дьяволу твою душу и Богоматерь вместе с ней! – рявкает на него старый моряк. – Я боюсь за свою шкуру. Он сожжет нас заживо, вот и весь сказ.

Мальчик стонет:

– Пресвятая Дева, владычица морей, помоги нам в сей час нужды!

Явный признак того, что этим морским безбожникам и вправду страшно: они молятся, натирая языческие амулеты из фигового дерева, надетые на шеи. Я закрываю перед ними дверь и забираюсь на кровать с ногами, раскачиваясь взад и вперед.

Маринерос не знают, как им повезло, что они не родились женщинами. Со мной случится намного худшее, прежде чем меня прирежут или утопят.

Ветер поднимается с юга. Мы дрейфуем. После атаки нас отбуксировали далеко от суши. Узлы на канатах, связавших корабли, стянулись натуго.

На рассвете они высыпают на палубу, оглашая ее резкими криками. Звуки ударов мечей о кирасы, щелчки затворов аркебуз.

Около дюжины пиратов перепрыгивает к нам на борт. Один из них басовито раздает приказы: «Ищите серебро, корабль набит им». Англичанин, но говорит по-испански. «Вы – обыщите каюты. Вы – в кладовую при камбузе. Нам нужны зерно, мясо, вода и вино».

Испанцы говорят, что опалы наделяют своего владельца даром предвидения. Не уверена. Но он точно позвал меня. Вот почему из всех дорогих вещей, разбросанных по каюте, я беру и прячу только желтый шелковый мешочек. «Возьми меня», – сказал он. Так я и сделала. Я сую его в кошель под юбками и снова забираюсь на кровать, потому что спрятаться все равно негде.

Так я и сижу, крепко обхватив руками колени. Тысяча крошечных взрывов полыхает в моей груди, как огонь, перебегающий по дорожке пороха к заряду. Я все еще дрожу, когда в каюту входит он.

Но в первый момент, когда я вижу вошедшего, удивление растапливает страх. Порох, зашипев, гаснет на полпути.

Такого я не ожидала.

Он высок и широк в плечах – настолько, что загораживает утреннее солнце, стоя в дверях и щурясь в темноту каюты. Он без акцента спрашивает по-испански:

– Можно войти?

И когда свет заливает его, я вижу скуластое лицо, чистую и гладкую кожу.

Но не это удивительно.

На нем белоснежное белье. Бриджи из тафты, не из парусины. Кожаная куртка и алая шапка, яркая, как перья попугая. Бородка коротко подстрижена. На указательном пальце он носит кольцо с рубином, а на бедре – шпагу в изящных позолоченных ножнах. И это не английский Корсар.

Никогда прежде я не видела африканца, одетого как белый.

– Меня зовут Диего, – представляется он, – Я из Сантьяго-де-Куба.

Не зная, что сказать, просто молчу.

– Я пришел во имя Господа. – Он кланяется. – Это каюта дона Франсиско де Сарате?

Я киваю. Ничего не соображая от страха, больно щиплю себя, чтобы вернуть способность мыслить.

– Вам не причинят зла. – Он склоняет голову, словно принимая мою благодарность. – Мы задержим корабль всего на день. Или на два, при встречном ветре.

Взгляд его жадно шарит по каюте, задерживается на полупустых сундуках. Я столько всего хочу спросить. Так много узнать. Но слова застревают в горле. И лишь потом чувствую боль – оказывается, я впилась ногтями в колени.

– Вижу, мое присутствие тебя беспокоит. Я не задержусь надолго. – Он снимает шапку и осторожно кладет ее на стол.

– Ваш капитан… – запинаясь, произношу я. – Это английский корсар?

Пират скрещивает руки, прислонясь к столу. Его глаза искрятся весельем.

– Он не корсар. Он посланник королевы Англии.

– Я слышала о нем как о пирате королевы.

– Если угодно. Никто из нас не властен над тем, как нас называют другие. А ты? – Он говорит это с вопросительной интонацией, протягивая мне руку, и я с задержкой понимаю, что он спрашивает мое имя.

А он продолжает:

– Мы забираем лишь то, что нам должны, ну и в чем нуждаемся. Не больше. Но вернемся к вопросу, как тебя зовут. Откуда ты?

На мгновение я задумываюсь, не назвать ли свое настоящее имя, чего не делала уже много лет. Но затем слышу, как смеются англичане, грабя наш корабль, забирая еду и сокровища. И вспоминаю их соотечественников, причину первого из моих несчастий. Поэтому говорю:

– Мария. Из ниоткуда.

– Что ж, Мария из ниоткуда, – смеется он. – Можно? – Он указывает на сундуки на полу.

– Вы забрали хозяина вещей, почему бы не забрать и вещи. – Я привстаю, чтобы лучше видеть.

Один за другим он выкладывает рулоны сукна и катайского шелка, чтобы добраться до того, что лежит под ними.

– Вы убьете его? – Я не хотела, чтобы в голосе прозвучала надежда.

– Нет, если только мой генерал не обнаружит его связи с вице-королем. – И спрашивает, не поднимая глаз: – А она есть?

Пауза затягивается, и все же я отвечаю:

– Нет.

Он поднимает бровь.

– Тогда мы не станем его вешать.

– Ваш генерал? – спрашиваю я. – Значит, вы солдаты?

Он улыбается, и морщинки вокруг его глаз углубляются.

– В некотором роде.

– В чем заключается недовольство генерала вице-королем? – А сама думаю: как смеет он быть им недоволен!

Пират сидит на корточках, идеально удерживая равновесие. Я только теперь замечаю, что он бос, хотя в остальном одет как джентльмен.

– Давние счеты, – наконец произносит он. – Несколько лет назад он поступил с моим генералом крайне несправедливо.

– В Сан-Хуан-де-Улуа?

Он вскидывает взгляд.

– Ты знаешь эту историю?

В Новой Испании нет ни одного мужчины, женщины или ребенка, которые ее не знали бы.

– Я была там. Видела это сражение. С берега в Веракрусе.

– Тогда тебе известно, что дон Мартин Энрикес – кровожадный злодей, не держащий слова.

Он устремляет на меня полный ярости взгляд, словно я и есть дон Мартин. Забравшись обратно на кровать, я подтягиваю колени к груди.

Он возвращается к сундукам. В его поисках есть система: шелка и ткани он откладывает в одну сторону, монеты и драгоценности – в другую. И бережно осматривает каждую фарфоровую вещицу.

– А что дон Франсиско, – спрашивает он небрежно, словно для поддержания легкой беседы. – Добрый ли он хозяин?

Я никогда об этом не задумывалась. Одному Богу известно, как он мне ненавистен за то, что отнял у меня самое дорогое. Но я не могу так ответить, поэтому говорю:

– Один дьявол другого не лучше.

Кажется, пират не слышит. Высунувшись за дверь, он свистит. Раздаются шаги, и в каюту заглядывают двое. Я тяну к себе одеяло, чтобы прикрыться.

– Заберите, – говорит Диего по-английски, указывая на сундуки. – И будь осторожен, Пайк! В них фарфор. Генерал наверняка захочет подарить его жене.

Молодчик по имени Пайк шарит глазами по моему телу, прикрытому одеялом. Вид у него злобный и грязный, а воняет он так, будто только вылез из трюма.

– Что насчет нее? – Он ухмыляется, сквозь щели в зубах видно язык. – Можно я возьму ее в жены?

Диего наотмашь бьет его по уху.

– Болван! – А мне говорит по-кастильски: – Прости его. Он слишком долго был в море.

Я не могу в это поверить. Негр не может ударить белого человека. В Новой Испании он сразу лишился бы руки. Или жизни, что вероятнее.

Но Пайк не сопротивляется. Кровь окрашивает его щеку – кольцо Диего рассекло кожу, – но он падает на колени и закрывает сундук, а потом вместе с другим англичанином тянет его, царапая доски пола, через порог за дверь.

– Как давно вы в море? – спрашиваю я, когда они уходят.

– Год с небольшим.

– Откуда вы прибыли?

– Из Плимута.

– Значит, бывали в Англии?

– Клянусь Девой, к тебе вернулся голос! – восклицает он. – Да, я жил там несколько лет с моим генералом.

– Как… его солдат?

Он кивает, но головы не поднимает, потому что нашел серебро. Глаза его сияют.

– Значит, вы свободный человек?

Он снова кивает, взвешивая в каждой руке по слитку серебра, прикидывая их стоимость. На нем нет ни шрамов, ни клейма, ни ожогов от пыток кипящим маслом. Он цел и невредим. Думаю, это правда. Никто не мог бы выглядеть свободнее.

– И вот на это вы тратите свою свободу? – Я обвожу рукой разграбленные сундуки, разбросанные по полу ценности. – На пиратство и грабеж?

Мадре де диос, зачем я это сказала? Мне ведь все равно, кому достанутся эти вещи. Он кладет серебро и делает шаг к кровати. Я вздрагиваю, когда он наклоняется к моему лицу.

– Вор вора, как волк волка, видит издалека. Или дон Франсиско добыл это серебро? Соткал эти шелка? – Он крепко сжимает мое плечо. – А что насчет тебя? Как он завладел тобой? Купил на аукционе? Выиграл в кости?

Он так близок к истине, что я не могу поднять глаз. Лицо дона Франсиско встает передо мной, искаженное похотью, каким я впервые увидела его, когда он поднялся на борт «Какафуэго», чтобы забрать свою добычу. Корабль и все, что на нем, включая меня. Два года назад. Выиграл в карты.

– Я выбрал такую жизнь, – повышает голос Диего. – Я боролся за нее. И я ничем не хуже настоящих грабителей, людей вроде твоего господина, хотя никто не называет их ворами.

Хлопает дверь, и англичане входят обратно.

– Эй, Диего, – хихикает Пайк, глядя, как я стою на коленях, склонив голову, а Диего держит меня за плечо. – Даже ты не можешь ослушаться генерала. – Он грозит пальцем. – Никаких девок!

Диего оглядывается. Он сгружает им на руки оставшиеся тюки и коробки и рявкает:

– Обыскать другие пассажирские каюты! А затем трюм!

Англичане уходят, сгибаясь под бременем награбленного.

Когда он поворачивается, его глаза закрыты.

– Прости меня, – говорит он, садясь на кровать. – Я не хотел тебя оскорбить. Я ничего не знаю о твоей… – он с трудом подыскивает слово, – ситуации.

Тем не менее я по-прежнему не могу встретиться с ним взглядом.

– Ты в безопасности, пока твой хозяин у нас?

Поправляя рубаху, сползшую с плеча, когда он схватился за него, вскидываю голову.

– Я в состоянии сама о себе позаботиться.

– Не сомневаюсь в этом.

Выходя из каюты, он вдруг оборачивается.

– А хочешь с нами?

И снова я немею от удивления.

Его взгляд пылает. Ярость словно выжигает его изнутри.

– Я знаю англичан, – говорю я наконец. – Это они захватили меня. В первый раз.

А я-то думала, он меня не слушал. Однако теперь он возвращает мои же слова.

– Один дьявол другого не лучше, – говорит он, – но, по крайней мере, именно этот дьявол больше не терпит рабства. Когда мы вернемся, я получу свою долю добычи, как и любой другой человек на корабле.

Я отворачиваюсь к окну, чтобы он не увидел жадного блеска в моих глазах, и спрашиваю небрежно, будто это не имеет значения:

– Куда путь держите?

– Никому не ведомы замыслы генерала, – кивает он. – Но с Новой Испанией покончено. Так или иначе, мы направляемся домой.

На следующий день настало воскресенье.

В монастыре Веракруса брат Кальво говорил мне, что англичане отрицают Всемогущего Бога. Что они еретики, которые бродят по миру, чтобы всюду сеять пагубный яд своего отступничества. Я тогда живо представила, как они рыхлят борозды, разбрасывают семена и поливают их с огромным усердием и заботой.

Но вместо этого теперь вижу, как они отдают должное святому дню. Матросы, поднявшись еще до рассвета, надраили палубы. Стволы пушек в орудийных портах сияют ярче, чем когда были только что отлиты. Англичане украшают свой корабль, взбираясь на верхушки мачт, чтобы закрепить гирлянды флажков с изображениями драконов, которые трепещут, оживая под ветром.

Что еще из сказанного монахами окажется неправдой?

Вскоре на палубе появляются трубачи в желтых и красных плащах, гармонирующих с окраской корабля. За ними джентльмены в своих лучших нарядах: шляпах с перьями и в плащах, несмотря на жару. Матросы в парусиновых бриджах и заляпанных смолой робах. И наконец, двое пленников. До сих пор не связанные и не в оковах.

Клянусь честью, они улыбаются, склонив головы рядом с англичанином: тем самым, кто отдавал команды в ту ночь, когда на нас напали, стоя на палубе, глядя во тьму совиными глазами. На нем шлем с золотым кантом. Руки он держит за спиной, лишь время от времени указывая на что-нибудь, чем с гордостью владеет, или вежливо отступает с дороги, позволяя пройти.

У настила из досок, связывающего оба корабля, маячит красная шапка Диего. Он ждет, чтобы перевести генерала и испанцев на борт.

С пиратского корабля доносится крик: по палубе пробегает мальчик. «Ваше оружие!» – упав на колени перед доном Франсиско и капитаном Антонио, он роняет к ногам испанцев шпаги. Его наряд вызывает у меня любопытство. Красивый костюм: оборки на шее и рукавах, никакой грязной парусины, как у других корабельных мальчишек-юнг. На «Какафуэго» дон Франсиско никогда не обращает на них внимания, разве что толкнет или пнет, если подвернутся на дороге. А тут он берет свою шпагу, согнув колено, и с улыбкой похлопывает мальчика по плечу.

В мгновение ока они уже здесь.

– Все на палубу! – кричит Диего, перепрыгивая на борт. – Все должны приветствовать нашего генерала.

Я не «все», и знаю это. Но тем не менее выскальзываю за дверь каюты.

Укрывшись за фок-мачтой, я наблюдаю, как люди выстраиваются в шеренгу. Капитан и дон Франсиско следуют за Диего на борт. Между ними мерцает золотом шлем генерала.

Они проходят в дальний конец, спиной ко мне, так что я незаметно проскальзываю на главную палубу и пристраиваюсь к остальным. И рядом, разрази его Господь, оказывается этот негодяй, Гаспар-бондарь.

Он усмехается:

– Все еще с нами, негритоска? Я думал, ты давно сиганула за борт.

Я выглядываю из строя. Они следуют друг за другом, капитан и дон Франсиско сообщают генералу имена и должности членов команды. Диего, к ярости капитана Антонио, кладет монеты в ладони маринерос.

По мере их приближения я слышу, что генерал говорит на испанском запинаясь, будто едва освоивший речь ребенок: «Мои извинения», «Прости меня, друг», «Генерал сожалеет, что мы сбили вас с курса». Когда генералу не хватает слов, вступает Диего.

– Нас заставила крайняя нужда, – объясняет генерал коку, – дело в том, что ваш вице-король запрещает нам самостоятельно обеспечивать себя водой и провизией.

– И серебром, – бормочет Гаспар.

Генерал останавливается напротив Паскуаля.

– А, вот и лоцман.

– Простой моряк, – ляпает дурак Паскуаль. На виске у него до сих пор ссадина от моего удара посохом. Как приятно это видеть!

– Паскуаль де Шавес? – спрашивает генерал, сверяясь со списком в руке. – В судовом журнале ты записан как лоцман.

Плечи Паскуаля опускаются.

– Да, верно. Я… немного разбираюсь в навигации.

– Ты-то мне и нужен, – кивает генерал. – Пойдешь со мной.

Паскуаль косится на капитана Антонио.

– Слушай, что тебе говорят! – рявкает Диего. – Пойдешь с нами, или вздернем на рее.

– Я никого не забираю против воли, – замечает генерал. – Тебе заплатят.

Он идет дальше. Я высовываюсь из шеренги, чтобы лучше видеть представление, и меня, конечно же, замечают. Рывком я возвращаюсь в строй, но слишком поздно. Капитан хмурит лоб.

Дон Франсиско шипит:

– Исчезни, девчонка!

Но меня точно придавливает неведомой силой. Свинцовый шар в сердце удерживает меня на месте. Я сцепляю дрожащие руки за спиной.

Генерал подходит ближе.

Он не намного выше меня, мы почти одного роста. Глаза у него темно-серые, как пушечная сталь: жесткие, неулыбчивые. Волосы соломенного цвета. Красное обветренное лицо. Борода с медной рыжиной. И маленький крючковатый, как клюв ястреба, нос.

Мне кажется, я знаю его давно. Не только по слухам, которые боязливым шепотом пересказывают испанские моряки в каждом порту северных и южных морей. Мне знакомо его лицо, этот гордо вздернутый подбородок. Воплощенная надменность. Он смотрит свысока.

– Эй, красотка! А каков твой род занятий? Может, ты и есть пропавший лоцман? – Сияя, он поворачивается к капитану Антонио.

Капитан выдавливает улыбку.

Диего хмурится и, кивнув на меня головой, говорит:

– Мария – компаньонка… дона Франсиско.

Генерал скрещивает руки на груди.

– Ты должна простить меня, я лишил тебя его общества. Уверен, это не такое уж большое… как сказать, Диего?

– Неудобство? Вмешательство?

В конце концов генерал подбирает слово сам.

– Не большая потеря.

Все это время я смотрю на доски палубы, чтобы не утратить стойкости. Но сейчас поднимаю глаза и по-английски, спотыкаясь на непривычных звуках, говорю:

– Думаю, я смогу это пережить.

Он смотрит на меня как на любопытную диковину.

Я открываю рот, но дон Франсиско щиплет меня за руку.

– Знай свое место, девчонка!

Генерал отмахивается от него.

– Пусть говорит.

– Генерал… – Что я творю? Медленно выдохнув, начинаю заново: – Вы должны знать, что после поражения наш корабль больше не может называться «Какафуэго».

Я опускаю глаза долу. Англичане, как и испанцы, считают кротость добродетелью. Женской, конечно.

Он поднимает мое лицо за подбородок, пальцы у него холодные.

– И почему же?

– Потому что мы не произвели ни единого выстрела. Благодаря мощи своих пушек ваш корабль по праву заслужил это имя.

Улыбка выглядит чуждой его лицу.

– Верно! Мы должны принять эту честь. Но в таком случае как теперь должен называться корабль дона Франсиско де Сарате? – Он хлопает его по плечу.

Дон Франсиско возводит глаза к небу, пытаясь обуздать ярость.

Я замираю, но, не отводя взгляда, с невозмутимым лицом, говорю:

– «Какаплата», что означает – «испражняющийся серебром». Потому что вы выгребли все до последнего слитка.

На мгновение кажется, что дела мои плохи. Все смотрят на меня с ужасом. Лицо дона Франсиско полыхает от гнева. Капитан Антонио трясется, сжимая кулаки, на руках выступают вены. Матросы молча таращатся. Гаспар хрюкает, как свинья, – впрочем, он свинья и есть. И тут генерал начинает смеяться. Он запрокидывает голову, кружево на шее ходит ходуном, грудь вздымается от хохота. Диего удивленно смотрит на него, и уголки его губ ползут вверх. Капитан Антонио, похоже, вот-вот взорвется.

Когда генерал успокаивается, я удерживаю его взгляд. Я должна найти правильные слова.

– Простите мою дерзость, генерал. Куда вы плывете?

– Я не могу раскрыть свои замыслы. В особенности перед нашими испанскими… друзьями. – Он снова хлопает по плечу помертвевшего от страха дона Франсиско. – Мы тут, к сожалению, незваные гости. В их саду сокровищ.

Речь у него забавно прерывается, как будто ему приходится прикладывать усилия, чтобы закончить начатую фразу.

– Но вы покидаете Новую Испанию?

– Да. Возвращаемся в Англию. И каков, скажи на милость, твой интерес к моему великому предприятию?

Дон Франсиско взглядом предупреждает меня. Капитан Антонио качает головой. Я должна действовать быстро, пока не утратила мужества.

– Возьмите меня с собой! – Я торопливо достаю из-под юбки желтый шелковый мешочек. – Я могу заплатить. – И вытряхиваю на ладонь драгоценный камень. Крупный, размером с грецкий орех, он сверкает, разбрызгивая золотые и оранжевые лучи по палубе.

– Он принадлежит вице-королю! – кричит дон Франсиско, делая шаг вперед, но выхваченная шпага Диего преграждает ему путь.

– Отлично, – замечает генерал. – Дело в том, что вице-король должен мне немалую сумму. Так одним камнем мы убьем сразу двух птиц. – Он поднимает опал к солнцу, и тот снова меняет цвет, переливаясь и синим, и желтым, и прозрачным бледно-зеленым. – Или сразу трех? – Улыбается он, поворачиваясь от мерцающего камня ко мне.

– Умоляю! – Я больше не в силах скрывать свой страх, потому что меня бросят тибуронам или, что еще хуже, матросам, если генерал не защитит меня. – Заберите меня с собой, – прошу я. – Прямо сейчас!

Покидая землю мертвых, всегда приходится чем-то платить.

Ценой Персефоны было каждый год возвращаться в Аид, проводя там шесть месяцев из двенадцати. Орфей расплатился, оставив в аду жену, Эвридику. Иштар, Царица Неба, принесла в жертву своего мужа, Таммуза.

Да, мне знакомы легенды греков и вавилонян, как и многое другое. Брат Кальво держал в монастыре не только рабов, но и богатую библиотеку, и, будучи человеком щедрым, позволял одному имуществу получать пользу от другого.

О, этот запах книг! Мускус и амбра кожаных переплетов, горечь чернил. Я полюбила их с первой минуты. Как же хохотал брат Кальво, увидев, что я пытаюсь слушать книги, прикладывая открытые страницы к ушам. Я думала, страницы каким-то волшебным образом говорят сами, что слова исходят не из уст читателя.

Он смеялся. Но все же учил меня читать. По воскресеньям после обеда. Душа так же нуждается в пище, как и тело, говорил он.

Интересно, какой окажется цена моего побега. Да, я отдала драгоценный камень, но он никогда не был моим, этого явно недостаточно. Когда с меня потребуют платы?

Вот уже почти неделю я нахожусь на английском корабле. Неделя минула с тех пор, как я оставила «Какафуэго» и стоящего на юте дона Франсиско, что хватал ртом воздух, как вытащенный из воды сом; толпа матросов толкала его из стороны в сторону, пока он пытался разглядеть причину своих бед.

Гаспар кричал:

– Она ускользнула, как угорь!

А плотник Алонсо смеялся:

– С твоим богатством в кулаке!

Англичане также встретили меня насмешками, когда я поднималась на борт, крепко держась за руку Диего. Генерал шел впереди, чтобы сорвать аплодисменты за одержанную победу.

– Смотрите! – триумфально заявил он, присвоив мою шутку. – Вот добыча с «Какаплаты»!

Матросы забирались повыше, хватаясь за снасти, становились на планширы и реи, чтобы ничего не упустить из виду, улюлюкали и ревели от радости.

– О боже! – орали они, завидев Паскуаля. – Генерал взял нового лоцмана!

– Он меняет их, как лошадей на перегонах!

За спиной Паскуаля они заметили меня, хотя я пыталась сжаться, чтобы стать как можно незаметнее.

– А что у вас там, генерал? Ладная телка! Прекрасный приз!

– Сто лет как мы не пробовали свежего мяса!

Я для них вещь, добыча, которую они украли. Наравне с серебром, зерном, морскими картами и всем остальным, что они отобрали у испанцев. Хотя, по правде, я сама себя выкрала. Невеликое утешение, когда со всех сторон ко мне тянут руки. Так же, как на «Какафуэго» и манильских галеонах, – на всех кораблях, на которых я плавала, – меня больно дергают за волосы, шлепают по спине, щиплют за зад, лапают, хватают за юбки.

Сердце бьется так, словно готово вырваться из груди. Выходя из каюты дона Франсиско, я сообразила прихватить с собой мантилью и накинула ее на плечи, чтобы прикрыться. У меня нет ничего, кроме надетой на мне одежды да пустого кошеля, все еще спрятанного за поясом юбки.

Один англичанин стоит особняком. Высокий мужчина, одетый в черное. Он смотрит на меня свысока; длинноносый, с сжатым в тонкую линию ртом, с побелевшими бескровными губами. Больше всего он напоминает сердитую ворону. Когда я прохожу мимо, он с яростью встречает мой взгляд, затем разворачивается и проталкивается сквозь толпу, исчезая в ней.

– Идем, Мария, – зовет меня генерал. – Диего покажет, где можно бросить подстилку для сна.

Я следую за ними вниз по ступеням в горькую, непроглядную тьму. Когда глаза привыкают к тусклому свету, я вижу, что мы в корабельном арсенале. Возле стен составлены мушкеты и аркебузы. Некоторые из них я узнаю по «Какафуэго», других никогда раньше не видела. Например, арбалеты: ими пользуются только англичане. Они выглядят древними, как на картинах в величественных домах Сьюдад-де-Мехико.

Генерал открывает дверь в тесное, хотя и более светлое, помещение, наполненное смеющимися офицерами.

– А это кают-компания.

Я выглядываю из-за его плеча. Большую часть пространства занимает дубовый стол. Накрытый турецкой скатертью, уставленный серебряными блюдами с фруктами и сладостями. В животе у меня урчит от голода. Вокруг стола расположились около дюжины джентльменов, все они разговаривают одновременно. Кто-то в углу мочится в ведро.

Я хочу войти вслед за генералом, но он меня останавливает. Бросив Диего желтый шелковый мешочек, он говорит: «Унеси в мою каюту», затем резко кивает и закрывает дверь.

Диего ведет меня к другой лестнице, уходящей глубже в трюм. В еще более глубокий мрак. Мы на артиллерийской палубе, я чувствую горький запах селитры. Через люки наверху проникает немного света и падает на пушку, стоящую перед закрытым орудийным портом. Я иду за Диего мимо импровизированных кают, разделенных переборками. Мимо загона, в котором скребут и клюют доски палубы куры. Всюду на полу, где только есть свободное место, лежат вповалку спящие тела.

– Это матросы левого борта. – Диего, проходя, пинает чью-то ногу, высунутую в проход. – При смене вахты матросы правого борта займут их постели, а эти молодцы встанут и приступят к делу.

Он ныряет в шкаф и достает скрученный в рулон тонкий комковатый матрас.

– Повезло тебе! – усмехается он. – Это постель Уайта, он помер на прошлой неделе.

Диего машет рукой в носовую часть, там на полу есть место: угол, образованный изгибом корпуса и пустым лафетом.

– А что? Хорошее место, не хуже любого другого, – фыркает он.

Я осматриваюсь. Прикидываю расстояние до трапа, отмечаю узкие темные закутки. Тени, в которых за столбами может кто-то прятаться.

– А где спишь ты? – спрашиваю я.

– В каюте генерала. – Он оглядывается назад и вверх. – На юте.

– А может…

Он качает головой.

– Это единственная отдельная каюта на корабле. Даже джентльмены спят в арсенале.

Диего разворачивает матрас, и я не могу не заметить, насколько тот жалок и неудобен. Из матраса выпрыгивает блоха. Что я наделала? Я пожертвовала надежным пристанищем отдельной каюты, и ради чего – ради этого?

Диего садится и похлопывает по матрасу рядом с собой.

– Знаешь, – говорит он, доставая опал из шелкового мешочка, – тебе не обязательно было красть камень. Генерал все равно увел бы тебя. Назло испанцу.

Я сажусь рядом.

– Мне хотелось отнять у него что-нибудь.

Он кивает, поднимая бровь.

– Небеса благоволят достойным желаниям.

Даже в тусклом свете опал волшебно играет, испуская осколки радуги, пронзающие тьму. Пылинки танцуют в красных, оранжевых, золотых лучах.

– Что это за камень? – спрашивает Диего.

Я вздыхаю, не поднимая глаз.

– «Слава Кортеса». Огненный опал, который конкистадор Кортес отнял у ацтеков.

– Как он оказался у дона Франсиско?

– Он вез его в Лиму, к вице-королю Перу. Показать камень и попросить у него рудничных рабочих.

– Значит, есть и еще камни? Они собираются открыть опаловые рудники в Новой Испании?

– Есть, – киваю я. – Горы набиты опалами. Не повезет беднягам, которых испанцы загонят в шахты добывать их.

Я смотрю на следы, которые мои ступни оставляют на досках, и снова перевожу взгляд на Диего, зачарованного созерцанием сокровища. У меня нет желания делиться с ним секретами, но я не хочу, чтобы он уходил. Я пока не готова остаться одна.

Поэтому я склоняюсь ближе. От него пахнет прелью и высушенными табачными листьями.

– Этот опал особенный. – Я поворачиваю камень правильной стороной. – Можно увидеть вырезанное на нем лицо.

Диего всматривается, щуря глаза, сгорбившись над камнем. Корабль переваливается через волну. Луч света падает на опал из открытого пушечного порта, и я чувствую на своей щеке чужое дыхание, когда он издает вздох, увидев лик бога Солнца, высеченный древним ювелиром.

– Путана ди дио, – шепчет он.

– Для них этот опал был священным. Испанцы забрали его. Как и все остальное.

– Естественно, – усмехается он. Его лицо вдруг делается уродливым, искажаясь гримасой жадности. – Для меня он тоже святыня.

Диего сидит широко расставив ноги и упирается костлявым коленом мне в бедро. Я чуть заметно отодвигаюсь.

– Как бы то ни было, он прекрасен, – говорит Диего, склоняя голову к плечу, чтобы рассмотреть опал под другим углом. – И за эту красоту ты выкупишь свою свободу.

– Это как? Я ведь уже отдала его генералу.

– Он отвезет тебя в Англию.

– В Англию? И какая мне от этого польза?

– В том, что, хотя англичане и рады убивать, похищать и продавать нас, как вьючных животных, по всему свету, в Англии держать раба незаконно.

– Это правда?

– Суд постановил, – говорит Диего, вертя камень в пальцах, – что воздух Англии «слишком чист для того, чтобы им дышали рабы».

Последние слова он с горечью произносит на языке англичан.

Я моргаю. Так вот почему камень позвал меня!

– Мне всегда везло, – говорю я ему. Бабушка звала меня счастливицей.

Он кладет опал обратно в шелковый мешочек, затягивает тесьму и встает, согнувшись, держась за балки, крепящие палубу.

– Никакого везения не существует, – говорит он назидательно, будто отчитывает малого ребенка. – Ты сама правишь кораблем своей жизни. – И уходит наверх, крепко зажав в кулаке драгоценный камень в шелковом мешочке.

Он, конечно, не прав. Мужчина может сам направлять корабль. А женщина вынуждена пристраиваться к тому, кто следует в нужном ей направлении.

Эту ночь я провела с широко раскрытыми глазами, прислонясь спиной к жесткому лафету. Я даже не могла ни двинуться с места, ни уснуть, слушая фальшивое пение матросов и шуршание крыс, скребущихся возле ног. Мне было страшно. Что теперь со мной будет? За всю ночь я ни разу не вспомнила о своих потребностях. Но больше не могу терпеть.

Я резко встаю и чуть ли не бегом направляюсь к корме. Корабль идет, плавно покачиваясь, сильной качки нет. Скрытые тенями, с обеих сторон из темноты за мной наблюдают матросы. Вслед мне летят крики, свист, нецензурная брань. Слова другие, а смысл тот же. Я теперь шлюха, а не путана, арапка, а не негритоска. Эти мужчины такие же мерзавцы, как испанцы. Мне следует остерегаться их каждую минуту.

Добравшись до лестницы, я поднимаюсь в арсенал, а оттуда – на верхнюю палубу, и полной грудью вдыхаю свежий морской воздух. Прохладные брызги оседают на лице, соленые, дарящие очищение. Ветер дует в спину, треплет волосы, бросает их вперед из-под косынки. Солнце пригревает. Я моргаю от яркого света.

Еще один короткий трап ведет на ют, где, по словам Диего, обитает генерал. Я смотрю туда с завистью: его каюта расположена так далеко и обособленно от простолюдинов.

Снаружи каюты находится длинный рулевой рычаг – шест, который, пронизывая все палубы насквозь, спускается к огромному рулю, направляющему корабль. Одинокий рулевой, несущий вахту, кивает мне.

С другой стороны корабля доносится звон колокола, которым отбивают склянки, когда переворачивают песочные часы[12]. Юнга поет:

А потом кричит: «Один поворот до смены вахты!»

Так что скоро все здесь придет в движение: отдыхающие матросы высыплют из трюма на палубу, а те, что сейчас на вахте, повалятся спать. Матрос выходит из-за галереи, опоясывающей ют, поддергивая бриджи. Должно быть, там гальюн. Я протискиваюсь мимо него и едва успеваю добежать до отверстий, пропиленных в досках.

Справив нужду и оправив юбки, я возвращаюсь с галереи и осматриваю корабль. Он мало чем отличается от «Какафуэго»: небольшой город со своей деловой жизнью и промышленностью. Матросы быстро и уверенно взлетают по вантам на мачты над моей головой. Голые по пояс и босые, они карабкаются на реи, чтобы развернуть паруса. На марсе дежурят впередсмотрящие: кажется, их крошечные, будто ненастоящие, фигурки могут рухнуть на палубу, если в море поднимется высокая волна.

Вокруг меня, в самой широкой части корабля и на носовой палубе, юнги драят палубу и чинят канаты. Из люков доносятся вопли и проклятия, скрипы и стоны. Моряки поднимаются по ступенькам, согнувшись под тяжестью бочек с порохом, взваленных на плечи. Шатаясь, они несут их туда, где другие матросы просеивают и сушат порох на солнце. Третьи приносят и сваливают оружие в огромную кучу на носовой палубе, где мальчишки чистят его от соли, портящей металл.

Мерзкое зловоние ударяет мне в нос, когда я натыкаюсь на мужчин, потрошащих рыбу; они работают споро, как торговки на рынке, отбрасывая в одну сторону мясо, а внутренности, кости и головы оставляя на похлебку. Рядом лущат горох и фасоль. Я зажимаю нос и вдруг вижу человека в черном, того самого, похожего на ворону, которого заметила в первый день. Он идет, заложив книгу большим пальцем в том месте, на котором остановился, торопясь миновать источник неприятного запаха. А потом снова открывает и читает на ходу, шевеля губами.

Все кажется нормальным. Чайки, как обычно, парят в воздушных потоках. Волны все так же пенятся барашками. Матросы заняты делом. Бояться нечего.

Я иду вниз, погружаясь в сумрачные тени арсенала. Заглядываю в кают-компанию и отшатываюсь, увидев, что там полно народу.

Генерал развалился в кресле, закинув ноги на край стола. Он пьет из серебряного кубка. Рядом с ним сидит, облокотившись о стол, еще один джентльмен – обладатель густых и буйных, словно львиная грива, золотых волос. Однако, несмотря на непослушные кудри, усы у него аккуратно подстрижены, и он непрерывно поглаживает их кончиком указательного пальца.

С ними мальчишка, которого я видела на «Какафуэго» со шпагой дона Франсиско. Сейчас он разливает вино. Идет к Диего, который, что-то пробормотав, забирает у него кувшин и наливает себе сам. Возвращая вино мальчишке, он поднимает глаза и вздрагивает, заметив меня и чуть не выронив кувшин из рук. Мне тоже удивительно видеть его среди англичан. Ему прислуживает паж. Он сидит за одним столом с генералом. Больше никто меня не замечает, и я бесшумно отступаю в тень.

Теперь я осмелела. Какой у них тонкий юмор! Как беззаботно они хранят оружие в арсенале: незапертое, без охраны, доступное кому угодно! Как непринужденно чувствует себя среди них Диего! Корабль образцовой дисциплины и хорошего настроения.

Я снова спускаюсь на артиллерийскую палубу. Нужно найти, чем себя занять. Я не привыкла сидеть сложа руки. За курятником обнаруживается кладовка с провизией, дверь в нее не заперта. Вдоль стен стоят бочки, на них ящики и коробки поменьше. Что-то густое и черное сочится из бочки, капая на пол. Тут же навалены мешки с мукой, фасолью и круги сыра, вонючие, как старые башмаки. Мешок орехов кола, чтобы вода оставалась свежей. И надо же, как любопытно, ступка – деревянная, как делают у нас в Гвинее, а не каменная, как в Новом Свете, – и два похожих на весла пестика. Целых пять полных мешков риса, хотя вчера никакого риса в меню не было – вместо этого мы жевали заплесневелый хлеб, гнилые бобы и твердые как камень галеты, награбленные на «Какафуэго», которые, прежде чем съесть, необходимо размочить в воде.

Я окунаю руку в рис, он течет сквозь пальцы, зернышки приятно перекатываются в ладони. Может быть, это рис из моей страны? Корабли рабовладельцев загружают им, прежде чем пересечь океан. Хранят ли эти рисинки память о земле и дождях Гвинеи? Кто посеял эти семена? Кто запруживал поля? Собирал урожай? Где они теперь, эти женщины? Потому что рис – это женская работа.

Я засовываю несколько зерен в волосы за ухо, как это сделала моя бабушка, когда меня забирали у нее. Это все, что она могла дать: семена моей родины, чтобы я увезла их в Новый Свет. Я думаю о ней – такой, как видела ее в последний раз, вспоминаю ее лицо, простертые ко мне руки, как она выкрикивала мое имя – Макайя! Макайя! – когда кто-то набрасывается на меня со спины, хватает поперек живота и заваливает на пол.

Чужие руки на моем теле: одна тискает грудь, другая, грязная и вонючая, зажимает рот и нос.

– Что, ведьма? Задумала отравить нашу еду?

Изловчившись, я кусаю насильника за руку. Он воет от боли. Я порываюсь вскочить, но из темноты возникает второй и прижимает мои ноги к полу.

– Кончай визжать, Пайк, – кричит тот, что держит меня за ноги. Пайк шипит на него и заламывает мне руки назад. Меня несут по артиллерийской палубе. Вниз по лестнице, еще по одной, головой вперед, как тушу, снятую с крюка мясника. В недра корабля.

– Не дергайся, чернокожая сука, – рычит Пайк, дыша мне в лицо пивным перегаром. – Для чего генерал притащил тебя сюда, как не для нашего удовольствия?

Темень. Плесневелый запах сырости, застоявшейся в трюмах тухлой воды. Здесь еще теснее, чем на орудийной палубе. Звук насосов оглушает: непрерывный грохот и лязг, от которого стучит в висках. Матросы останавливаются, потому что не могут идти дальше – они задыхаются, хватка ослабевает. Я прищуриваюсь, чтобы лучше видеть в темноте, ищу проблеск, который укажет путь к лестнице.

Какой смысл бороться? Я знаю, что меня ждет. Их всего двое. Как-нибудь не умру.

Позади меня лязг насосов перекрывает звон металла по металлу. И хотя здесь темно, как ночью, я вижу – мы рядом с корабельной тюрьмой. Толстая дверь. Лицо Паскуаля за решеткой. Он колотит по ней ложкой.

– Тащите ее сюда, – кричит он по-кастильски. – Я ей покажу, суке, что к чему.

Топот ног на лестнице: народу прибывает. Подтягиваются на представление.

Они сгрудились в темном брюхе трюма, как крысы, шурша и толкаясь, чтобы увидеть меня. Головы трещат, ударяясь о балки. Их возбуждение растет. Один притащил свечу, чтобы не упустить ни одной детали. Мальчишки проползают вперед у мужчин между ног, хлопая и потрясая в воздухе кулаками. Я ловлю взгляд тощего парнишки, сидящего на пятках в первом ряду. Он моргает, глядя на меня сквозь прядь черных волос, спадающую на глаза, рот у него приоткрыт, как у дурачка.

Пайк и его приятель отдыхают от своих трудов, уверенные, что добыча никуда не денется. На бедре Пайка тускло отсвечивает кинжал.

Паскуаль гремит прутьями решетки. Насосы звенят и заглушают чувства. Матросы воют, как волки, стуча черенками ножей по доскам. Мальчишки хлопают и орут. Паскуаль смеется и сильнее трясет решетку.

– Грязная шлюха! – выкрикивает кто-то. – Трахни чертову ведьму!

Каждый раз, когда это происходит, наступает момент, когда один насилует, а остальные смотрят. Редко кто пытается остановить. Удержать руку: «Оставь девку в покое!» Чаще никто не заступается. Только острая боль за грудиной в тот момент, когда кто-то из мужчин на мгновение колеблется. Сердце падает, когда ты понимаешь, что он ничего не сделает. Будто обрывается на дно последняя песчинка в песочных часах.

Матросы мне не помогут. Я сама по себе. Но я прекрасно понимаю, что они жаждут честной драки – и это я могу им обеспечить.

Упершись ногами в пол, я резко бью головой в лицо нависшего надо мной Пайка. Цель достигнута, слышен хруст кости и громкий визг – будто свинью режут.

Не давая никому опомниться, сгибаю колени и с размаха выстреливаю пятками в пах его подельнику, стоящему в ногах. Скуля, как раненая собака, он валится на палубу.

Зрители заливаются смехом:

– Здорово она врезала тебе по яйцам, Боннер!

Паскуаль шатает решетку, не переставая ржать.

Я поднимаюсь с пола и встаю лицом к лицу с толпой мужчин. Стена мышц и твердых костей преграждает путь к лестнице. Тощий парнишка в первом ряду ловит мой взгляд. Он дергает подбородком вбок, в середину корабля, потом коротко показывает глазами в том же направлении и снова смотрит на меня. Там, в темноте, за бочками, громоздящимися между мной и путем отхода, виднеется еще один трап, ведущий наверх.

Я бросаюсь бежать. Чья-то рука хватает меня за лодыжку, я со всей силы грохаюсь на локти, но дотягиваюсь и нащупываю бочку. Пальцы касаются железного обруча. Чужая рука на лодыжке тянет назад, но мне удается зацепиться ногтями за крошечный зазор между обручем и досками. Бочка, накренившись, зависает, – но корабль ныряет, и она снова становится на дно, однако в следующий момент мы взбираемся на волну, я опрокидываю бочку, и она катится куда-то мне за спину. Стук, крик, чужие пальцы на ноге разжимаются, я вскакиваю и бегу, по пути переворачивая другие бочки.

Грохот и вопли перекрывают лязг насосов. Паскуаль воет, колотя по прутьям решетки.

Добежав до лестницы, я на секунду оборачиваюсь: куча-мала катается по полу, мелькают руки, ноги, колени, все орут от боли и ярости.

Не останавливаясь, я взлетаю на пушечную палубу, перебирая ступеньки руками и ногами, несусь сквозь темные пещеры трюмов. Мимо кладовой, куриного загона, пушек – к столбу света, указывающему путь к ступеням. Через арсенал и дальше наверх, к свету и воздуху носовой палубы. Я мчусь быстрее, чем сам дух ветра.

Низкое небо. Рокочет гром. Яростно клубятся черные тучи. Крупный дождь барабанит по палубе. С небес льет, налетая полосами со всех сторон. Частые капли отскакивают от досок. Вода стекает по палубе то в одну, то в другую сторону, когда корабль ныряет носом или взбирается на волну. Если бы я свалилась в море, и то бы меньше промокла.

Что я наделала? Я как кролик в захлопнувшейся ловушке. Она повсюду – и внутри этого корабля, и снаружи, ведь, без всякого сомнения, теперь испанцы начнут против нас боевые действия – а я всего лишь беглая рабыня. И помимо прочего, теперь я уверена, что в животе у меня растет ребенок, которому англичане так же мало обрадуются, как и дон Франсиско.

Тошнота скручивает желудок, вызывает головокружение. Я не понимаю, куда мы плывем, где море, где небо. И у меня в голове, и в окружающем мире все перемешалось.

Скоро сядет солнце и уведет за собой жалкие остатки дневного света. Но я не могу себя заставить спуститься в трюм. Сколько времени мы будем добираться до Англии? Как долго я смогу выжить в таких условиях?

Сквозь проливной дождь кто-то движется к лестнице, ведущей на оружейный склад. Люк поднимается. Я натягиваю промокшую мантилью на голову и щурюсь. Он машет рукой. Лицо бледным пятном светится во мраке. Нетерпеливо мотнув головой, он машет мне снова.

Я подползаю ближе. Это тощий мальчишка, который помог мне в трюме.

– Идем, – зовет он сквозь барабанный бой дождя. – Тебя смоет за борт.

– Лучше сунуться в пасть к волкам?

Мальчишка морщит нос.

– Пойдем. В оружейную. Хотя бы спрятаться от дождя. Там капеллан. – Он кивает в сторону кают-компании. – Они прячутся, едва завидев его или услышав голос, так что никто тебя не тронет.

Чем черт не шутит. Малолетние подмастерья первым делом выучивают все безопасные места на судне. Я бреду к лестнице и промокшей кучей сваливаюсь в арсенал.

Не могу сказать, что здесь сухо. Вода проникает во все щели. Деревянные доски под ногами хлюпают от сырости. К счастью, на голову больше не льет. Теперь дождь трещит над нашими головами сухими выстрелами. Я выжимаю воду из волос и одежды.

– Который из них капеллан? – спрашиваю я мальчишку, подглядывающего в щель приоткрытой двери кают-компании.

Он указывает на человека в черном, любителя читать на ходу.

– Этот, с кислой рожей, будто съел лимон.

Впервые с тех пор, как я оказалась на английском корабле, мне хочется засмеяться. Капеллан сидит на жестком стуле в углу, подальше от остальных. С лица его не сходит хмурое выражение, на кого бы он ни посмотрел. Джентльмены, похоже, вызывают в нем в равной мере раздражение и разочарование.

– Ты откуда? – интересуется мальчик. Моего имени он не спрашивает.

– Отовсюду и ниоткуда.

– А я Томас, – представляется он. – Подмастерье плотника.

Я киваю.

– В такой ливень нельзя спать на палубе, – он смотрит на люк.

– А я не могу спать в трюме, – огрызаюсь я.

– Это возможно, – застенчиво кивает он. – Просто держись ко мне поближе.

– И ты сумеешь от них отбиться? – Я многозначительно смотрю на его тонкие руки.

– До сих пор неплохо справлялся.

Верится с трудом, потому что из-под коротких рукавов на запястьях у него выглядывают синяки.

– Пойдем, я покажу укромное место. – Он идет к лестнице, ведущей на ярус ниже.

– Ты же сказал оставаться рядом с капелланом… – беспокоюсь я.

– Успокойся, мы не пойдем далеко.

Макушка мальчишки исчезает в люке. Оглянувшись на дверь кают-компании, я спускаюсь за ним.

– Во-первых, – Томас поднимает вверх бледный палец, – дальше никуда идти не надо. Ночью джентльмены спят наверху, так что оставайся тут, рядом со мной. – Он показывает мне циновку за лестницей, в закутке, подпертом бизань-мачтой и забаррикадированном со всех сторон сломанными реями, которые он натащил сюда, как сорока.

– Во-вторых, – говорит он, дергая за мою промокшую юбку, – избавься от нее. Лучше переделай в бриджи, их невозможно задрать. У меня есть иголка и нитки. А на ночь завязываешь пояс морским узлом.

Я смотрю на него.

– И как, помогает?

Он пожимает плечами.

– Это дает больше времени.

Я тяну его за локоть и разворачиваю лицом к себе.

– Тебя так используют? – Этому ребенку на вид не больше десяти лет. Хотя, судя по запавшим усталым глазам, возможно, он и старше.

Он отстраняется от меня и садится на подстилку. Я опускаюсь рядом.

– Испанцы вздергивают человека на дыбу за такой грех. Пока не сломают каждую кость в теле, а затем выбрасывают за борт. Ты должен рассказать генералу.

– Тот мальчик, что был до меня, рассказал, – горько усмехается он. – Вот только в море бросили его. – Он смотрит на меня и кажется совсем ребенком. – Сплетни злят мужчин. А мне, как-никак, еще с ними жить.

– У тебя нет ни друга, ни защитника?

– Только Бог на небесах. Которому нет дела до таких, как я.

Он шарит под циновкой и достает маленькую птичку, наполовину вырезанную из куска дерева, и намечает ножом перья.

– Почему ты помог мне в трюме?

Томас делает в заготовке глубокий надрез, чтобы обозначить край крыла.

– Мне это не понравилось. – Он стряхивает стружку на пол. – Я думал, может, понравится, но нет.

Я сижу с ним, он молча вырезает птицу. Мальчишка прав. Место хорошее. Полный обзор палубы вплоть до носа корабля. Над нами лестница, за нами бизань-мачта. Джентльмены наверху, как он выразился, на расстоянии плевка. Правда, толку нам от этого никакого, но все же.

Мы прячемся вдвоем в тени укрытия, когда колокол сзывает матросов на вечернюю молитву на верхнюю палубу. Дождь прекратился, корабль идет ровным ходом. Матросы с грохотом взбегают по лестнице у нас над головами, совершенно не замечая нас в темноте. Сто с лишним ног, обутых или босых, в зависимости от ранга их хозяина, выбивают пыль из деревянных ступеней. Когда все проходят, становится тихо, как в могиле. Слышен только скрип обшивки, царапанье крыс да шорох ножа Томаса, обтачивающего деревяшку.

– Ты из Эфиопии? – спрашивает он, не поднимая глаз.

– Из Гвинеи, – отвечаю я. – По крайней мере, так мою страну называют англичане.

– Ты похожа на царицу Савскую. Она была эфиопкой.

Я знаю эту историю. «Черна я, но красива», – говорила она. Однажды я видела ее портрет в Сьюдад-де-Мехико. Единственный раз, когда я видела чернокожую женщину, написанную маслом. Правда, художник одарил ее золотыми волосами. В любом случае, думаю, ей никогда не доводилось прятаться под лестницей с крысами.

После молитв и смены вахты матросы возвращаются и устраиваются на ночь. Кто-то затевает партию в кости, кто-то, как Томас, вырезает фигурки из дерева. У некоторых есть книги, и они пытаются читать при лунном свете, пробивающемся сквозь орудийные порты. Вскоре к лестнице направляются четверо мужчин с незнакомыми мне деревянными и металлическими инструментами. Одетые в добротные льняные рубашки, они ворчат и плетутся нога за ногу.

– А это кто? – шепотом спрашиваю Томаса.

– Музыканты.

– Для генерала?

Он кивает.

– Они играют по вечерам в кают-компании. Для генерала и других джентльменов.

Музыканты поднимаются в арсенал, а я провожаю их взглядом. В голове у меня возникает полностью сложившийся план. Царица Савская не ждала, пока к ней придет Соломон. Она сама явилась к нему во всем великолепии. Я нашла лучший способ уберечь себя, чем перешивать юбку в бриджи.

Где музыка, там и танцы, а где танцы, там и мужчина, который сделает для меня все, что в его силах.

Меня стали учить танцам, как только я научилась ходить. Саба, престарелая тетка моего отца, руководила обучением девочек. Сначала в деревне, а после в священной роще, далеко в чаще леса. Старики до сих пор судачили о красоте и изяществе, которыми она обладала в юности. К тому времени, когда меня передали на ее попечение, морщины на лице Сабы были глубоки, как ножевые раны, а колени почти не гнулись.

Она тренировала нас часами, иногда всю ночь напролет, никогда не засыпая, пока мы не осваивали шаг. Мы танцевали до тех пор, пока ноги не начинали гореть, а мы от усталости не успевали отпрыгивать, когда Саба охаживала нас зеленым прутом по икрам.

– Танец – это преображение, – рявкала она, хлеща нас по ногам. – С помощью танца вы становитесь женщинами. С помощью танца вы призываете для себя новую жизнь.

Я так и не завершила обучение. Не хватило времени. Значит ли это, что я не настоящая женщина?

– С помощью танца, – говорила она, когда мы, девочки, двигаясь как одно целое, в единстве тела и разума, одновременно сгибали колени, одновременно покачивали бедрами, – вы объединяетесь. Вы сплетаете себя в единую ткань, в которой все нити тесно связаны между собой. Вы принадлежите друг другу.

Что сказала бы Саба, если бы увидела мой поступок? Увидела меня, нагло танцующую в одиночку, будто я выше других женщин. Танец для одного человека. Чтобы вызвать в нем похоть, а не уважение. Я не принадлежу другим женщинам. Я оборванная нить, не вплетенная в прочную ткань.

Он смотрел на меня, моргая широко раскрытыми глазами, и часто подносил оловянный кубок к губам, но, забывая отпить, прижимал к щеке. Я танцевала, глядя в пол, и лишь время от времени поднимала глаза, глядя на него одного. Могу только представить, какие лица были у вечно сердитого капеллана, рыцаря с львиной гривой и других джентльменов. Даже Диего я увидела, уже уходя, потому что генерал приказал ему проводить меня в свою каюту, где я могла бы «оправиться от утомления». Он придержал для меня дверь, старательно отводя взгляд.

Так что теперь я здесь. В каюте генерала. В безопасном месте, вдали от волков. По крайней мере, от большинства. Все же один нежеланный мужчина лучше, чем стая.

Каюта небольшая, но удачно расположена – на приподнятом над палубой юте, куда простых смертных не допускают. Кровать одна, и довольно узкая, но это нормальная деревянная кровать с пуховым матрасом, а не тощая циновка на полу. Два сундука, небольшой стол, прикрученный к полу, стул и колченогий табурет, который не желает стоять прямо, даже когда на море полный штиль. Два застекленных окна по обеим сторонам каюты дают много света, но, к сожалению, совсем не пропускают свежего воздуха, поэтому здесь душно.

Спертый воздух пахнет звериными шкурами – и я понимаю почему. Тут всюду книги: на столе, на полу, сложенные стопками, на полке у двери. Там же, на полке, лежат инструменты. Астролябия вроде той, которой пользовался Паскуаль на «Какафуэго». Часть приборов висит на гвоздях на стене. На столе бронзовый глобус с серебряной полярной звездой вверху.

И на каждой стене картины. Прекрасные и весьма достоверные пейзажи, выполненные тушью и красками – морские утесы, желтые пески, устья рек. Два написанных маслом портрета: генерала и английской королевы, расположенные лицом друг к другу на противоположных стенах.

Здесь я познакомилась с пажом и узнала, почему он так богато одет и почему дон Франсиско изо всех сил старался продемонстрировать ему хорошие манеры. А заодно и почему ему позволяется врываться в генеральскую каюту без стука.

Потому что они родственники, двоюродные братья, как любит напоминать мне Джон при каждом удобном случае. А подобный случай выпадает часто, поскольку паж приходит сюда всякий раз, когда уверен, что застанет меня одну. Например, когда генерал осматривает снасти на палубе с Диего или беседует с капелланом перед вечерней молитвой.

На вид ему около четырнадцати. Волосы темными локонами спадают на узкие мальчишечьи плечи. Между кузенами даже можно найти сходство – теперь, когда я знаю, куда смотреть. У них одинаковые носы и линия подбородка, а вот глаза не похожи: у Джона глаза темные и смеющиеся.

По словам мальчишки, это его первое морское путешествие. Он рассказывает о матери, которая ни в какую не хотела его отпускать, о сестрах, которые, провожая, махали ему нижними юбками, и на фоне голубого неба те были видны за многие мили, пока он шел один пустынной дорогой к морю. Об умершем отце и о знаменитом двоюродном брате, который является для него кем-то вроде божества.

Он болтун, этот мальчишка. Слова бьют из него фонтаном, как вода из открывшейся в трюме течи.

– Должно быть, твоя мать испытала облегчение, когда ты отправился в плавание не с кем-нибудь, а с родственником, – говорю я, глядя на суровое лицо генерала на портрете над нами.

Он качает головой.

– Ничего подобного. Мама сказала, что знает, каких приключений ищет кузен на свою голову, и не желает, чтобы я в них участвовал.

– Почему ты не послушался матери? – удивляюсь я.

– Он нуждается во мне. – Джон с гордостью кивает на портрет генерала. – Ну, не то чтобы во мне, но в моих рисунках. Для бортового журнала.

Я так понимаю, что все прекрасные картины в каюте, за исключением, вероятно, портретов, написаны им. Для своих юных лет он прекрасный художник. Он зарисовывает побережья и очертания земли, любопытных животных и людей, которых они встречают.

– Когда мы вернемся домой, их увидит сама королева! – Он гордо выпячивает худую грудь. – Хочешь, покажу еще? – И Джон становится на колени у сундука в ногах кровати прежде, чем я успеваю ответить «да».

Он достает рисунки и бережно кладет их на стол. Я беру шаткую табуретку и сажусь рядом, покачиваясь в такт волнам.

Вот черные утесы нависают над желто-красным кораблем, который швыряют чудовищные волны. Индейцы в юбках из птичьих перьев, вооруженные копьями, луками и стрелами. А вот изображение морских котиков, греющих животы на солнце, настолько живое, как будто я наблюдаю за ними через окно каюты.

А этих созданий я видела в Перу. Огромное стадо смотрит на меня. Я понимаю, что надолго застыла над рисунком. Джон кашлянул.

– Тебе нравятся овцеверблюды[13].

– Они так называются?

– А почему нет? Тела как у овец, но длинные шеи. Ты была в Перу?

Я качаю головой.

– Они там везде. Выглядят странно, но ужасно сильные. И плюются, как матросы. Индейцы используют их как мы лошадей. А еще они вкусные.

– Ты их ел?!

– Мы страшно оголодали. Больше месяца не видели ничего, кроме вяленого мяса пингвинов.

– Что такое пингвин?

– Большая птица. – Он показывает рукой себе до пояса. – С белой головой. Пингвины не умеют ни летать, ни быстро бегать, чтобы спасти свои жалкие шкуры. У меня где-то здесь был рисунок.

Он шуршит листами и находит его изображение. Жирная птица, похожая на собаку, которая стоит на задних лапах, выпрашивая объедки. Голова слишком маленькая по сравнению с телом, оранжевые уши утопают в складках шеи.

За пингвином прячется другой рисунок: картина боя в горящем здании. Солдаты на плоской крыше целятся из мушкетов в убегающих врагов. Из дверей мужчина выносит на спине раненого товарища. Из раны на бедре капает на землю темная кровь. Глаза раненого закрыты, голова запрокинута.

– Это я для себя рисовал, – глаза Джона вспыхивают. Он осторожно забирает рисунок. – Не для бортового журнала. Просто из головы. Меня там не было.

– Раненый – это генерал?

– В битве при Номбре-де-Диос, – кивает Джон. – Где он заработал свое состояние. Он вернулся с таким количеством испанского серебра, что использовал его как балласт. Хотя этот поход едва не стоил ему жизни.

Невозможно не узнать человека, который несет на спине генерала, прорываясь сквозь толпу вооруженных мушкетами испанцев.

– И его спас Диего?

Мальчик кивает, разглаживая кулаком загибающиеся углы рисунка.

– Он не хотел уходить из сокровищницы, хотя испанцы стояли у дверей. Диего унес его. С тех пор они всегда вместе, – говорит он. – Это было семь лет назад.

Он смотрит на рисунок. Углы больше не скручиваются, но он все равно прижимает их кулаком. Он кладет рисунок лицевой стороной вниз, на самое дно сундука. Держу пари, что генерал не знает об этой картине, и она его не порадует.

Джон собирает остальные рисунки и убирает их обратно в сундук. Какое-то время он сидит молча, покачиваясь вместе с кораблем, а потом спрашивает:

– Можно я тебя нарисую?

– Зачем?

– Потому что… ты другая.

Он разворачивает кожаный пенал и достает перо и чернила.

– А часто здесь бывают… женщины? – спрашиваю я. – Вы, наверное, приводите на борт девушек в портах?

Он качает головой.

– Генерал говорит, что похоть – это грех, а мы вершим Божью работу. Ты единственная. Богом клянусь, до тебя ни одна женщина не бывала в его каюте.

Он вскидывает бровь, глядя на меня, и возвращается к рисунку. Перо он держит так близко к кончику, что кажется, линии возникают у него из-под пальцев.

Он уже нарисовал мои распущенные волосы – в каюте я хожу с непокрытой головой – и добился значительного сходства. Дома они вызывали всеобщее восхищение буйством и густотой. Мама каждую ночь перед сном расчесывала их и умащивала до блеска.

Джон с большим мастерством выписывает обрамляющие лицо кудряшки и быстрым движением пера прочерчивает две вертикальные линии между бровями.

Пока я их не увидела, я и не догадывалась, какой злой выгляжу.

Неделю я провела в постели генерала.

Конечно, он использует меня, как считает нужным. Но не похоже, что получает от этого много удовольствия. Он уже начал от меня уставать. А дальше что? Вернет меня обратно в трюм? Или придумает что похуже?

Обычно Диего сервирует джентльменам вечернюю трапезу и приходит, чтобы убраться в каюте. В течение двух, иногда трех корабельных склянок мы остаемся одни. Матросы перекликаются на мачтах и реях. Музыка английских инструментов – виолы и рожка, по словам Джона, – доносится снизу из кают-компании. Идущие на вахту матросы поют псалмы, а те, кто спускается в трюм – непристойные частушки. Я думаю о Томасе под лестницей. Не стоило мне оставлять его одного.

Мы разговариваем, я и Диего, танцуя на грани, огибая острые углы. Он расспрашивает о местах, в которых я бывала: об Акапулько, Маниле и Перу. Сам он рассказывает о Кубе, где родился, и об Огненной Земле, где поступил на службу к генералу. Он метко характеризует людей на борту корабля – кто всегда любезен, а кого следует избегать как чумы. Я молчу, что и сама обладаю определенным опытом в таких делах.

В основном он говорит о генерале: его таланте мореплавателя, отваге в бою и огромных богатствах в трюме, которые принесут честь и славу не только ему, но и каждому моряку, который вернется с ним к берегам родной Англии.

Музыка внизу умолкает. Но пройдет еще два поворота часов и треть, прежде чем в каюте появится генерал. Он коротко кивнет мне, желая доброго вечера, и дружески поболтает с Диего. Потом над тазиком умоет руки и лицо водой из кувшина, поковыряет в зубах серебряной зубочисткой. А потом мы втроем будем укладываться на ночь: двое лягут на кровати, один на полу.

Сегодня Диего приходит, когда музыканты еще и не начинали играть. И, против обыкновения, с пустыми руками. Ни конфетки мне, ни финика, ни лакомства с генеральского стола.

Я поднимаю взгляд от рубашки, на которую ставлю заплатку, сидя с ногами на кровати. Света мало: всего одна свеча. Глаза устали. Я моргаю.

– Добрый вечер.

Он закрывает дверь и говорит, не поворачиваясь лицом:

– Я обещал тебе, что мы закончили дела в Новой Испании. Но нам придется сделать еще одну остановку.

Я втыкаю иголку и встаю.

– Где?

За окном каюты темно. Низкие облака, луна еще не взошла. Сердце колотится. Я считаю в уме. Семь дней пути из Зонзоната.

– В Уатулько, – говорит он. – Чего ты испугалась?

– Я не испугалась, – возвращаюсь к кровати и снова беру иголку, но руки дрожат так, что шить я не могу.

Внизу, в кают-компании, музыкант настраивает виолу. Мелодия течет, поднимаясь и опадая, как ветер. Я окончательно бросаю шитье и сажусь на руки, чтобы унять дрожь.

– Просто меня там знают.

– И что?

Он наводит порядок в каюте, подбирает с пола книги и ставит их на место или складывает в аккуратные стопки. Бронзовый глобус, с которым я играла, со стола отправляет на полку к астролябии.

– Ты знаешь, как наказывают за побег, – говорю я ему. – Но меня ждет худшее: я не просто беглая, я сбежала с еретиками.

– Здесь они не имеют власти.

– А если захватят корабль?

– Не захватят. – Он собирает карты и документы и складывает их в морской сундук генерала.

Снаружи доносится последний призыв перед сменой вахты, звонкий голос мальчишки, дрогнув, дает петуха. Топот матросов, бегущих с орудийной палубы наверх по трапу в середине корабля, кто-то тяжело спрыгивает с реи, сотрясая палубу.

– Испанцы нас не ждут, – говорит Диего. – Они беззащитны. Это не мужчины – они трусливы, как женщины. – Он бросает на меня взгляд, значение которого я не могу разобрать. – Мягкотелые, как спелые фиги. Мы можем делать с ними все что угодно.

К виоле присоединяются дудка и барабан. Музыканты заиграли быструю веселую джигу. Снизу доносится смех и стук кувшинов и кубков по столу. Меня не зовут туда танцевать с тех пор, как генерал объявил меня своей.

Я собираю шитье и кладу в сундук у окна.

По правде говоря, испанцы действительно ослабили бдительность. Индейцы больше не оказывают сопротивления. Симарроны, сбежавшие от рабства, и носа не кажут из своих окруженных ловушками фортов в горах. Враг, способный дать отпор с оружием в руках, стал редок.

Но в голове продолжают крутиться ужасные мысли.

– В Уатулько есть судья, злобный как сам дьявол. Он подмял под себя весь город. Рабов тащат к столбу для порки без всякой причины. Я была там три недели назад, и на виселице болталась девочка.

Диего замирает у полки с поднятой рукой, руки у него обнажены, и видна ямка плеча.

– А что, если генерал высадит меня на берег в Уатулько? – Я больше не в силах скрывать свою тревогу. – Тогда мне конец.

Диего медленно поворачивается ко мне лицом.

– Уверен, ты сумеешь смягчить злобного судью. Раздвинешь перед ним ноги, и все будет хорошо. Вряд ли твою кожу станут портить ожогами от кипящего масла.

Я вздрагиваю, будто он ударил меня.

– Приземлишься на ноги, ну или на спину, – он кивает на кровать. – Так же, как здесь.

Ах вот почему он злится? Я захлопываю сундук.

– Это ты бросил меня с волками! – Я тычу пальцем в нижние палубы. – Что я должна была сделать? Если он выгонит меня отсюда…

Диего смотрит на меня. Внизу, в кают-компании, от топота ног прогибаются доски. Джига звучит все быстрее.

Диего стоит так близко, что я чувствую вонь сальных снастей на его руках и запах сигар в дыхании. Я жду, что он меня ударит. Я почти чувствую, как боль обжигает щеку. Но вместо этого он наклоняется и шипит. Я едва могу расслышать из-за музыки и топота ног внизу.

– Он не зверь! Я еще когда впервые тебя увидел, сразу подумал, что ты хитрющая девка. Так придумай что-то другое, чтобы задержаться здесь. – Он поворачивается и уходит, хлопнув дверью.

Что другое?

Путана ди дио, у меня ничего нет!

Да чтоб его черти драли, этого Диего! Несчастный слепец.

Музыка внизу смолкает. Генерал скоро будет здесь. Я начинаю отсчет.

После каждого пушечного выстрела корабль сотрясается всем корпусом. Заволакивается черным дымом. Как он еще держится на плаву? Это ведь не военный корабль. Он и для морских походов едва пригоден. Я затыкаю уши, но даже неслышный, грохот орудий отдается во всем теле.

Снизу доносится лязг и скрежет железа, из арсенала тащат на палубу шпаги и аркебузы. Матросы чертыхаются и орут, поднимая бочонки с порохом по узким лестницам.

«Выше держи, болван!»

«Иди к дьяволу!»

На палубе все перекрикиваются, зовут друг друга помочь облачиться в доспехи.

«Ай, Иисусе, ты мне бок прищемил!»

В воскресенье Пасха. Подумать только! Они воюют на Страстной неделе.

Скрипят лебедки, натягиваются канаты, корабль бросает якоря. Моряки высыпают на палубу, бряцая оружием и доспехами. Когда замолкают пушки, я слушаю их праздную болтовню в ожидании команды сойти на берег. Они не испытывают страха. Грядущая битва их нисколько не беспокоит.

«Как думаете, у них есть вино? Последний раз мы затаривались им в Вальпараисо».

«Я рассчитываю на вино и женщин. Генерал своей девкой не делится».

Должно быть, точно так же – с шутками и прибаутками – они готовились захватить мою деревню. Те пираты тоже были англичанами, хотя тогда я даже не знала о существовании Англии.

Должно быть, они так же облачались на битву, бросив якорь в бухте. Помогали друг другу затянуть ремни на кожаных латах. Смеялись над плохо подогнанными шлемами, сползающими на глаза.

И совершенно не боялись смерти, потому что знали, что нашему оружию не сравниться с огнестрельным. Лучники были гордостью нашего народа. Опытными стрелками. Их стрелы с наконечниками, смазанными ядом, убивали человека за считаные минуты. Но против пороха и дроби они оказались бесполезны.

Я тогда была маленькой девочкой, дрожала и плакала, прижимаясь к сестрам, брату и бабушке. Мы могли только сидеть, сбившись в кучу, и ждать, когда ужас придет к нам.

От одного воспоминания мне кажется, что стены сдвигаются, пытаясь раздавить меня. И вот уже вместо каюты я снова вижу хижину матери, объятую огнем. Я выхожу на ют.

Такой суматохи на корабле я прежде не видела. Оружие повсюду, оно горами свалено в шлюпку и просто на палубу. Мужчины собираются вокруг, выбирая, чем вооружиться, поднимают арбалеты и аркебузы на марсовые площадки.

Мальчишки в середине палубы катают шарики из конопляной пеньки, набивая их гвоздями и прочей железной мелочью. Они обваливают их в каше из пороха, смолы и серы, чтобы потом поджигать и бросать в испанцев. Диего приходит наполнить ими мешок. Я впервые вижу его обутым – в длинные, выше колен, кожаные ботфорты. Мальчишки проводят для него испытание, поджигая конопляный шарик и бросая за борт. Он взрывается над морем, вздымая поток воды и огня, подобный извержению вулкана.

Остальные огненные мячики, которые Диего загружает в мешок, пойдут на поджог кораблей в гавани и домов в городе. Я закрываю дверь.

Никогда не привыкну к свисту пуль и грому пушек.

Воспоминания о том дне, когда я впервые услышала их, всегда приходят беззвучно. Я вижу только образы. Пальмовую крышу в огне. Клубы черного дыма. Мать с огромными распахнутыми глазами. Открытый рот брата, малыша Фоде, из которого не вылетает ни звука. Сестру Даву, трущую кулачками глаза, которые разъедает дым.

Потом я вижу дьяволов, которые срывают занавеску, закрывающую дверной проем, и с хохотом врываются в хижину.

Их тела сияют, освещенные пламенем. Теперь-то я знаю – это просто латы и шлемы. А тогда я подумала, что ожили железные идолы. Огромные бороды, похожие на сорняки, наполовину скрывают лица, обожженные солнцем.

Ружей мы никогда прежде не видели, поэтому не придали им значения. Наше внимание приковывали ноги в сапогах, покрытых толстым слоем грязи. Враги прошли через болото, откуда их никто не ожидал, и теперь оставляли жижу на чистом камышовом полу. Для нас занести в дом грязь было немыслимо. Мы в ужасе смотрели на их ноги и не представляли, что худшее ждет впереди…

На корме, снаружи каюты, трубит трубач. «Слава Господу нашему и святому Георгию! Сегодня нас ждет победа!» – выкрикивает генерал. Одиночный выстрел из кулеврины вызывает в ответ шквал огня, треск ружей и раскаты пушек с берега и победный рев англичан.

Теперь, когда стрельба разгорается не на шутку, на меня будто разом обрушиваются все звуки того памятного дня. Тогда тоже грохотало, будто настал конец света. Треск ломающихся стволов нашей живой зеленой ограды. Вопли прорвавшихся врагов. Свист горящих стрел, сыплющихся с неба на каждую хижину, крыши и заборы. Звук был таким мощным, что заполонил собой все.

«Мы в безопасности, – говорили старейшины. – Мы уже пережили одну осаду». На этот раз осада длилась несколько месяцев, но запасов риса в кладовых и воды в колодцах должно было хватить еще надолго. Нас защищало непроходимое болото и непробиваемая живая стена из деревьев и лиан, которые народ сплетал воедино на протяжении десятилетий.

«Невозможно преодолеть ее, – утверждали старейшины. – Это могут только дьяволы».

Но им было невдомек, что племя, с которым мы враждовали, именно с дьяволами и заключило сделку. Встретив дьявольскую армию, прибывшую с моря на плавучих деревянных крепостях, враги привели сияющих металлом дьяволов туда, где за баррикадой скрывались мы…

Я забиваюсь в щель между кроватью и морским сундуком, пригибая голову к коленям, чтобы не чувствовать запах, который преследует меня сейчас, как тогда: едкий запах пороха. И не могу сказать, наяву ли я слышу накатывающий следом за жженым порохом смрад горящего дерева, соломы и человеческой плоти – или это призрачный запах воспоминаний.

Сколько времени прошло, я не знаю.

Выглянув в окно, я вижу, что шлюпки нет. От разбитого борта корабля, стоящего в гавани, клубами поднимается дым. С берега доносятся слабые крики и лязг металла, треск выстрелов и звон церковного колокола.

Внезапно шум на берегу стихает. Вместо него слышится пение. Что происходит? Приоткрыв дверь, я выглядываю. Палуба пуста, за исключением часового, стоящего спиной к берегу.

Я выхожу наружу. Ветерок обдувает прохладой разгоряченные щеки. Песок, рассыпанный по палубе для защиты от огня, царапает пятки.

Часовой смотрит вверх. Это джентльмен в коричневой бархатной шапочке. Он окидывает меня презрительным взглядом, и я замираю.

Мне нужно на мостик. Только генерал и его приближенные имеют право туда подниматься. Я бросаюсь к ступенькам. Отсюда звуки слышны яснее. Колокол замолчал. Голоса, доносимые ветром, полны торжества и веселья. Больше не слышно ни ружейных, ни пушечных выстрелов. Часовой ходит внизу.

На верхушках деревьев, окружающих город, кричат попугаи и обезьяны. Слабое пение доносится из низины, где между холмами и морем расположились дома. В городе всего одно высокое здание – церковь. Рядом приземистое здание суда. Невысокие каменные дома окружают городскую площадь – плазу, – склады с плоскими крышами выстроились вдоль дороги в лес. Соломенные крыши горят. Выбитые двери косо свисают с петель.

По площади англичане катят бочки к берегу. К северной стороне церкви стягивается толпа – оттуда, где я стою, это хорошо видно. Пушкаря Флада легко узнать издалека по необычной шапке – он утверждает, что она из верблюжьей шерсти; правда ли это, я не знаю, но пахнет она зверинцем. Он окунает в бочку кубок – мадре де диос, это же потир[14]! – и пьет из него.

Какие-то тени мелькают в лесу над городом, я насчитываю с десяток жителей, которые смотрят с высоты на свои горящие дома. На площади Диего выводит пленников из здания суда, спускаясь впереди них по ступенькам, вооруженные англичане подталкивают их в спины остриями шпаг.

Боже сохрани, если после такого генерал высадит меня на берег. Считай, я пропала.

Пока я оглядываю улицы и площади города, на планшир рядом со мной падает тень. Мне не нужно поворачиваться, чтобы узнать, кто это. Я-то думала, он со всеми на берегу, но больше ни у кого нет привычки бесшумно бродить по кораблю. Еще один шаг, и под ногой скрипит доска. Я поворачиваюсь, будто только заметила его присутствие.

– Генерал, – говорю я, стараясь добавить в голос воодушевления.

Он смотрит мимо меня на город, сложив руки за спиной. Как случайный прохожий, залюбовавшийся прекрасным видом.

Он ждет, не проявляя своей власти надо мной, пока не будет готов. Всему свое время.

– Ну, Мария! – Он наконец поворачивается ко мне. – Нравится тебе эта сцена?

Крики на берегу привлекают мое внимание: многоголовая и многоногая толпа обступила жертву. Те, что с краю, бьют кого-то посередине. Он выползает у них из-под ног на четвереньках и, шатаясь, встает. Его тут же снова сбивают с ног. Двое держат, а третий пинает ногой в лицо.

– Теперь ты видишь. Как Господь. Заботится об англичанах, – произносит генерал в своей отрывистой манере.

Я не стала говорить, что, на мой взгляд, англичане и сами способны о себе позаботиться. Вместо этого осмеливаюсь спросить:

– Теперь мы можем плыть дальше?

– Нет. Сначала я хочу закончить дела. С местными властями.

Сердце пропускает удар.

– Кстати, вот и они. – Он указывает на берег, откуда отчаливает шлюпка. Диего с пленниками разместился на носу, корма нагружена людьми, сундуками, бочками и оружием. На берегу вторая партия с кучей награбленного добра остается ждать возвращения шлюпки. Я вижу среди них Томаса, перепрыгивающего с ноги на ногу на раскаленных камнях.

– И ты должна пойти со мной. – Генерал протягивает руку.

От этой мысли у меня кровь стынет в жилах: я-то видела, кто находится среди пленных.

– Но почему?

– Потому что они этого не ожидают.

Шлюпка приближается. Тень набегает на лицо Диего, когда рядом с генералом он видит меня. После ссоры мы не разговаривали. Он причаливает к кораблю и протягивает руку первому пленнику.

– Добро пожаловать на борт к нашему генералу. Он хороший человек.

Это он, судья! Разжирел еще больше с тех пор, как я его видела. Он пытается встать сам, отказываясь от руки Диего, опираясь на трясущиеся, как у новорожденного козленка, ноги. Повернувшись к человеку в облачении священника, сидящему позади него, он возглашает:

– Заметьте, падре! Я поднимаюсь на борт только под угрозой насилия. – Он тычет украшенным рубиновым перстнем пальцем туда, где мы ждем на носовой палубе.

– Никакого насилия, – говорит Диего. – Мой генерал хочет просто поговорить с вами.

Судья поднимается на борт. Его взгляд перебегает с генерала на меня и обратно, он застывает как вкопанный, так что идущему следом священнику приходится подтолкнуть его в спину.

При виде него мне хочется провалиться сквозь палубу.

– Вы находите уместным, – брызжет слюной судья, – приветствовать представителя его превосходительства вице-короля Новой Испании, стоя бок о бок со шлюхой? И это на Страстной неделе!

Генерал окидывает судью высокомерным взглядом.

– Кэри… – предлагает он львиногривому джентльмену ответить вместо него.

– Вы оскорбляете нашу гостью, алькальд, – говорит Кэри. – Она уже некоторое время путешествует с нами. Помогает с приготовлением пищи.

Я смотрю на него с удивлением. Я и не предполагала, что он меня заметил.

– Знаю я, чем она вам помогает, – брюзжит судья. – Я ее знаю. Она стояла передо мной.

Диего толкает судью в спину рукоятью шпаги.

– А теперь, – тихо говорит он по-кастильски, – вы стоите перед ней. И я предупреждаю, следите за тем, как вы с ней разговариваете.

Судья сжимает и разжимает кулаки, его пухлые пальцы, перетянутые множеством колец, напоминают тамале[15]. Путана ди дио, мне еще придется за это заплатить.

С ревом и хохотом англичане взбираются на борт. Они увешаны алтарными облачениями и распятиями. Друг к другу они обращаются не иначе как «падре». Гнусный Пайк сдергивает с шеи дамасский алтарный покров и вытирает им пот со лба. Потом плюет на него и трет кровавый порез на предплечье. Священник наблюдает за ними, прижав руку к животу, как будто его сейчас стошнит.

Генерал прерывает молчание.

– Это единственные мужчины в городе? – Он осматривает их, как бычков на базаре.

– Единственные, кто не умеет быстро бегать, – говорит Диего. – Священника мы нашли в церкви, где он поклонялся изображениям и ложным идолам. Естественно, мы позаботились о них ради спасения его души.

– Пайк позаботился о них, – смеется один из моряков.

– Судья заседал в здании суда, – продолжает Диего, – отдавал приказ о новых зверствах в отношении какого-то бедняги, который воспользовался случаем и сбежал в горы. Судебные чиновники также сбежали. Что же касается алькальда, вы сами видите, что бегать он не в состоянии.

– Как вы смеете вмешиваться в правосудие Новой Испании! – кричит судья. – Подсудимый был беглым рабом и поджигателем!

Генерал поворачивается и тихим, ровным голосом говорит в лицо судье:

– Не рассказывайте мне о правосудии Новой Испании. Я видел, как ваш вероломный вице-король держит свое слово. Я был в Сан-Хуан-де-Улуа, когда он напал на флот моего кузена Хокинса после заверений, что нам не причинят вреда. Вы знаете, сколько моих соотечественников погибло от его подлости? Скольких из тех, кто пережил его трусливое нападение, приволокли на эшафот и сожгли? Сколько он украл у нас? Сколько товаров и сокровищ мы потеряли вместе с кораблями, которые он потопил?

– Нет! – вдруг выкрикивает генерал. – Ваш вице-король убил достаточно моих соотечественников. А теперь я узнаю в Вальпараисо, что в тюрьме Лимы есть еще заключенные, ожидающие сожжения!

– Они еретики! – возражает судья, но уже тише. Его глаза перебегают с палубы на горящее здание суда на берегу.

– Нет, добрые христиане, – понижает голос генерал. – Капитан Окснам путешествовал со мной. Я хорошо его знаю.

Он разглаживает камзол и отворачивается от судьи.

– Далее. – Он говорит громче, чтобы все люди, столпившиеся вокруг, могли услышать. – В отличие от вашего вице-короля, меня не нужно бояться, поскольку я умею держать слово. На моем корабле вашим жизням ничто не угрожает, так же, как и моей. Но сначала вы должны кое-что для меня сделать.

Он направляется к трюму. Перехватив мой взгляд, он жестом приказывает следовать за ним.

– Теперь идите познакомьтесь со своими новыми апартаментами, – говорит Кэри.

Судья и священник семенят вперед, уворачиваясь от острия шпаги Диего, то и дело упирающегося им в спины.

Я собираюсь последовать за ними, но останавливаюсь, чтобы посмотреть, что такое матросы пытаются втащить на борт.

Добыча, выгруженная из шлюпки, свалена на палубе тремя кучами: провизия, оружие и сокровища. Однако сейчас десяток матросов тянут канат, надрываясь от усилия.

– Тяни! – кричит Пайк, и груз показывается над бортом. Что-то огромное, сияя и отбрасывая солнечные лучи обратно в небо, с громким гулом переваливается на палубу. Матросы ревут от восторга.

Малхайя диос! Я невольно вздрагиваю и крещусь. Это церковный колокол Уатулько.

Когда я догоняю пленников, они направляются в трюм, где генерал собирается показать им награбленные сокровища и клетку, в которой держат Паскуаля.

Вместо того чтобы пойти за ними, я сворачиваю к кают-компании. Мальчишки уже накрывают на стол, расставляют блюда с фруктами из города. Я беру гуаву и ем у окна, выходящего в сторону берега. Дым от горевшего в гавани корабля рассеялся, но все еще чернеет высоко в воздухе. Небо ясное. Дымное облако будет видно за много лиг во всех направлениях.

За всю мою жизнь здесь, в Новой Испании, я ни разу не видела, чтобы с чиновником королевства или священником обращались подобным образом. Эти англичане прошли Южными проливами, все время грабя и нападая – и все же испанцы не могут их поймать. Как долго фортуна будет благоволить им? А сколько продлится мое везение? Ведь о себе я тоже не забываю. Когда инквизиторы пришли за хозяином Саймонсом в Сьюдад-де-Мехико, этого оказалось достаточно, чтобы бросить меня в камеру, обвинив в том, что он заразил меня ересью. Три месяца я провела в темноте с крысами. Простая служанка в его доме, мне тогда не было и шестнадцати.

А что будет, если меня найдут здесь, с лютеранами, творящими подобные безобразия? Каким будет мое наказание? У меня всего одна шея, которую можно сунуть в петлю, и одно тело, которое можно сжечь, но боюсь, этого им будет мало.

Шаги приближаются к двери каюты. Генерал говорит тихим и мягким голосом. Если бы я не знала языка, то могла бы подумать, что он успокаивает плачущего ребенка, так нежен его голос. Но он говорит:

– Ваш вице-король непременно пошлет за вами, чтобы получить сведения обо мне. Вы должны будете передать ему, чтобы он не смел убивать Окснама и других англичан, насильно удерживаемых в Лиме, потому что, если они будут убиты, это будет стоить ему жизней двух тысяч испанцев. Я сам лично перевешаю их и отправлю ему их головы.

Генерал улыбается, открывая дверь. Он входит первым, за ним судья и священник с разинутыми от ужаса ртами. Увидев меня, судья снова приходит в ярость.

Львиногривый офицер Кэри следует за генералом, как тень. За ним другие из ближайшего окружения: четверо джентльменов, толкающих друг друга локтями, чтобы занять место поближе. Входят судовой кок Легг и боцман Винтер, затем капеллан Флетчер.

Диего идет последним. Мужчины неохотно расступаются, давая ему пройти к генералу.

Я наливаю каждому по кубку вина и собираюсь уйти, но генерал кладет руку мне на плечо.

– Останься.

Потом обращается к испанцам:

– Садитесь, пожалуйста. Скоро нам подадут ужин. Но сперва, – обращается он к судье, – вы напишете письмо, дающее мне право войти в город.

– Вы уже вошли в город! – бормочет судья.

– На самом деле нет. Возможно, мои люди были слишком взволнованы, увидев землю, и не подчинились моим приказам, точно не знаю. Но моя нога не ступала на землю Уатулько.

– А если я не стану писать письмо?

– Тогда вам придется плохо.

– Вы вернете наши товары?

Генерал откидывается на спинку стула и соединяет кончики пальцев.

– Нет. Я прибыл сюда, чтобы возместить ущерб, который ваш вице-король нанес моему кузену Хокинсу одиннадцать лет назад, и у меня есть доверенность от королевы, позволяющая предпринимать любые… даже самые крайние меры… необходимые для достижения этой цели. Мы потеряли тридцать тысяч фунтов! Сомневаюсь, что в вашем жалком городишке имеются такие богатства.

– Но зерно, – умоляет судья, – и вино! Вы забрали все. Мы будем голодать.

– Это плохое вино. – Генерал, поморщившись, ставит кубок на стол. – Вы можете забрать бочонок назад. И часть этих… не знаю, как они называются, – он указывает на нетронутые кукурузные лепешки, – когда напишете разрешение.

– И тогда вы уйдете?

Генерал кивает.

– Куда? – Брови судьи нависают над глазами.

– Сначала сделаем остановку в Акапулько, – говорит генерал, и меня охватывает страх. По той же причине, по которой я не могу высадиться здесь, я не могу вернуться в Акапулько! Там солдаты вице-короля. Его боевые корабли. Нельзя, чтобы меня поймали с англичанами!

Генерал поднимает руку, и, не говоря ни слова, Легг вскакивает и передает ему карту, намотанную на деревянный шест.

– Ее изготовили для меня в Лиссабоне, – говорит генерал, забирая четыре кубка у ближайших к нему людей, чтобы придавить углы. – Она обошлась мне в восемьсот крузадо – можете в это поверить?

Злость испарилась. Он радуется, как мальчишка, указывая на особые отметки и объекты на карте – остров Сейлан[16], южную часть Новой Гвинеи, недавно открытую и нанесенную на карту, – как будто делится с другом, который разделяет страсть к подобным вещам.

Судья смотрит недоверчиво, вцепившись в край стола. Кольца исчезли, на опухших пальцах остались лишь воспаленные следы от них.

– Посмотрите сюда, – генерал бережно разглаживает карту. – У меня есть три способа вернуться домой. Тем же путем, как я прибыл, через Чили. Или минуя Китай и обогнув мыс Доброй Надежды. – Он указывает на южную оконечность Африки.

– А третий путь? – спрашивает судья.

– Э, нет, – говорит генерал, отставляя кубки. Карта скатывается внутрь, как дикобраз. – Дурак, кто поверяет свои тайны врагу!

Он отдает карту Леггу.

– Нет никакого третьего пути, – ярится судья.

– Есть, и скоро вы в этом убедитесь, когда обнаружите английский флот в своих водах. Я недавно открыл этот маршрут, – улыбается он судье. – Нам больше не нужно будет проходить через Магелланов пролив. Это связано с немалыми расходами и тяготами. Мы просто хотим торговать. Но нас разворачивают во всех портах. Не дают даже набрать пресной воды и пополнить съестные припасы.

Лицо судьи сурово.

– Мы не торгуем с еретиками.

– Но будете, – говорит генерал. – Потому что это только начало. Думаете, я один? Единственный англичанин, который прибыл сюда, чтобы избавить вас от драгоценностей, унизывающих пальцы, от зерна в ваших амбарах, от сокровищ в ваших трюмах? Пока мы беседуем, королева Англии готовит флот. И если ваш король не даст нам лицензии на торговлю, мы пройдем по моему новому маршруту и заберем все серебро. Вы больше не сможете считать этот океан своим испанским озером.

Он откидывается назад, чтобы добраться до мешочка на поясе, и достает огненный опал.

– Красивый, не правда ли? – Он вертит камень, чтобы поймать им свет. – Я забрал его у одного из ваших соотечественников. Драгоценность из коллекции вице-короля. Теперь он мой. Посмотрите, как сияет на нем лик Господа нашего! Воистину, он чудесен.

Судья смотрит на него с яростью.

– Опал, – продолжает генерал, – из всех камней мой самый любимый, потому что объединяет в себе все цвета. – Драгоценность сверкает и переливается, огненные и золотые лучи будто брызжут из пальцев. – И я вижу, что в Новой Испании их в избытке.

– Как уместно, что они вам так нравятся, – плюется судья. – Опал – камень воров.

– Правда? – смеется генерал. – Я не знал.

Кэри откашливается и декламирует, воздев глаза к потолку:

Я зоркостью владельца наделяю,

А простакам так отвожу глаза,

Что грабь их смело хоть средь бела дня —

Ты можешь положиться на меня.

– Спасибо за декламацию, Кэри, – кривится генерал. Он кладет опал на стол. – А теперь не будьте дураком, пишите письмо. Я должен доставить его королеве. Можете сказать вице-королю, что вас вынудили, приставили нож к горлу, для меня это не имеет значения.

– Кстати, вот и нож, – Диего достает из ножен на бедре кинжал. – Если это поможет вам писать быстрее.

Судья косится на кинжал. Винтер дает ему пергамент, перо и чернила. Алькальд яростно пишет, то и дело взглядывая на Диего, который поигрывает кинжалом, пробуя остроту лезвия на столешнице.

– Вот и молодец, – кивает генерал.

Падре из Уатулько до сих пор не произнес ни слова. Его взгляд мечется от судьи к генералу, чтобы подгадать, когда можно будет вмешаться, не подвергая себя опасности.

– Но церковные облачения, – начинает он. – Реликварии! Дароносица! Мы должны… можно ли вернуть их?

Триумфальная улыбка генерала вянет мгновенно. Он резко выбрасывает руку, словно хочет ударить священника. Но вместо этого срывает четки с его шеи.

– Зачем ты носишь это? – он бросает четки в угол и плюет на них.

Испанцы в ужасе. Я тоже.

– Да! – кричит генерал. – Вы и впрямь должны быть огорчены. Вы не христиане, а идолопоклонники! И это нас вы называете еретиками? Вы, затворившие во тьме свет Евангелия!

Священник поднимает глаза на ревущего от ярости генерала. Он трогает шею – сорванные четки содрали кожу.

– Ты смеешь говорить со мной о своем облачении! Реликвариях! Потире! Да вы поклоняетесь этим вещам вместо Спасителя нашего, Христа!

Англичане кивают и стучат по столу.

– Верно! Паписты! Монахи! Римские шлюхи!

Все, кроме капеллана. Флетчер смотрит на сломанное распятие. Его руки подрагивают, лежа на столе, пальцы снова и снова сжимаются в кулаки.

Генерал, кажется, собирается продолжить орать, когда его останавливает стук в дверь. Входят мальчики с блюдами. Улов со складов Уатулько оказался хорош. Жареная курица и бекон, свежая свинина вместо солонины, кукурузный хлеб, фасоль и зелень, тушенные с перцем и специями, кокосовые орехи, дыни и бананы.

Мальчики ставят блюда с краю, а генерал переставляет их ровно по центру. Он аккуратно ставит мясо перед испанцами.

Я сразу понимаю, что он делает. Удивительно, какой неутолимый у этого человека аппетит к маленьким победам. Он ждет их протеста, играя, как кошка с мышами. Кто из них возразит? Кто окажется смелее?

Удивительно, но протестует не тот, на кого бы я поставила. Дрожащим голосом священник Уатулько говорит:

– Простите, но сейчас Великий пост. Нам нельзя есть мясо.

Генерал делает паузу на мгновение, а затем воздевает руки к небу. Он выглядит ужасно расстроенным.

– Это вы меня простите. Немного рыбы для наших гостей, – кричит он мальчику у двери. – Страстной понедельник. Паписты не могут есть мяса.

Он указывает на табурет рядом с собой.

– Мария. Посиди с нами. – Я никогда не ела с ними за одним столом. – Будешь свинину?

Десять лет минуло с тех пор, как брат Кальво крестил и конфирмовал меня в католички. Я верую во Святую Троицу, единую в трех лицах, и в единого истинного Бога. Что касается остального, то, признаюсь, многое остается для меня загадкой. Так что почему еретикам позволено есть мясо в Великий пост, а католикам нет, я не знаю.

Но сейчас это не главный вопрос. Вопрос в том, кого из этих бойцовых петухов я поддерживаю?

Я увязла по горло с дьяволами-англичанами. Если испанцы поймают меня сейчас, никто меня не спасет. Моя жизнь в руках генерала.

Кроме того, я голодна, а жареное в меду мясо пахнет одурманивающе.

– Спасибо, с удовольствием.

Он улыбается мне поощрительно, будто я собака, которую удалось научить новому трюку.

Когда я впервые увидела Сьюдад-де-Мехико после долгого перехода через горные перевалы и долины на пути от Веракруса, я подумала, что сплю. Ничего подобного я раньше не видела и никогда больше не увижу, в этом я не сомневаюсь.

Купол собора сиял ярче золотого слитка. Сверкающие каналы петляли по городу, маленькие каноэ качались на воде, словно стручки какао на ветру. Широкие улицы и просторные площади поразительно отличались от кривых переулков Веракруса. Все это великолепие отражалось в огромном озере, как будто там было два города: один на суше, другой в воде.

Он был прекрасен. И во многих отношениях отличался от того места, о котором меня предупреждала мама. Но она оказалась права в деталях, это я поняла сразу. В тот момент, когда я ступила на мощеную дорогу, ведущую в город, пыльную и истоптанную, я поняла, что иду в страну мертвых.

Когда мама впервые рассказала о ней, я подумала, это просто сказка. Вижу свою маму как наяву: она рассказывает долгими вечерами за пряжей; длинные пальцы сучат хлопок, крутится веретено. Свет костра падает на руки, занятые работой. Хотела бы я вспомнить ее лицо. Но на месте него только мутное пятно.

Все женщины семьи моего отца – бабушка, другие его жены и дочери – собирались у маминого очага, закончив дневную работу. Она была первой женой, и дом у нее был самый лучший.

На людях женщины посмеивались: «Женщины не умеют рассказывать! Рассказы – ложь, только мужчины умеют ее плести». Но дома они разговаривали и пересказывали друг другу истории, дошедшие до нас от далеких предков.

У моей мамы были самые интересные истории. Она приехала с востока, чтобы выйти замуж, поэтому говорила на другом языке. Я любила его звучание, он струился, как ручеек, бегущий по камням, другим женщинам она переводила на два, три, четыре языка. В моей стране мы говорили на множестве наречий, потому что большинство жен и все рабы были родом из разных мест.

Обычно я сидела у маминых ног и держала младенца Фоде: я была самой старшей из детей, а он самым младшим. Какой же он был красавчик, милее всех малышей! Я до сих пор помню тяжесть его тельца на сгибе руки, кудрявой головки на плече.

Теперь слова матери возвращаются ко мне.

«Было время, – говорила она, – когда человек умирал, и его душа попадала прямиком в благодать. Но люди пошли по кривой дорожке. Они перестали уважать предков. Стали ложиться брат с сестрой, отец с дочерьми. Они ели плоть своих собратьев, когда урожай был плохим. И Всемогущий прогневался. Теперь, когда человек умирает, его душа должна отправиться в страну мертвых».

Тени от костра мечутся на беленой стене у нее за головой.

«Сначала душа лежит в могиле. Месяц отдыхает. Затем встает и бродит по земле. Душа знает, что она должна отправиться в страну мертвых. Путь туда долог и утомителен. Душа должна пересечь великое море. Когда она достигнет земли, она должна взобраться на холмы и горы, пройти лугами и долинами, прежде чем спуститься в страну мертвых. Там живут призраки с белыми лицами. – Она всегда водила по лицу длинными тонкими пальцами, когда говорила это. – Они едят, как мы, пьют и спят. Там есть животные, леса и деревья. Есть деревни, и рынки, и лодки. Но это страна мертвых. Будут испытания, которые нужно преодолеть. Только пройдя множество испытаний, душа может возродиться и присоединиться к Всевышнему в милости».

Так она рассказывала.

И вот что случилось со мной.

После нападения на нашу деревню меня забрали. Из всей семьи остались только мы вдвоем с бабушкой. Нас посадили на корабль. Много недель мы лежали в темноте, тесно прижавшись друг к другу. Это было похоже на могилу.

Через шесть с половиной недель мы достигли земли, и нас стали распродавать.

Рабы продаются поштучно. Здоровый мужчина – это полноценный раб. Женщины, больные, дети и старики идут за половину или даже треть цены.

Сначала они продали мужчин и самых сильных мальчиков на острове Маргарита, где занимаются ловлей жемчуга. Для работы ныряльщиком нужны здоровые рабы, множество здоровых рабов, потому что труд их опасен, а век короток.

Следующую партию продали в Рио-де-ла-Ача в Тьерра-Фирме. Меня высадили на берег в Картахене, где разлучили с бабушкой, последней из моих родных; больше я никогда ее не видела.

На другом корабле меня переправили в Веракрус, где я была продана, голая и дрожащая, на рыночной площади. Брат Кальво купил меня. Я прожила в монастыре три года. Когда мне исполнилось тринадцать, меня перекупил работорговец из большого города. Он сказал, что я должна отправиться с ним в Сьюдад-де-Мехико. Мы добирались туда пешком. Вернее, я шла, он ехал на муле. В караване были также другие испанцы на мулах и с рабами. Поход занял много дней.

Сначала мы поднялись в горы. Там лежал снег. Я никогда прежде его не видела. Я думала, это соль, пока до волдырей не отморозила подошвы и пальцы ног. Тогда я попробовала его лизнуть. Он оказался безвкусным, как воздух, и бесследно растаял на языке. Мы прошли благоухающими лугами и долинами. Однажды мы остановились в деревне освобожденных рабов. Не знаю, как и почему им так повезло. Женщины искупали меня и перевязали ноги. Они дали нам в дорогу свежие кукурузные лепешки с зеленью и горько плакали, обнимая меня, когда мы уходили. Мы совершили последний спуск в Сьюдад-де-Мехико, где я увидела раскинувшуюся передо мной землю мертвых, прозрачную, как стекло.

Наши истории – не праздная выдумка. Они исходят напрямую от духов предков. Духи ведали, что такое время настанет, и предупредили меня. Чтобы я знала, что делать, когда окажусь среди призраков с белыми лицами в стране мертвых. Что я должна продолжать идти. Я не сдамся. Я пройду через любые испытания, чтобы переродиться в милости Всевышнего. Такое предостережение оставила мне мама, и я его не забываю.

Я не видела Диего с обеда, и единственная на вечер свеча уже догорает, когда я слышу шаги у двери. Мне не хочется видеть его лицо, поэтому, не оборачиваясь, я продолжаю вычесывать из волос частым гребнем вшей, наклоняясь ближе к тусклому огоньку у кровати. Услышав тихий звук закрывшейся двери, я спрашиваю:

– Снова пришел насмехаться надо мной или проповедовать?

– Ни то ни другое. Хотя вернее будет сказать, и то и другое.

Я в смятении оборачиваюсь на голос генерала и, потеряв равновесие, чуть не падаю лицом в огонь. Серный запах паленых волос наполняет комнату. Генерал подходит и грубо трет мой лоб большим пальцем, чтобы потушить тлеющие кончики.

– Что ты имеешь против моих проповедей, Мария?

– Простите, генерал, ничего. Я подумала, это Диего. – Я опускаю глаза.

– Верно. Из него плохой проповедник. – Он похлопывает по кровати, и я сажусь рядом.

Протягивает руку за расческой, и я отдаю ему гребень. Он тянет меня за волосы, обращаясь с моей шевелюрой не слишком бережно.

– Скорее, я пришел спросить тебя кое о чем.

Я пытаюсь оглянуться, но он решительно разворачивает меня за подбородок, чтобы смотрела вперед.

– Завтра наши гости нас покидают. Вместе с ни на что не годным испанским лоцманом. Ты к ним присоединишься? Можем высадить тебя отдельно, выше по течению реки. Вдали от города.

– Нет! – Я порываюсь встать, но он крепко держит меня за плечи. – Пожалуйста, не надо, – запинаюсь я. – Я бы предпочла остаться. С тобой.

Некоторое время он молчит, продолжая меня расчесывать. Потом говорит:

– Нам предстоит долгий и утомительный путь, Мария. Будет ужасно холодно. Думаю, ты не привыкла к такому и вряд ли выдержишь.

– Мне знаком холод. – Я вспоминаю снег в высоких горах над Сьюдад-де-Мехико. Его хруст и белизну. Отраженный блеск в разреженном воздухе.

– Но не такой, – говорит он, выдергивая гребнем добрый клок волос. Я крепко, до слез, зажмуриваюсь, чтобы перетерпеть боль. – Кроме того, будут и другие… трудности. Если ты вернешься вместе со мной. В Англию.

Я осторожно отвожу его руку от волос и ласково поглаживаю нежную мякоть ладони между большим и указательным пальцами.

– Пожалуйста. Я не хочу тебя покидать. – Как ни противно мне это говорить, но я должна, должна здесь остаться.

Мы сидим на кровати, тесно соприкасаясь бедрами. Он вынимает вошь из зубьев гребня и давит ногтями, бросая на пол.

Я глажу его по щеке. Она холодная, борода колется. Грудь генерала вздымается. В дыхании слышен уксусный перегар канарского вина. Я наклоняюсь, чтобы поцеловать его. Он терпит мгновение, а затем вскакивает, вспыхивая праведным гневом.

– Не держи меня за дурака, Мария. Я не похотливый испанец, которого можно подчинить своей воле, угождая извращенным желаниям.

Это точно, он поддается не так легко, как дон Франсиско.

Я встаю и прижимаюсь к нему всем телом, чувствуя частую барабанную дробь чужого сердца.

– Эти желания естественны, – говорю я и кладу голову ему на грудь. И напрасно, потому что от волос все еще пахнет горелым, он отворачивается и кашляет.

– Здесь нечего обсуждать. Ты сойдешь на берег с испанцами, – говорит он, однако не предпринимает попытки вырваться из объятий. Я опускаюсь вниз, чтобы почувствовать ту часть, которая с ним не согласна. Тело его вытягивается в струну, будто готовясь к удару высокой волны. Никакие мои слова не изменят его мнение. А вот с телом, я надеюсь, сумею договориться.

Мы ждем на корме, пока шлюпку, которая доставит испанцев на берег, спускают на воду. Я все еще не знаю, как поступит генерал. Его настроение переменчиво, и он избегает смотреть мне в глаза.

Судья смотрит поверх морской глади на город, где до сих пор поднимается дым от горящей церкви. Он больше не угрожает генералу могуществом вице-короля Новой Испании. Падре также не жалуется, что матросы используют его алтарные облачения вместо тряпок и звонят в церковный колокол Уатулько, сзывая к насосам.

Я высматриваю реку, она выдает себя блеском воды в утреннем свете, змеей петляя в лесу за городом. Как далеко она от Уатулько? Сколько у меня времени до высадки?

Генерал не может устоять, чтобы напоследок не поиграть как кот с замученной мышью.

– Друг мой, – говорит он судье, – вот ваша охранная грамота. – Он протягивает незапечатанный свиток с паутинкой личной подписи внизу.

– Моя… что?

– Гарантия безопасности. Я же сказал вам, что я не один. За мной следуют еще два корабля, и без этой бумаги они снова разорят ваш город.

У судьи слезятся глаза от дыма пожарищ в Уатулько. Он стоит на самом солнцепеке, с мясистого носа капает пот.

Генерал укрывается в тени навеса.

– Они подчинятся моему приказу, – говорит он. – И имейте в виду, что капитан других моих кораблей крайне жестокий человек. Обычно он никого не оставляет в живых. Так что берите, друг мой, берите, так вы останетесь целы и невредимы.

Судья, прошаркав к нему, забирает грамоту и бормочет слова благодарности.

– А скажите, – продолжает генерал, будто они беседуют на променаде, – как поживают симарроны в Вальяно?

– К чему этот вопрос?

– В Вальяно, – повторяет генерал. – Ну, помните, у Номбре-де-Диос в Тьерра-Фирме? Теперь они миролюбивы? Я знаю, ранее они доставили вам немало неприятностей.

– Они преступники. Беглые рабы! – Судья снова поворачивается лицом к городу.

– Мы не следуем вашим законам, которые делают нас рабами, – говорит Диего.

Оглянувшись, судья пристально смотрит на него.

– Да, мой человек Диего из их числа. Среди симарронов он принц крови, не меньше. – Генерал кладет руку на плечо Диего. – И знаете, он прибился ко мне семь лет назад в Номбре-де-Диос. Подплыл к кораблю на своем дырявом каноэ. Умолял взять его на борт! Хотя мои люди палили по нему, как по учебной мишени.

Генерал смеется. Диего медленно моргает.

– Но он увернулся от каждого выстрела! – Генерал хлопает Диего по спине. – Уже тогда я знал ему цену. А какие богатства он мне принес! Сокровища в Номбре-де-Диос были только началом. Позже он и его люди провели меня через горы, чтобы впервые показать мне этот океан.

– Тогда они не только преступники, но и предатели, – говорит судья.

– Мы не обязаны быть верными вам, – рявкает Диего.

Генерал кивает.

– Правильно, никого нельзя принудить к верности, мой друг. Людей нужно вдохновлять, тогда они будут вам преданы. Когда они привели меня куда-то за много лиг к востоку – я прав, Диего?.. – он указывает на предполуденное солнце.

Диего слегка кивает, но не спускает глаз с судьи.

– …мы забрались на вершину дерева в горах, и я впервые увидел Mare Pacificum[17]. Я сказал себе тогда: «Я покорю этот океан!» И вот я здесь! Я успешно завоевываю его. Подумать только! А ведь если бы не Диего и его братья, мне бы и в голову не пришло плыть сюда, в ваши воды.

Судья давится кашлем.

– Вы, алькальд, должны сообщить своему вице-королю, что ему есть чего опасаться, когда мы, англичане, вернемся. С кораблями, пушками и нашими друзьями симарронами, которые копят силы в горах. Как думаете, сможете ли вы выиграть такую войну?

Не впервые с тех пор, как я встретила генерала, мне становится интересно, каким образом англичане стали друзьями рабов.

– А вот и шлюпка! – провозглашает генерал. – Готова к вашему возвращению.

Алькальд и священник торопятся сесть в нее, но быстро не получается: дно шлюпки уже заставлено бочками с вином и мешками с овсяными лепешками. Из трюма приводят Паскуаля. Он разминает натертые кандалами запястья и успевает плюнуть мне под ноги, прежде чем Диего толкает его к сходням.

– Почему он едет с нами? – Судья смотрит на Паскуаля с отвращением.

– Он свое дело сделал, привел меня сюда, – говорит генерал. – Мне не нужны на борту испанские шпионы, выслеживающие, куда мы направляемся. – Он подмигивает.

– А она? – кивает на меня судья.

Я закрываю глаза.

В наступившей тишине слышны шаги, генерал направляется ко мне. Рука тяжело ложится мне на плечо и сжимает его.

– А она не испанка, друг мой. Она остается со мной.

Сладчайшая Дева на небесах, я стыжусь своей благодарности!

Диего отвязывает шлюпку, и гребцы окунают весла в воду. Позади нас колокол Уатулько издевательским трезвоном провожает испанцев.

Генерал отворачивается от разоренного города. Черный дым поднимается в небо у него за спиной.

– А теперь, братья мои, – усмехается он, радостно воздев руки, – уходим отсюда. Мы плывем на север!

Матросы ревут от обожания, когда он проходит сквозь строй к трапу, ведущему в кают-компанию. За исключением хмурого человека в бархатном берете, который оставался на борту, пока другие совершали набег на Уатулько. Он стоит в стороне, как всегда один, будто отделенный от толпы невидимой преградой.

Генерал одаривает меня улыбкой, проходя мимо.

– На север? – Я не могу в это поверить и поворачиваюсь к Диего. – Но Англия же в другой стороне!

– Генералу всегда удается обмануть чужие ожидания, – говорит он.

Мне приходится повысить голос, чтобы перекричать матросов, которые под громкое пение поднимают якоря.

– А за нами правда следуют другие английские корабли?

– Нет, конечно, – смеется Диего.

– А испанцы будут нас преследовать?

Диего наблюдает, как шлюпка переваливается на волнах, а судья на борту смотрит на нас в ярости.

– Они обязательно попытаются.

В груди, как ядро ореха, зреет план.

Ненависть, которую испанцы и англичане питают друг к другу, уже спасла меня однажды. И может спасти снова. Интересно, почему я не подумала об этом раньше?

Генерал проводит вечернюю молитву. Флетчер стоит рядом, улыбка играет у него на губах. Небо темнеет, становясь из розового малиновым, а затем густо-фиолетовым. Звезды кажутся дырочками, проколами от игл в коже неба.

Они называют это молитвой! Скорее уж боевой клич, призыв к оружию против жестокости испанцев. Матросы это просто обожают. «Да! – восклицают они, хлопая ладонями по бедрам. – Воистину так! Папистские собаки!»

Стоя в чем мать родила на рыночной площади Веракруса, я дрожала от страха и надвигающейся ночной прохлады. Из всех, угнанных из нашей деревни, осталась только я одна. Часть мужчин продали на острове Маргарита и в Картахене, остальных в Рио-де-ла-Ача. Малые и старые, включая мою бабушку, остались на корабле, а меня свели на берег.

Другие пленники говорили на незнакомых языках. Женщины причитали и рыдали над своими детьми, утопая в страдании. Их дикие вопли эхом отдавались от толстых стен монастыря. Вспугнутые криками, над нами кружили стервятники.

Когда на город опустилась вечерняя прохлада, толстая дубовая дверь монастыря отворилась, и монахи вышли гуськом, пряча лица под капюшонами.

Они переходили от человека к человеку и вопрошали: «Ты христианин?» К тому времени я могла сказать несколько слов по-испански, но, конечно, не «Символ веры» или «Аве, Мария». А тех, кто мог, наделяли одеждой, чтобы скрыть наготу. И одеялами, чтобы укрываться ночью.

Но я слышала, как английские матросы на невольничьем корабле читали свои молитвы.

– Отче наш, – начала я, когда ко мне подошел монах, румяный и полногубый, – сущий на небесах. – Слова с трудом сорвались с моих губ, искаженные и непривычные.

Он уставился на меня, вытаращив глаза и уронив челюсть.

– Отче наш, – повторила я увереннее. – Сущий на небесах. – Дальше я не знала, но и этого оказалось достаточно.

– Где ты этому научилась?

Я потупилась, глядя в землю.

– Чему еще они тебя научили? Какие проклятые доктрины ты усвоила? Каким ядом опоили тебя эти безбожники?

Мне больше нечего было сказать, поэтому я снова повторила: «Отче наш. Сущий на небесах».

Он пошел к хозяину аукциона и потребовал, чтобы меня отдали ему за каких-то двадцать песо: «Ей следует немедленно отправиться в монастырь, чтобы спасти душу от вечных мук в адском огне, на которые ее обрекли английские псы!»

– Тебе повезло, – сказала крошка Луиза, когда брат отдал меня под ее опеку. Она нашла мне одежду, показала, где девочки спят и работают – на молочной ферме и в саду. – Сейчас монахи почти не покупают рабов, а больше нигде в Веракрусе ты не дожила бы и до конца года.

Луиза пробыла в монастыре пять лет. Она оказалась моей ровесницей: ей тоже было лет одиннадцать-двенадцать.

– Я из народа темне, – сказала она.

Я даже знала несколько слов на ее языке.

– Монахи добрые. Работа не тяжелая. Всегда есть еда. И они не прикасаются к девушкам, пока те не достигнут совершеннолетия.

– Мне всегда везло, – похвасталась я.

Генерал закрывает книгу, лежащую перед ним на низком столике, и встает, отряхивая колени. Моряки по цепочке передают молитвенники и складывают их в тростниковые корзины в конце каждого ряда.

Заканчивает он правилами корабельного распорядка:

– Ежедневно трудитесь во славу Божью. Любите друг друга. Берегите пропитание. Будьте осторожны с огнем. Держитесь хорошей компании.

Как будто на корабле есть выбор, с кем водить компанию.

Томас пробирается вперед, его лицо скрыто длинной тенью, отбрасываемой галереей. Музыканты начинают играть, и мальчик танцует. Мужчины смотрят на него. Слишком жадно. Он танцует с закрытыми глазами.

Закончив танец прыжком и дрыгнув ногой, он протискивается сквозь ряды матросов, как побитая собака, и садится на ступени, ведущие на корму. Пожилой пушкарь, Флад, выходит на его место и затягивает неожиданно приятным голосом тихую заунывную песню.

Когда он заканчивает, полностью темнеет, и матросы расходятся: вахтенные правого борта возвращаются к своим обязанностям, матросы левого борта идут спать. Я, как всегда, слежу, куда направится Пайк, чтобы держаться от него подальше. Одинокий джентльмен в бархатном берете заступает в свой добровольный дозор.

Озаренная тусклым светом лампы, голова Джона проплывает вдоль галереи и снова исчезает: наверняка мальчишка затевает новую шалость. Он и во время молитвы рыбачил. Если его поймают, запрут в трюме, и никто не посмотрит, что он кузен генерала.

Я жду, пока генерал заметит меня в тени фок-мачты.

– Мария, – холодно улыбается он. – Тебе понравилась проповедь?

– Очень, генерал.

– Однако я знаю, о чем ты думаешь! – Он выглядит довольным и поднимает указательный палец.

– Правда?

– Ты считаешь меня дьяволом! Человеком, который днем грабит, а ночью напоказ молится!

– Нет! – вскрикиваю я, испытывая неподдельный ужас. Кто в здравом уме сказал бы ему такое? – Скорее, я надеялась кое о чем вас расспросить – можно, генерал?

– Конечно, – говорит он, предлагая опереться на его руку.

Я цепляюсь за нее.

Позади снова мелькает освещенное лицо Джона. Он о чем-то шепчется с канониром Блэколлером, и оба ныряют в тень.

Я увожу генерала в другую сторону.

– Я… хотела спросить кое-что о Христе.

Он улыбается снисходительной отеческой улыбкой.

– Ваш Христос, – начинаю я, – он… тот же, что в испанской религии?

– Да, Мария, Спаситель один для всех. И для тебя тоже. Хотя все паписты, и в частности испанцы, не превозносят Его так, как мы. Вместо этого они поклоняются папе.

– Но ведь папа – наместник Христа на земле, разве не так?

– Нет! Он самозванец! Тиран! Величайший грешник! Воистину, сам Антихрист.

– Простите за вопрос, – меня воспитывали в испанской вере, – но откуда вы это знаете?

– Из Писания, Мария! Писание – это все. Оно говорит нам, что нет иного Спасителя, кроме Христа. Он единственный посредник между Богом и человеком. Пышные обряды, мессы, индульгенции – все, что так любят паписты, – это богохульство! Их монашеские ордена извращают слова Господни. А истина содержится только в Евангелиях.

– А мне… я могу прочитать Евангелия?

– Не просто можешь, – его веселье развеивается как дым. Он берет меня за руки. – Это твой долг. – Он тянет меня к столу у грот-мачты. – И это ты тоже должна прочитать!

Он открывает книгу, из которой читал во время молитвы, – такую огромную, что лампа не может осветить всю страницу целиком, – и водит по строчкам, заглядывая мне в лицо, чтобы убедиться, что я читаю.

Помимо слов в книге есть картинки. Процессия кающихся в капюшонах и мантиях с алым крестом на животе – я помню такие по Сьюдад-де-Мехико. Мужчины и женщины под пытками, прикованные цепями к столбам, ноги поджариваются на открытом огне, руки молитвенно сложены. Часть изображений выполнена коричневыми чернилами, другая – яркими красками; горящая плоть раскрашена красным и розовым.

Генерал тыкает в картинки, в спешке разрывая страницу.

– Смотри сюда, Мария. Это все замученные и сожженные испанцами люди.

Он указывает на изображение человека, прикованного цепями к столбу вверх ногами. Голова обращена к огню, волосы свисают, пламя лижет лицо.

– Вот еще! – Он переворачивает страницу, чтобы показать пыточную в подземелье. Один человек висит, притянутый к потолку за вывернутые, связанные за спиной руки, с гримасой смертельной боли на лице. Его ноги, растянутые в стороны, тянут вниз тяжелые гири, привязанные к лодыжкам. Другой прибит вниз головой к распятию, его голова в огне. Третий лежит в гробу со связанными на груди руками, а в его беспомощный рот через воронку вливают воду.

– Что они сделали? – в ужасе спрашиваю я. – За что они наказаны?

– За проповедь Евангелия и отрицание папской веры. Они говорят лишь то, чему их учит чувство и разум. Как хлеб и вино могут быть телом и кровью Христа? Это римское суеверие! Тело Его пребывает на небесах. Как оно может быть где-то еще? – Он серьезно смотрит на меня. – Как могут монахи продавать Небесное прощение? Оно не в их власти! Почему они проповедуют на языке, которого паства не понимает? Это противно слову Божию!

Он хватает меня за плечи, впиваясь взглядом.

– Большое счастье для твоей души, что ты встретила меня, Мария. Ты чувствуешь? Чувствуешь всемогущую руку, поставившую тебя на моем пути?

Я киваю. Конечно, я чувствую, как его руки впиваются в мою плоть.

Генерал дает мне книгу. Она даже тяжелее, чем кажется.

– Возьми. Прочти ее. И мою Библию в салоне. Они все расскажут.

Он отпускает меня взмахом руки.

И все время, что иду к каюте, спотыкаясь под тяжестью книги, я спиной чувствую его взгляд. Матросы столпились вокруг улова, который Джон и Блэколлер втащили на борт: на досках бьется и крутится детеныш морской свиньи.

Я верю, что она у меня есть – душа. Что я могу расплатиться за генеральскую защиту ею, а не телом. Удивительно обнаружить, что она послужит моей цели.

В кают-компании генерал созывает совет, и наконец-то, разливая вино, я узнаю его план.

Диего сидит от него по левую руку, как обычно. Другие приближенные справа, а Кэри – напротив. Казалось бы, все давным-давно должны были привыкнуть к такому расположению, но все равно хмуро поглядывают на Диего, который отвечает им ледяным взглядом. Здесь же судовой кок Легг и боцман Винтер. Капеллан Флетчер сидит под окном, сложив руки на коленях.

Генерал стучит по медному глобусу, объявляя начало собрания.

– Господа, я требую внимания!

Он хлопает пятерней по лежащей перед ним многоцветной карте. Мир на ней выглядит растянутым диском, обрамленным по краям пушистыми белыми облаками.

Вон там – Англия. Как же она мала! Как далеко они отплыли! Под Европой расположена Африка: ее края раскрашены в красный, желтый и синий цвета в тех местах, где побывали европейцы. Внутренняя часть континента – где мы жили давным-давно, пока Великая императрица Мансарико не привела нас на плодородные земли вдоль берегов реки, – не закрашена. Пустые места, которых не существует для создателей этой карты. О, если бы предки остались там, вдали от опасностей побережья!

Ниже Африки и Чили – через всю нижнюю часть карты – тянется огромный континент с надписью «Terra Australis Nondum Cognita»: Южная земля, еще не известная. Возможно, англичанам она и неизвестна. Но я о ней знаю – я была в Вальпараисо, когда Хуан Фернандес, Волшебник Тихого океана, вернулся, объявив о своем открытии.

– Господа, господа! – повторяет генерал. – Мы знаем, что Америка – это остров.

Он водит пальцем по карте к северу от тех мест, где мы сейчас находимся: пустой белой земле с розовыми краями. Надпись на ней гласит: «Америка, или Новая Индия».

Раздается громкий удар. Я поднимаю глаза. Занесенная над столом рука Кэри все еще сжата в кулак.

– Да с чего ты решил, что Америка – это остров?

Никто другой не смеет говорить с генералом в таком тоне. Джентльмены отводят глаза, глядя в пол или в окно. Взгляд Флетчера устремлен на сцепленные в замок руки, сложенные на коленях.

– Там же никто не был! – продолжает Кэри.

– Не был, – рассудительно отвечает генерал. – Однако это известно. Это было известно еще древним, – говорит он, приподнимая бровь. – Ты не читал Платона, Кэри? Ты, кто так часто и громко заявляет о своей учености?

– Ну да, – Кэри откидывает с глаз прядь прекрасных золотых волос, – но…

Генерал перебивает:

– Как ты частенько напоминаешь мне, друг мой, я не посещал университета. Своему ремеслу я обучился в море, вырос из юнги в капитана, пока ты валялся на мягкой перине с кубком канарского вина у домашнего очага. Но даже я читал «Критий» Платона – о великом острове Атлантида, находящемся к западу от Гибралтара и судоходном со всех сторон.

Он тянется к сундуку позади себя, достает книгу, заложенную на нужной странице красным кожаным шнурком, и читает:

– «Атлантида ушла под воду по причине сильного землетрясения. Из-за этой случайности Америка стала для нас неизвестной и лишь недавно была открыта заново Христофором Колумбом, в год от Рождества Христова тысяча четыреста девяносто второй». – Он смотрит на Кэри, тот сидит нахмурившись. – Так что в наши дни не может быть другого материка или острова, считающихся Атлантидой, кроме западных островов, которые теперь называются Америкой.

– Я читал Платона, – упрямо возражает Кэри. – Он утверждает, что Атлантида погрузилась под воду и полностью исчезла.

– Большая часть, – говорит генерал. – Но не вся.

Кэри длинно вздыхает.

– И ты готов рискнуть командой – жизнями восьмидесяти мужчин – из-за фантазии язычника, который умер две тысячи лет назад!

Восемьдесят мужчин. Возлюби его Господь! Я стою с ним рядом. Только что, наливая вино, я задела его руку – но он меня в упор не видит!

– Об этом знали не только язычники, – говорит генерал. – Загляни в Писание. Атлантида – земля Атласа, сына Иафета, сына Ноя.

Вот тут, мне кажется, он ошибается, потому что я успела дочитать книгу Бытия в Библии. Думаю, что и Флетчеру есть что сказать – он беспокойно ерзает на месте. Но нет. Он ничего не говорит, хотя у него вид человека, которого мучают ветры.

Однако Кэри не сдается. Он барабанит пальцами по дубовой столешнице. Диего наблюдает за ним с плохо сдерживаемой яростью.

– Ни Платон, ни Атлас никогда здесь не были, – говорит Кэри. – Нет никаких доказательств, что проход существует. Даже если бы они были, нам все равно неизвестно, как далеко к северу он находится. Возможно, пролив скован вечными льдами и полностью непроходим.

– Он замерзает зимой, – говорит генерал, возвращая книгу в сундук. Когда он снова поворачивается к джентльменам, вид у него хмурый. – Но не летом. Из записок о путешествиях Фробишера мы знаем, что моря и проливы Лабрадора в июне свободны ото льда вплоть до семьдесят пятой параллели.

Кэри снова собирается возразить, но генерал останавливает его, подняв ладони обеих рук.

– Помни: я говорю это не от своего имени. Таково мнение королевы и ее советников. Ты же не хочешь, чтобы я сообщил ей, что ты противоречишь Уолсингему? – Он поднимает брови. – Или хочешь?

Кэри открывает рот, но с генерала, похоже, уже достаточно. Он поднимает бронзовый шар и швыряет на стол. Все за столом напрягаются.

– Этот глобус мне подарила королева Англии! Она послала меня искать проход, чтобы охватить весь мир. Поручила мне эту миссию. Здесь я властелин, и моя воля – закон!

Генерал осматривает глобус, чтобы убедиться, что тот не треснул. Вкрадчивым голосом, не поднимая глаз, он добавляет:

– Вспомни Даути, Кэри.

Кэри застывает, вытаращив глаза. Остальные нервно косятся на него.

Но генерал вдруг улыбается.

– Друг мой, имей мужество. А главное – веру! Когда я ошибался в своих навигационных расчетах?

Все молчат.

– Вот и хорошо. – Генерал разглаживает карту.

Подразумевается, что совет окончен, и он спокойно продолжает:

– Здесь, на севере, где море отделяет остров Америка от Гроенленда[18], по сообщениям Фробишера есть пролив, ведущий на запад. А вот тут, – генерал обводит пальцем слово «Аньян»[19] на северо-западном побережье Америки, – другая сторона этого пролива. Которую нам предстоит открыть.

Стоя на корме перед вечерней молитвой, я, как обычно, осматриваю горизонт в поисках испанских парусов. Я часто ухожу сюда, когда команда ужинает. Не могу смотреть, как они набрасываются на мясо, словно дикие звери. Они ссорятся из-за места за перевернутыми бочками, которые служат столами, рычат и богохульствуют, дерутся за лучший кусок вываренной солонины на тарелках перед ними. Они рыгают во время еды, слюна летит из их ртов, куски застревают в бородах. В своем прожорливом соперничестве они пускают в ход ножи, чтобы пырнуть друг друга с той же охотой, с какой режут мясо.

Диего приходит осмотреть такелаж. Он тоже не ест с матросами, предпочитая ужинать с генералом или в одиночку на нижней палубе.

– Мы пристанем к берегу в Акапулько? – спрашиваю я, все еще глядя на туманный южный горизонт.

– Генерал смельчак, а не сумасшедший, – говорит Диего. – Он просто подшутил над алькальдом. Испанцы бросятся искать нас в Акапулько, а мы тем временем последуем своим путем в открытое море.

– И эта уловка сработает?

– Если нам будет сопутствовать удача и попутный ветер.

– Я думала, ты презираешь удачу.

Он вдруг застывает над канатом, который сворачивает в бухту. Я не вижу его лица, но мне кажется, плечи у него трясутся от смеха.

– Тогда придется положиться только на ветер.

Диего, по-видимому, в хорошем настроении. Меня уже давно мучило любопытство, но я не осмеливалась спросить. Я жду, пока он закончит и сделает передышку.

– Правда ли то, что рассказал генерал? О том, как вы познакомились?

Он укладывает тяжелый канат на место, челюсти сжаты, лицо блестит от пота.

– Почти. Эпизод со стрельбой он выдумал. Мало кто способен рассказать историю и не приукрасить. Но я действительно орал и требовал взять меня на борт. – Он выгибает бровь. – Я же тебе говорил. Человек сам правит своим кораблем.

Он поворачивается, чтобы уйти, и у меня вырывается вопрос прежде, чем я успеваю подумать.

– Кто такой Даути?

Диего резко оглядывается.

– Даути, чьим именем генерал угрожал Кэри…

– Мятежник, – обрывает он меня. – Джентльмен. Он отплыл с нами из Плимута.

– Что с ним случилось?

– То же, что случается со всеми предателями, – ровно говорит Диего, чиркнув пальцем по горлу.

Незадолго до полудня матросы собираются толпой перед бушпритом. На море высокие злые волны, воздух тяжелый и душный.

Томаса снова поймали на воровстве из кладовой. Теперь он болтается над морем, подвешенный за ноги со связанными за спиной руками, на поперечине, к которой крепится носовой парус. Мальчишка брыкается и извивается, чтобы не окунаться головой в воду. Ребра готовы прорвать кожу, настолько он худ. Лицо у него фиолетовое – то ли от чрезмерных усилий, которые он прилагает, чтобы удержать голову над водой, то ли это синяки от побоев, полученных ранее, – я не знаю.

– Лучше бы он не дергался, – говорит Джон, склонив голову набок. – Он устанет еще до того, как его окунут полностью.

– Что с ним сделают?

– Какое-то время будут макать в море.

– Он это заслужил, – говорит Диего, кривясь при виде жалости, написанной у меня на лице. – Он украл остатки печенья и сыра из Уатулько. За такое нужно наказывать.

У матросов тоже нет никакой жалости к Томасу. Они перевешиваются через фальшборт и плюют в него, пока он крутится перед ними на веревке. Джентльмен в бархатной шапочке наблюдает за мальчиком со странным выражением на лице. Я не могу понять: то ли он желает прервать наказание, то ли вызваться добровольным палачом и удвоить мучения Томаса.

Меня пронзает чувство вины, острое как нож. Это я бросила его одного.

Капеллан Флетчер изо всех сил пытается перекричать гомон толпы: «Отпустите! Отпустите мальчика!» Но его голос тонет в глумливых криках матросов: «Грязный воришка! Навозный червь! Чертов жулик!» Они ликуют, когда их плевки попадают в мальчишку.

Флетчер расталкивает толпу и воздевает руки к небу.

– Откуда было этому ребенку узнать праведный путь? Что он видел здесь, на корабле, кроме преступлений?

Матросы отпихивают Флетчера. Пайк, отвернувшись от Томаса, сплевывает в тряпку и швыряет ее в капеллана. Тряпка глухо шлепается тому на плечо.

Флетчер скидывает ее на палубу.

– Мы сами украли провизию у испанцев! Мы все виноваты! Стоит ли удивляться преступнику среди нас? Это Божья кара!

Генерал на средней части палубы делает вид, что осматривает снасти и паруса. До сих пор он мало обращал внимания на крики толпы и страдания мальчика. Но сейчас резко вскидывает взгляд.

Флетчер, не видя его, продолжает:

– Мы погрязли в злобе!

Боцман, сидящий на рее над Томасом, начинает травить веревку. Мальчик орет, ныряя вниз.

– Сделай что-нибудь! – умоляю я Диего. – Он же утонет!

– От этого еще никто не умирал.

Высокая волна накрывает Томаса, он уходит в воду по пояс. Когда волна спадает, вода льется с мокрых волос, он хватает ртом воздух, тощая грудь вздымается, а потом его окунают снова.

Матросы ревут, выражая одобрение. Пайк издевательски ржет громче всех. Джентльмен в бархатной шапочке сбегает прочь.

– А вот и следующая, получи, воришка! – радостно вопит Блэколлер, когда к мальчишке подкатывает вторая огромная волна.

Я больше не могу на это смотреть и, раздавленная виной, расталкиваю локтями матросов. Но когда добегаю до трапа на галерею, я вдруг слышу гневные крики.

Диего, забравшись на бушприт, тянет Томаса наверх. Тот брыкается, не понимая, что его спасают, пока не повисает, лежа животом на рее, кашляя и отплевываясь. Из носа текут дорожки соплей, которые он вытирает плечом, пока Диего развязывает веревку на его запястьях.

Флетчер, не замечая, что мальчика вытащили из моря, громко молится:

– Помилуй нас, Боже, по великой милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих изгладь беззакония наши!

Генерал наблюдает за Флетчером, дрожа от ярости. Матросы воют и освистывают Диего. Все, кроме Пайка, который, согнув руку в локте, показывает мне непристойный жест.

В конце дня, когда солнце укатывается в море, Томас подходит ко мне на юте.

– Он сказал, это ты за меня заступилась, – всхлипывает он. Прислонившись к фальшборту, с красными от слез глазами, он растирает запястья и лодыжки, ободранные веревками.

– Я жалею, что бросила тебя одного.

Он пожимает худыми плечами.

– Мы все одни, – говорит он. – Спасайся, как можешь.

Я сжимаю его руку.

– Мы не одиноки.

Я встаю на колени, чтобы поставить каменную ступу, которую Диего принес мне из кладовой.

– У тебя отбирают еду? – спрашиваю я. – Ты поэтому воруешь?

– И поэтому тоже, – Томас шмыгает носом.

– Тогда тебе нужно подружиться с поваром. Крутись у него на глазах, когда нужно вылущить бобы или помешать в кастрюле. Тогда ты больше никогда не останешься голодным.

– А это нельзя съесть? – он пинает ступу и морщится от боли, ушибив пальцы. И снова шмыгает носом.

– Пока нет.

Вместе со ступой Диего принес и пестики, и теперь я даю один Томасу. Он выше его головы.

– Сначала нам нужно обмолотить и провеять рис, очистить его от шелухи. А потом можно будет его приготовить и есть.

– Англичане не едят рис, – высокомерно заявляет он. – Мы, конечно, отобрали его. У твоего бывшего хозяина, этого франта-гранда или как его там. Но сами такое не едим.

От одного упоминания об этом человеке у меня сжимается сердце. Теперь я думаю о нем все реже и реже. И уж совсем не вспоминаю, что часть его растет у меня в животе.

– А большие палки и миску, – он снова пинает ступу, – мы забрали у португальцев в Верде.

Путана ди дио, а англичане вообще хоть что-нибудь делают сами?

– Тогда тебе повезло, – говорю я ему. – Рис вкуснее кукурузы – и даже печенья, из-за которого ты пострадал сегодня утром.

Он не хочет, чтобы ему об этом напоминали, и сжимает пестик, как мушкет.

– Встань прямо, – говорю я ему. – Еще прямее! – Я постукиваю по его тощим ногам булавовидным концом пестика. – Как бы роняй пестик в ступу с высоты, но осторожно. Шевели и перекатывай рис, вот так. Подкручивай в конце. Очистить рис от шелухи и не переломать его – целое искусство.

– А можно я сяду?

– Нет, пестик нужно опускать с высоты, чтобы его вес делал удар сильнее. Так что стой.

Я беру другой пестик, и мы работаем в тишине, по очереди толкая их в каменную ступу. Томас оттопыривает нижнюю губу и сердито переводит взгляд на море за бортом.

– Шевелись, Томас! Или ты хочешь, чтобы я вернула тебя боцману?

Он что-то бурчит себе под нос, но начинает толочь быстрее.

Удары пестика по рису проливаются бальзамом на душу. Это звук дома, раздающийся на рассвете, когда в каждом доме готовят рис. Дети зевают и спрашивают, могут ли они передохнуть, чтобы поесть. Женщины перекрикиваются с галерей домов. Этот ритм успокаивает и Томаса. Его лицо смягчается. Лоб разглаживается, губы перестают кривиться от обиды.

Над нами праздно кружат чайки. Мимо пролетают белые, как хлопковые коробочки, облака. Ветер, ревущий в парусах, заглушает шум корабля – крики и ругань матросов, стук и починку, которые никогда не прекращаются. Это и было моей работой, когда мне было столько лет, сколько сейчас Томасу. На первом корабле.

Тогда я веяла рис, а бабушка готовила. Это стало счастьем для нас обеих. Нас вывели из трюма, раскаленного, как духовка, где люди, прикованные друг к другу цепями, не могли повернуться. Где плакали дети, стонали женщины. А запах в трюме! Мадре де диос, какая вонь! Кадки для справления нужды переполнялись и обливали людей, теснящихся на досках пола. А зловоние мертвых тел, которые на такой жаре начинали разлагаться немедленно! Нас вырвали из этого ада, меня и бабушку, чтобы мы готовили еду.

Она сказала, что я везучая, избранная змеей.

Удача обеспечила нас пищей и свежим воздухом. И водой, избавив от рождающей безумие жажды. Это безумие невозможно познать, пока его не испытаешь. Как будто грезишь наяву. Все члены тела наливаются тяжестью, все конечности, каждый палец, каждая ресничка на глазу. Язык распухает во рту и грозит задушить.

Мы вызывали жалость у матросов, у ног которых спали. Они доставали из карманов своих роб то кусочек солонины, то вяленую рыбку, то свистульку, с которой я могла бы поиграть. Так странно, ведь к таким же людям в трюме жалости они совершенно не испытывали.

Это был небольшой корабль. «Ангел», так он назывался. Я спросила, что такое «ангел», и моряки объяснили. Как дух, подумала я. Приходит за нами, чтобы унести прочь. Он был самым маленьким во флоте – и в этом нам тоже повезло, потому что трюмы больших кораблей, паруса которых мы едва видели на горизонте, были забиты теснее, а матросы обращались с узниками с большей жестокостью, поскольку находились под неусыпным вниманием адмирала. Так нам говорили.

Однако каждый день перед тем, как спуститься в трюм самим, матросы посылали меня вниз с котелком горящей смолы, чтобы обеззаразить воздух. Бабушка плотно завязывала мне рот и нос лоскутом парусины, чтобы я не надышалась вонью и не заболела. Я шагала между людьми, сбившимися в кучи, как звери, прокладывая себе дорогу на ощупь, лишь бы не открывать глаза, и напевая про себя песни, лишь бы не слышать жалобных стонов, не чувствовать рук на моих лодыжках, прикосновением молящих о глотке воды.

Я делала вид, что не знаю этих людей. Что человек у меня под ногами – это не Бала, который научил меня ловить сома корзиной. А престарелая ведьма – не моя дорогая Саба. Возвращаясь к свету и воздуху, я старалась не думать о том, что матросы, в спешке толкающие меня, сбегая по лестнице, творят там, внизу, с девочками не старше меня, совсем еще детьми.

Гораздо труднее было притворяться, что я не знаю этих несчастных, когда их выводили из трюма, на грани смерти, с закатившимися под лоб глазами, чтобы выпороть у мачты за отказ от еды или бросить на растерзание акулам. Я подала Сабе ложку воды, пока ее тащили к борту, раздвигая сети, натянутые, чтобы мы не прыгали в море. Но к тому времени она уже пересекла грань, за которой не чувствуют жажды…

Я останавливаю Томаса, чтобы пощупать рис. Можно ли уже провеивать?

Пропускаю его сквозь пальцы, он живой. Каждое зерно риса – это дар предков, говорила бабушка. В каждом зернышке заложено все, что ему нужно для роста и процветания.

– У меня хорошо получается? – Томас смотрит сверху вниз.

– Неплохо, – говорю я, – но попробуй прикладывать меньше силы.

– Еще бы, это ведь ты должна молотить, не я, – говорит он. – Это женская работа.

Мне приятно видеть, что к мальчишке возвращается его обычная дерзость.

– Эй, Томас, – поддразниваю я. – Мы тут оба женщины.

Он ничего не говорит, но продолжает работать пестиком. Не слишком быстро, но и жаловаться не приходится. Он засматривается на чаек, носящихся в небе, и провожает одну из них взглядом. Чайка взмывает вверх, чтобы тут же камнем ринуться вниз и поймать невидимую нами под водой рыбу.

Я вынимаю пестик, пересыпаю шелуху и зерна из ступы в корзину и сильно встряхиваю. Легкие оболочки, подхваченные ветром, ловят заходящее солнце, сверкая, как крупицы золота, прежде чем опуститься в море. Томас стоит, навалившись на пестик и открыв рот от восторга, наблюдая, как золотистые хлопья оседают на пенный след кильватерной струи.

Медленно падающая шелуха парит в дымке между небом и морем. Я пересыпаю очищенный рис в глубокую корзину и велю Томасу отнести ее в кладовую, тем самым показав коку, что и от него есть польза.

Рис я приготовлю позже. Самое вкусное – поджаристую корку на дне кастрюли, я оставлю для Томаса. Так делала для меня бабушка. На другом корабле.

Безветрие. Паруса безвольно висят на реях. Делать нечего. Команде запрещено играть в карты и другие дьявольские игры, как их называет генерал. Но я слышу, как матросы шепчутся, когда прохожу мимо, что генерал сам нарушил правила, взяв на борт женщину, так что и они будут делать, что им заблагорассудится. Хотя и стараются вести себя незаметно: прячутся за бочками с порохом на орудийной палубе. В загоне, где последние выжившие курицы клюют им ноги.

Впрочем, ловить рыбу генерал разрешает – это экономит провизию, и сегодня действительно прекрасный день для рыбалки. Небольшое облачко бросает тень на воду, широкая полоса морских водорослей тянется в океане на много лиг, привлекая рыбу. По всему кораблю матросы сидят в тени парусов, держа линь или согнувшись над ведрами по локоть в рыбьих кишках. Мальчишки в середине корабля солят и плотно набивают уловом бочки.

Пайк поймал детеныша тибурона, которого англичане называют акулой. Выглядит он устрашающе. Матросы отрезают ему плавники, выкалывают стеклянные черные глаза и бросают обратно в воду, еще живого, но превращенного в кровавое месиво. Они гогочут, перевешиваясь через борт, и следят, как он тонет, не в силах перевернуться без плавников, пока его же сородичи не разрывают акуленка в клочья. Томас смеется вместе со всеми, но отворачивается и давится, захлебнувшись запахом крови.

Я незаметно прокрадываюсь мимо, пока они заняты своими жестокими играми, к галерее за каютой генерала. Никто не придет сюда из-за вони гальюна, но ради собственного спокойствия я могу ее вынести.

Сегодня легкий ветерок уносит зловоние в море. Но здесь уже кто-то есть. Диего сидит, прислонившись спиной к каюте и расставив колени, и травит линь, закинутый в море. Я поворачиваюсь, чтобы уйти.

– Нет, Мария! Подойди. Помоги мне.

Я никогда не могу угадать, как он настроен: дружелюбно или снова станет меня мучить.

Отодвинув в сторону корзину с бьющейся живой рыбой, он освобождает мне место. В основном там кабалья[20] – как ее называют испанцы – веретенообразные рыбки, отливающие сине-зеленым, с белым пятном на животе.

Я вытягиваю ноги на нагретых солнцем досках, пряча голову в тени фальшборта. Здесь хорошо, все задачи выполнены. Наш корабль удаляется на север, оставляя испанцев далеко позади.

– Спасибо.

Диего смотрит на меня.

– За то, что вытащил Томаса.

– Я просто не люблю сыр.

Из маленького мешочка на боку он достает овсяную лепешку и ломает ее пополам. Мучные черви и долгоносики на разломе корчатся на солнце.

– Расскажи лучше, – говорит он, – откуда ты знаешь алькальда?

Он привязывает лепешку к веревке и забрасывает далеко в море.

– Он сказал, ты появилась там раньше него, – настаивает он, когда я не отвечаю.

– Тебе-то что за дело?

– Просто хочу знать, какого типа женщина у нас на борту.

На борту корабля существует только два типа женщин: она или находится там против своей воли, или бежит от чего-то худшего. Но солнце слишком ласково пригревает мои ноги, ветерок на щеках слишком приятен, и я все еще рада, что Диего спас Томаса, чтобы раздражаться на него.

– Обычный грех. Жила в маль эстадо.

Линь натягивается, и Диего, дернувшись, наклоняется вперед, пока не выравнивает его, и снова откидывается в тень.

– Кем был этот человек? Кто привел тебя в дурной дом?

– Никто. – Я на мгновение позволяю себе извлечь из тайников памяти образ Мигеля: длинные руки и ноги, с которыми он еще не научился справляться. Взгляд темных глаз, мягкий и любящий, когда он смотрел на меня в рассветных сумерках в ванной комнате дома мастера Саймонса в Мехико.

– И как ты избежала наказания? Вступила в распутную связь с алькальдом?

– В этом не было нужды. Хотя если бы пришлось, я сделала бы это, не задумываясь.

Он смотрит искоса.

– Почему не было нужды?

– Я оговорила себя. Сказала ему, что отреклась от Бога. Если заявляешь об этом публично, они не имеют права тебя наказать, а должны направить в Святую канцелярию для исправления. А разве рабы в Сантьяго так не делают?

– Я был молод, когда уехал оттуда, – хмурится он, – так что не знаю, что делают рабы на Кубе ради спасения. Разве что удирают со всех ног, когда на них спускают охотничьих собак.

– Почему ты решил уехать?

Он не отвечает и сам задает вопрос:

– Что происходит в Святой канцелярии?

– Говоришь, что дьявол овладел твоим языком, отвел глаза, что ты была не в своем уме. Что ты невежественная женщина, не имеющая собственного суждения. И если знаешь правильные молитвы, то можно избежать порки. Произносишь «Патер ностер», «Аве Мария», «Салве регина», «Кредо». И пересказываешь заповеди.

– На латыни?

– Так меня научили монахи.

Я наклоняюсь, чтобы рассмотреть рыбу на крючке. Это дорада, морской карась. Он красивее кабальи и вкуснее. Под водой он переливается, как драгоценности – изумруды, сапфиры, рубины и золото, – а выдернутый из моря, ослепляет еще ярче.

– Потом говоришь, что боишься, если тебя выпорют, снова впасть в богохульство и тем самым погубить душу, а вина за это падет на них.

– И они верят в подобную чепуху?

– Так поступают девушки в Мехико. Но меня судьи приказали продать, чтобы я снова не вернулась к греху.

Вот так Гонсало и купил меня для своих греховных целей, так начались мои странствия на манильских галеонах. Представьте, пятидесятилетний лысеющий мужчина, и я, девушка шестнадцати лет от роду. Когда мужчина всецело владеет женщиной и у нее нет никакого выбора, это много хуже жизни в дурном доме.

Я не хочу думать о Гонсало.

– А в Англии холодно?

– Зимой так холодно, что реки замерзают и по воде можно ходить как по суше. Иногда от мороза птицы замертво падают с неба и убивают человека, идущего по улице.

Похоже, он держит меня за дурочку.

– А ты уверен, что там я не буду рабыней?

Он подтягивает и снимает с крючка рыбу, провернув палец у нее во рту. Некоторое время я смотрю, как она бьется в корзине у меня на коленях, все еще сверкая, как драгоценный камень.

Диего лениво чешет укус на запястье.

– Никто не может быть рабом на английской земле. Но ты все равно будешь… другой. Чужой для них. Ты будешь свободна, но настолько, насколько простирается их добрая воля. Или недоброжелательность – что выпадет. Никогда ты не сможешь забыть, что ты не такая, как они.

Он внимательно смотрит на меня.

– Если примешь их религию, станет легче. Ты сможешь сохранить здесь частичку себя, – он прижимает ладонь к моей груди, точно посередине.

И задерживает на одно биение сердца дольше, чем нужно; пальцы обжигают кожу, как раскаленные угли.

В корзине дорада хлопает плавниками и вертится в поисках воды. Рыба переливается от серебристого до темно-синего, затем приобретает красивый озерно-зеленый оттенок, – как будто перед смертью по очереди проживает все свои цвета. Когда жизнь покидает ее, из желтой она становится мертвенно-серой. Последний удар хвостом, и она засыпает.

Диего снова забрасывает линь в море. Я провожаю его полет и перевожу взгляд на горизонт, где на фоне ясного неба белеют – мы больше не можем притворяться, что не замечаем их, – три квадратных паруса. Но оба по-прежнему воздерживаемся от высказываний.

Я ловлю себя на мысли о Мансарико, королеве воинов, великой императрице – если верить матери, она мой предок по ее линии, моя праматерь. Я думаю о том, как она шагала к своим новым владениям у моря. Никогда она не удовлетворилась бы лишь частичкой себя.

Я никогда не забуду другую корзину. Огромную, высокому мужчине до пояса, до краев заполненную отрубленными руками. Мужскими, отмеченными ожогами от кузницы. Женскими, все еще синими от красителя гара[21], которым окрашивают ткани. Крошечные ручки детей с загнутыми пальчиками, как будто их только что силой оторвали от матерей. Кровь сочилась сквозь дно корзины, густо капая на лесную тропу через каждые несколько шагов.

Человек, несший корзину, был португальцем. Это теперь я узнаю их где угодно по широким штанам и особому покрою шляп из валяной шерсти. Тогда я этого не знала. Корзина была тяжелой, и время от времени он останавливался, чтобы снять ее со спины и передохнуть, поставив ношу на лесную подстилку. Вот почему он сильно отстал от своих товарищей, и вот почему я долго не понимала, что он делает.

С медленно плывущей по реке лодки я наблюдала за ним с возрастающим ужасом. Для чего ему эти руки? Для еды? Может, у португальцев это деликатес, как у нас птичьи крылышки? Я покосилась на англичан, сопровождающих нас на лодке. Все они, молодой капитан и его матросы, были на палубе, отталкиваясь шестами от вязкой илистой грязи речного дна.

Не потому ли они захватили нас, эти люди? Чтобы съесть наши руки – и только? А что они сделают с остальным?

Я спросила у бабушки. Она не знала.

Тогда Саба еще разговаривала. Она крепко обняла меня, прижав к груди. Руки предназначены для колдовства, сказала она, и велела мне не бояться. Скорее всего, их отрубили после смерти, а не у живых. Меня это не успокоило.

За порогами река стала глубже, и лодка начала продвигаться быстрее. Капитан отозвал своих людей от шестов и приказал рубить лианы, свисающие в реку и цеплявшиеся за руль. Еще издали мы увидели впереди себя – и впереди португальца с корзиной рук, – вереницу людей, идущих гуськом. Их было три-четыре десятка, мужчин, женщин и детей. Если они спотыкались, их подгоняли уколами мечей. Когда мы подплыли ближе, то смогли разглядеть железные оковы на шеях мужчин. Краснолицый португалец погнал их быстрее.

Начался сезон дождей, и теперь дождь лил на нас жирными каплями, превращаясь в сплошную стену воды. Глина на берегу раскисла. Люди часто падали. Они изо всех сил пытались подняться, скользя в густой грязи, а когда не могли, португальцы набрасывались на них и били палками или мечами, повернув их плашмя. Иногда упавшие не вставали. Они лежали, не подавая признаков жизни, даже когда их пинали по голове или животу.

Потом я поняла, для чего португалец нес корзину с руками. Он подходил после того, как караван рабов уходил вперед, и, склоняясь над каждым неподвижным телом у себя на пути, наносил один удар блестящим мечом. Каждому упавшему он отрубал кисть руки. Поднимал ее с земли за пальцы и бросал в корзину за спину.

Я обернулась и увидела, что английский капитан тоже смотрит. Его голубая фуражка промокла насквозь, дождевая вода текла по лицу, капая с искривленных от ужаса и отвращения губ.

Рядом бабушка выругалась вполголоса, а вслух сказала:

– Он их считает.

Я посмотрела на нее. Она сидела в своей обычной позе, как девчонка: вытянув ноги вперед и сложив руки на коленях.

– У этого надсмотрщика такой способ подсчета людей, потерянных на марше. По количеству рук в корзине в конце пути.

Как же холодно! Холод витает по кораблю, словно дух, выгоняя из-под палубы тепло, осязаемое как звериный мех. Деревянные части скрипят, остывая. Холод заглушает все неприятные запахи: кислый пот, горькую смолу, смрад гниения, поднимающийся из трюмов.

Так холодно, что дыхание становится видимым, срываясь с губ. Я впервые увидела пар от дыхания, когда Диего зевнул в бледном свете раннего утра, и подумала, что злой дух покидает его тело.

– Это всего лишь мороз! – Он тяжело вздохнул и подул на мои руки, чтобы согреть их.

Туманы, изредка набегавшие, когда мы только двинулись на север, становятся смелее. Теперь они сгущаются и дурно пахнут. От них веет серой и злом, будто они поднимаются от самых врат ада. Вряд ли я раньше видела нечто подобное – они заволакивают все белизной без единого просвета. Воистину, мы плывем в те самые пустые места на карте, которые занимают все внимание генерала в часы бодрствования, когда он сидит, сгорбившись над столом в кают-компании.

Теперь он все чаще остается там ночевать. Он говорит, что я готовлюсь стать христианкой и приму крещение, как только мы прибудем в Англию. Не годится продолжать нашу прежнюю связь. Вот уж о чем я не скорблю! К тому же все случается вовремя. Пока мой живот остается плоским и девичьим. Срок новой жизни во мне не больше восьми недель, но в постели беременность слишком скоро стала бы заметна. А не чувствовать на теле его липких, шарящих рук – да это поистине благословение!

Несмотря на мороз, матросы не оставляют корабельных работ. Плотники чинят палубу и мачты. Мальчишки таскаются за ними следом с ведрами смолы, размазывая ее по свежеструганым доскам.

В каюте я листаю книгу, которую генерал велел мне прочитать: «Книгу мучеников». Страницы из плотной тяжелой бумаги с прожилками, похожими на вены. Бурые, как запекшаяся кровь, чернила. И я снова верю, что книга – живое существо, как представлялось мне в детстве.

Грохот снаружи оглушает: стучат молотки, визжат пилы, трещат костры для смолы. Как нельзя более подходящий фон для ужасов, описанных на этих страницах.

Рядом с каждым изображением мученика в момент пыток написано несколько слов о его жизни и смерти. Некоторых, по словам генерала, сожгли в Испании, но большинство – в Англии, во времена правления королевы-католички.

Лоуренс Сондерс, гласит одна из подписей. Сожжен на костре в Ковентри, в лето Господне 1555. Принял свою смерть с радостью и удивительным терпением, защищая Христово Евангелие.

Он был лютеранином. Теперь в Англии сжигают католиков, а испанцы жгут лютеран. А все потому, что они никак не могут договориться, чего хочет Бог. Хочет ли Он поклонения святым или нет? Может ли священник даровать отпущение грехов? Действительно ли хлеб является телом Христовым, а вино – Его кровью?

Однако во всем мире Бог один и тот же, говорил мне брат Кальво. Всемогущий, которому мы поклонялись, не называя по имени, – тоже. Однако Он прогневался на нас, объяснял брат Кальво, за то, что мы не возносим Ему молитвы должным образом, потому и допустил наше падение.

Бабушка говорила, что все благословения и печали исходят от Всемогущего. Но не стоит благодарить за них, как и просить милости. Нет! Никто вообще не должен разговаривать с Богом. Творец выше этого.

Вот предки – духи. Им можно и нужно молиться. Их души ходят по земле так же, как мы. Они заботятся о живых.

Монахи все время разговаривали с Пресвятой Девой и святыми, поэтому я думала, они меня поймут. Но они сказали, что наши духи – не святые, а дьяволы, которых нужно гнать прочь.

Я вспоминаю хозяина Саймонса, как он, в желтом жилете кающегося, с вышитым спереди и сзади кроваво-красным крестом, отмечающим его позор, шаркая скованными ногами, всходил на эшафот. На него донесли инквизиторам: он снял с гвоздя образ Девы Марии, чтобы повесить куртку.

Он бы позволил нам с Мигелем пожениться. И по испанскому закону никто не смог бы нас разлучить. Но мастер Саймонс сгорел на костре. Мигеля сослали в рудники. А я здесь.

Грохот перемещается с носовой палубы к центру корабля, и сквозь него слышны крики.

У люков я вижу Джона и Томаса. Плотники Эйот и Коллинз наглухо заколачивают люки гвоздями, готовясь к северным холодам. За пределами палубы все скрыто туманом. У ног мальчишек стоят ведра со смолой, а на них лежат кисти.

– Ты врешь! – кричит Томас.

Эйот с растрепанной, как разросшаяся лоза, бородой мотает головой и размахивает молотком.

– Святая истинная правда! Ледяные острова существуют. Они возвышаются над водой, в ширину достигая пол-лиги и более. Они плавают в океане, огромные, как наковальни великанов, и из-за них корабли терпят крушения.

Джон ищет глазами ледяные горы, хотя корабль плывет будто в пустоте.

Вспыльчивый Коллинз вмешивается в разговор. Крупный мужчина, он вытирает испачканные в смоле руки кожаным фартуком.

– В тумане ничего не увидишь. Зато когда он рассеется, ты можешь внезапно обнаружить, что плывешь между двумя гигантскими айсбергами, которые способны стереть корабль в пыль.

Я уже слышала эти сказки. Оба моряка были в походе с Фробишером, и им нравится пугать мальчишек рассказами о замерзших землях. Будь моя воля, я бы не стала слушать их в десятый раз, но выбирать не приходится. Поэтому я подбираюсь ближе.

– Я видел, – Эйот наклоняется к мальчишкам и понижает голос, – как барка нашего флота – с сотней человек на борту – получила такой удар от столкновения с ледяной горой, что затонула у нас на глазах в считаные минуты и люди с воплями исчезли в ледяной пучине.

– Ледяной, – Коллинз впивается взглядом в Джона, – и безжалостной. Человек, падая в ледяную воду, погибает мгновенно, так велик и пронзителен холод. Никакой надежды на спасение.

Томас открывает рот, но Коллинз останавливает его, поднимая палец.

– Но вовсе необязательно падать в море, чтобы получить обморожение! Нос или уши могут почернеть и отвалиться от мороза, пока человек еще дышит!

Когда я дохожу до люков, ветер уже вовсю свищет по открытой палубе.

– Эй, – хорохорится Томас, которому бесполезно грозить пальцем. – Так зачем тогда ты отправился в это путешествие? Если все так плохо!

Эйот распрямляется во весь рост.

– То есть тебя, мальчишка, с самого начала посвятили в планы генерала, так? – ревет он, размахивая молотком. – Ну а мы птицы не такого высокого полета. Я покончил с севером! Я ничего этого не хотел! Вот почему я присоединился к нему! – Он машет молотком в сторону трапа в кают-компанию. – Я подписался на увеселительную прогулку до Александрии. Чтобы забрать груз смородины – так мне сказали!

– Мы думали, что будем дома к середине лета, – рявкает Коллинз. – Прошлого лета! – Он оглядывается проверить, не услышал ли кто, и продолжает, уже тише: – Даже после того, как мы пересекли океан, ни слова о севере не сорвалось с губ этой язвы, пока мы не пошли через пролив.

– В любом случае, – Эйот тыкает молотком в Томаса, – думаешь, мы не знаем, как тебя тащили, пока ты орал и брыкался, из «Вепря» в Плимуте? Так что не спрашивай, почему мы здесь, как будто у кого-то из нас был выбор.

– Это точно. Ты визжал, как свинья, которую режут, – смеется Джон. Он поворачивается к Эйоту. – А люди там живут, на севере?

– Только дикари, – говорит Эйот, продолжив забивать гвозди в люк. – Потому что там нет пищи. Во льдах не растут ни злаки, ни овощи. Они питаются только рыбой и птицей, и едят их сырыми, как поймают. А если другого мяса не добудут, то и человечиной.

– Человечиной! – Глаза Томаса вылезают из орбит.

– Там нет пресной воды, – продолжает Коллинз. – Они сосут лед. Вместо лошадей используют волков. Свирепых белых волков, которые убивают одним взглядом. Они их запрягают в упряжку, как мы волов.

– А где они живут? – спрашиваю я. – У них есть дома?

Коллинз смотрит в сторону. Он ни за что не ответит мне и даже не признает, что я о чем-то спрашивала. Как большинство моряков, он убежден, что женщина на корабле – к беде. Что мы злим море своими женственными формами.

Поэтому он поворачивается к Джону, как будто это он задал вопрос.

– Они живут в шатрах из тюленьей кожи, потому что там не растут деревья, которые можно было бы срубить на постройку.

– Звучит страшно, – говорит Джон неестественно высоким голосом, – но скоро север останется позади. Генерал говорит, через несколько недель мы обогнем вершину Америки и попадем в более теплые воды.

Эйот недоверчиво фыркает.

– Ага, если не кончим как Уиллоуби, – бормочет Коллинз.

– А кто такой Уиллоуби? – спрашивает Томас.

Эйот вбивает последний гвоздь.

– Он отправился искать Северо-Восточный морской путь… двадцать лет назад.

– Где он находится? – спрашиваю я.

Эйот не собирается делать вид, что меня здесь нет. Он старше Коллинза. И не так суеверен.

– На севере Московии. Корабль Уиллоуби во время бури отстал от флота. Остальные корабли вернулись домой без него. Считалось, что он погиб в море.

– И это правда? – спрашивает Томас. – Все утонули?

– Хуже. Любой мореплаватель готов к смерти в морской пучине. Утопление не самая плохая смерть, быстрая и безболезненная. Но то, что случилось с ними, – он присвистывает. – Прошел целый год, прежде чем пришло известие от двора в Московии.

Коллинз делает паузу, наслаждаясь нашим нетерпеливым ожиданием, чтобы он продолжал.

– Когда пришла весна, купцы снова поплыли на север. И обнаружили корабль Уиллоуби, намертво затертый во льдах. А вся команда… Все люди на борту замерзли в той позе, в которой их застала смерть: лежа в кровати, сидя за столом. Один, с бортовым журналом перед ним, так и замер на полуслове. Все они превратились в ледяные статуи с открытыми глазами, которые ничего не увидят до Судного дня.

Я читаю, когда позже в каюту приходит Диего. Но не «Книгу мучеников», она слишком ужасна, а книгу по навигации из собрания генерала.

– Почему мы идем на север? – Я поднимаю взгляд от книги на коленях. – Зачем направляемся в этот негостеприимный край?

– Чтобы найти проход в Англию, – хмурится он. – Я же тебе говорил. Тогда он сможет приходить и изводить испанцев, когда захочет. Южные проливы для нас теперь напрочь закрыты, испанцы укрепят их.

Он открывает морской сундук генерала и достает нижнюю льняную рубаху. Сидя на корточках, снимает куртку и рубашку, чтобы надеть ее под них. Даже Диего начинает мерзнуть.

– Но почему не на юго-запад? – Он встает, и я вижу, как низко на бедрах сидят его бриджи, как убегает вниз от живота дорожка волос.

– Там ничего нет.

– Там неизвестная земля. – Я вожу глазами по строчкам, но смысл прочитанного ускользает. – «Terra Australis».

– Пустынные земли, – усмехается он. – Никакой поживы. Ни серебра, ни специй.

– А Хуан Фернандес говорит иное. По его словам, это благодатная земля.

– Хуан Фернандес?

– Волшебник Тихого океана. В Чили он герой. Он открыл эту землю.

Диего поддергивает бриджи и подвязывает их бечевкой, завязав концы морским узлом.

– Тогда почему испанцы не объявили ее своей территорией?

– Ему не разрешают вернуться. Потому что он отплыл без разрешения вице-короля. А кроме него никто не знает, где она находится.

– Ты много о ней знаешь, – Диего подходит ко мне. – Откуда? Вычитала в книге?

Он захлопывает книгу, лежащую у меня на коленях, но я заложила пальцем место, где сейчас читаю.

– Она есть на карте, – пожимаю я плечами. – Ты ее видел. Почему бы не отправиться в Англию этим путем? Найдите неизвестную землю. Заберите под власть английской короны. Так вы избежите похода в область льдов.

Помедлив, Диего спрашивает:

– А ты знаешь, – и уголки рта у него подергиваются, потому что он сдерживает улыбку, – что случилось с последним человеком, который предложил генералу отказаться от поисков прохода?

– Не знаю, – коротко отвечаю я. Палец, прищемленный сокрушительным весом книги, болит.

– Он отрубил ему голову. Точнее, заставил боцмана обезглавить предателя.

И Диего улыбается.

– И не смотри так! Приговор был справедливым. Сорок человек присяжных признали его виновным.

Клянусь Девой на небесах, из сорока разбойников выйдет отличное жюри!

– Это был мятежник Даути, – продолжает Диего. – В этом суть его измены. Когда мы достигли южных проливов, он выступил за то, чтобы плыть прямо в Ост-Индию. Из-за полученного им воспитания он считал себя выше генерала. Но обнаружил, что имя человека может смыть море. Генерал предложил ему выбор: остаться на берегу с дикарями или лишиться головы.

– Он выбрал смерть?

– О да. – Диего завязывает тесемки нижней рубахи на запястьях. – Мы находились у Рио-де-ла-Плата. Дикари в тех краях устрашающие. Он и генерал пообедали вместе, как джентльмены. А потом Даути охотно положил голову на плаху. – Теперь он широко улыбается. – И заметь, они были друзьями. Так что на твоем месте я бы не стал упоминать о Terra Australis при генерале.

Он надевает рубашку, зашнуровывает куртку и уходит, насвистывая.

Я снова открываю книгу и трясу рукой, чтобы кровь вернулась в палец.

Странный выбор! Да я скорее попытаю счастья с дикарями на берегу, чем с матросами на борту. Я возвращаюсь к заложенной странице.

«В чем польза навигации?» – спрашивает заголовок.

«Навигация учит, как проложить курс в открытом море, как учесть опасности, подстерегающие в пути, например, скалы, пески и иные препятствия такого рода. Как завести корабль в гавань при боковом или противном ветре; как сохранить корабль в шторм и привести в целости и сохранности в порт назначения».

Малхайя диос, вот это мне нравится! Хорошо бы и у меня был свой порт назначения.

Холод и туманы вызывают у моряков болезни. Один из них, Стоукс, уже умер. Другой лежит на артиллерийской палубе, его стоны эхом доносятся сквозь заколоченные люки. Старик Годфри, так его называют, потому что для моряка он уже в преклонном возрасте – ему около пятидесяти.

Стоукс был любимчиком генерала, бандитом и грубой скотиной, поэтому его бросили в море под пушечный выстрел, чтобы проводить на тот свет, как полагается. Мы пели молитвы и псалмы на палубе под предводительством генерала. Капеллану Флетчеру после его неосмотрительных речей при наказании Томаса запретили посещать службы.

Тело в парусиновом саване нырнуло в море. Закачавшись на волнах, как поплавок, оно резко всплыло на поверхность, как будто передумав в последний момент. Но затем снова погрузилось в волны, и море поглотило бренные останки Стоукса.

Когда холодный туман снова затягивает место его упокоения, Коллинз издает протяжный высокий свист.

– Таков был и конец бедняги Фостера, – говорит он. – Он умер от цинги в северных морях. Клянусь Божьим престолом, я надеюсь, что Стоукс не вернется, как Фостер.

– Что ты имеешь в виду? – спрашивает Кэри. – Он умер. Как он может вернуться?

– Можете насмехаться и не верить, – кивает Коллинз. – Но я видел, как это произошло. Фостер вернулся, и это невозможно отрицать.

– Где? – спрашивает Кэри. – Когда это было?

– Возле Ньюфаундленда. Или где-то неподалеку, – говорит Коллинз. – Когда я плыл…

И матросы хором заканчивают вместо него:

– …с Фробишером!

– Ну, давайте. Раз вы уже слышали эту историю, рассказывайте сами, – фыркает он.

– Нет уж, Коллинз. Эту историю мы не знаем, – усмехается Кэри, – так что рассказывай.

Коллинз поворачивается спиной к морю и прислоняется к планширу.

– После того как Фостер умер и его бросили в море, нас затерло во льдах. Корабль зажало, словно в тисках. Казалось, он треснет пополам. К счастью, мы были недалеко от берега, поэтому бросили якорь и оставили его на произвол судьбы. А сами укрылись на суше. Страшная была зима. У меня нет слов, чтобы описать это. – Он смотрит под ноги.

– Ну ты не отвлекайся, Коллинз, – встревает Диего. – Просто расскажи, что случилось с Фостером.

Коллинз мрачно взглядывает на Диего.

– Корабль выдержал. Через полгода, когда лед начал таять, мы на него вернулись. Естественно, только те, кто выжил, потому что многие умерли от холода и невзгод. И вдруг, на тебе – Фостер. В оружейной, где он проводил дни напролет.

– Что ты имеешь в виду? – рычит Кэри. – Как он мог оказаться в оружейной?

Коллинз ухмыляется.

– Лед проломил днище, и в пробоину набралась вода. Должно быть, Фостера затянуло внутрь после того, как его бросили в море. А вода в корабле замерзла. Вот так мы его и нашли. Вмерзшим в лед по пояс и ожидающим нашего возвращения.

Я содрогаюсь. Остаться после смерти непогребенным трупом: такой судьбы и злейшему врагу не пожелаешь.

– Как он выглядел? – спрашивает Томас. – Лицо, я имею в виду. Он все же шесть месяцев провел в воде и во льду – это немало.

– Что ж, – Коллинз задумывается, скрещивая руки на груди. – Неплохо, если подумать. Немного посерел с лица. Но не так ужасно, как можно было бы представить.

А затем, вспомнив что-то, усмехается.

– А вот его тело сохранилось хуже. Холодное и скользкое, как дохлая рыба. Когда дотронулись до его руки, гнилая плоть слезла с костей, как перчатка. – И Коллинз машет руками перед лицом Томаса, подражая бедному Фостеру.

К горлу мгновенно подкатывает тошнота, и меня рвет на доски палубы. Трижды. Я не успеваю переводить дух между рвотными позывами.

Джон закончил картину. На ней я стою на корме корабля с распущенными волосами, а за спиной у меня покрытая густыми лесами земля. В руках я держу веточку растения с темно-зелеными листьями, и когда впервые вижу картину, ее предназначение остается для меня загадкой.

– Что это у меня в руках, Джон? Зачем ты заставил меня собирать поварские травы?

– Это мирт, глупая ты гусыня. Он означает новые земли. Художник-портретист из Неаполя сказал мне, что его обычно рисуют в руках исследователей.

Я смеюсь.

– Я теперь первооткрывательница новых земель?

– Мы все здесь такие, – серьезно говорит он. – Мы все стремимся туда, где никто прежде не был.

– Но почему мирт?

Джон пожимает плечами.

– Мирт символизирует… новизну. Новые места. Новую жизнь. Невесты украшают себя им, когда выходят замуж, чтобы быстрее родить ребенка.

Я в ужасе вскидываю руку к животу. Неужели он заметил? Но по его лицу вижу, что нет.

– Понятно, – отворачиваюсь я. – Это оберег.

– Как кроличья лапка.

– Что?

– Лапка, – вздыхает он. – Это амулет, приносящий удачу. Моряки носят их, чтобы не утонуть.

Сердце успокаивается. Я всматриваюсь в картину. Джон смягчил морщинки на переносице. Теперь я не выгляжу такой уж злой.

– Ты тоже ее носишь? Кроличью лапку?

– Конечно, – улыбается он и вытаскивает уродливую, с вылезшим мехом лапу несчастного кролика, висящую на шнурке на шее. – Мне ее мама дала, когда я уходил.

Он кладет картину к остальным рисункам в морской сундук и выбегает за дверь. И вот я лежу, распластавшись на пергаменте, между пингвинами и овцеверблюдами, индейцами в каноэ, огнедышащими вулканами и рыбами, летающими по воздуху.

Теперь, что бы со мной ни случилось, куда бы ни занесла меня судьба, я навсегда останусь на этом рисунке. Возможно, Джон прав: однажды его увидит королева Англии. Что она тогда обо мне подумает? Растрепанная женщина, вырванная из привычной среды, которая находится не там, где должна быть. Она несет в себе новую жизнь – мирт в ее руках просто кричит об этом. Я рада, что картина существует. Что королева ее увидит и, возможно, покажет другим людям, чтобы все видели и знали – я была здесь.

Следующим заболевает мастер Флетчер.

Ноги у него распухают, как у слоненка. Кровь сочится из почерневших десен. Зубы шатаются и выпадают, окрашенные у корней кровью. В общем, это ужасное зрелище, и оно занимает меня с утра до ночи, поскольку генерал умерил ярость на капеллана за его крамольные речи во время наказания Томаса и приказал перевести Флетчера в свою каюту.

И вот он лежит и жалуется, а я кончиком ножа выковыриваю мертвую сгнившую плоть из его десен, отираю пот и кровь с лица тряпицей, смоченной в морской воде, и помогаю воспользоваться горшком, стоящим под кроватью, который потом выношу.

Приходит ученик хирурга – сам хирург пропал задолго до того, как я попала на английский корабль, – и глаза Флетчера наполняются ужасом.

– Пусть даже не приближается! – шипит он. – Он снова пустит мне кровь. Это не помогает!

– Ему намного лучше, – говорю я мальчишке, скрывая правду. – Сегодня обойдемся без кровопускания. Я приготовлю целебную мазь.

Ученик лекаря уходит, бормоча себе под нос, что колдовство дикарей еще никого не спасло.

Но я верю, что смогу изготовить мазь, потому что много раз видела цингу. На манильских галеонах матросы пьют сок лимонов и лаймов, чтобы отогнать болезнь. Сама я после того случая так и не осмеливаюсь заходить в кладовую, но велю Джону принести все, что мне понадобится.

Я смазываю лимонным соком десны Флетчера и вливаю в горло, поглаживая шею, как маленькому ребенку, чтобы он мог проглотить. Смешав сок с растительным маслом, я втираю липкую мазь в его ноющие суставы, настаиваю отвар из розмарина, тимьяна и шафрана и заставляю пить маленькими глотками. Я обмываю его несчастные ноги, сгибаю и разгибаю в воздухе, как при ходьбе. Он стонет с каждым движением, но постепенно перестает сопротивляться моему уходу.

Почему я вкладываю в него столько сил, я не знаю. Просто хорошо, когда есть цель.

Генерал ночует в кают-компании, подальше от зловония и тягот болезни. Но является навестить больного. Он врывается в каюту, и от него так и пышет бодростью и здоровьем. Поставив ногу на табурет, он упирается локтем в колено и спрашивает:

– И что все это значит, мастер Флетчер? Мне сказали, у тебя цинга! Разве я не говорил тебе заняться делом? Праздность порождает болезнь. Знал бы, приставил тебя тягать паруса!

Его обращение не радует капеллана, и генерал наконец проявляет милосердие. Он молится вместе с ним, и получается очень красиво. Но, закончив, генерал достает бумагу, перо и чернила и задает Флетчеру вопрос, который моментально приводит того в ужас.

– Скажи, мой друг, какие слова ты хотел бы передать семье? Я запишу.

– Семье? – выплевывает Флетчер вместе с кровью, закапав белье.

– Что ты хочешь сказать им в своей последней воле и завещании?

– Вы думаете, я умру?

– Нет, мастер Флетчер, – улыбается генерал. – Но все мы должны быть готовы, поскольку смерть всегда рыщет неподалеку. Все мы рано или поздно предстанем перед судом Всевышнего, и лучше заранее исполнить свой долг перед теми, кого оставляем. – Кажется, его мало волнует, рано или поздно смерть настигнет беднягу Флетчера. – Кто-нибудь должен тебе денег? Или ты сам задолжал кому-то?

– Нет! – говорит мастер Флетчер и нервно трет ладони о простыни, размазывая по ним пятна крови.

– А кому ты хочешь оставить свое имущество? – Генерал берет прекрасную Женевскую Библию Флетчера и открывает на Псалтири, кивком одобряя качество.

Флетчер приподнимается на постели и грубо выхватывает книгу у него из рук.

Генерал удивленно смотрит на него.

– Что ж, мастер Флетчер. Подумайте об этом. Увидимся снова вечером.

Он, не прощаясь, вылетает за дверь, торопясь покинуть каюту. Звук его шагов разлетается в тишине дробным эхом, когда он сбегает по ступеням на главную палубу.

Капеллан вцепляется в свою драгоценную Библию обеими руками, глядя на крест, вытесненный на обложке. Большими пальцами он нежно поглаживает золоченый обрез.

– Если я умру, Мария, пусть она достанется тебе, – тихо говорит он. – Ни одному разбойнику на этом корабле она не принесет пользы.

После этого капеллан быстро идет на поправку. Может быть, назло генералу – или мое дикарское колдовство творит чудеса?

Он все меньше стонет и жалуется. Теперь он не воротит нос от моих снадобий, а сам просит втереть мазь, которую я делаю из масла, трав и лимонов, в ноющие конечности.

Он учит меня молитве «Отче наш», чтобы я была готова к крещению, когда мы прибудем в Англию.

– Отче наш… – начинает он, а я продолжаю:

– …сущий на небесах, да святится Имя Твое; да придет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе; хлеб наш насущный дай нам на сей день; и прости нам…

– Долги, – подсказывает он с улыбкой.

– …долги наши, как и мы прощаем должникам нашим; и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого. Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки.

Он хватает меня за руки и со страхом смотрит в глаза.

– Аминь.

Но я знаю, что болезнь действительно отступает, когда капеллан потихоньку начинает вставать с постели и ходить по каюте. Я смотрю на него, сидя за столом, где смешиваю лимоны и масло. Липкий сок стекает по рукам, собирается в ямках локтей. Резкий аромат цитрусов висит в воздухе.

Он осматривает вещи генерала на полках, снимает их по одной и крутит в руках, кивая или морщась в зависимости от степени одобрения. Берет астролябию и забавляется, перемещая линейку вокруг диска, поднося инструмент к уху, чтобы услышать работу механизма.

– Как ей пользоваться? – спрашиваю я.

– Подойди сюда, – говорит он. – Я покажу.

Я вытираю руки об юбку.

– Подержи, – говорит он, вешая петельку шнурка на мой средний палец. Тяжеленький диск качается, вращаясь вокруг оси, сильнее затягивая шнурок на пальце. – Подними выше, – он двумя пальцами приподнимает мою руку за локоть и останавливает, когда прибор оказывается на уровне глаз.

Он стоит рядом, стараясь не касаться меня.

– Теперь нужно повернуть эту линейку так, чтобы она стала вровень с солнцем в полдень…

– Именно в полдень?

Он серьезно кивает.

– И обрати внимание на число, на которое укажет линейка на диске.

Он подходит к полке и просматривает книги, выбирает одну из них и раскрывает на столе. Страницы заполнены столбцами и рядами цифр, написанных мелким шрифтом коричневыми чернилами. Он ведет указательным пальцем по строчке.

– Теперь, когда мы знаем, как высоко находится солнце над горизонтом в полдень, эта диаграмма покажет, как далеко мы находимся от линии…

– Равноденствия?

– Верно, экватора.

– А как определить, насколько мы далеко к востоку или западу?

Капеллан смеется. Приятно видеть, как трясутся от смеха его плечи.

– Это мы только предполагаем! Невозможно знать все, Мария! Не стоит раскрывать все Божьи тайны, часть нужно оставить как есть.

Когда солнце садится, а дневной холод сменяется леденящим ночным морозом, мы с Флетчером, сидя в каюте, слышим заключительное «аминь» моряков, собравшихся на молитву в середине палубы. Флетчер просит у меня свой дневник, перо и чернила, и я помогаю ему дойти до стола, на котором мерцает свеча.

Его путевой дневник – целая увесистая книга, он ведет его с тех пор, как корабль генерала отплыл из Англии. Капеллан пишет мелким, но разборчивым почерком, перемежая записи собственноручными зарисовками, изображающими чудеса путешествия. Рисунки прекрасны. Он вполне может соперничать с Джоном в мастерстве и радуется, когда я говорю ему об этом.

Он пишет, хмурясь над строчками, потом достает из-под рубашки пачку переплетенных страниц и переписывает что-то туда непонятными каракулями, то и дело поглядывая в дневник. Это не латинские буквы, а какие-то странные закорючки, кружочки и черточки.

– Что это? – спрашиваю я.

Он смотрит снизу вверх, будто пытается прочитать мои мысли.

– Шифр, – мрачно говорит Флетчер. – Он велел мне вести журнал. Чтобы, когда мы вернемся, я написал историю его славного путешествия. Но кроме этого я веду и свои записи, потому что многое собираюсь скрыть от его глаз.

– И что вы потом с ними сделаете?

– Не знаю. Но историю пишет тот, в чьей руке перо, Мария! – Он потрясает пером, словно шпагой, и опять возвращается к своим запискам. – Это моя гарантия.

– Гарантия чего?

Флетчер сжимает и разжимает кулаки.

– Моей чести. Я не хочу, чтобы мое имя смешивали с его.

Я беру с постели одеяло и накидываю на его худые плечи.

– Это из-за того, что он сделал с Даути? – спрашиваю я, стараясь не показать заинтересованность.

– Значит, ты слышала эту позорную историю, – кивает он. – Да, из-за этого тоже, но есть и другое.

– Вы считаете генерала бесчестным?

Капеллан промокает носовым платком чернильное пятно на ладони.

– Что я могу сказать? Я не считаю безопасным возвращаться в Англию с отнятыми у испанцев сокровищами, и я точно знаю, что они добыты нечестным путем.

– Но ведь вашей королеве наверняка придутся по душе эти богатства?

Он смотрит на портрет королевы. Женщина мужественного вида сверлит пронзительным взглядом своего посланника-генерала на противоположной стене. Кажется, она уже требует от него ответа.

– Это зависит от того, каковы сейчас отношения с королем Испании, – говорит Флетчер. – Он все еще ее брат, потому что был мужем ее сестры. И мы не сможем узнать, как обстоят дела между ними, пока не вернемся. – К тому же не забывай, – продолжает он, – что вовсе не королева является для нас высшим авторитетом. – Флетчер поднимает палец к небу, чтобы убедиться, что я поняла его правильно. – И даже если генерал не навлечет на себя гнев королевы за провокацию испанцев, ему не избежать кары небесной.

Я смотрю за окно. Впервые за много ночей – за много недель – на небе появляются звезды. Словно бесчисленные глаза пробуждаются от долгого сна. Должно быть, туман рассеялся.

– Но разве генерал не считает, что испанцы ему должны? Деньги, потерянные в Сан-Хуан-де-Улуа. Он так и сказал алькальду Уатулько.

– Он может так думать, – голос Флетчера дрожит. Я оборачиваюсь в удивлении. – Но это были не его деньги! И не деньги его кузена Хокинса! Они были получены не честной торговлей, а жестокостью и насилием.

Трясущейся рукой он переворачивает и разглаживает страницу дневника.

– В любом случае большую часть серебра они успели вынести с кораблей до того, как их потопили испанцы.

Он кладет перо и берется руками за голову.

– А знаешь, что они не вынесли? Что пропало на этих кораблях, когда наш генерал и Хокинс сбежали?

Конечно, не знаю. Я качаю головой.

– Или лучше сказать – кто? Когда корабли горели и тонули, они спаслись сами и вынесли серебро, а в трюмах бросили пятьдесят семь рабов, прикованных цепями. Каждого раба оценили в четыреста песо золотом в описи, представленной Хокинсом Адмиралтейскому суду с требованием компенсации от испанской короны. Пятьдесят семь мужчин, женщин и детей, Мария! Так и утонули, не успев креститься.

От ужаса у меня сжимается горло, я боюсь задохнуться. Креститься?! Утонули, не успев прожить жизнь!

– Так значит, генерал отправился в поход за рабами?

Флетчер кивает, все еще держась за голову.

– Почему вы отправились с ним?

– Меня выдвинул человек, которому нельзя отказать. Чтобы я был его глазами и ушами, поскольку он вложился в это путешествие.

– Значит, вы – шпион?

Флетчер морщится.

– Не шпион. Заинтересованный… наблюдатель.

Капеллан открывает новую чернильницу. Крышка привязана к ней кожаным шнурком, как спасательным канатом.

– Они говорили, что наша миссия – привести язычников ко Христу. – Он смотрит на небеса.

– А вы?

– Что я?

– Приводили язычников ко Христу?

– Нет.

Он вздыхает и снова трет чернильное пятно, въевшееся в кожу.

– Я и сейчас не сомневаюсь, – тихо продолжает Флетчер, – что лучше оставить их там, где они пребывают в своем невежестве, с Христом, присматривающим за ними с небес, чем отдать в земные руки таких людей.

Он трудится еще некоторое время, переходя от дневника, где пишет на простом английском, к зашифрованным заметкам, в которые вносит нечитаемые значки. Закончив, капеллан просит подать ему руку, и я помогаю ему лечь в постель и растираю мазью ноги. Их состояние улучшается с каждым днем. Скоро он вернется спать в арсенал, и я понимаю, что мне будет его не хватать.

Лежа в постели, он молча читает Библию при тусклом свете, шепчет вечерние молитвы, а потом подает знак задуть свечу.

Я лежу на полу на коврике, где обычно спит Диего. Коврик пропах им насквозь. Жиром канатов, потом и корабельной смолой. Сигарами, которые он курит тайком от генерала, не одобряющего дурную привычку. Старый, въевшийся запах. Как будто Диего и сейчас находится в каюте, которую пометил своим присутствием. Я думаю о нем. Сейчас он спит в кают-компании вместе с генералом, прямо под нами. Я представляю, как он лежит на боку, положив руку под голову, а согнутым локтем другой прикрывая глаза – только во сне он может ни о чем не беспокоиться, – как вдруг слышу тихое бормотание капеллана:

– Только ты, Мария.

Я вскидываюсь в замешательстве.

– Что только я?

– Ты единственная язычница, которую мы привели к Богу.

Я видела битву при Сан-Хуан-де-Улуа. Ту самую, где рабы утонули на горящем корабле.

В Веракрусе я пробыла недолго. С башни монастыря был виден остров-крепость, расположенный в море неподалеку. Именно туда прибывают корабли с рабами.

Там несчастных выгружают на камни, где они щурятся от яркого света, гремя кандалами. С трудом, но они держатся на ногах, хотя долгое время пролежали в темном трюме голова к голове, потому что тех, кто не мог ходить, давно бросили в море, а остальных часами заставляли танцевать на палубе в дни перед прибытием, чтобы их мускулы снова окрепли.

Кроме того, в Сан-Хуан-де-Улуа дважды в год прибывает флот, привозящий из Старой Испании вино, оливковое масло и миндаль, оружие, солдат и чиновников. Очень редко чиновники привозят с собой жен, и те стараются как можно скорее покинуть Веракрус из-за дурного воздуха. Еще ни один ребенок, родившийся там у испанки, не выжил.

За несколько недель до отбытия флота обратно в Севилью на побережье начинают прибывать караваны мулов, змеясь по склонам холмов. Они везут жемчуг из Тьерра-Фирме, кошениль[22] из Антекеры, серебро из Перу и сокровища Катая, доставленные в Акапулько манильскими галеонами.

Однажды утром, спустя несколько недель после того, как я сама прибыла в Веракрус, к нам нагрянули незваные гости. На море поднялась буря. Я запомнила, потому что тогда еще их боялась. Это позже я привыкла и так же, как монахи, убеждала новеньких, что скоро они не смогут спокойно засыпать, пока не услышат, как ветер сотрясает стены и рвет черепицу с крыши.

Шторм был ужасен и бушевал целую неделю. Лежа в постели, я крепко обнимала Луизу. Если нас унесет ураганом, я не хотела оставаться одна.

На следующее утро ветер стих. Закончив работу на молочной ферме, я забралась на колокольню, чтобы посмотреть на разрушения. Но вместо них увидела флот из шести кораблей, кренящихся набок и потрепанных, которые подходили к Сан-Хуан-де-Улуа. Один из кораблей лишился грот-мачты. У других были пробоины в бортах, снесены марсы и поломаны реи. Паруса были изодраны в клочья, флаги и знаки отличия сорваны и унесены ветром.

Вот почему, как позже говорили испанцы, солдаты, охранявшие самый защищенный порт во всем Новом Свете, пропустили их без единого выстрела. Они решили, что потрепанный бурей флот доставил нового вице-короля Новой Испании, прибытия которого ожидали со дня на день.

Я поняла, что что-то пошло не так, когда с кораблей на остров хлынули моряки, вынося на берег пушки и кулеврины. Торговцы в панике побросали склады, спеша вернуться в Веракрус. Море вскипело от их лодок, некоторые даже бросались вплавь, торопясь сбежать.

Они прибыли в город с криками: «Лютеранос! Лютеране напали на нас!», и эхо разнесло их вопли по улицам Веракруса. Купцы сложили парусиновые навесы, затенявшие рыночную площадь, убрали прилавки, погрузили все что могли на мулов, заперли опустевшие склады и ушли в горы.

– Нам тоже нужно уйти? – спросила я брата Кальво.

– Нет, дитя, мы в безопасности. Бог убережет нас.

Жители города тоже так думали, поэтому стекались к монастырю отовсюду, волоча за собой нехитрый скарб, который успели собрать, чтобы попросить убежища от английских пиратов.

На шесть дней вся жизнь в городе замерла. Каждый день я поднималась на колокольню, чтобы посмотреть на остров.

С крыш и шпилей вместе со мной наблюдали стервятники Веракруса. Они привыкли к смерти, живя в таком месте. Заранее чувствовали ее приближение. Так оно и случилось – но не сразу. Сначала прибыл настоящий испанский флот, который доставил дона Мартина Энрикеса, нового вице-короля Новой Испании.

Он их прогонит, подумали купцы и вернулись в город.

Не тут-то было: английские корабли не ушли.

Теперь в гавани теснились два флота, борт к борту – расстояние между ними не больше дюйма, – заняв всю длину причала.

В кромешной тьме ночи я лежала в постели без сна, держа Луизу за руку.

Единственными англичанами, которых я знала, были разбойники, похитившие меня в Гвинее. У меня не было ни малейшего желания сводить с ними знакомство заново.

Снаружи раздавался хруст гравия под солдатскими сапогами: десятки, нет, сотни ног протопали по мощеному двору. Несколько минут потребовалось, чтобы все прошли. Они шли молча, изредка перешептываясь, но не могли скрыть лязганья оружия о доспехи. Заглушив уключины, чтобы не греметь веслами, они поплыли на лодках к английским кораблям у острова-крепости.

На рассвете всех поднял звук трубы, долгий и настойчивый. Битва началась.

Солнце в зените теперь греет мягче, не обжигает яростным жаром, как на юге. Воздух холоден и прозрачен. Туман рассеялся. Без дрожащего марева зноя горизонт виден яснее и резче. Море темнее и от этого кажется бездонным.

Каждый день рулевой перетыкает колышки на доске, отмечая траверз, чтобы даже те, кто не умеет читать, могли видеть, как далеко мы продвинулись. Но мне этого недостаточно. Паруса на юге приближаются с каждым днем. Я должна точно знать, когда мы пересечем сорок четвертую широту кверху от экватора.

Я выпрашиваю у генерала его астролябию, и он мне потворствует.

– Вот видишь, Кэри! – Он тянет его на носовую палубу, где я стою, вымеряя угол склонения солнца, как мне показывал Флетчер, закрыв один глаз. – Чудо, не так ли?

Кэри фыркает.

– Интересно, какую цель ты преследуешь? С тем же успехом и собаку можно научить промерять глубину лотом.

– И я ручаюсь, что смог бы обучить собаку корабельному делу, – говорит генерал. – У самой подлой дворняги чутья к нему больше, чем у тебя!

Он смеется, запрокидывая голову от удовольствия, как всегда, когда ему удается указать другому его место. Кэри несильно бьет его кулаком в плечо и улыбается, чего и следовало ожидать.

Пусть шутят между собой как хотят, мне неважно. Потому что теперь я знаю: там, вдали, где волны блестят как стекло на утреннем солнце, находится сорок четвертая параллель, самый северный предел испанских владений в этом океане. Военные корабли испанцев могут сколько угодно следовать за нами. За этой чертой они не имеют права предъявить мне претензии.

Я свободна.

Сердце мое поет от счастья.

Одиннадцать лет рабства. Четыре хозяина. В первый раз меня похитили, во второй подарили, в третий купили и в четвертый – выиграли. Меня передавали из рук в руки, как кусок мяса. Против моей воли я несколько раз пересекла океаны. Жила на кораблях с похотливыми, жестокими мужчинами. Зачала двоих младенцев от человека, которого ненавижу.

Одиннадцать лет! И вот я свободна. Ради этого я совершила прыжок в неизвестность. Второго ребенка я не потеряю. Его у меня не отнимут.

Десять недель, говорит Диего. Через десять недель мы окажемся на другой стороне пролива. Это все, что мне нужно знать. Утягивая живот, я смогу скрывать беременность еще месяца три. К тому времени, как все обнаружится, мы будем слишком далеко, чтобы повернуть назад. Я верю, что даже генерал не выбросит новорожденного на пустынный берег.

Довольная, я смотрю, как нос корабля рассекает пенистые волны. Передо мной нет ничего, кроме сверкающего моря. Маленький дрозд, которого занесло далеко от берега, садится на фок-мачту. Я смотрю, как он чистит перышки и водит клювом, высматривая землю. Я могла бы наблюдать за ним весь день. Но, отдохнув, он взлетает. Ветер, дующий с моря, поддерживает и направляет его воздушным потоком на северо-восток, в сторону суши.

Глядя, как он улетает, я понимаю, что не обладаю полной свободой. Я притворяюсь. Что корабль – мой. Что он идет туда, куда я приказала, а не следует своим курсом со мной на борту. Что я, как императрица Мансарико, прокладываю путь, подчиняясь лишь своей воле, а эти мужчины, ссорясь и ругаясь, лишь следуют за мной.

Почему бы и нет? Там, на горизонте, где море темнеет до цвета индиго, а небо истаивает в дымке, расположены новые земли. Другой мир.

Аньян, говорю я себе, перекатывая слово на языке, как конфетку. Там все возможно.

Земля – все, о чем мы можем думать. Поэтому, когда матросы начинают кричать, что берег близок, я не знаю, насколько это правда.

Я не вижу никаких признаков суши. Ни тени, ни формы во мраке, который простирается впереди. Лишь множество оттенков серо-стального моря, растворяющегося в тумане.

– Чувствуешь запах? – спрашивает Джон, подходя ко мне сзади на носовой палубе.

– Какой?

– Аромат цветов. Матросы говорят, его можно учуять, когда ветер дует с востока.

Мы вдыхаем полной грудью пронизывающий холодный воздух. Я не улавливаю в нем никаких запахов, кроме гнилого тумана и морской соли.

Позже приходит Эйот, высматривая, что требует починки.

– Чуете? – усмехается он. – Крен корабля изменился, дно поднимается!

Томас, который вертится поблизости, копирует позу Эйота. Ноги врозь, колени согнуты, руки вытянуты в стороны.

– Я ничего не чувствую!

– И не почувствуешь еще много лет, парень, – говорит Эйот. – Этому нельзя просто научиться. Будто упругая волна поднимается от морского дна сквозь палубу и толчком отдается в костях. Моряки слышат ее так же ясно, как барабанный бой.

Эйот, помахивая молотком, отправляется по своим делам. Остаток дня я наблюдаю, как Томас раскорячивается на палубе, разочарованно хмурясь.

Однако, несмотря на все байки бывалых моряков, Джон первым замечает землю. Он скатывается с марсовой площадки, как дикий кот, мех его зимнего плаща дыбом топорщится вокруг шеи. Задыхаясь и торопясь, он проглатывает половину слов. Наконец я понимаю.

– Говорю вам – я видел землю! И она не полностью белая от снега – там есть зелень. Деревья! Большие. И высокие горы. И самое главное – это не остров!

К нам подходит Диего.

– Как ты мог что-то разглядеть в таком тумане?

– Небо проясняется, – говорит Джон. – Сами посмотрите!

Мужчины смотрят вверх, где фок-мачта исчезает в тумане. Никто не двигается с места.

Но это пока. Над нами, за вздымающимися, наполненными ветром парусами, виден клочок неба. Я никогда не поднималась на марс, не забиралась наверх по снастям. Мне это и в голову не приходило. Но сейчас, прежде чем меня остановят, я хватаюсь за веревки и начинаю взбираться, нащупывая ритм: рука – нога, нога – рука. Не сложнее, чем залезть на дерево. Мужчины исчезают в тумане внизу.

В воздухе висит ледяная морось, но я согреваюсь в движении, становится даже жарко. Я останавливаюсь, уцепившись ногами и держась одной рукой, а другой развязываю мантилью и обматываю ее вокруг пояса. Вверх, мимо ревущих парусов. Чем выше я поднимаюсь, тем на более высокой ноте гудят канаты. Мачта заваливается в одну сторону, потом в другую, так резко, что я боюсь свалиться в море. Накатывает тошнота. Я замираю на подъеме раз, другой, крепко держась за снасти, пока дурнота не проходит.

Впервые я понимаю рассказы Джона о марсовой площадке. О совершенном одиночестве и всепоглощающем чувстве покинутости. Люди, жизнь и деятельность внизу кажутся сном. Джон был прав. Впереди земля, которую ни я, ни кто другой на этом корабле не видел вот уже пятьдесят пять дней.

Здесь, выше тумана, мир простирается во все стороны, насколько хватает глаз. К востоку из серого моря тумана проступают суровые голые утесы, похожие на плавучие острова. Севернее пологие холмы переходят в заснеженные горы. Луга в предгорьях расцвечены желтыми и пурпурными цветами. Земля будто устлана темно-зеленым ковром. Гигантские деревья кажутся тонкими стебельками, гнущимися под ветром. Я готова расплакаться от радости. Как же я соскучилась по зеленому цвету!

Как подавляют эти просторы, как отличаются от всего виденного раньше. Неужели это и есть Аньян? В любом случае это совершенно новый мир. Пустой и нетронутый. Где границы этой земли? Что лежит за горами? Свобода! Просто не могу поверить! Здесь нет ничего и никого выше меня!

И все-таки кто-то есть: в просторах голубого неба я вижу огромную, намного больше ястреба, птицу. Она парит надо мной, раскинув крылья и поджав ноги под брюхо, острый взгляд устремлен к неведомой цели. Настолько в своей стихии, что ей не нужно махать крыльями. Ветер несет ее, невесомую как перышко.

Она видит, что находится за горами, в лесах среди густых переплетенных ветвей, и может проследить взглядом, как сверкающие реки от самого моря, сбегая через луга и холмы со скал и утесов, сужаются до ручейков истоков.

Она разворачивается, едва заметно изменив наклон крыла, и летит к земле.

Я провожаю ее взглядом. Вот она – настоящая свобода. Следовать туда, куда хочешь, имея все необходимое для того, чтобы добраться до цели в целости и сохранности, не утратив ни единой части себя. Я слежу за птицей, пока она не исчезает из виду, направляясь к горным вершинам, и представляю себе огромное гнездо на уступе отвесной скалы.

– И что теперь? – спрашиваю я Диего, спустившись с мачты.

– Мы пойдем вдоль берега. – Он указывает на зеленую полосу деревьев, подступающих к скалистому побережью, которая тянется на север. Теперь и внизу туман рассеялся, и видны просветы между горами. – Мимо заливов и устьев рек. Мы обыщем все и рано или поздно найдем проход.

– Я думала, генерал уже нашел его.

– Теперь это лишь вопрос времени. Генерал еще ни разу не потерпел неудачу ни в чем, за что брался.

– Но на это уйдут месяцы!

– Невозможно. – Глаза Диего сияют, как снег на горных вершинах. – Мы должны успеть до зимы.

Он думает, как генерал. Если тот чего-то желает, значит, так оно и будет.

Диего на ходу окликает Лоуни, повара, замешавшегося в толпу матросов у борта, где все толкаются локтями, чтобы увидеть землю.

– Сегодня закатим настоящий пир! Режь кур!

Лоуни оборачивается, злобно блеснув маленькими глазками, но, согласно кивнув, лишь спрашивает:

– Всех?

– Да. Матросы много недель не видели мяса. В лесах достаточно дичи, чтобы пополнить запасы.

Диего развязывает мантилью у меня на талии и набрасывает на плечи, потому что опять начинается ледяной дождь.

– А завтра, муньека[23], мы поищем безопасную якорную стоянку. Нам нужны вода, дрова и мясо.

– Муньека? – переспрашиваю я.

Он, потупившись, смотрит в пол.

Томас выбирается из трюма, поддавшись общему волнению.

– А есть какие-то признаки, что здесь обитают дикари? – спрашивает он.

Наконец мы ступаем на сушу! На твердую неподвижную землю, которая не качается под ногами. Не скрипит и не рассыхается, не воняет селитрой и дегтем.

Земля промерзла. Идти в походных сапогах, которые мне одолжил Диего, тяжело. Пальцы ног упираются в тряпки, которыми я набила носы, кожаные голенища достают до середины бедра.

Воздух чист и наполнен запахом деревьев: тяжелым и сладким, как перезревший фрукт, готовый упасть с ветки. Стволы их огромны, шириной с фасад торговой лавки. Они взмывают в небеса выше корабельных мачт.

Диего не хотел, чтобы я пошла с ними. Мы не обнаружили никаких признаков присутствия дикарей, но чужие земли всегда кажутся пустыми, говорит он, пока первая стрела не вылетает из тени и не вонзается кому-то в спину. Но я не могла не сойти на берег. Как можно оставаться на борту, когда вот она, земля?

Я сидела в кают-компании и читала Евангелие с генералом, когда вошел Флетчер и стал умолять, чтобы его отпустили на берег с группой, отправляющейся за пресной водой. По его словам, для того, чтобы зарисовать неизвестные деревья и растения и запечатлеть все великолепие Божьей щедрости в новом Эдеме. Я сразу ухватилась за этот шанс.

– А я могла бы собрать травы и цветы, полезные при лечении цинги! – Теперь, после успешного выздоровления капеллана, мои мази и бульоны стали пользоваться популярностью. После их применения больше никто из команды не умер.

И вот мы следуем вдоль ручья вглубь побережья. Нас тринадцать. Коллинз ведет группу. Пайк нарочно идет позади меня, чтобы наступать на юбки и тем самым давать знать, что он все еще здесь. Флад, Блэколлер и остальные несут бочонки для пресной воды. Флетчер плетется в хвосте и периодически останавливается, чтобы подивиться на очередной пожухлый листок или притаившуюся под ним лягушку. Томас носит за капелланом его перья и чернила.

Говорливый ручей журчит рядом, крупные рыбы, блестящие, как новенькие серебряные слитки, поднимаются против течения. Я опускаю руку в воду, чтобы попробовать, насколько она холодна. Вода обжигает льдом.

Пайк останавливается, упираясь коленом мне в зад, и перекладывает мушкет на плечо. Просто чтобы напомнить, что у него – единственного в нашей группе – есть оружие. Коллинз наотрез отказался идти без ружья и без лучшего на корабле стрелка. На самом деле поначалу Коллинз вообще отказывался идти, пока генерал не вызвал его из толпы.

– Давай, Коллинз. Ты знаешь север. Докажи делом свою полезность.

Сейчас у него не слишком горделивый вид. Если честно, он выглядит взъерошенным воробушком, бросая испуганные взгляды на темный лес, пока мы бредем по покрытым снегом валунам вдоль ручья.

Здесь, на суше, где я не могу разозлить море, Коллинз командует мной.

– Живее, девка! – гавкает он, замечая, как я сгибаюсь над водой. – Мы должны держаться вместе. Я не дам себя убить, пока мы тебя ждем.

Они даже не могут договориться между собой, как называется эта земля. Флетчер говорит, это остров Калифорния. Эйот – западный берег Лабрадора. Диего пришлось спросить трижды, прежде чем он пожал плечами, будто это вообще неважно, и ответил: «Америка».

До нас доносится нарастающий рев, и вскоре мы видим – вода, разбиваясь, как стекло, падает со скалы. Когда мы подходим ближе, что-то мелькает в широкой запруде у подножия водопада. Рыбы! Они прыгают и даже взлетают в воздух. Большинство снова и снова срывается вниз. Но примерно после дюжины попыток хотя бы одна приземляется в каменный бассейн на следующем уровне скалы, откуда пытается запрыгнуть еще выше.

– Кровь Господня! – кричит Томас. – Они пытаются залезть на водопад!

– Легкая добыча, – кивает Коллинз. – Они поймают себя сами, если мы подложим под них корзины. Останавливаемся здесь.

Он приказывает мужчинам прыгать в ледяную воду, чтобы наполнить пустые бочонки.

– И ты шевелись! – Он сует Томасу мешок с гвоздями. – Будешь забивать крышки на бочках.

Томас смотрит на дрожащих в ручье мужчин и сам вздрагивает. Резко повернувшись, он указывает пальцем на самый верх водопада.

– А это что?

Все взгляды устремляются наверх. Флад начинает брести к берегу.

– Оставайтесь на местах! – рычит Коллинз. – Там ничего нет. – Его глаза обшаривают гребень на вершине водопада.

– Вон там, – щурится Томас. – Что-то черное и лохматое, будто мех.

– Ага, правда, – поддакиваю я, хотя на самом деле ничего такого не вижу.

– Я залезу наверх, – говорит Томас. – Если это мертвое животное, оно испортит воду. Уж простите, я больше не хочу страдать поносом. Особенно после того, что случилось с Дженкинсом.

Он начинает карабкаться по скалам рядом с водопадом.

– Я тоже полезу, – говорю я.

– Как пожелаешь, – пожимает плечами Коллинз.

– И я! – заявляет Пайк, пристраиваясь сзади.

– А ты – нет, – говорит Коллинз, и я снова могу дышать. – Ты с мушкетом останешься с нами.

– Тогда пойду я, – Флетчер решительно закатывает рукава рубашки.

Коллинз снова пожимает плечами:

– Тебе, Флетчер, не нужно оружие, за тобой Бог присмотрит! – И ржет. – Да, и поторопитесь, иначе мы вернемся без вас.

Надо мной по скале быстро, как горный козел, взбирается Томас. В огромных сапогах лезть по скользким камням наверх еще труднее, чем идти. Я хватаюсь онемевшими от холода пальцами за корешки, осыпая рыхлой землей идущего следом Флетчера.

Но подъем оказывается не слишком высоким, и вскоре я уже стою на вершине, где на мху у ручья лежит Томас. Вода бурлит, переливаясь из одного углубления в другое, прежде чем скатиться по уступам вниз, где Коллинз и остальные ждут нас, стоя в ледяной запруде.

Я поражена, увидев рыб, которым удалось взобраться сюда. Они намного сильнее и толще тех, что внизу. Длинные и быстрые, они пробираются в бурлящей воде вперед, сражаясь с течением ручья, исчезающего в темном лесу.

Нигде в воде нет ничего черного и хоть отдаленно похожего на мех.

Белые пальцы Флетчера, а затем и его лицо, показываются над скалой на краю водопада. Он подтягивается и встает на землю.

– Как приятно, – улыбается он, – освободиться от присутствия этого отвратительного человека!

– Тут ничего нет! – кричит он Коллинзу. – Просто листва в воде. Но мы немного поднимемся и проверим, что там выше по течению.

Снизу никто не отвечает.

– Прогуляемся? – сияя, спрашивает он.

Мы продолжаем держаться ручья. Начинает идти снег – холодная крупа колет щеки. Снег сухой и не доставляет особого неудобства, пока не тает, оседая ледяной пленкой на лице и ушах. Я натягиваю мантилью на голову. Вдалеке гремит гром.

Как же не похож этот лес на южные леса! Ни обезьяньего визга, ни хруста веток под ногами крупных животных в подлеске. Только журчание ручья, шелест высоких деревьев, качающихся на ветру, и пение какой-то пичужки: зов из двух нот, который звучит как приветствие.

Из лесу за нами наблюдают длинноухие зайцы, при малейшем шорохе сбегающие в заросли ежевики. Из воды зорко следят круглые глазки каких-то зверей с мокрым мехом. Рыбы продолжают плыть против течения, уверенно продвигаясь к своей цели.

– Свидетельствуй, Мария, – восторженно вздыхает Флетчер, – Промысел Божий и изобильность Творения. Многообразие тварей, которых Он создал на службу человеку.

– Кто такой Дженкинс? – спрашиваю я Томаса.

– Корабельный юнга. Умер прежде, чем мы добрались до Канарских островов. После того, как три дня провалялся в собственных нечистотах.

Флетчер идет не спеша, разгребая перед собой палкой снег, стелющиеся папоротники и низкие ветки. Он часто останавливается, рассматривая растения или экскременты животных. Он часто присаживается на корточки, чтобы растереть между пальцами стебелек цветка или раздавить и понюхать ягоды с невысокого куста.

– Мальчик, – зовет он Томаса. – Подай, пожалуйста, мои принадлежности. – Он берет дневник и перо, и пока Томас держит чернильницу, рисует, прижав тетрадь к колену. Взгляд перемещается со ствола огромного дерева на страницу, чтобы в мельчайших деталях запечатлеть рисунок его коры.

Я оставляю их за этим занятием. Снег ложится на землю. Ноги замерзли даже в огромных сапогах. Но я быстро привыкаю и почти не чувствую холода от счастья пребывания в этом месте.

Тысяча оттенков зеленого! Кажется, сам воздух светится, будто проходит сквозь цветное стекло, как в соборе. Огромные колонны деревьев, ветви, поддерживающие крышу неба.

Я с удивлением понимаю, что, опередив Флетчера и Томаса – и намного обогнав остальных, – я первая вижу новую землю. Джон был прав: я первооткрывательница.

Сколько раз я пересекала Южный океан, но никогда не ступала на девственную землю. В Маниле, когда галеоны загружали доверху сокровищами востока, маринерос часто заводили такие разговоры. Как бы они отправились с мешочком, полным драгоценных камней, полученных из рук вице-короля, сначала на южные острова, на знаменитые рынки драгоценностей раджей Суматры, Явы и Гельгеля. А потом в неведомую землю, которой хвастался Хуан Фернандес – пустую, нетронутую, не находящуюся ни под чьим правлением Terra Australis.

Гонсало не раз грозился это сделать. Но так и не осмелился. Никто из них так и не осмелился.

А я! Видели бы они меня сейчас! Я оказалась дальше, чем они когда-либо заплывали в своих странствиях. За пределами нанесенного на карту мира – за пределами всего, что можно вообразить! Воистину, я заслужила миртовую ветвь искательницы приключений. Джон будет рад, что оказался прав, изобразив меня с ней. Он должен был нарисовать меня для своей королевы с тысячей миртовых ветвей!

Снегопад утихает. Я останавливаюсь, чтобы прислушаться. Скинув мантилью с головы, я слышу, как что-то со свистом летит мимо моего носа, падая с верхушки дерева. Раздается глухой стук, снежная пыль взлетает у моих ног.

Птица. Крошечная пичужка с мягким белым пухом на животе. Упала замерзшей с неба, как и рассказывал Диего.

«Взгляните на птиц небесных! – сказал бы мастер Флетчер, если бы не остался так далеко позади. – Они не сеют, не жнут, не собирают в житницы, а Отец наш небесный питает их».

А еще Он обрывает их полет посередине, и они падают на землю.

Но птица не умерла. Она дышит. Ее сердечко бьется слабо, но часто-часто. Я беру в руки крошечное тельце, такое мягкое и легкое, и, откинув край мантильи, пытаюсь отогреть ее у себя на груди.

Биение сердечка замедляется. Она разевает клюв, часто дышит и моргает, а я разговариваю с ней, шепчу что-то, как дурочка. Когда птичка успокаивается, я опускаю ее на землю под кустом. Она замирает и крутит головой, чтобы посмотреть на меня. Потом подпрыгивает – раз, другой, – взмывает в воздух и издает короткую, звонкую трель из трех нот. И пока я смотрю, как моя маленькая птичка взлетает к верхушкам деревьев, я не замечаю их, а потом уже становится слишком поздно…

Дикари неподвижно стоят на скалах над ручьем и сверху наблюдают за мной.

Я словно прирастаю к земле. В тот момент, когда вижу их, я вспоминаю, что совсем одна.

Их шестеро. Они выглядят так странно, так необычно, что мне нужно несколько мгновений, чтобы осознать это. В руках у них длинные копья. На плечах накидки из перьев и шкур животных, спадающие до колен. Нижние рубашки напоминают древесную кору. А ноги голые и босые, несмотря на снег.

Лица разрисованы красными и черными узорами разной формы, а на головах конические шляпы, под которые убраны волосы. И у всех набитые корзины и сумки. Один из них, стоящий немного в стороне, роняет мешок, и красные ягоды скатываются по берегу и собираются в лужицу у моих ног.

Они так неподвижны. А я так замерзла. Ягоды стучат, прыгая по мерзлой земле, и останавливаются, завязнув в свежем снегу. Рядом журчит ручей. Ветер раскачивает ветви огромных деревьев, и запах их листьев из-за страха кажется острее и слаще.

Я протягиваю руки, показывая, что они пусты.

Тот, кто стоит впереди, направляет на меня копье, поворачивается к остальным и что-то быстро говорит.

Звук речи тяжелый и чуждый. Остальные поднимают копья и отвечают теми же словами. Высокими резкими голосами.

Я должна бежать. Но словно примерзаю к месту.

Когда они сбегают по берегу ко мне, снова и снова выкрикивая одни и те же слова, с поднятыми вверх копьями и развевающимися как крылья накидками из перьев, я наконец вижу, что это – женщины.

Когда появляются Флетчер и Томас, я снова одна. Стою на коленях, в окружении корзин с ягодами, корешками и рыбой.

– Что случилось? Кто был здесь? Ты не ранена? – Флетчер бросается ко мне бегом.

– Ничего не случилось. Здесь никого не было. Я… нашла корзины. Здесь. У ручья.

Он приседает, изучая содержимое корзин.

– Тут хорошая еда. Зачем ее кому-то бросать?

– Может быть, они услышали нас и убежали? – Почему я лгу? Сама не знаю. За исключением того, что это мое личное дело. И никого другого оно не касается.

Они снова и снова звали меня по имени – не Марией, как я представилась, приложив руку к груди, чтобы показать, что имею в виду себя. Клянусь, они называли меня моим родным именем! И хотя на их языке оно звучало немного иначе, я ясно слышала – Макайя!

Как такое возможно?

Они подошли ко мне вплотную, по очереди сняли корзины, висевшие на руках или привязанные за спиной, поставили их у моих ног и, пятясь, отошли назад. А потом запели. Мир и покой звучал в нежной и торжественной, как гимн, мелодии.

После этого они встали передо мной на колени, подняли с земли острые камни и разбили ими руки, ноги и лица, нанося себе ужасные раны. Я пыталась отобрать у них камни, но тогда они стали раздирать тела ногтями, заставляя кровь литься ручьем.

Когда при приближении Флетчера и Томаса у кого-то из них под ногой хрустнула ветка, женщины сорвались с места и, подняв копья, быстро и бесшумно убежали в лес.

Не представляю, что это было.

Флетчер смотрит на меня.

– Мария! – Должно быть, он зовет меня не в первый раз, потому что почти кричит, а лицо его искажено от страха.

– Я не знаю, – говорю я, встаю и отряхиваю снег с юбки. – Не знаю, кто и почему их здесь оставил, тем не менее они здесь.

– Нам нужно уходить. – Он хватает меня за руку, чтобы увести отсюда. – Немедленно!

Томас роется в корзинах.

– Для чего им вообще вся эта кора?

– Мы должны их забрать, – говорю я Флетчеру. – Нам повезло, что мы их нашли. – Я отнимаю руку и собираюсь поднять корзину.

– Возьми эти две, – говорю я Томасу и вешаю ему на каждую руку по корзине. Я не хочу, чтобы он заметил окровавленные камни на земле, хотя, как и я, он чувствует в воздухе запах крови. Он смотрит на меня, будто видит в первый раз, как на незнакомку, а я нагибаюсь и сгребаю рассыпавшиеся ягоды в мешок, брошенный на берегу.

Мы возвращаемся к водопаду. Бочки наполнены водой и заколочены, две широкие корзины полны серебристой рыбы.

Мужчины отдыхают на берегу, но вскакивают, увидев, что мы бежим, а на лице Флетчера написаны беспокойство и страх.

Пайк со своим мушкетом – единственный, кто не бежит всю дорогу обратно к побережью. Остальные, кое-как таща бочки, наступают друг другу на пятки.

Мы возвращаемся на шлюпке к кораблю. Я молчу, спрятав руки под мантильей, и наблюдаю за рыбами, бьющими друг друга хвостами. Наверное, им все еще кажется, что они взбираются по водопаду, держа путь к сердцу леса.

Пайк сверлит меня взглядом.

– Что тут у тебя, девка? – Он хватает коренья и ягоды из корзины у меня на коленях и бросает их в море. – Всякая дрянь, чтобы творить колдовство?

Я отворачиваюсь.

– А что с лицом? – Он крепко хватает меня за подбородок, разворачивая к себе, и с силой проводит по щеке большим пальцем. Окунув руку в воду, он смывает с пальцев красный и черный порошок.

Мы продолжаем продвигаться на север, следуя вдоль побережья, высматривая возможный проход.

Медленно, поскольку идти все время приходится против ветра. Мы сражаемся с ним, используя любую возможность проплыть еще немного вперед. Становится все холоднее, если такое возможно. Воздух режет легкие, палубы обледенели. Туманы наползают и приносят с собой гнилостные запахи.

Что бы я не отдала сейчас, лишь бы снова вздохнуть свободно! Почувствовать живое тепло солнца на руках. Лишь безумец способен добровольно направиться в эти места, не годящиеся для жизни ни человека, ни животного.

Лежа в кровати, я натягиваю меховое одеяло до самого подбородка.

По-моему, уже утро. Небо светлеет, хотя солнце пока не показалось над заснеженными холмами на востоке.

Рука лениво тянется к корзине возле кровати, сделанной лесными женщинами. Красивое, тонкое и очень плотное плетение. Прутья тех же цветов, что и порошок на лицах – кроваво-красного и угольно-черного, – чередуясь, оплетают корзину узорами сверху донизу, до самого дна.

Моя земля издавна славилась умельцами ткать и плести, хотя мы изготавливали хлопковые ткани, а не корзины из тростника. Люди приезжали издалека, чтобы купить нашу одежду, окрашенную в синий цвет. Даже португальцы. Сначала они покупали ее через посредников, у торговцев народа сусу на севере. Потом сами. А потом догадались, что можно прийти и отобрать, не обременяя себя оплатой. Так что я могу с полным знанием дела сказать: это хорошая работа. Даже англичане, оказавшись в безопасности на корабле, когда их жизням больше ничто не угрожало, выразили удивление и восхищение умением людей, изготовивших корзины.

– Эти люди – не дикари, – сказал Флетчер генералу, когда мы поднялись на борт. – Наш долг – привести их к Спасителю-Христу.

– Мы не можем бросить здесь якорь, друг мой! Вы же не хотите, чтобы я оставил свою миссию – порученную самой королевой! – и пустился на поиски язычников, чтобы проповедовать им Слово Божье? – Генерал кладет руку на плечо Флетчера и смягчает тон. – У нас будет довольно времени, чтобы привести их к Богу, когда мы отыщем пролив и создадим здесь нашу колонию.

Колонию! Я вздрагиваю.

Они меня знают, эти женщины. Знают мое имя. Я ведь ничего не придумала? Мне так долго было отказано в женском обществе. Ни одна женщина не прикасалась ко мне после акушерки в Лиме.

Это заставляет меня спросить себя заново: что я забыла здесь, среди мужчин?

Снаружи каюты доносится свист и басовитый возглас:

– Путана ди дио!

Интересно, когда Диего успел выйти? Я не слышала, как он встал. Генерал ушел еще затемно. Теперь он никогда не задерживается надолго рядом со мной.

– Вы только посмотрите!

Я выхожу из каюты, завернувшись в меховое одеяло, волочащееся по палубе.

Низко лежит туман. Маленькие клочья его плавают над водой, ровной и спокойной. Даже воняет меньше, чем обычно, хотя я все равно утыкаюсь носом в мех.

Внимание Диего привлекла каменная колонна, возвышающаяся из моря сразу за мысом. Выше церковного шпиля, серая и тусклая, как свинец. Стая морских птиц сидит на ее плоской вершине, издавая пронзительные крики.

– А вот и ты, муньека, – улыбается он, и кажется, от его улыбки туман испаряется, как под солнечными лучами.

– Что это? – Я подхожу и встаю рядом.

– Полагаю, все зависит от того, кто смотрит, – говорит он. – Ты, держу пари, подумала, что это могучий великан из бабушкиной сказки. Мастер Флетчер с Писанием в руках сказал бы, что это несчастная женщина, обращенная в камень за неповиновение Богу. А генерал…

– Да, – хмурюсь я. Мне не нравится, когда он меня передразнивает. – Что скажет генерал?

Оглядевшись вокруг, Диего понижает голос и отрывистым шепотом, подражая генералу, говорит:

– Он сказал бы: «Это знак. Данный лично мне. Самим Господом. Чтобы направить к проливу. Который мне суждено открыть».

– Во славу Англии, – продолжаю я, – и во имя ее монархини. Ее величества королевы Елизаветы. Которая в должное время. Вознаградит меня за труд. Усердие. И приложенные усилия.

Диего смеется, а потом обрывает себя и застегивает куртку на груди.

– А что скажет Диего? – спрашиваю я.

Он недоволен собой оттого, что утратил осторожность.

– Диего говорит: перед нами, дамы и господа, каменный столб. – Он оживляется и к нему возвращается хорошее настроение. – С несколькими птицами на вершине.

Я возвращаюсь в каюту и нахожу на полу алтарный покров, которого не было там, когда уходила. Я уже видела его раньше. Черный дамасский шелк. Один из тех, что были украдены из церкви в Уатулько. Это не случайность. Это послание – лично для меня. Я поднимаю его с пола, убираю в морской сундук Джона и выбрасываю все происшествие из головы.

Каждое утро после молитвы я забираюсь на марсовую площадку. Теперь, снова ощутив под ногами твердую землю, я не хочу упускать ее из виду. Не то чтобы ее всегда видно. Много раз я поднималась туда, чтобы обнаружить себя среди плотных облаков, в которых невозможно разглядеть даже вытянутую руку. Полное ничто, и ни с чем не сравнимое одиночество. В такие дни даже запахи близкой земли, сладость лугов и смолистый аромат деревьев скрадываются смрадом быстро сгущающегося тумана.

Но сегодня небо чистое. Облака плывут высоко, не наползая на верхушки мачт. Как только Флетчер произносит последнее «аминь», я выбираюсь из толпы собравшихся на молитву и бегу к фок-мачте.

Снасти обледенели, канаты обжигают руки холодом. Я натягиваю рукава на ладони, чтобы лезть дальше.

Удаляясь, исчезают внизу и корабль, и люди, чья болтовня сливается в неразличимый гул, который заглушает рев ветра в парусах. Когда я поднимаюсь наверх, мой разум проясняется. Все суетные мысли о сегодняшнем пайке и ребенке отваливаются. Голова ясная и свежая, как окружающий воздух. Паруса туго натянуты, мачта скрипит. Ледяной ветер бьет в лицо. Глаза слезятся от холода.

Добравшись до гнезда, я забираюсь в него. Путана ди дио – я опоздала! Внутри уже сидит дозорный. Должно быть, этот безбожник взобрался сюда перед молитвой.

Кутаясь с головой в одеяло, чтобы защититься от холода, я сначала не вижу, кто это. И только по хмурому выражению лица и упорному нежеланию встречаться со мной взглядом узнаю джентльмена в бархатном берете.

В гнезде едва хватает места для нас двоих. Как он умудряется делать вид, что не замечает меня, остается загадкой. Он прижимается спиной к перилам, лишь бы не коснуться моей руки, а я робко говорю:

– Ради бога, простите меня. Я не задержусь тут надолго.

Он хмыкает.

Я смотрю на уплывающую назад землю. Такую пустынную, такую зеленую. Далеко на севере белеют снеговые шапки гор. Предгорья покрыты лесами. На полпути между деревьями и горными вершинами – тонкая прослойка тумана, словно разделяющая два мира. На скалистом берегу греются под бледным солнцем тюлени.

Холодный воздух и свежий ветер придают мне смелости.

– Кто вы? – спрашиваю я.

Он смотрит прямо перед собой, но взгляд устремлен на море, а не на землю. Тем не менее он отвечает:

– Я мог бы спросить о том же.

Не поверю, что он не знает. Трудно не понять, что я делаю среди мужчин. Но он все равно спрашивает:

– Что ты здесь делаешь?

– Мне приятно видеть землю.

– Я имею в виду, – медленно говорит он, по-прежнему глядя вперед, – что ты делаешь здесь, на корабле?

Я кладу голову на сложенные на перилах руки и смотрю на тюленей на берегу. Их не меньше сотни. Они такие шумные. Я не должна ничего объяснять этому человеку, но я так устала защищаться.

– Совершаю побег.

Похоже, он тоже теряет бдительность. Разжимает руку, и одеяло сползает с плеч.

– Какой еще побег? – стуча зубами, спрашивает он.

– К свободе, – говорю я ему. – Только взгляните на эти горы, на их величие. На великую пустоту. А запах! Чувствуете?

– Вы не найдете свободы на этом корабле, – усмехается он. – Только тиранию. – Он снова заворачивается в одеяло.

Некоторое время я молча наблюдаю за тюленями. Так приятно видеть, что такое множество животных оставлено на волю их собственной судьбы. Они предоставлены самим себе: никого не преследуют, их тоже никто не преследует. В стороне от основной массы, на одинокой скале, выдающейся в море, лежит мать с детенышем.

– Меня зовут Даути, – неожиданно представляется он.

Моя рука соскальзывает с перил. Я поворачиваюсь к нему.

– Но я думала…

– Я его брат.

Заметив, что я отшатнулась, он нарочно наклоняется ближе.

– А вас разве никто не предупредил, что от меня надо держаться подальше? – спрашивает он, обжигая лицо своим дыханием.

Я качаю головой.

– И вы… все еще здесь?

– А где мне быть?

Я отворачиваюсь к земле. Детеныш, белый и толстый, ползет за матерью по камням к морю, но не может заставить себя соскользнуть в воду. Приподняв голову, он высматривает мать в сером море.

– А вы не можете… дезертировать? – спрашиваю. – Сбежать в ближайшем порту?

– Меня не пускают на берег, – говорит он. – Как вы могли заметить. Кроме того, я не хочу стать гребцом на испанских галерах или сгореть на костре как еретик.

– Здесь нет испанцев, – я указываю на бескрайний ландшафт, на парящие в облаках горы и густые леса.

Он вздрагивает.

– Я также не хочу попасть в плен к язычникам и сделаться их рабом. Нет. Это невозможно, – Даути обводит жестом гнездо. – Пока мы не вернемся домой, я вынужден оставаться здесь, рядом с убийцей моего брата.

Корабль резко заваливается на правый борт, и я падаю на перила. Он подает мне замерзшую руку. И я вдруг замечаю, что он совсем юн, даже борода не начала расти. Светлый пушок пробивается на щеках и над верхней губой. И когда он не хмурится, на лице совсем нет морщин.

– Значит, мы оба тут застряли, – улыбаюсь я. – Вы – пока не вернетесь домой, а я… – Мой взгляд снова привлекает детеныш тюленя. Я упустила момент, когда он нашел в себе мужество прыгнуть в море, но вот он уже плещется в воде рядом с матерью. Ныряет и прыгает, нарезая вокруг нее головокружительные круги.

Мне пора спускаться на палубу. Я перелезаю через поручни и дую на руки, прежде чем взяться за обледенелые снасти.

– Не верьте ему! – выкрикивает брат Даути через плечо. – У вас такое свежее и милое лицо. Ручаюсь, вы еще не успели за свою жизнь сотворить ничего дурного. Вы не заметите опасности, пока он не обернется против вас.

Даути отворачивается к серому морю и плотнее стягивает одеяло на груди.

Ледяные горы появляются без предупреждения: ни звука не раздается, пока они не вырастают из тумана, высотой с дом. А потом выясняется, что они страшно скрежещут – это громкий, неестественный звук, такой же грозный, как звук пушечных выстрелов.

Мужчины хватаются за весла, чтобы оттолкнуть айсберг с нашего пути, но он слишком тяжел. Генерал приказывает тащить на палубу мебель: стулья, сундуки, табуретки. Матросы разбивают их молотками и крепят обломки к бортам, чтобы смягчить удар.

Я смотрю, как они суетятся в тени ледяной стены. Тонкие доски и сломанные ножки стульев! Что эти жалкие щепки против такого врага?

Моряки ропщут. Они жалуются на пронизывающий холод. На мясо, которое успевает замерзнуть в мисках, пока его несут от костра. На то, что все жидкости превратились в лед, и кусок эля приходится отпиливать пилой. А дома сейчас середина лета: пора спелых фруктов и жирных сливок. Скоро их братья и соседи начнут собирать урожай. Они стонут и проклинают Бога, направившего их в этот поход, и генерала, чья прихоть непременно отыскать пролив всех погубит. Они жалуются на отсутствие обуви: вместо нее приходится работать в обмотках, которые натирают ноги до волдырей, огромных, как сливы. И пока они трудятся, круша мебель, суша порох, готовя похлебку, между ними гуляют шепотки: все напрасно, мы все умрем, примерзнув к доскам, как Уиллоуби.

И я боюсь, они правы. Этим путем мы никогда не доберемся до Англии.

Пока мы не заплыли в страну льдов и бесконечных туманов, речи генерала воодушевляли моряков. Они слушались его. Во время работы повторяли друг другу его возвышенные слова. Часто говорили о славе, которая ждет их по возвращении в Англию за участие в столь великом предприятии. «Посмотри на силу течения, – говорил один моряк другому. – Верный признак, что мы находимся рядом с другим морем. Пролив близко!»

Но в последнее время, когда генерал обращается к команде, его слова гаснут, как факел под дождем.

Я наблюдаю и слушаю, что он говорит морякам во время вечерней молитвы. Из обледеневшей бороды на палубу падают сосульки, как будто он на глазах превращается в ледяную статую.

– Мои верные спутники, – почти что умоляет он. – Не дайте себя сломить испытаниям! Все это лишь… временно. Я заклинаю вас, помните – хотя бы ради меня! – что все хорошее от Бога. Все вокруг создано силой Его творения! Оглянитесь!

Немногие собравшиеся оглядываются в поисках красот творения, но их приветствует мутная пустота. Даже лампы не освещают ничего, кроме клочьев тумана, вихрящихся над палубой.

– На все воля и предопределение Божье. Мы должны перетерпеть любые трудности. Провидение Божие и Его любовь спасет и сохранит нас!

Матросы переминаются с ноги на ногу и притопывают, чтобы разогнать кровь. Как и я, они знают, что милость Божья приходит и уходит, и основывать на ней свою жизнь опрометчиво.

– Никогда прежде Англия не предпринимала такой грандиозной экспедиции. Не теряйте храбрости, будьте настоящими мужчинами! Тем быстрее нам удастся снискать утешение и немеркнущую славу. Если наше предприятие удастся, даже самый последний матрос на этом корабле возвратится к родным берегам джентльменом!

Да, этот поход принесет кое-кому славу. Но только одному человеку, это я знаю точно. Возможно, часть ее достанется Кэри, Флетчеру и другим джентльменам, если повезет. Может быть, даже Диего разделит с генералом его удачу. Нам же, всем остальным, сполна достанутся трудности, за которыми не последует никакой награды. Моряки это знают. Потому и мечутся отблески страха и ярости на их лицах.

В один из дней ураганный северный ветер доносит новый звук. Он отражается эхом от ледяных стен, с грохотом прокатывается по палубе, перебирает рею за реей и проваливается по трапам в тесноту трюма. Низкий восходящий стон, который, кажется, проникает в тело, заставляя его вибрировать, и, наконец, ослабевает и истаивает в груди.

Вой исходит из воды и длится несколько минут.

– Дьяволы! – шепчутся моряки, сдергивая с голов шерстяные шапки. – Это демоны пришли за нами, чтобы увести в ад!

Но зов не злой, скорее печальный. Зов тоски и поиска. Ибо это он и есть: морские существа взывают друг к другу сквозь толщу вод.

Каждый год в ноябре галеоны возвращаются из Манилы в Акапулько. Однажды мы зашли слишком далеко на север и оказались рядом с Калифорнией. Вот тогда мы и услышали этот зов – задолго до того, как увидели их самих. Киты – а именно они издают этот скорбный вопль – огромные животные, вдвое крупнее любого корабля. Я видела, как кит разбил в щепки судно одним ударом могучего хвоста.

Но когда наконец мы их видим, я понимаю, что ошиблась.

Сначала видны только плавники. Рассекая воду, как лезвием, они поднимаются и опускаются в волнах. Они плывут с юга. Десять, пятнадцать… двадцать животных направляются к кораблю из тумана. То один, то другой полностью выпрыгивают из воды, и тогда мы видим, что эти киты не похожи на обычных. Черно-белые, будто в заплатках, они играют и резвятся, как дельфины, в пенной струе за кораблем.

Один из них, выпрыгнув из моря, выпускает фонтан воды высоко в воздух. Ледяные брызги осыпают нас, наблюдающих с палубы. Мгновенно мы промокаем насквозь, как если бы сами нырнули в ледяное море. Холод пробирает до мозга костей.

Матросы кричат и ругаются. Джон визжит от восторга, проталкиваясь ближе. Другой кит прыгает и ударяет брюхом о воду, окатывая палубу такой огромной волной, что Джона сбивает с ног и чуть не смывает за правый борт. Но он все равно смеется!

Моряки возвращаются к своей работе, спускаются на артиллерийскую палубу, лезут по вантам на мачты. Только Джон не может оторваться от игрищ китов. Я подхожу ближе, насколько осмеливаюсь – боюсь, что, если уйду, он упадет за борт.

Целый час они сопровождают нас. Подныривают под брюхо галеона, устраивая «кораблетрясение», которое валит всех с ног. Крутятся, выпрыгивая из волн и хлопая хвостами по воде. Иногда они все разом наполовину высовываются из моря, будто встают на хвосты, головами кверху, как люди. Взгляд Джона мечется от одного к другому, запоминая каждый образ, чтобы потом перенести их на бумагу.

Так же быстро, как появились, они уплывают, сбившись в стадо, и долго перекликаются низкими голосами. Мы провожаем их, я и Джон, пока последний хвост в форме сердца с плеском не ударяется о серое море и не исчезает в тумане.

Возможно, киты указали нам путь. Потому что когда мы просыпаемся на следующее утро, мы видим землю по оба борта.

На западной стороне возвышаются горы, уходящие на север. На востоке – холмы, изрезанные ручьями, впадающими в широкую бухту.

– Позовите лотового! – кричит генерал. – Пусть сделает замеры!

– Это он, – шепчет он Диего, когда они вместе стоят на носу. – Проход. Я чувствую это. – Улыбка кривит краешек губ.

Диего осматривает землю в подзорную трубу.

– Пригласи Джона, чтобы зарисовал берег! – кричит генерал Диего, уходя в кают-компанию, чтобы заново изучить карту.

Джон приходит, неуклюже шагая в многослойной одежде, задубевшей от высохшей соли. Он садится на бочку в середине корабля и кладет бумагу на дощечку на коленях. Он рисует короткими рывками, сжимая кусок угля тонкой рукой, иногда останавливаясь, чтобы размять затекшие пальцы, барабаня ими по бедру или засовывая под рубаху, чтобы согреть. Для того, чтобы провести тонкие линии тушью, он берет перо, а затем снова меняет его на уголь и заштриховывает покрытые лесом холмы.

Я заглядываю ему через плечо, грея замерзшие руки на груди. Как же я люблю смотреть, как он рисует! Я вижу горы на западе своими глазами. Но когда он заставляет их появиться на белом листе, я будто заново вижу, как снежные вершины загораются священным розовым сиянием, когда до них доходят первые утренние лучи. То же самое происходит и с синими льдинами, плавающими перед нами в заливе, и с морскими птицами, пушащими перья на коротких шеях.

Чем быстрее заполняется лист, тем реже Джон греет руки, увлеченный рисунком.

Когда он делает передышку, я указываю на маленькую утку, срисованную точно с натуры с одной из тех, что плавают перед нами.

– Это утка.

– И что из того? – хмыкает Джон.

– Она же не каменная? Разве она останется здесь надолго, чтобы послужить опознавательным знаком этой земли? Ведь твоя цель – зарисовать приметы побережья для тех, кто последует за нами, разве не так?

– Мне не трудно, – вздыхает Джон, устремив взгляд на далекие горы, – придать эскизам не только достоверности, но и добавить немного жизни.

– И эти красивые птицы, которых ты так хорошо рисуешь, явно указывают на твой талант.

Джон морщит нос.

– Мария, эти рисунки увидит королева. Говорят, она любит маленьких Божьих созданий.

Он раздраженно хмурится, но вскоре его лоб разглаживается, когда он снова с головой уходит в работу. Джон по очереди прищуривает и закрывает то один, то другой глаз, проверяя точность расстояний. Не отрывая пера, одним стремительным движением он проводит изогнутую линию, обозначающую край долины. Я взглядываю на настоящую долину и снова опускаю взгляд на рисунок.

– Что это?

– Что именно?

– Линия, которую ты только что прочертил.

Он рисует, не задумываясь, воспроизводя рельеф как точный инструмент, а не художник. Мы оба еще раз осматриваем землю перед нами. Ошибиться невозможно: тонкий столб дыма поднимается от деревьев у реки, уходящей вглубь от пролива.

– Дикари! – Джон так крепко сжимает уголь, что тот крошится на лист. Его крик оказывает мгновенное действие на окружающих матросов. Те немногие, кто находится на палубе, кричат в люки, чтобы разбудить спящих внизу. Сзывают вниз тех, кто сидит на реях. Забираются на марс, где Флад, который должен был первым заметить дым, уснул на дежурстве.

Диего приходит с подзорной трубой, которую так и не выпускал из рук.

– Останься! – весело бросает он мне. – Ты столько раз сталкивалась с испанскими пушками. Неужели забоишься кучки жалких негодяев, живущих в дикой глуши?

Отталкивая с дороги моряков, он пробирается к центру корабля, где стоим мы с Джоном, и смотрит в трубу.

– Что ты там видишь?

– Жилища. Построенные из бревен. Какой-то высокий столб: голый ствол дерева. – Он переводит трубу на опушку леса у широкой реки, впадающей в залив. – И лодки. Много лодок.

Он вдруг резко замирает, опускает подзорную трубу и рассматривает что-то невооруженным глазом, а затем, снова глянув в трубу, разворачивается и направляется в кают-компанию.

– Он что-то заметил, – говорит Джон. – Видела, как у него сверкнули глаза?

Мы таращим глаза на землю у реки, но с такого расстояния ничего не видно.

– Как ты думаешь, может, теперь мы повернем назад?

– Без шансов. – Джон дует на руки. – Мы еще не встречали язычников, способных оказать нам сопротивление. И генерал не свернет.

Джон прав. Генерал отдает приказ идти в устье реки, впадающей в пролив. Широкие, но неглубокие воды бурлят и вскипают, встречаясь с морем.

Когда мы подходим ближе, я вижу, что испугало Диего. Жилища – не просто хижины, как на побережье Новой Испании или Перу. Огромные дома – всего десять или пятнадцать – по тридцать-сорок футов в длину. Перед каждым стоит по высокому дереву, очищенному от ветвей и коры, с вырезанными на них лицами. Человек и птица, рыба и зверь, один над другим. Лица угрожающие, с оскаленными зубами или клювами, поднятыми руками или когтями. Раскрашенные яркими красками, которые словно кричат: «Убирайтесь!»

На реке качается флот из двадцати, возможно даже тридцати лодок. Широкие суда, способные вместить по шестьдесят человек. С парусами, веслами и выносными уключинами. Лодки выкрашены в красный, черный и желтый цвета в той же воинственной манере, что и лица на столбах. На берегу широкой реки мужчины перекликаются, указывая на нас. Они убегают под покров леса, в свои жилища, и возвращаются с оружием.

Все взгляды на корабле обращены на генерала. Он смотрит, прищурившись.

– Сохраняйте спокойствие. Разберите оружие. – Он кивает на ружья, мушкеты и пики, поднятые из арсенала и разложенные на палубе. – Никому не стрелять до моей команды.

– А если они проявят насилие? – Голос Коллинза дрожит.

– Испанцы здесь никогда не бывали, – говорит Диего. – Они не видели зла от христиан. У них нет причины таить на нас зло.

– А если они нападут первыми? – спрашивает Пайк.

– Тогда они познают мощь наших пушек, – тихо говорит генерал.

Мы ждем и наблюдаем.

Лодки отчаливают от берега и гребут к нам, выстроившись в линию. Прорываясь сквозь свист ветра и вопли чаек, до наших ушей доносится многоголосое пение. Воины в лодках поют, подстраиваясь в ритм плеску весел.

На плечах гребцов накидки, отороченные мехом, руки под ними обнажены. В первом каноэ вождь в более дорогих на вид мехах неподвижно держит что-то в вытянутой руке.

Все взгляды устремлены вперед, как будто воины не видят нашего корабля, а мы взираем на них с удивлением. Они гребут и поют, глядя вперед.

Когда они подплывают ближе, мы можем разглядеть их оружие. Луки и стрелы. Длинные копья. Кинжалы на бедрах. Лица и лбы у линии роста волос натерты ярко-красной краской. Их волосы белы.

– Смотрите! – говорит Томас. – Тут одни старики!

Но это неправда. Воины молоды и сильны. Волосы их белы от утиного пуха, приклеенного к скальпам.

Англичане в свою очередь выглядят вовсе не так самоуверенно и напыщенно, как в Уатулько. Они сжимают мушкеты побелевшими от напряжения пальцами. И чертыхаются себе под нос.

Когда лодки подплывают еще ближе, матросы задыхаются от ужаса. Ибо среди воинов каждый десятый имеет голову не человека, а животного. Грозные волки, птицы с кривыми клювами и хищники с острыми зубами смотрят на нас.

«Господи Иисусе и все святые, что за чертовщина?»

«Колдуны!»

«Волки!»

– Это маски, – говорит Диего.

«Волки! Вервольфы!»

– Просто маска волка. А там – медведя, а вон у того – гигантской птицы. Под ними скрываются обычные человеческие лица.

– Наверняка это оборотни! Запрыгнут на борт под видом людей и перегрызут нам глотки, как волки.

– Придержи язык, Коллинз! – рявкает генерал. – Человек создан всемогущим Богом по Его образу и подобию. Он не может обращаться в зверя. Это невозможно!

У многих воинов на теле старые шрамы от глубоких ран. У человека с протянутой рукой в первой лодке уродливый мягкий нарост на месте уха. Теперь они совсем близко, и можно разглядеть, что у него в руках. Мертвая птица. Он держит ее за ноги, головой вниз, мертвые крылья развернуты в воздухе.

Они так близко, что могли бы коснуться нашего борта одним из длинных весел. Вместо этого гребцы на первом каноэ резко поворачивают и направляются к носу корабля. Остальные следуют за ними.

Боннер забывается настолько, что произносит «Pater noster» на латыни, стоя в пяти шагах от генерала.

Флетчер, сбоку поглядывая на Боннера, громко, чтобы заглушить его голос, начинает нараспев читать молитву.

– Отче наш, сущий на небесах, да святится имя Твое.

Моряки подхватывают:

– Да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя.

И Боннер, осознав свою ошибку, продолжает по-английски:

– …и на земле, как на небе.

Кое-кто из матросов подходит к планширу, затем переходит на левый борт, чтобы проследить за лодками, которые продолжают двигаться вокруг корабля. Я тоже иду, разглядывая их лица. Может, это те же люди, которых я встретила в лесу? Я должна была рассказать о них генералу или Диего.

Но нет, это другой народ. Их одежда сделана из меха, а не из плетеного волоса. Головные уборы из перьев вместо конических шапок.

С середины корабля доносится низкий гул молитвы:

– Хлеб наш насущный дай нам на сей день и оставь нам долги наши, как и мы оставляем должникам нашим. И не введи нас в искушение, но избавь от лукавого.

Сейчас даже я повторяю слова молитвы вместе со всеми. Они отгоняют страх.

– Ибо Твое есть Царство, и сила, и слава во веки. Аминь.

Когда я возвращаюсь, Пайк стоит за плечом генерала и нашептывает ему на ухо:

– Вы же заметили, не правда ли?

– Заметил что? – хмурится генерал.

– Они плывут противосолонь.

– Что это значит? – спрашиваю я Диего.

– Против хода солнца по небосводу, – говорит он, не отрывая глаз от каноэ. – Англичане считают такое направление противоестественным. Нарушающим правильный порядок вещей.

– И что из этого? – Генерал сплевывает под ноги. – Какая разница, куда они плывут?

– А то вы не знаете. Идти против солнца означает призывать дьявола! Это колдуны.

– В Библии такого нет! – Генерал гневно смотрит на Пайка.

Индейцы выстраивают лодки в круг. Двадцать каноэ, от носа до кормы, полностью окружают корабль. Они продолжают петь, опуская весла в воду.

До этого я никогда не видела генерала встревоженным. Он моргает, как будто хочет, чтобы сцена перед ним просто исчезла, когда он в следующий раз откроет глаза. Испанцы, пушечная стрельба, даже лед – все это ему знакомо. Но вид индейцев, ясно и бесстрашно демонстрирующих свои намерения, лишает его мужества.

Индейцы перестают грести. Человек без уха возвышает голос, перекрикивая ветер. Его слова разносятся над водой длинными протяжными звуками.

Мы на корабле храним гробовое молчание. Он поднимает мертвую птицу выше и начинает выщипывать перья из ее тушки. Ветер подхватывает их и относит назад, они падают в каноэ позади него, люди не обращают внимания, позволяя им приземляться куда придется. Он поет, ощипывая птицу. Воины позади вторят ему.

– Вы не хуже меня знаете, – настаивает Пайк, повышая голос, – что петух – священная птица. Они у нас на глазах оскверняют Христа! Это колдовство, черная магия. Мы должны открыть по ним огонь.

«Колдовство», «дьявольщина». Между тем никто не понимает, о чем они поют! Англичане готовы обрушить всю мощь своего огнестрельного оружия на людей, которые им не обладают.

– Разуй глаза! – громко выкрикиваю я. – Это не петух, а водоплавающая птица. А когда вспомнишь причину, по которой мы должны напасть, взгляни повнимательнее на их лодки!

Мне приходит в голову, что я убеждаю не того человека. Повернувшись к генералу, я продолжаю:

– Посмотрите на них. Их лодки прочные и крепкие, они созданы для того, чтобы уходить далеко в море. Их оружие – гарпуны! Они охотятся на морских животных, может быть даже на китов.

– И что из этого следует?

– Если пролив действительно существует, этот народ о нем знает. Вам следует попросить их о помощи, а не угрожать насилием.

Генерал ничего не говорит, глядя словно сквозь меня.

Мой голос достигает слуха индейцев. Безухий вождь перестает ощипывать птицу. Он тоже смотрит на меня. Потом что-то говорит, и береговой ветер относит его слова к воинам позади него.

На главной палубе полная тишина. Только чайка орет в вышине.

Англичане рядом косятся на меня. То один, то другой бормочет, что я сама дикарка, ничем не лучше индейцев.

– Больше слушайте ведьму, – плюется Пайк. – Нужно бросить ее к ним, а потом открыть огонь по всем сразу.

Диего становится рядом, сжимая в руке кинжал.

Краем глаза мы замечаем движение в каноэ, поворачиваемся и видим, как высокая фигура встает в полный рост, держась за длинный шест. Одежда, привязанная к шесту, танцует на ветру. Раковины, нашитые на ткань, брякают под его порывами. Все это о чем-то говорит, и волнение пробегает по каноэ. Наглядное воплощение слов. Это похоже на волшебство – или священное таинство. Люди меняются на глазах. Их лица смягчаются. Они передают что-то один другому, хотя слов мы не слышим, и, подняв весла из воды, смотрят на меня.

Воздух наполняется гулом голосов. Каноэ покачиваются, когда люди в них встают на колени, чтобы лучше видеть. Они обращаются к тем, кто находится позади. Одно и то же слово облетает маленький флот. Строгий порядок и единство в их рядах превращаются в хаос. Англичане божатся и ругаются, прижимая мушкеты к бокам. Только генерал смотрит без страха и ярости. Его раздражение как рукой сняло. Он с трудом сдерживает улыбку. Протянув руку, он притягивает меня к себе.

– Мужайся, Мария, – шепчет он на ухо. – Они приняли тебя за языческую богиню, или не знаю, что уж там за вздор у них в головах. – И он наконец широко улыбается. – Будь со мной рядом. Я всегда знал, что ты – мой талисман.

Когда мы входим в залив, шлюпку швыряет боковая качка. Гребцы, напрягая все силы, стараются править прямо, борясь с волнами.

Впереди нас по бурным водам летят индейцы. Они уже достигли бухты и причаливают с разворотом, выгребая на середину реки, а затем скользя к берегу назад кормой. Выпрыгнув на сушу, они втягивают каноэ на каменистый берег у кромки воды.

В конце концов нам тоже удается преодолеть барьер, где встречаются воды реки и моря, и подойти к берегу, где нас уже ждут. Огромные деревья нависают над рекой по обоим берегам, так что небо будто смыкается над нами. Вход в устье реки сейчас не шире ногтя большого пальца, так далеко он находится.

Мы отправились небольшой партией: генерал, Диего, Джон, Кэри, Эйот, Флетчер, я и десять гребцов. Нас слишком мало, чтобы оказать сопротивление, если индейцы решат причинить нам вред, хотя по блеску аркебузы, спрятанной в лодке, я догадываюсь, что генерал принял меры предосторожности. По крайней мере, Пайк остался на корабле, и это истинное благо.

«Подойдите», – подает знак старуха с шестом.

Мы смотрим на генерала.

– Слишком поздно возвращаться, – говорит он и с улыбкой спрыгивает в воду.

Я бреду следом, задрав юбки, по пояс в ледяной воде. Холод такой резкий, что дух захватывает. Камни на дне реки шатаются и выскальзывают из-под ног. Я изо всех сил борюсь с течением, чтобы выйти на берег.

Вождь в богатых мехах ведет нас по тропе через луг в рощу благоуханных деревьев. Генерал идет, сцепив руки за спиной. Он резко дергает головой вверх и вниз, как птица, высматривающая мошек. Внезапно он наклоняется, чтобы подобрать с земли палку.

Когда мы выходим из-за деревьев на поляну, где расположена деревня, возле домов собирается целая толпа мужчин, женщин и детей. Десятки индейцев, одетых в меха и звериные шкуры, молча наблюдают за нами.

Вблизи дома́ выглядят еще фантастичнее, чем с корабля. Каждый размером с церковь, под слегка покатыми крышами, сбитый из квадратных в сечении брусьев, раскрашенных в яркие цвета.

Резные столбы, уходящие вершинами в небо, отмечают вход в каждый дом. Индейцы ведут нас к самому большому жилищу, вверх по ступеням, в полную темноту.

Мы будто сходим в глубины ада. Наполненный дымом воздух обдает жаром. Сначала я вижу только огонь, бушующий посреди комнаты. Когда глаза немного привыкают к темноте, замечаю углубление вокруг очага. Люди сидят на тростниковых циновках, вытягивая шеи, чтобы увидеть нас, когда мы входим. Корзины стоят вдоль стен, свисают с потолочных балок. Горшки, ложки и прочая кухонная утварь, костяная и деревянная, тоже подвешена к стропилам.

По стенам жилища расположены места для сна на приподнятых над полом лежанках. Женщины сидят там с младенцами на руках или качают ногами колыбельки. Дети играют с какими-то мелкими пушистыми животными и вырезанными из дерева игрушками.

Остальная часть жилища поделена дощатыми стенами на отдельные комнаты. Маленькие грязные пальчики на косяках явно принадлежат детишкам, которые выглядывают из дверей, стоит только отвести взгляд.

Дышать тяжело, воздух густо насыщен сладким ароматом древесного дыма и запахами рыбы, коптящейся над огнем.

Сердце выбивает барабанную дробь. Его стук отдается в ушах, перекрывая детский визг и смех, мяуканье кошек, треск и шипение огня.

Вождь показывает на циновки у очага, куда можно сесть. Со всех сторон ко мне тянутся руки, чтобы коснуться юбки или голых ног. Генерал грубо тянет меня, чтобы я села рядом. Диего, Флетчер и остальные рассаживаются с другой стороны.

Мы сидим на пятках, как дети. Я часто моргаю. Дым разъедает глаза. Сзади я все время чувствую чужие прикосновения, легкие, как крыло бабочки. Чьи-то руки задевают то локоть, то плечо, то волосы, будто случайно.

Я придвигаюсь ближе к огню, чтобы просушить юбки и согреть озябшие пальцы.

Убедившись, что мы устроились, вождь тоже садится на шкуру огромного медведя, выделанную целиком. Мертвая голова зверя скалит на нас зубы и блестит желтыми глазами.

Становится очень тихо. Душно невыносимо. Где-то сзади смеется ребенок. Дым щиплет глаза. И куда бы я ни повернулась, отовсюду на меня, не мигая, смотрят люди.

Слышатся легкие шаги, и с улицы входят еще люди. Две женщины вносят большую деревянную миску, украшенную резьбой, ставят ее на плоский камень у очага. Миска наполнена густой жидкостью, похожей на масло.

Следом подходят другие, с деревянными ложками и мисками поменьше, которые благоговейно несут на вытянутых руках.

Они разливают жирную жижу по мискам и одну ставят на пол передо мной. Еда пахнет тухлым рыбьим жиром. Меня мутит. Подходит женщина и, встав на колени, подает мне ложку, а потом так же, на коленях, отползает назад.

Ложка костяная, с длинной ручкой. На ней тщательно вырезаны миниатюрные копии тех же лиц и звериных морд, что на гигантских столбах у входа в жилища.

Индейцы приносят больше мисок и ложек, а потом на блюде розовую мякоть рыбы. Она пахнет землей и душистыми деревьями из рощи. Пот течет у меня за ушами и стекает на шею.

Женщина, которая принесла блюдо, показывает жестами, что рыбу нужно макать в масло. Вождь и несколько воинов, сидящих с ним, приступают к еде. Остальные стоят или сидят вокруг и молча смотрят.

– Ешь, – шипит генерал.

Масло издает отвратительный резкий запах. Все глаза устремлены на меня. Я макаю в миску кусок рыбы и стараюсь проглотить, не жуя. Рыба мягкая и разваливается в руке, как гниющая плоть.

Генерал поднаторел в искусстве притворства. Он делает вид, что ничего вкуснее в жизни не пробовал, и наши спутники следуют его примеру.

В открытый дверной проем льется свет и доносится шелест гигантских ветвей. Я хочу туда, на свежий воздух.

Вносят другие блюда – фрукты и ягоды, рыбу вперемешку с зеленью, морскую капусту и рыбью икру. По крайней мере, все это съедобно и не вызывает новой волны отвращения, и мы едим, а хозяева наблюдают за нами в мерцающем свете очага.

Все молчат. Медленно утекает время.

Покончив с угощением, вождь пристально смотрит на нас. Генерал острым взглядом оглядывает помещение, по-птичьи наклонив голову, и подает незаметный знак Джону.

С видимым облегчением Джон отставляет миску в сторону и роется в карманах камзола. Он достает скрученный в трубочку рисунок побережья, разворачивает и кладет на пол перед вождем, прижимая углы камешками, чтобы лист лежал ровно.

Вождь изумленно смотрит на Джона. Каменный столб нарисован так искусно, что не узнать его невозможно. Индеец наклоняется над рисунком и ведет пальцем от столба к мелким утесам, торчащим из моря у мыса перед деревней, а потом обводит холмы и ручьи, впадающие в широкое речное устье. Он поглаживает пальцем струйку дыма, поднимающуюся над деревней, в которой мы сейчас находимся.

– Йа! – говорит он.

Его воины встают на четвереньки, чтобы увидеть рисунок, и тоже задыхаются от удивления.

Вождь смотрит на Джона. Он касается его рук и быстро сжимает и разжимает кулаки. Джон кивает и оглядывается на генерала, чтобы убедиться, что сделал все правильно.

Генерал коротко кивает и тоже на коленях подползает по земляному полу ближе к вождю. Он показывает на пролив на карте Джона и откашливается. Потом показывает палку, которую подобрал на тропе, и тыкает ею в рисунок.

– Мы сможем пройти здесь?

Вождь смотрит на него пустым взглядом.

Генерал снова стучит по изображению пролива.

– Этот пролив ведет на север? Может ли наш корабль пройти этим путем?

Вождь оглядывается на своих людей, чтобы посмотреть, понимает ли кто-то, что хочет сказать чужеземец.

Давным-давно, в детстве, когда я была совсем мала, я умела жестами передать смысл собеседникам, которые не знали общего языка. Только в доме отца его жены говорили на семи разных языках, потому что все прибыли из разных мест, а были еще и рабы. Не проходило и месяца, чтобы к нам не приезжали торговцы из чужих земель.

Позже у меня появились более серьезные причины научиться объясняться с людьми из далеких стран. С португальцами, которые приезжали за нашими тканями. С англичанами, которые напали на нашу деревню и увезли нас за океан. С испанцами в Новом Свете, которые говорили на одном языке, а проповедовали на другом. С африканцами разных племен – лукуми, манде, волофами, – которые, шатаясь, сходили на берег с невольничьих кораблей в Веракрусе, и с ацтеками, которые привозили рыбу, кукурузу и фрукты на рынки Сьюдад-де-Мехико.

Общение с незнакомцами всегда больше чем слова. Для начала нужно понять, что между вами общего.

Я подхожу и забираю у генерала палку. На земляном полу я рисую корабль – грубый набросок, но по бушприту, мачтам и форме парусов всем понятно, что это не индейское каноэ.

Стукнув палкой по кораблю, я веду от него линию к проливу на рисунке. Постучав по проливу, я смотрю на вождя. Он что-то отвечает на своем языке, но вид у него все такой же озадаченный.

К северу от пролива, за краем листа, я рисую полярную звезду и еще шесть звезд, складывающихся в Малую Медведицу. И показываю пальцем на потолок, чтобы обозначить небо за ним.

Вождь внимательно вглядывается в форму созвездия и наконец понимает. Он машет рукой на север, который находится у него за спиной. Я киваю, снова стучу по кораблю и веду палку через пролив к Полярной звезде.

Он останавливает мою руку, наклоняется вперед, берет палку и проводит поперечную линию через пролив в верхней части карты Джона. Затем стирает нарисованный на земле корабль и скрещивает руки в запястьях.

– Что он говорит? – шипит генерал. – Что корабль не сможет пройти через пролив?

По-моему, это и дураку понятно. Я киваю, глядя на вождя.

– Спроси его, – настойчиво шепчет генерал, – сможем ли мы обогнуть побережье дальше к северу.

Я протягиваю руку за палкой, вежливо склонив голову, и вождь отдает ее обратно.

Продолжив рисунок за край листа, на котором Джон рисовал побережье, я стучу по полустертым следам корабля и провожу палкой вокруг новой береговой линии на севере, вопросительно взглянув на вождя.

Нахмурившись, он снова забирает палку, стирает нарисованный мной берег и рисует новый, уходящий далеко на запад.

Вдоль побережья, начиная от места, где мы находимся, над которым поднимается дым, вождь рисует несколько кругов. Постучав по первому, он прикладывает руки к груди, а потом обводит ими вокруг. Потом показывает на второй и сцепляет перед собой руки пальцами, согнув их крючком. А ткнув в третий, расположенный дальше к северо-западу, он поднимает руку и замахивается палкой, будто копьем.

– Побережье тянется не на север, а на запад, – перевожу я генералу. – Кругами он обозначил другие деревни. Там живут враги. Опасный народ.

Генерал меняется в лице. И даже будто делается меньше ростом.

Вождь, коротко кивнув, отдает мне палку и берет в руки карту Джона. И смотрит на него, спрашивая взглядом, можно ли ее оставить.

Джон переводит взгляд с меня на генерала, тот кивает, и вождь, бережно скрутив, передает свиток слуге. Потом произносит несколько слов и хлопает в ладоши. Появляются новые люди.

Они несут подарки. Тонко плетенные корзины, украшенные по краям жемчугом. Мешочки с ароматными травами, остро пахнущие лесом. Меховые накидки, шкурки зверей. И все эти дары кладут перед нами – точнее, к моим ногам.

Слуга, который забрал карту, возвращается с дощечкой, разрисованной яркими красками – красной, желтой и черной. Он кладет ее перед Джоном и пятится, не поворачиваясь спиной. На дощечке нарисована фантастическая птица с огромными когтями и воинственным глазом-бусиной.

Генерал тоже взял подарки и зовет Кэри, который приносит их в грубом мешке. Он достает кусок тонкого девонского сукна и разворачивает его перед вождем, предлагает оценить добротность ткани на ощупь, потерев между пальцами. Кроме ткани в мешке свистульки, стеклянные зеркальца, колокольчики и прочие безделушки, которые для англичан ничего не стоят, а вождя приводят в восторг.

Индейцы один за другим затягивают песню и начинают танцевать. Некоторые в масках, в которых мы их видели раньше. Мужчины вскрикивают хором в определенных местах, а женщины двигаются молча.

Танец невероятной красоты. Маски сделаны так искусно, что выглядят живыми: будто в комнате, затянутой дымом, под бой барабана – я и не заметила, когда он начал задавать ритм, – кружатся орлы и вороны, медведи и волки, вскрикивая высокими голосами.

Человек в маске птицы дергает за шнурок, и крылья распускаются у него за спиной. Я почти поверила, что он сейчас взлетит.

Ближе к стенам комнаты танцуют дети, подражая движениям взрослых. Ритм танца захватывает, увлекает меня за собой. Запахи дыма, рыбы и трав сливаются в один. Все движутся по отдельности, но как единое целое. Внезапно наваливается усталость, глаза слипаются. От жары и духоты клонит в сон. Все плывет перед глазами, такое знакомое и незнакомое одновременно.

Я только успеваю почувствовать, что падаю назад и проваливаюсь в темноту. И вот я снова плыву на корабле, обратно через Лиму, Акапулько, Манилу, Сьюдад-де-Мехико и Веракрус. На самом первом корабле, через Картахену, Рио-де-ла-Ача, мимо острова Маргарита к берегам Гвинеи, в бухту, где стоят на якорях английские корабли. Я снова оказываюсь на реке в лодке, на которой нас вывезли из деревни. Попадаю в те времена, когда мы так же танцевали и пели, а музыканты били в барабан из полого бревна, трубили в рог из слонового бивня, и никто не говорил нам, что это прогневает чьего-то бога. Я снова с мамой, ее ладонь лежит на моей голове, как благословение, и сестры сидят у моих ног. Наш милый малыш Фоде пинается толстыми ножками и сжимает в такт кулачки. Я растворяюсь в музыке.

Не знаю, сколько времени прошло, когда генерал привел меня в чувство. Он встает и кашляет, чтобы привлечь внимание, и показывает, что мы должны уйти.

Солнечный день снаружи потрясает до глубины души. Мне казалось, за пределами хижины глубокая ночь. Начинается дождь, после жаркого помещения приятно чувствовать мелкие капли на лице.

Пока я стою и моргаю, вдыхая чистый лесной воздух, женщина с шестом, увешанным ракушками, подходит ко мне, склонив голову.

Она говорит со мной, и звуки ее языка не похожи ни на какой другой. Я не понимаю, что она говорит, но она не останавливается. Я не понимаю, как она может так долго говорить, не переводя дыхания. Она касается моих рук. Кладет руки мне на бока, на голову и что-то вкладывает мне в руку. Ложку, которой я ела.

Я улыбаюсь, чтобы показать свою благодарность.

Она поднимает мою руку с ложкой и показывает, что на ней вырезано. На рукоятке, под оленем, лицо женщины с длинными распущенными волосами.

Она показывает на меня, на фигурку на ложке и произносит слово, которое я даже не могу разложить на отдельные звуки, настолько чуждо оно звучит.

Потом показывает на реку, которая едва виднеется, сверкая за густо растущими деревьями. На серебристую рыбу, которая вялится на веревках, растянутых между шестами по всей деревне. Сотни шестов – странно, что я не заметила их, когда мы пришли. Широко распахнув руки, она запрокидывает лицо к кронам деревьев и затянутому облаками небу. Потом кладет руки мне на плечи и опять говорит, говорит, испуганно глядя мне в глаза.

Возможно, генерал был прав: они принимают меня за духа или некое божество. Я не знаю, что и думать. Англичане собираются, чтобы вернуться на корабль, и не обращают на нас внимания. Только Диего смотрит.

Но кем бы она ни считала меня, эта старуха, это явно кто-то сильный и могущественный, как для нее, так и для других индейцев. Больше всего в толпе я вижу женщин. Они стоят впереди, некоторые на коленях, не замечая, что тихий поначалу дождь припустил не на шутку и льет на головные уборы из перьев и непокрытые волосы, собираясь на земле в мелкие лужи.

В шлюпке генерал молчит. Он смотрит на север, где высоко в небе восходит Полярная звезда. Он не замечает и не отгоняет мальчишек, которые увязались за нами на каноэ, провожая обратно к кораблю. Некоторые на вид не старше пяти лет, но так умело управляются с веслами, что даже бурные волны им не помеха.

Вернувшись на борт, он меряет палубу шагами. Перепоручив Флетчеру проведение вечерней молитвы – впервые после наказания Томаса одному и без присмотра, – он спускается на нижнюю палубу.

На лестнице Джон спрашивает, куда лучше поставить дощечку с изображением большой птицы.

– Да хоть брось за борт, мне все равно, – плюется он. – Это их языческий божок, ложный идол.

Флетчер вне себя от радости, что снова проводит общую молитву.

Он благодарит Бога за мирное общение с язычниками. Говорит, что со временем они узнают живого истинного Бога, Господа нашего Иисуса Христа, посланного для спасения всех людей.

Я стою, прислонившись к грот-мачте, и даже с закрытыми глазами могу сказать, как сильно он рад тому, что сумел найти в Писании подходящий к случаю отрывок.

«Сколько, например, различных слов в мире, и ни одного из них нет без значения. Но если я не разумею значения слов, то я для говорящего чужестранец и говорящий для меня чужестранец».

Я открываю один глаз, услышав шарканье ног по палубе. Матросы расходятся, хотя Флетчер еще не окончил проповедь.

«Стану молиться духом, стану молиться и умом; буду петь духом, буду петь и умом».

Бедняга Флетчер. Они не осмелились бы уйти, если бы генерал был здесь.

И все же я ужасно голодна. Диего ловит мой взгляд и кивает на лестницу. Там уже исчезает шапка Джона, а Кэри и Эйот наступают ему на пятки.

Я бегу за ними в кладовку, чтобы взять остатки дневного пайка сухарей и вяленой свинины.

Мы жадно заглатываем добычу прямо в арсенале под дверью кают-компании.

– Клянусь, еще никогда в жизни еда не казалась мне такой вкусной, – говорит Эйот, держа в руке твердую как камень галету, будто это свежайшая белая булка.

Сквозь щель приоткрытой двери я вижу, как генерал, подперев голову рукой, водит пальцем по карте, разложенной на столе.

Я грызу замерзший эль, чтобы отбить вкус рыбьего жира, который так и стоит во рту. Перекатывая лед на языке, я вздрагиваю, когда открывается дверь.

Генерал кажется другим человеком. Плечи сгорблены, подбородок опущен. Кашлянув, он обращается к Диего, положив руку тому на плечо:

– «Много замыслов в сердце человека, но состоится только определенное Господом». Мы можем лишь покориться божественному Провидению. Отдай приказ, Диего.

Диего кивает, и генерал уходит обратно в кают-компанию, закрывая за собой дверь.

– Христос Всемогущий, – давится Эйот. – Это он сейчас что имел в виду?

– Он имел в виду, – говорит Диего, оборачиваясь, – что вы, мастер Кэри, своего добились. – И хлопает Кэри по спине, которая деревенеет мгновенно, как мерзлые куски эля, которые мы держим через ткань натянутых на пальцы рукавов.

– Он признал, что северного прохода не существует, – говорит Диего. – Мы поворачиваем на юг!

Сегодня утром я впервые почувствовала шевеление в животе, легкое, как взмах крылышек бабочек-подёнок, танцующих в луче света. Трепетание. Она здесь: душа моего ребенка.

Это больше не кусок неодушевленной плоти, а настоящий крошечный человечек.

Я должна подумать. Что мне теперь делать? Мы не достигнем Англии в срок.

Пока мы идем через Южный океан, Ост-Индию, Китай и огибаем Африку, пройдут все девять месяцев. У меня их нет. Ребенок родится через пять. Где я буду его рожать? Кто мне поможет? У меня нет ни акушерки, способной направить, ни нужных лекарственных трав. Нет даже доброжелательно настроенного человека, который просто подержал бы меня за руку.

И мы плывем назад, к испанцам и дону Франсиско, который все еще может претендовать на меня. Я мечусь от волнения, но ничего не могу поделать.

Пока я впадаю в отчаяние, команда воспаряет духом. Моряки снова веселы. Они перестают жаловаться на холод и невзгоды, все разговоры теперь только о родных краях. О женах, которые ждут дома, о детях, выросших за три года их отсутствия, о матерях и отцах, у кого они живы. Я невольно устремляюсь мыслями к своей семье, и передо мной возникают образы матери, сестер и Фоде, какими они должны быть сейчас: белые скелеты без клочка плоти, утопающие в грязи.

Мы возвращаемся тем же путем, что пришли. Через пролив, мимо каменного столба, гор, лесов и множества рек. Айсберги остались позади. Снег теперь можно увидеть только на далеких вершинах гор на востоке. Туманов иногда нет по нескольку дней.

По мере того как воздух теплеет, побережье становится богаче растительностью. Теперь, когда видимость улучшилась, мы видим и другие деревни. Дома в них подобны тому, в котором мы побывали – длинные, бревенчатые, ярко раскрашенные, с такими же резными столбами у входов. У берегов на воде покачиваются каноэ.

Вместе с теплым климатом возвращается и доверие моряков к генералу. Путешествие, которое придется совершить теперь, когда не удалось пройти в северных широтах над Америкой, их не страшит.

Они говорят о нем так легко, будто нам предстоит переплыть реку. Но бояться стоит. Тихий океан вдвое больше Атлантики по размеру и славится яростными бурями. Mare Pacificum, так его называют. Я скорее назвала бы его Mare Furiosum[24].

На всем корабле я единственная его пересекала. Но пусть кто-то другой расскажет им, сколько испанских галеонов сгинуло между Акапулько и Манилой. Я не стану описывать изматывающую скуку долгого путешествия. Не упомяну, что, сбившись с курса, можно заплыть в зону мертвого безветрия и бессильно наблюдать, как день за днем тают вода и провизия, пока не остается ничего, кроме ремней из сыромятной кожи и горькой морской воды, чтобы выжить.

Я не стану вселять в них беспокойство, потому что другого пути в Англию нет: южные проливы стережет военный флот испанцев, северные прочно скованы льдами.

– Томас, чем ты займешься, когда вернешься домой? – спрашиваю я дерзкого дьяволенка, когда мы драим палубу однажды утром.

Он отвечает, не задумываясь:

– Для начала буду держаться подальше от постоялых дворов на берегу. Никто и никогда больше не заставит меня выйти в море. Я возьму все, что заработаю, и двинусь в самую глубь Англии. Желательно в горы, если они там есть. И наймусь в подмастерья как можно дальше от побережья.

– На какую работу?

– Обмолотчиком риса, – говорит он с ухмылкой.

Дневная работа окончена, виола внизу играет быструю и радостную мелодию, когда я слышу крик с палубы. Приоткрыв дверь, я выглядываю в щелку. В кои-то веки стоит ясная ночь, какой мы не видели с тех пор, как покинули Новую Испанию и взяли курс на север.

Ярко-желтый диск почти полной луны окружен бледным мерцающим ореолом. Ночной воздух прохладен. Я кутаюсь в мантилью.

– Смотри! – кричит Коллинз. – Видишь?

– Что? – корабельный кок Легг, запрокинув голову, смотрит в ночное небо.

Коллинз показывает на яркую звезду.

– Комету!

– Это не комета! – успокаивает Легг. – Это Венера. Просто в туманной дымке, но это точно она.

– Нет, комета, – угрюмо настаивает Коллинз. – Это знак Божий, что мы идем правильным путем.

Крякнув с досады, Легг идет в трюм, навстречу ему поднимается Диего.

– Почему ты так уверен, Коллинз? Может, наоборот, Всевышний подает знак, что мы идем неверным путем? – Диего нравится дразнить Коллинза.

– Эй, муньекита! – улыбается он, замечая меня в дверях. – Я поражен, что тебе приходится открывать дверь, чтобы выглянуть наружу, как простой смертной.

Я отхожу в сторону, впуская его в каюту.

Меня обдает холодным воздухом, когда он проходит мимо. От него пахнет землей и лесом. И терпким дымом сигар.

– В этих краях тебя считают кем-то вроде богини, да?

Я сажусь на кровать, где и сидела до того, как Коллинз отвлек меня своими воплями о комете, и разглядывала изображение бога-птицы, которое индейцы подарили Джону. Я не позволила генералу выбросить картину в море, но достаю ее, только когда его нет поблизости.

Диего наливает воду из кувшина в таз на столе и смывает жир и смолу с рук.

– Может, это правда? – спрашивает он через плечо. – Если подумать, когда я впервые увидел тебя, ты показалась мне фантастическим существом из другого мира. Прекрасной джиннией среди драгоценностей и сокровищ, разбросанных у твоих ног.

Картина поражает красотой и мощью. Существо, похожее на птицу, нарисовано жирными черными линиями, раскрашено в красный и желтый цвета, ему словно тесно в пределах доски, оно расправляет крылья, чтобы взлететь. В когтях оно что-то сжимает. Наверное, рыбу. Бдительные глаза смотрят прямо на меня.

– Как ты думаешь, кто это? – спрашиваю я Диего. – Тоже бог?

Он подходит к кровати, вытирая ладони о штаны.

Лично я не думаю, что это бог. Мне кажется, индейцы видят Всевышнего во всем, что их окружает. Как мы, до того, как испанцы объяснили нам, что это великий грех. Я не знаю, что они думают обо мне. Но когда женщина с ракушками посмотрела на меня, она увидела мое сердце. Я как будто зачарована, мне опять повезло. Я – избранная. Избранная змеей.

Мы вдвоем разглядываем невероятную птицу в свете единственной мерцающей свечи. Изображение трепещет, как живое, пульсирует дыханием огня.

– Что-то она мне напоминает, – говорит Диего, склонив голову набок.

Он идет к полке у двери, находит среди книг, бумаг и инструментов медный глобус генерала и переворачивает его. На обратной стороне подставки вырезан герб королевы Англии. Диего тыкает в фигуру дракона справа. Он прав. Дракон до жути похож на индейскую птицу.

– Что здесь написано? – он указывает на надпись внизу. – Ты понимаешь по-латыни.

Я беру глобус у него из рук:

– Semper eadem, что означает: «Всегда одно и то же».

Диего стоит очень близко, нависая надо мной. Его запах окутывает облаком. От него все так же пахнет животным жиром веревочной смазки и высохшим потом. Много ли намоешься холодной морской водой? Тем не менее не могу сказать, что запах неприятный.

– Думаешь, это о нас, людях? – спрашиваю я. – Как бы мы ни отличались друг от друга. В каких бы отдаленных уголках земли ни жили. Мы всегда одни и те же?

Он смотрит на меня долгим взглядом. Потом забирает глобус и кладет на полку.

– Ты во всем пытаешься отыскать скрытый смысл.

– А что в этом плохого?

Он садится слишком близко. Я отодвигаюсь. Он опять придвигается.

– Да ничего. Просто запомни – иногда его не нужно искать.

Он наваливается на меня, прижимая к матрасу, и я не отталкиваю его, потому что он теплый, а в каюте холодно.

– И в чем тогда смысл? – очень тихо спрашиваю я, потому что нас не разделяет расстояние.

– В реальности. В настоящем, – говорит он, обжигая щеку горячим дыханием, – в том, что можно увидеть своими глазами, потрогать своими руками.

Он обводит большим пальцем выступающую тазовую косточку через ткань юбки и прижимается так тесно, что запах пота и корабельных снастей накрывает меня с головой.

– Это – настоящее. – Его борода царапает нежную кожу на шее за ухом. – Важнее всего того, что мы никогда не узнаем и не поймем.

Я льну к нему всем телом. Вдыхаю его запах, которым пропиталась вся каюта. Как я могла не замечать до сих пор, что он стал мне просто необходим? Что я ищу его одного среди работающих на палубе и вантах матросов. Что именно он делает мое пребывание на корабле сносным – и если честно, в целом мире нет другого места, где я хотела бы сейчас находиться.

Он притягивает меня, как магнит – железо. И конечно, сейчас я вижу и ощущаю его. Он действительно настоящий. Он реален.

Меня влечет к нему. Господь на небесах, как же велико притяжение этого мужчины!

Однажды утром мы обходим мыс, и нашим глазам предстает редкое зрелище. Моряки, побросав работу, застывают там, где оно их застало. Они свистят и криками приветствуют огромные белые скалы, простирающиеся на юг.

– Привет берегам Альбиона! – смеются они. – Вот мы и дома!

Даже генерал воспрял духом. Он приказывает выдать в дополнение к пайку канарского вина, а не эля, чтобы люди могли поднять чарку навстречу скалам, которые напомнили им о доме.

После полудня мы огибаем последнюю скалу и находим широкую песчаную бухту, защищенную от северного ветра. Холмы за бухтой, покрытые густым лесом, разрезает ущелье, в котором должна быть пресная вода. На востоке над деревьями курится дымок. Воздух благоухает пахучими деревьями, характерными для этих мест, и луговыми цветами.

– Мы остановимся здесь ненадолго, – решает генерал. – Законопатить корабль и подготовиться к сухопутному путешествию!

Матросы, получив приказ, бросаются врассыпную – к снастям убирать паруса, на гальюнную палубу мерить глубину, к люкам, чтобы подготовить их к разгрузке. Генерал следит за всеми сразу, расхаживая по кораблю, присматривая за порядком, повернувшись спиной к ленточкам дыма над лесом, которые растворяются среди облаков, как капли воды в море.

В Госпитале дель Маркес в Мехико есть картина, на которой конкистадор Кортес смотрит свысока на коренных жителей земли, которую завоевал. Ему поклоняются, словно Богу или царю. Но мне почему-то кажется, у ацтеков другие воспоминания об этом событии.

Сравнение приходит мне на ум, потому что Кэри удивительно похож на Кортеса, когда мы гребем к берегу. Он сидит с прямой спиной, скрестив руки на груди, положив одну ногу на скамью перед собой, и осматривает новые земли. Плоеный воротник придает ему вид напыщенного белого павлина.

Позади него сидит Даути-младший. Я упросила – умолила генерала, – чтобы на этот раз он сошел на берег. Ибо «когда сильный с оружием охраняет свой дом, тогда в безопасности его имение». Он улыбнулся, увидев, как усердно я изучаю Писание. Да и куда ему идти в этой глуши? Генерал согласился, но, сидя в носу шлюпки, не сводит с Даути ястребиного взгляда.

Волна высокая, идти тяжело. Матросы изо всех сил налегают на весла.

– Конечно, – говорит Кэри, как будто в продолжение разговора, хотя все молчат, – хроники повествуют, что Старый Альбион был основан тридцатью тремя принцессами, которых изгнали с родины и пустили по течению в лодке без руля.

Кэри делает паузу, словно ожидая ответа, но матросы продолжают грести. Он возвышает голос над плеском весел:

– И вот мы, восемьдесят мужчин, – и одна женщина, добавляю я в уме, – плывем, чтобы завладеть этой девственной землей – Новым Альбионом.

Эйот вскидывается:

– Похоже, не такая она и девственная, место уже занято, мастер Кэри. – Он показывает веслом в сторону дыма в гуще леса на востоке.

– Почему их изгнали? – спрашивает Томас.

– Кого? – Взгляд Кэри устремлен на далекие горы его новой земли.

– Принцесс.

– Ох, парень, – снова поворачивается к нему Кэри. – Обыкновенная история женского вероломства. Они замышляли убить своих мужей-королей.

– Наверное, у них была серьезная причина? – спрашиваю я.

Мне кажется, Кэри никогда в жизни не шутил. Он смотрит на меня с ужасом и, кажется, собирается прочитать целую проповедь, но Томас продолжает свои расспросы.

– А как появились люди Старого Альбиона, – хочет он знать, – если были одни принцессы и не было принцев?

Кэри хмурится, пытаясь вспомнить. Он бормочет:

– Вспомнил! – наконец говорит он. – Хроники рассказывают, что принцессы спаривались с духами земли, чтобы произвести на свет потомство. Так появились первые бритты.

Я громко смеюсь. От Кэри, ученого, презирающего невежество, я не ожидала такой глупости. Духи не могут спариваться, потому что у них нет тел.

Он бросает на меня яростные взгляды, но все же краснеет, когда осознает, как глупо его история звучит для чужеземки. Шлюпка останавливается, и мы высаживаемся в воду у берега. Вода доходит до середины бедер.

Даути, который больше года не ступал на сушу, падает на четвереньки. Он зарывается руками и ногами в песок, словно собирается посадить себя в него, как дерево, утыкается лбом в землю и тихонько плачет.

Мы своими руками строим на берегу если не совсем крепость, то все же укрепленный форт.

Мужчины нарубили в лесу огромных деревьев – стволы у них такие толстые, что их невозможно обхватить вдесятером – и сложили бревна друг на друга, чтобы получилась ограда, защищающая нас с трех сторон. Четвертая сторона открыта к морю, где у причального столба привязана шлюпка.

Корабль поставили на якорь вблизи берега – после того, как вытащили на берег и очистили днище от ракушек и водорослей, переворачивая его на один, а затем на другой бок. Всю обшивку отремонтировали, законопатили и смазали.

По периметру ограждения для защиты от дикарей расставлены пушки – все восемнадцать, которые матросы приволокли на берег с немалым трудом и грязной руганью.

Половину внутреннего пространства форта занимает навес, сооруженный из парусов, под которым мы спим и едим и где сложены сокровища, извлеченные из трюма корабля, хотя вокруг на тысячу лиг нет никого, кто мог бы их украсть.

Это нужно видеть: высоченная гора сундуков с серебряными монетами и слитками, тонким фарфором и драгоценными каменьями. Где-то в недрах этой кучи находится «Слава Кортеса». Наверное, во всей Новой Испании не найти такой вызывающей зависть сокровищницы. Она привлекает жадные взгляды каждого матроса, но все товары учтены и записаны. Большая часть будет вручена королеве или возвращена с процентами вкладчикам, снарядившим экспедицию. Остальное достанется генералу, и он выделит каждому, кто вернется с ним в Англию, долю богатства в соответствии с рангом и должностью.

Каждый день заполнен делами. Плотники на берегу пилят на доски гигантское дерево, чтобы починить борта, пострадавшие от ударов ледяных гор на севере. Кузнец оборудовал кузницу и вместе с подмастерьем кипятит в чане вар, чтобы засмолить протекающие бочки и свежие заплаты из сырых досок.

Стоя в море, матросы отстирывают грязь и смолу с зимней одежды, хотя убирать ее рано: стоит солнцу зайти за горизонт, мороз щиплет голую кожу и пробирает до костей.

Я сижу неподалеку на песке, из которого, как пучки волос, пробивается трава, зашивая и латая паруса, изорванные в ледяных просторах. Работа тяжелая, иглы длинные, как ножи, чтобы проткнуть холст. Руки устают и болят.

Мало-помалу из лесу возвращаются охотники с добычей: зайцами, кроликами и маленьким толстым оленем, сквозь связанные ноги которого продернут шест. Его запрокинутая голова болтается внизу. Повсюду на веревках между воткнутыми в землю палками сушится белье, взлетая на ветру. Расправленные циновки для сна лежат на солнце, чтобы под его горячими лучами сбежали клопы и блохи.

По правде говоря, эта земля прекрасна. Все тревоги оставили меня, потому что Новая Испания далеко отсюда. На солнце, когда оно разгоняет туман, тепло. В лесах полно дичи, а в реках – серебристой рыбы, изумительной на вкус, если зажарить ее на костре и заправить водорослями с уксусом.

Фрукты и зелень здесь в изобилии. Даже пираты смягчаются. Они выглядят здоровее и чище, досыта едят, регулярно купаются в море. Становятся добрее.

Генерал ведет себя скромно и веселится вместе со своими людьми. Он часто расспрашивает меня о том, что я прочитала в Евангелиях, как продвигается обучение. Проверяет, как я выучила молитвы, которые должна буду произнести в церкви, когда мы доберемся до Англии, чтобы принять лютеранскую веру. Он очень доволен моими успехами.

Наш форт открыт всем ветрам, в нем нет темных углов и подвалов, негде спрятаться или затаиться в засаде, чтобы застать человека врасплох. Пайк может пялиться на меня сколько угодно, но не может тронуть и пальцем.

Чтобы утолить желание и побыть наедине, мы с Диего тайком прокрадываемся в лес: сначала уходит кто-то один, оглядываясь, чтобы убедиться, что за ним не следят, затем другой. Мы не разговариваем, пока не окажемся далеко от форта, где-нибудь в сырой замшелой лощине или под нависающей скалой. На самом деле, мы почти не разговариваем, пока не закончим, а потом лежим на спине, переводя дыхание, я пристраиваю голову ему под мышку, и мы переплетаем пальцы.

Ребенок в животе растет. Я чувствую себя сильной и живой. Если бы еще отогнать мысль о приближающихся родах – хотя в большинство дней мне это удается, потому что отсрочить роды все равно нельзя, – я была бы полностью довольна.

Только одно нас смущает.

Возможно, это неважно. Но мы пока не знаем.

В этих краях мы не одни.

Местные жители засели на холме, возвышающемся над фортом. Они пришли в тот же день, когда мы сошли на берег, и с тех пор их становится все больше и больше. Теперь целая армия наблюдает и ждет на склоне холма. Они не проявляют страха или осторожности, что меня утешает. Это означает, что испанцы сюда не добрались. Они не боятся пушек, потому что не понимают, для чего они нужны, и надеюсь, генералу не придется их просвещать.

Тела их едва прикрыты: мужчины носят на бедрах меховые или кожаные повязки, женщины – конопляные покрывала. Ходят босиком. Из оружия только луки со стрелами и ножи. Незачем палить из английских пушек.

Днем индейцы сидят на холме, а на ночь возвращаются в свою деревню за холмами на востоке, откуда – иногда всю ночь напролет – доносится пение. Они поют до первого утреннего света, который появляется задолго до того, как над серыми горами за лесом восходит солнце.

Со временем они подбираются ближе. Сначала появляется один мужчина, он, не переставая, что-то говорит по мере продвижения к форту. Генерал советует нам не ослаблять бдительности. Он расставляет пушкарей возле орудий, а остальным предлагает вооружиться мушкетами и спрятаться.

Я вместе с мужчинами забираюсь на бревна ограждения, чтобы посмотреть на индейца.

Подойдя на довольно близкое расстояние, он что-то вынимает из мешочка на поясе, привязывает к длинной палке, которую достает из-за спины, и протягивает над баррикадой.

Генерал смотрит с опаской, как на бомбу, но это всего лишь пучок перьев – вороны или черного дрозда. Они связаны веревкой и обрезаны до одинаковой длины, так что получился ровный черный шар.

– Возьми! – приказывает генерал, и Диего тянется за связкой перьев.

Вскоре на палке появляется еще одно подношение: корзина, наполненная сушеной коричневой травой, ароматной, как табачные листья. Пахнет лесом и полем, согретым солнцем. Этот запах снится ночами тому, кто много недель находится в море, но, проснувшись, он не может его вспомнить.

– Мы должны показать им, что мы друзья. – Взгляд генерала скользит по форту, замечая груду сокровищ, дичь и рыбу, и останавливается на сохнущем на ветру белье.

– Возьмите льняные рубахи, давайте покажем им, как должны одеваться добрые христиане.

Моряки ропщут:

– Но они нам самим нужны!

Генерал останавливает их суровым взглядом:

– «Я был наг, и вы одели Меня. Истинно говорю вам: так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне».

Когда он обращается к Писанию, возразить нам нечего. Поэтому мы собираем с веревок рубахи и робы и один за другим покидаем форт, держа одежду высоко над головами, чтобы не замочить, когда переходим полосу прибоя.

У подножия холма, рядом с колючими кустами с красными ягодами, мы раскладываем одежду на земле. Человек, который принес нам перья, идет первым: медленно, ни на миг не спуская с нас глаз. Он берет одежду, ощупывает и нюхает. Несмотря на стирку, белье по-прежнему пахнет не очень. Все еще глядя на нас, он подает знак своим спутникам. Индейцы кладут на землю луки и стрелы и спускаются с холма.

Генерал делает шаг вперед и дотрагивается до плеча индейца, принесшего перья. Он снимает верхнюю рубашку, оставшись в нательном белье, а потом снова надевает, медленно показывая каждое движение. Он отдает рубашку индейцу и помогает ему сделать то же самое. Среди индейцев начинается оживление, они говорят все разом, и другие англичане помогают им одеться.

Женщины с детьми задержались внизу холма, и я направляюсь к ним. Когда я приближаюсь, молодая женщина встает и протягивает мне руки. У нее прекрасная гладкая кожа, черные волосы, собранные на затылке в пучки, украшенные бисером и перьями, и темные улыбчивые глаза.

Я даю ей длинную, до колен, рубашку, и другие женщины, осмелев, тоже подходят, окружают меня, смеются, маленькие дети тянут меня за юбку.

Первая женщина, самая смелая, тоже кивает на мою юбку и тянет за нее. У нас хватает тканей, я могу сшить себе новую, и в любом случае мне уже несколько раз пришлось расставлять ее в талии. Поэтому я снимаю юбку, надеваю ей через голову и заправляю рубашку под пояс. Она захватывает ткань в горсть с обеих сторон и кружится, чтобы посмотреть, как вместе с ней кружится юбка.

Сейчас не холодно, утреннее солнце уже высоко в небе, но я дрожу в тонкой нижней сорочке. Женщина вдруг смотрит на меня, будто впервые видит. И что-то говорит на своем языке. Остальные смотрят сверху вниз на мой живот, который, как я сама теперь вижу, уже заметно округлился.

У подножия холма англичане затягивают гимн. Они часто поют его на вечерней молитве на два голоса, одни выводят мелодию басом, а другие высокими, будто женскими голосами.

Дерзкая молодая женщина берет меня за руку и усаживает на мягкую упругую травку пригорка. Фиолетовые цветочки щекочут босые ноги. Женщины собираются в кружок, заслоняя свет и загораживая меня от мужчин у подножия холма. Но я все еще слышу их голоса:

Женщины болтают между собой. Я ничего не понимаю, но страха не испытываю. Их речь мягка, они говорят вполголоса. Звук незнакомого языка убаюкивает, как колыбельная.

Старуха с посеребренными временем волосами укладывает меня головой к себе на колени. Она приглаживает волосы, убирая их от лица, ведет пальцами ото лба к вискам, очерчивает скулы.

Я так давно не чувствовала ласковой женской заботы. Раньше я была окружена ею со всех сторон: мама, сестры, старшие женщины, которые руководили молодыми и воспитывали девочек, – все они ухаживали за мной. Я так долго живу среди мужчин, что успела об этом позабыть.

Остальные женщины становятся вокруг нас на колени. Все, что я вижу, – только небо и их склоненные надо мной лица. Они укладывают мои руки и ноги на мягкую траву луга, хором повторяя напевные слова.

Смелая молодая женщина что-то говорит и улыбается. В ее голосе нет ни злости, ни печали. Она залезает рукой под свою – точнее, бывшую мою – юбку, вынимает кожаный мешочек и что-то достает из него.

Шнур. Длинный и тонкий, сделанный из гибкой лозы.

Впервые за все время сердце подпрыгивает от страха. Я пытаюсь встать, но женщины прижимают мои руки и ноги к земле. Мне не вырваться.

Она берет шнур и наматывает на костяшки пальцев. Это гаррота? Я видела, как с ее помощью казнили человека однажды в Мехико. Мне сказали, что этим ему оказали милость и только из уважения к его высокому положению не сожгли на костре. Неужели меня задушат прямо здесь, в траве и цветах? В жалких пятидесяти шагах от мужчин? Может, они тоже считают, что оказывают мне милость?

Я зову Диего, но старуха накрывает мне рот ладонью.

Женщины прижимают мои дрожащие руки и ноги, чтобы я не дергалась. Смелая молодая женщина наклоняется вперед. Я чувствую на лице ее дыхание. Она водит завязанной узлом на пальцах веревкой над моим животом.

Надев веревку на пальцы обеих рук, она растягивает ее, перекидывая петли. Руки порхают надо мной. Когда ей не хватает пальцев, она вытягивает петли зубами. С каждым новым движением узор натянутых струн меняется.

Это похоже на игру, в которую мальчишки играют на корабле, выплетая фигуры из веревки: колыбель для кошки. Но, видимо, в ее действиях есть смысл, ведь женщины толкаются и тянут шеи, чтобы увидеть, что происходит. Смелая женщина поет и с каждым новым движением делает паузу, чтобы все могли увидеть, какой рисунок выпал на этот раз. Она повторяет это в четвертый, и в пятый, и в шестой раз. Что она делает – рассказывает историю, читает молитву или заклинание?

Женщина в последний раз растягивает веревку и произносит последнее слово.

Она смотрит на меня, и ее лицо расплывается в широкой улыбке. Женщины кричат и аплодируют. Они поднимают руки и поют.

– Хар дау э чук, – объявляет смелая женщина.

Я приподнимаюсь на локтях. Я не понимаю. Она тянет к себе ребенка – маленького мальчика лет четырех.

– Вик вэ ак, – говорит она, положив руку ему на голову. Затем кого-то зовет.

Между женщинами протискивается пухлая ручка с ямочками, а за ней показывается круглое личико двухгодовалой девочки. Женщина усаживает ее к себе на колени и крепко притискивает к груди одной рукой, словно хочет вжать в свое тело. Малышка извивается и хохочет.

– Хар дау э чук, – говорит женщина, кладя руки на плечи девочке.

– Вик вэ ак, – повторяет она, показывая на мальчика. – Хар дау э чук, – переводит руку на девочку.

Значит, это было предсказание – не рассказ, не молитва, не заклинание или колдовство.

Просто способ определить, что ребенок, которого я ношу, – девочка.

Снизу ветер доносит заключительный куплет гимна:

Так вот почему она позвала меня, Мансарико, моя прародительница. А я уверена, что это она позвала меня через камень. Женское наследие передается по женской линии. Она спасла меня! Эта девочка, в чьих жилах течет ее и моя кровь, теперь не родится рабыней.

Человек, который принес шар из перьев, не вождь. Он посланец. Это мы узнаем на следующий день, когда с большой помпой прибывает настоящий вождь. Посланец возглавляет процессию из сотен мужчин и женщин, все танцуют и поют. Вождь идет следом в окружении стражи из самых высоких и сильных мужчин. На нем высокая корона из орлиных перьев, накидка из белоснежного меха, а на шее в два ряда длинные цепи с крупными звеньями, сделанные из костей животных. В руке он держит скипетр из черного дерева не меньше ярда длиной.

У простого народа перья воткнуты в прически, а лица раскрашены в разные цвета: белый, черный, изредка в красный. Каждый что-то несет: мешок с травами и кореньями, звериную шкуру или тканое одеяло.

Англичане внутри форта бдительно наблюдают. Генерал приказывает им разыграть воинственный спектакль, выстроившись с ружьями и шпагами наготове. Он выходит с охраной из четырех человек, остальные остаются на баррикадах с заряженными и наведенными мушкетами. Но пушки не требуются. Наш друг посланец говорит речь, слова которой передает ему другой человек, которому их сообщает вождь. Эта передающаяся по эстафете речь длится почти целый час, и когда завершается, толпа громким кличем выражает согласие:

– Аййя! – Сотни людей кричат, как один, слово срывается в воздух стаей птиц.

Потом они в танце приближаются к нам, медленно сужая круги. Генерал кивает Леггу у ворот, подавая ему знак открыть форт. Они входят, как будто даже не допуская возможности, что им может быть отказано. Танцуя среди нас, они подступают так близко, что задевают нас руками.

Среди них и та смелая женщина, которая перебирала струны над моим животом. Она грациозно танцует, расправляя новую юбку – мою юбку – и взмахивая ей. Я уже сшила себе точно такую же из бело-голубой парусины. Среди женщин только она осмеливается смотреть прямо в глаза мужчинам. Глаза у нее черные и проницательные.

Англичане смотрят на нее с нескрываемой похотью. Я слежу за ней и за ними. Она ничего не замечает. Танец заканчивается. Люди кладут дары к нашим ногам и в изнеможении падают на землю, исчерпав все силы.

Вождь, обходя лежащие тела, выступает вперед и идет к генералу. В двух шагах от него он останавливается, воздевает руки к небу и громким, раскатистым голосом кричит:

– Хи-о! – Снова и снова: – Хи-о! Хи-о! Хи-о!

С моря налетает ветер, огромные деревья качаются, будто кланяются ему. Высоко над нами скользит к горам огромная птица. На баррикадах, направленные в сторону вождя, блестят на солнце стволы пушек.

Полная тишина. Все внимание обращено на генерала.

Не представляю, как он поступит. Он уже понял, что эти люди не представляют большой угрозы. Насколько он дорожит их дружбой? Их жизнь зависит от того, какую пользу они могут принести. Обладают ли они чем-то большим, чем листья и корешки? Глаза генерала перебегают с одного индейца на другого, как будто подсчитывают в уме их стоимость.

Он кладет руку на плечо вождя и громко восклицает:

– Благодарю тебя, мой друг, за прием! Спасибо за оказанные почести, но… – и он обводит взглядом толпу, чтобы убедиться, что англичане тоже его слышат, – я человек, а не Бог!

Сомневаюсь, что вождь принял его за бога. Но генерал продолжает, указывая в небо:

– Над нами живой истинный Бог, которому вы должны служить!

Он забирает у вождя черный жезл, и тот смотрит на него в замешательстве от невиданной дерзости.

– От имени и для нужд ее августейшего величества королевы Елизаветы я принимаю эти скипетр, корону и державу под ее царственную руку. Добровольная покорность британской короне принесет вам пользу! Посредством ее величества, как матери Церкви Христовой, и проповедью Евангелия я приведу вас к истинному познанию и служению вечно живому Богу.

Он воздевает руки к небу, чтобы показать, где обитает истинный вечно живой Бог. Но индейцы не смотрят на небо.

Вождь без улыбки смотрит на генерала. Он видит свой скипетр в руках странного чужеземца, который прибыл со множеством воинов, беспрекословно выполняющих любые его приказы, в плавучем деревянном доме, шире и выше любой лодки, которую до этого дня видели индейцы. И прежде чем он примет решение, что подобного человека лучше числить среди друзей, а не врагов, я уже знаю его ответ.

Пернатый лазутчик делает какой-то жест на краю моего поля зрения. Но вождь останавливает его вытянутой вперед ладонью и еле заметно мотает головой.

Генерал принимает это за согласие и начинает хлопать, его солдаты подхватывают, а индейцы, придя в себя после вызванного его действиями смятения, снова кричат:

– Аййя! – и проявляют великую радость.

Я ловлю взгляд новой подруги, смелой женщины, одетой в такую же юбку. Она радостно улыбается. Мне так невыносимо стыдно, что я отвожу взгляд.

После этого индейцы приходят каждый день, генерал свободно пропускает их в форт. Мы работаем, а они наблюдают за каждой мелочью. Работа в кузнице зачаровывает их больше всего. Один пожилой индеец с морщинистым лицом и с руками, покрытыми шрамами от ожогов, ходит за кузнецом неотступно и сидит у костра, пока жар не заставляет его отодвинуться.

Зеркала, трубки, свистульки и особенно маленькие колокольчики, которых у англичан в избытке, индейцы просто обожают. Матросы щедро одаривают их, воображая себя королями, раздающими подданным драгоценности и монеты.

Индейцы тоже каждый раз приходят с дарами: одеялами, сотканными из шерсти животных и птичьих перьев, корзинами с дымящимся листом, который они называют «таба», выделанными шкурами местных оленей.

Они искусные мореходы, свои каноэ индейцы выдалбливают из цельных стволов огромных деревьев, а паруса ткут из конопли. Когда они возвращаются с морской охоты, то приносят нам туши тюленей, дающие много мяса и жира, корзины, полные морской рыбы, и икру, которую находят и собирают в водорослях и считают большим лакомством.

Генерал оставил попытки объяснить им, что он не Бог, потому что они смеются каждый раз, когда он показывает на небо. Но сами часто просят моряков спеть, поднимая ладони кверху и глядя в небо, подражая пению гимнов. А те только рады прервать работу, чтобы спеть для них.

Генерал наблюдает за ними с восторгом: он думает, это свидетельствует об их готовности прийти к единобожию. А я считаю, они просто любят петь.

Что касается Флетчера, то он наконец обрел цель. Он так долго этого ждал. Переносил все страдания и опасности этого путешествия. И все ради того, чтобы привести дружелюбных, сговорчивых и охотно идущих на контакт индейцев – которые для него лишь язычники – к своему Богу.

Он сдерживает себя, не бросается с места в карьер. Он подходит то к одной, то к другой группе индейцев, улыбается, стоя рядом, и вроде собирается вмешаться в разговор и начать проповедовать, но каждый раз его что-то останавливает. Я вижу, как за столиком, в тени парусинового тента в форте, он лихорадочно пишет, потом откидывается назад и рассеянно смотрит вдаль.

Он ждет своего часа. Не нужно спешить. Сам Бог желает этого, и, значит, это произойдет.

Так мы и наблюдаем друг за другом: мы за ними, они за нами.

И каждый держится настороже. Но среди всех нас только в моем сердце поселился страх. Я понимаю, что́ придет на эту землю. Англичане уверены, что им бояться нечего, а туземцы пока не осознают, чего им следует бояться.

В один из дней приходит посланник и делает знак нам следовать за ним в деревню.

Генерал оставляет часть людей охранять форт со всеми сокровищами, и мы отправляемся. Мы идем по тенистой тропе над холмом, с которого туземцы впервые наблюдали за нами, через лес гигантских деревьев и густой кустарник, хрустя ветками под ногами, пока не выходим на солнечную поляну, где у чистого ручья, сбегающего по белым и серым валунам к широкой песчаной бухте на берегу, расположена индейская деревня.

Дома здесь круглые, наполовину врытые в землю, но есть и длинный бревенчатый дом для собраний, как на севере. Рядом с жилыми домами находятся грубо сколоченные хижины для хранения несметного количества рыбы, которая тут повсюду. Ее ловят мелкими корзинами в устье ручья, сушат на плоских крышах домов и коптят над ароматным дымом костров. Возле хижин женщины сидят рядком и пакуют копченую рыбу в корзины, перекладывая листьями.

Оказавшись в деревне, мы понимаем причину интереса индейцев к кузнечному делу. Моряки предполагали, что те просто никогда не видели, как куют металл, и напрасно. Потому что это их особое умение. Снаружи дома украшены большими медными пластинами, отлитыми в разных формах.

Индеец с обожженными руками – местный литейщик. Он плавит медь в печи и выливает ее в искусно сделанную опоку. Когда металл остывает, он достает узорчатую пластину, такую же, как те, что украшают дома.

– Откуда вы берете медь? – спрашивает генерал, сопровождая вопрос жестами.

Литейщик указывает на горы за лесом.

– Возьми меня с собой, – показывает он.

И они уходят: генерал с охраной из четырех вооруженных людей во главе с двумя самыми ловкими воинами вождя, и Диего, который приходит проститься со мной нежными словами.

Индейцы просят остальных остаться в деревне.

Большую часть ночи они бодрствуют у костра, поют и танцуют. Это время отдыха, поясняет вождь. Когда накоптят и сложат в корзины много рыбы, все вернутся с побережья на возвышенность, в зимние дома.

Смелая женщина отводит меня за руку к небольшой группе других женщин у костра. Она жестом предлагает мне сесть, а сама отступает назад, и с трепетом в сердце я понимаю, почему она не садится с нами. У всех женщин, среди которых меня усадили на лучшее место перед костром, выпирают животы: здесь собрались все беременные деревни.

Я посматриваю на англичан. Заметили или нет? С того дня, как женщины провели ритуал, чтобы узнать пол моего ребенка, я распускаю волосы и утягиваю косынкой живот. Только благодаря этому, да еще широким складкам юбки, мне пока удается скрывать свое положение.

Но зоркий взор генерала ничего не пропускает. Я веду сама с собой внутренний спор: что он сделает, когда обнаружит, что я беременна? На корабле, посреди океана, он не смог бы отобрать у меня ребенка. Но здесь?

Я напеваю, чтобы заглушить громкий стук сердца, и наблюдаю. За англичанами, сидящими по ту сторону костра. За индейскими женщинами, которые приносят нам еду: рыбу, зажаренную на плоских камнях, сваренных в раковинах мидий, ягоды и рыбью икру с зеленью.

Англичане тоже наблюдают за женщинами, задерживая взгляды на их голых ногах, пока они прислуживают, на руках, окрашенных отблесками костра в теплый медовый цвет, когда они уходят.

Пока они смотрят на женщин, я смотрю на них. Приступ сердцебиения проходит, и мне становится легче дышать.

Индейцы начинают бить в барабаны. Они задают ритм. Место вокруг костра освобождают, и на него выталкивают мужчину. Он смотрит в темноту с такой тревогой, что сердце снова начинает колотиться от страха. Непонятно, на что устремлен его взгляд, я даже оборачиваюсь, но там ничего нет, кроме пологого песчаного спуска к морскому берегу. Когда я поворачиваюсь обратно, он издает тоскливый крик и начинает кружить вокруг костра, поет и движется в танце, состоящем из странных рваных движений. Напротив меня англичане, поглощенные зрелищем, следят за каждым его жестом.

После того как он заканчивает, начинают танцевать остальные. Каждый раз повторяется одно и то же: дикий, испуганный взгляд вдаль. Тряска, заунывная песня. Один из индейцев гремит посохом, увенчанным оленьими рогами, остальные танцуют в масках. Вокруг костра люди поют или мычат, не разжимая губ, и кажется, некоторые напевают какие-то свои песни, сильно отличающиеся от мелодии танца.

Луна выкатывается из-за гор и начинает спускаться к морю. Кажется, танцы никогда не кончатся. Дети давно спят на руках у матерей. Бездетные пары придвигаются ближе. Смелая женщина сидит рядом с вождем со своим мужчиной, который кладет голову ей на колени. Она нежно выбирает вшей у него из волос, а он касается ее рук, что-то шепчет, и она смеется.

Лицо Флетчера застыло в улыбке. Пламя окрашивает его бледные щеки. Джон, как всегда, запоминает все, что видит. Мой взгляд скользит по ним: Коллинз упивается видом танцующих женщин; Кэри встряхивает золотистыми кудрями, кивая в такт музыке. Томас уснул на плече Эйота.

Даути напевает. Флад, сняв свою шапку из верблюжьей шерсти, отбивает на ней ритм, как на барабане. Губы Боннера шевелятся, когда он наблюдает за танцем. И, наконец, Пайк.

Я вздрагиваю, наткнувшись на его взгляд, потому что Пайк наблюдает за мной. С кривой ухмылочкой на уродливом лице он повторяет мои движения, в которых я не отдаю себе отчета. Я виновато отдергиваю руку, только сейчас понимая, что бездумно поглаживала живот.

Вой пронзает небо, и на мгновение мне кажется, что он исходит от Пайка.

Но все взоры обращены на берег, где рядом с вытащенными на песок каноэ стоит волк, зовущий луну. Танцы прекращаются, барабаны смолкают. На берег посылают мужчину с факелом, чтобы отпугнуть его, в то время как остальные, сбившись у костра, жмутся друг к другу.

Волк смотрит на нас несколько мгновений, затем впивается зубами в лежащую на земле олениху со сломанной шеей. Он тащит тушу вверх по течению ручья, и олениха безвольно мотается у него в пасти. Выбравшись на берег, волк скрывается под темным покровом леса, всю дорогу припадая на один бок, как будто ранен.

Снова начинаются танцы под барабанный бой, но, когда я смотрю сквозь пламя костра, Пайка уже нет на прежнем месте.

Луна уже спускается в океан, когда смелая женщина берет меня за руку, жестами приглашая пойти с ней. Я устала, но меня переполняет страх из-за внезапного исчезновения Пайка.

Она ведет меня к себе домой. Дом богато обставлен, всюду меха, стены украшены полированными медными пластинами, низкий помост и кровать застелены звериными шкурами.

Где ее семья, я не знаю. Вряд ли она живет одна. Где тот мужчина, что был с ней у костра?

Она говорит со мной. О чем, я не могу представить, но она не перестает оживленно болтать, размахивая руками.

Мой страх перед Пайком ослабевает. Что он может мне здесь сделать?

Она кладет руку на грудь и говорит:

– Эльдоквила.

– Макайя, – откликаюсь я.

Утром она будит меня еще до восхода солнца и велит следовать за ней. В деревне тишина, никого нет. Мы проходим мимо спящих домов, мимо костра, в котором дотлевают угли.

На тропе, ведущей к берегу, встречаем других молодых женщин, всего их восемь. Они ждали нас. Одна из них вовсе не рада меня видеть и хмурится и ворчит на ходу, пока Эльдоквила не упрекает ее, толкнув в бок.

Женщины и девушки болтают, зевая. Птицы чирикают, приветствуя утро. Поверхность моря под первыми лучами солнца светлеет от черной до сланцево-серой.

Сейчас отлив. Мои следы на сыром песке тут же заполняются водой. Когда мы доходим до кромки воды, я понимаю, зачем мы здесь. Отступившее море обнажило скалы, облепленные мидиями, огромными и черными.

Это легкая работа – выкручивать мидии из их убежищ. Мы берем только самые крупные, потому что их несметное количество. Эльдоквила привязывает мне на пояс сплетенную из лозы корзинку, как у других женщин, и я бросаю в нее мидии, каждую вторую съедая сырой прямо из раковины, соленую и острую.

Мы также собирали устриц. Младшая сестра Дава, быстрее и легче меня, уплывала вперед и ныряла, отрывая их от корней мангровых зарослей в устье реки. Мы высасывали их из раковин, а пустые створки пускали блинчиками по воде.

Ветер, поднимающийся с моря, растрепал мне волосы, и я разгибаюсь, чтобы убрать их. Я смотрю, как женщины работают. Они переговариваются и смеются, кидаясь друг в друга мелкими, бросовыми ракушками, и радуются, когда метко попадают в согнутую спину или плечо.

У меня отняли многое, в том числе и общество женщин. Легкость и ласку. Дружелюбие и заботу.

До осады, прежде чем мы оказались взаперти за баррикадами, мы целые недели проводили в священной женской роще. Без мужчин, потому что им было запрещено входить туда под угрозой смерти. У них было свое священное место, которое женщинам нельзя было посещать.

Там мы обучались женским премудростям. Врачеванию, распознаванию трав, которыми можно очистить и заживить раны. Какими листьями нужно обернуть живот после родов. Мы учились секретному женскому языку для ведения дел. Музыке и танцам. Позже, когда враги подступили ближе, захватили деревни выше по течению реки и окружили нас, женщины, в молодости бывшие воинами, учили нас стрельбе из луков.

Ночью мы все, девочки, доросшие до учебного возраста, спали на полу большой хижины. И каждый день пировали. Кастрюли были доверху полны птичьего мяса, бобов и шпината. Еда никогда не заканчивалась. Это было место нашего отдыха и уединения.

Сзади раздается крик, я оборачиваюсь и вижу людей на тропе, спускающейся из леса. Генерал возвращается. Моя корзина полна. Я жестом показываю Эльдоквиле, что ухожу, и иду вверх по песчаному склону.

Англичане ждут у коптильни. Но я по-прежнему не вижу среди них Пайка. Кэри встает, чтобы поприветствовать генерала, который улыбается от уха до уха.

– Ну как? – спрашиваю я, отыскав Диего, разгружающего сумки и корзины с инструментами у дома вождя.

Он улыбается и крепко прижимает меня к груди.

– Медь здесь просто повсюду. Ее даже не нужно искать.

Я живо представляю всполохи зелени в быстрых ручьях, несущих талую снеговую воду с гор.

– Они не ведут добычу, берут немного, только для своих украшений, – говорит он. – Но руды там столько, что не унести.

Сердце замирает от огорчения.

– И это еще не все, муньека, – говорит он, целуя меня, и глаза его алчно сверкают. – Не все, что есть в горных ручьях.

Я закрываю глаза.

– Я видел ослепительные желтые вспышки. Маленькие искорки золота.

Мы возвращаемся в форт, и на сердце у меня тяжело.

Она приходит рано утром, когда над морем еще не рассеялся туман. Стоя в волнах, омывающих столбы форта, она выпевает мое имя, в конце повышая голос, отчего он становится похож на крик чайки: «Маааа-каааиии-йаа!»

Мужчины не спрашивают, почему она меня так называет. Но, услышав ее, идут к воротам, влекомые похотью. Они дарят ей бесполезные безделушки, просто чтобы подойти ближе и прикоснуться – к руке, плечу, изгибу бедра. Она привязывает колокольчики, которые ей дают, к поясу, чтобы они звенели во время ходьбы.

Красная лань[25], так они ее называют, поскольку считают, что красотой она походит на самку оленя, а еще это скрытый намек на то, что они хотели бы сделать с ее задом. Англичане вообще очень любят слова с двойным дном.

Я расталкиваю мужчин, получая свою порцию внимания – болезненный щипок за зад, стиснутую мимоходом грудь. Затем мы с Эльдоквилой идем, обдуваемые утренним бризом, к ее каноэ, вытащенному на песок у скал. Пайк и Коллинз увязываются за нами. Этих двоих я чувствую затылком. Я вижу, как они на нее смотрят, когда она идет, покачивая бедрами под звон колокольчиков.

– Опять идешь к дикарям? – кричит Пайк мне в спину. – Я слежу за тобой. Вас тут целый ковен ведьм.

Мы проходим мимо капеллана, он теперь каждое утро проводит с деревенскими детьми. От попыток донести слово Божье до взрослых он отказался. Юные сердца и свежие души детей, говорит он, более открыты Спасителю, чем родители, которые научились грешить.

Он держит Библию и указывает пальцем на небо. Сколько раз я это видела. Интересно, когда он признает свое поражение и с детьми – потому что те ничего не понимают. Они карабкаются на него, чтобы отобрать книгу, и Флетчер поднимает ее высоко вверх. Маленький мальчик залез к нему на колени и, упираясь ладошкой в лицо, другой рукой тянется к Библии, чтобы прикоснуться к золотому тиснению на обложке. Девочка с иссиня-черными перьями в волосах повисла у него на спине, уцепившись за рубашку на плечах. Остальные носятся вокруг с ликующими воплями и подпрыгивают, пытаясь палками выбить книгу у него из рук.

Часто мы выходим в залив только вдвоем, Эльдоквила и я. Гребем к наполненным туманом пещерам и небольшим бухтам, чтобы собрать морские водоросли или рыбью икру, или к лесу, где она учит меня словам своего языка. Она показывает и называет перистые иголки огромных деревьев, которые индейцы рубят на дрова; гладкие, плотно сомкнутые шишки; зверя с оранжевой шерстью, похожего на кошку, который снует, скаля острые зубки, по лесной подстилке.

Но сегодня мы не одни. У каноэ ждут четверо попутчиков: старуха, которую я видела, когда мы только приехали, бледная и робкая девушка с потупленным взором и две женщины примерно моего возраста. У одной на лице красный, как ягоды, шрам, спускающийся от щеки к шее, другая несет на спине ребенка, привязанного к дощечке.

За исключением Эльдоквилы, чьи руки пусты, у всех с собой корзины, сумки и мешки, привязанные к поясу или перекинутые за спину.

Борта каноэ расписаны красной и черной краской, на носу нарисованы круги вместо глаз и волнистые линии, похожие на морские волны. Старуха и мать с младенцем садятся и жестом приглашают меня с собой, а остальные выталкивают лодку с песка, бегут рядом и запрыгивают на борт на мелководье.

Они берут расписные весла и правят в туман на заливе.

Чтобы грести в такт, женщины запевают песню. Легкий ветерок гонит волны с белыми гребнями. Дождь начинает капать на голые руки. Я вздрагиваю, и старуха передает мне простую накидку из перьев и коры – ничего общего с серебристым мехом, накинутым на плечи Эльдоквилы.

За скалистым мысом мы проплываем их деревню, где дети, которым скучно с Флетчером, играют на пляже в догонялки и взбираются на шесты, воткнутые в песок.

Я думала, здесь мы и остановимся, но мы плывем дальше, мимо деревни и еще одного скалистого мыса. На берегу тюлени греются в лучах бледного солнца. Их большие глаза дружно поворачиваются в нашу сторону, как будто соединенные невидимой нитью.

Мы высаживаемся в широкой бухте. Яркие кусты с желтыми и оранжевыми ягодами покрывают холмы, поднимающиеся к лесу. Женщины рассредотачиваются, начиная собирать ягоды в корзины и часть закидывая на ходу в рот. Эльдоквила не собирает, а ведет меня к кусту с самыми крупными ягодами и ест их до отвала. Я пробую одну на вкус: она сладкая и острая одновременно.

Бледная девушка рвет ягоды, словно одержимая: быстро набирает и целыми горстями запихивает в рот. Ее корзина пуста, и женщина со шрамом ругает ее, пока у бедняги слезы не наворачиваются на глаза.

Туман поднимается, воздух немного прогревается. Кусты, покрытые острыми шипами, царапают голые руки, цепляются за юбку. Чем выше мы взбираемся на холм, тем выше и толще становятся деревья, их стволы широки, как церковные двери.

Вскоре мы оказываемся в пестрой тени леса. Ветки качаются на ветру. Певчие птицы выводят трели. Вдалеке журчит бегущая вода.

Жизнь повсюду. Ее буйство невозможно сдержать. Грибы растут на мху, который растет на стволах. Зверьки, похожие на кошек, смотрят на нас с нижних ветвей. Насколько хватает глаз, высятся деревья, источая аромат жизни и изобилия. Корявые и узловатые корни тянутся по земле, глубоко врастают в почву, чтобы закрепиться. Поникшие ветви – как руки танцующих женщин. Высоко в кронах шелестят листья, просвеченные насквозь солнцем.

Никогда в жизни мне не пришлось бы есть заплесневелые червивые сухари, если бы я жила рядом с таким лесом: пища повсюду в изобилии.

«Воззри, Мария, на дары щедрого Бога, предназначенные нам, Его детям, которых Он любит и оберегает!»

Мадре де диос, мысленно усмехаюсь я, а я-то думала, что оставила Флетчера в форте.

Младенец почти все время спит и просыпается только для того, чтобы попросить молока. Его мать переворачивает люльку вперед, не отвязывая ее, чтобы он мог сосать грудь.

Женщины переходят к сбору папоротников и листьев. Они выкапывают корешки растений и стесывают кору с деревьев маленькими топориками.

Я собираю в свою корзину ягоды и семена, чтобы взять их с собой, когда мы уплывем отсюда. Женщины поняли мою цель и помогают собирать красные ягоды и другие растения, которые ими ценятся, показывая, для чего каждое используется. Женщина со шрамом, отломив кусок коры, прикладывает его ко лбу, морщась как будто от головной боли. Старуха выкапывает корень и держится за живот – он помогает от расстройства желудка.

Настроение Эльдоквилы постоянно скачет: то она сурова со своими спутницами, то ласкова. Остальные женщины подчиняются ее приказам, за исключением старухи, которая делает все что ей заблагорассудится и насмехается каркающим смехом – ак-ак-ак! – над болтовней, которая ей не по нраву.

Из леса мы выходим на луг с высокой травой и фиолетовыми цветами на длинных стеблях, которые смотрят вниз на озеро, гладкое как стекло. На дальней стороне озера тесно растут деревья, прямые и узкие, как зубья частого гребня, а за ними громоздятся серые горы.

Мы делаем привал и расстилаем на земле одеяла, приминая высокую траву.

Женщины достают из заплечных сумок кожаные мешочки, зашитые наглухо. Они распарывают швы ножами с костяными рукоятками: каждая женщина носит такой в ножнах на предплечье. Внутри мешочков вяленые полоски оленьего или козьего мяса, плотно пересыпанные ягодами и залитые животным жиром.

Это очень вкусно, и мы едим в свое удовольствие, сидя у озера. Солнце пригревает, ветер позади шумит ветками деревьев. Малыш сосет и спит. Он хнычет, и мать укачивает его на доске у себя на коленях, пока он не успокаивается.

Я протягиваю руки, прося подержать его. Мать хмурится, и Эльдоквила гневно выговаривает ей. Нехотя женщина дает мне ребенка. Негнущийся, туго спеленутый в меха и шкуры сверток, крепко привязанный к доске веревками из сученой конопли.

Я держу его некоторое время. Когда он спит, все его сны написаны у него на лице. Бровки взлетают вверх, лобик сморщивается, затем снова разглаживается. Крошечный ротик зевает, показывая беззубые десны. На изогнутой верхней губе болезненная припухлость, натертая от сосания, и даже во сне он причмокивает губами, будто продолжает есть. Целый мир в таком маленьком теле.

У меня был такой же ребенок. Мальчик. Совершенный во всех отношениях. Он был у меня всего три дня. Я кормила его. Обнимала. Восхищалась им. И не могла выпустить из рук ни на минуту, как мать этого младенца, даже чтобы поспать. Я надеялась, что его оставят со мной, пока дон Франсиско не привел в комнату над таможней в порту Лимы, где я была заперта, какую-то даму-испанку.

Она поставила у двери свой бумажный зонтик.

Снаружи доносился шум рынка, гул повседневной жизни. Голоса людей, пытающихся сторговать кукурузу или шкуры за лучшую цену. Улюлюканье толпы при виде раба, которого порют плетью. Лай собаки.

Дон Франсиско закрыл окно. Дама протянула руки, чтобы взять ребенка. Я думала, она пришла подвязать бандажом мой живот. Полечить меня после родов припарками из трав. Так что я передала мальчика ей. Даже не поцеловала напоследок. А она взяла его и убежала, я слышала стук ее шагов по каменным ступенькам.

Я уставилась на дона Франсиско. Я словно впала в оцепенение, тупо глядя на зонтик, который дама забыла в спешке.

Ударил церковный колокол. Его гул отдался во всем теле, еще не зажившем и не оправившемся после родов. Я чувствовала, что разум покидает меня.

Он подождал, пока колокол отзвонит, и сказал: «Корабль – не место для ребенка. Завтра мы отплываем».

Я возвращаю младенца матери, которая судорожно вздыхает от облегчения. Она осматривает ребенка, вдыхает его запах, гладит взлохмаченные волосики, мягкое ухо и играет крошечными пальчиками, которые он выпростал из пеленки. Я была неправа. Он не заключает мир в себе. Они вдвоем составляют мир, заключенный друг в друге.

Мое тело болит, как в тот день. Острая боль ниже груди, натяжение пуповины.

Где он сейчас, мой малыш? Кто его ласкает? Ему нет и двух лет. Если он жив, он научился ходить. Я даже не успела назвать его. Я тру верх живота, и боль проходит.

Эльдоквила достает из мешочка какие-то кубики вроде игральных костей, тоже вырезанные из кости. Заметив мое любопытство, она кладет один мне в ладонь. Величиной не больше ореха колы, с резными узорами по бокам. Некоторые из них представляют собой идеальные круги, на других гранях насечки и значки, каждая сторона разная.

Она проводит рукой по земле, отбрасывая в сторону ветки и камешки, и расстилает кожаный коврик. Собирает кости в горсть и встряхивает обеими руками. Она что-то говорит, и старуха, кряхтя, садится напротив нее. Они по очереди трясут и перекатывают косточки, бросают и смотрят, как они упали: узором вверх или гладким боком.

Две другие женщины внимательно наблюдают, бледная девушка даже наклонилась вперед, стоя на коленях. С каждым броском они ахают или смеются. Иногда спорят, как упала кость, и тогда осторожно поднимают и осматривают обратную сторону. Затем после обсуждения и смеха старухи – ак-ак-ак! – возвращают на место, куда она упала.

Они занимают себя игрой надолго. Тени деревьев вытягиваются к озеру, вершины гор скрываются в дымке. Зеркальная гладь постепенно темнеет.

Я с удовольствием наблюдаю за ними. По их лицам так же ясно видно, кто побеждает, как и на костях на кожаном коврике.

Малыш просыпается и смотрит на облака, плывущие по небу, переводит взгляд и, не мигая, смотрит на меня черными глазенками.

Когда мы гребем обратно к форту, солнце почти опускается в воду на западе. Небо расцвечено в розовые и оранжевые тона, последние лучи солнца посеребрили горы. Женщины прощаются со мной на дальнем от форта краю берега.

Я не знаю, что они думают обо мне. Откуда я пришла, что привело меня сюда. Не в их силах угадать, какой мир я оставила позади. Я бы даже сказала – миры, потому что видела больше чем один. И я рада, что они о них ничего не знают.

Старуха берет меня за руку и что-то серьезно говорит, глядя в глаза. Женщина со шрамом произносит одно слово, легонько касается моей руки и растворяется в дальнем конце каноэ. Мать с ребенком выходит вперед, и я наклоняю голову, чтобы вдохнуть младенческий запах его головы, лежащей у нее на руке. Я целую его. Он во сне морщит нос, мать тоже уходит и садится на корму.

Эльдоквила на несколько мгновений прижимается лбом к моему лбу. Я выхожу из каноэ на прибрежный песок.

На востоке уже ночь, десять звезд созвездия Орла ярко сияют на ясном небе. За ними восходит луна, обрезок серебряного ногтя. Убывающая, та, что приносит новую жизнь и перемены.

Я должна вернуться в форт: ночью тут бродят волки. Один уже воет, и я вглядываюсь в темноту в глубине берега. Никого. Но когда мой взгляд падает на полосу деревьев, сливающихся с лесом, я что-то замечаю. Клубок теней, неподвижный по краям, но мелькающий в середине. Бесшумная потасовка.

В другой стороне берега часовые без энтузиазма расхаживают по стенам форта. Ветер доносит запах жареной оленины. Колокол звонит, созывая к вечерней молитве, и охранники спешат вниз.

Сейчас пик прилива, волны накатывают на берег, черные и свирепые, загоняя меня вглубь суши, где песок рыхлый и идти труднее, каждый шаг дается с усилием. Краем глаза я слежу за лесом. Непонятное движение в темноте прекратилось. Вспышка света между деревьями – отраженный лунный свет. Блеск металла.

Из форта доносится тихая мелодия псалма, служба началась.

Я ускоряю шаг. Небо темнеет, набежавшие тучи скрывают тонкий серп месяца. Я всегда радуюсь при виде луны, но англичане ее боятся. Говорят, лунный свет убивает, если коснется обнаженной кожи.

Кричит сова и пролетает низко над моей головой в сторону леса. Я слежу за ломаной линией ее полета. В тот момент, когда сову поглощает пустота, воздух пронзает тонкий сдавленный крик.

Мадре де диос, нужно посмотреть, кто там. Вдруг это кто-то из раненых пытается вернуться домой, или мальчишка, заблудившийся во время охоты. Это может быть Томас. Если потребуется помощь, мой крик услышат, до форта рукой подать. Я бесшумно взбираюсь вверх по холму к лесу, с каждым шагом псалом звучит все тише.

И как я сразу не догадалась, что там происходит!

Мне следовало знать. Я ведь знаю этих мужчин – знаю всю их мужскую породу.

Я должна была ожидать этого каждую минуту бодрствования.

Потому что когда я достигаю зарослей, я вижу на земле его. Он пытается удержать кого-то под собой, навалившись всем телом. Коленом придавливает брыкающуюся ногу. Прижимает молотящие по нему кулачки. Маленькие, детские. Иссиня-черные перья со сломанными стержнями валяются вместе с вырванным клоком волос рядом с ее охваченным ужасом лицом. Его бриджи спущены, голая белая задница задрана кверху.

Я бросаю корзину. Корни, кора и ягоды высыпаются на траву.

– Отпусти ее!

Это Пайк. Конечно же, это Пайк. Он поворачивается, сальные пряди волос скрывают озверевшее лицо.

– Отвали, ведьма! – рычит он. – Не суйся не в свое дело, а то живо займешь ее место.

– Она еще ребенок!

Его рука тянется за ножом, валяющимся на земле за головой девочки. Чтобы схватить его, Пайку приходится отпустить руку ребенка, и она своим слабым кулачком бьет насильника в челюсть. Я бросаюсь к ножу одновременно с Пайком, но тот оказывается быстрее. Нож Пайк подобрал, но упустил свою добычу. Девочка выползает из-под него и пятится, рыдая, в безопасную темноту под деревьями.

Теперь он разозлился. Он вскакивает, наставив на меня нож, а другой рукой подтягивает штаны. Я хочу подойти к девочке, но он загораживает дорогу.

– Ты мне за это заплатишь, сучка приблудная, – подступает он ко мне. – Даже генерал тебя не спасет, когда я расскажу все, что знаю.

Я бы с радостью сбежала, но девочка все еще маячит у него за спиной. Почему она не убегает?

– Ты в сговоре с этими дикарями. Я видел вас сегодня. Видел тебя с ними. Как вы собирали всякую дрянь для своего колдовства.

– Это просто травы! Лекарственные. Для мазей и отваров.

– Как же, рассказывай! Я видел вас всех у озера. Вы пытались вызвать дьявола с помощью костей животных.

– Это просто игра! Как ваша игра в кости, – тихо говорю я, не поднимая глаз, чтобы он успокоился.

Я отступаю вниз по холму, надеясь, что девчонка воспользуется шансом сбежать, если я уведу его.

– И я видел, что ты только что сделала с младенцем. Ты высасывала из него жизнь для своих злых целей.

– Я поцеловала ребенка!

Я оглядываюсь на форт внизу.

– Даже не пытайся позвать на помощь, – усмехается он. – Все молятся. Тебя никто не услышит.

Я делаю шаг, проваливаюсь ногой в кроличью нору и падаю на колени, а он смеется, вставая передо мной так, что я упираюсь лицом в воняющую мочой ширинку его штанов. Сбежать не получится.

– Я видел и еще кое-что, – говорит он и с намеком взглядывает на мой живот. Резко схватив меня за волосы, он запрокидывает голову, заставляя посмотреть на него снизу вверх. – И мне интересно: знает ли об этом генерал?

Матерь Божья, будь ко мне милостива. Я закрываю глаза.

Он спускает бриджи. Какая вонища! Если бы я уже не стояла на коленях, меня бы сшибло с ног. Он хватает меня за шею и вжимает лицом в промежность. И хохочет, сильнее впиваясь ногтями в кожу, не давая вздохнуть, не позволяя отодвинуться.

Мне нечем дышать. От гнилого запаха его тела меня тошнит. Рвота подкатывает к горлу. Я не вижу, но чувствую, как его мерзкий червяк подает признаки жизни, затвердевая на моем лице.

А потом слышу крик. И чувствую что-то мокрое у себя на щеке. Пайк спотыкается. Я жадно глотаю воздух. Кто-то еще стоит передо мной. Моргнув, я узнаю в слабом лунном свете свою шуршащую парусиновую юбку.

Эльдоквила, стоя ко мне спиной, машет рукой, чтобы я уходила. Другую руку я не вижу, она заслоняет ее своим телом.

Я отползаю назад и вытираю лицо. Жидкость на моих пальцах густая и черная в призрачном свете, но металлический вкус на губах не дает ошибиться: это кровь.

Пайк заваливается, уткнувшись лбом в траву. Его ноги спутаны упавшими к лодыжкам штанами. Бледный голый зад сверкает серебром, когда, пробившись сквозь тучи, на него падает лунный луч.

– Проклятая шлюха, – голос у него дрожит.

Эльдоквила что-то кричит, не глядя на меня, и машет рукой. С ножа в другой руке стекают тяжелые капли крови. Она вытирает его о юбку.

Она снова кричит, на этот раз мое имя, и указывает на форт. Я не хочу оставлять ее. Она вынимает нож из безвольной руки Пайка и пинком переворачивает его на спину. Я вижу у него в паху глубокую рану, из которой хлещет кровь.

Она протягивает мне свой нож, взглядом заставляя взять его, и зовет девочку, все еще прячущуюся среди деревьев. Та прибегает, придерживая рукой порванный подол платья. Обнимая рыдающую девочку, Эльдоквила подхватывает ее на руки и, не оглядываясь, быстро и бесшумно сбегает вниз по склону холма к каноэ на берегу, где их ждут другие женщины.

Я долго стою над Пайком, наблюдая, как кровь толчками выливается из раны, и раздумываю, не стоит ли его добить.

– Где он был? – спрашивает Диего.

– Здесь. Смотри: вот моя корзина. – Я поднимаю ее, втоптаную в траву во время борьбы, и собираю рассыпанные корешки и ягоды, которые не успели подъесть животные.

Когда мы встали, было темно, но сейчас небо заметно светлеет. Горные вершины вырастают из тьмы в ежедневном акте Творения. Скоро над ними взойдет солнце.

Но и сейчас света достаточно, чтобы увидеть: Пайка здесь нет. Прошлой ночью я оставила его, истекающего кровью, на верную смерть, и, однако, тело исчезло.

– Может быть, он уполз, чтобы умереть? – Диего смотрит в темноту леса.

Я вспоминаю кровь, хлещущую из глубокой раны в паху Пайка, бесстрашное лицо Эльдоквилы, прогоняющей меня. Вижу блеск ее ножа в лунном свете.

– Что с ней сделает генерал? Она убила одного из его людей.

Диего смотрит на тропу, ведущую через холм к индейской деревне.

– Будем надеяться, он этого не узнает.

– Пайк изнасиловал ребенка!

Диего шикает на меня.

– Генералу это тоже неинтересно.

– А если они вернутся? – Я киваю в сторону деревни. – Чтобы отомстить?

– Ну, он же не убил ее, – пожимает плечами Диего. – Послушай. Пайк мертв. С ним могло случиться что угодно. Может, он упал и разбил голову о камень. Его мог задрать медведь. Я скажу, что видел, как он вышел один с наступлением темноты.

Я киваю, хотя до спокойствия мне далеко, как до луны.

– У нас хватает канониров, и в любом случае их работа закончена, – говорит Диего. – На обратном пути их услуги не понадобятся. По нему никто не будет скучать.

Из форта доносятся утренние звуки: моряки просыпаются, спотыкаясь, бредут к морю умываться. Кто-то звучно и долго, как лошадь, мочится на столб баррикады.

Глаза Диего снова обращаются к лесу.

– Озеро, о котором ты говорила… Как думаешь, сможешь найти туда дорогу?

Я смотрю на деревья, растущие на склоне горы. Мы добирались до озера от точки южнее, но направление я представляю и киваю, хотя не слишком уверенно.

– Тогда пойдем, – торопливо говорит он. – Возникнут вопросы. Лучше, если нас тут не будет. И я хотел бы еще раз полюбоваться на эти края до отплытия.

Я привязываю корзину к поясу, и мы углубляемся в лес. Но как бы внимательно я ни смотрела под ноги, надеясь увидеть обрывок одежды Пайка или кровь на земле, я не нахожу ни одного признака, в каком направлении он исчез.

Лес просыпается. Птицы поют, перепархивая с ветки на ветку. Папоротники шуршат, когда ночные звери возвращаются в свои норы.

Мне становится спокойнее и легче дышать. Как ничтожны мои тревоги и страхи, как недолговечны перед величием природы! Я смотрю на могучие стволы деревьев с корой, изрезанной глубокими корявыми бороздами. Эти деревья росли здесь задолго до нашего прихода и продолжат расти после того, как нас уже не станет.

А Пайк, конечно же, мертв. Генерал отправится на запад, оставит индейцев в покое, и они вернутся к жизни по своим законам. Я пытаюсь представить, что стою на палубе корабля и смотрю, как этот благословенный берег снова исчезает в тумане. И понимаю, что даже мысль об этом невыносима.

– А он… – Диего, который идет сзади, вдруг тянет меня за руку. – Он тебя не ранил?

– Ты хочешь сказать – не изнасиловал ли он меня? – Я выдергиваю руку.

Диего, обидевшись, что я отстранилась от него, дергает за юбку, я поскальзываюсь на замшелом валуне и шлепаюсь на задницу.

– Если он еще жив, я сам его убью, – говорит он, помогая мне подняться.

– В этом не будет необходимости. – Я ощущаю вес ножа Эльдоквилы, привязанного к руке. Острие лезвия колет предплечье. Я могла бы ослабить шнурок, но мне нравится напоминание, что нож у меня.

Интересно, заметил ли Диего, что я раздалась в талии? Что хожу теперь медленнее, а устаю быстрее? Если и заметил, то не подает виду.

Мы поднимаемся в гору. Косые утренние лучи пробиваются сквозь кроны деревьев, выхватывая бледную бабочку, танцующую над дорожкой.

Сегодня лесные запахи ощущаются острее и ярче. Должно быть, ночью прошел дождь. Всюду полезли грибы, ветки влажно ломаются под ногами. Широколистный папоротник низко склоняется, с тяжелых стеблей капает роса.

Вскоре мы выходим на поляну, за ней сквозь ветви деревьев блестит серебром озеро. Деревья здесь тонкие, земля ровная, и по высокой траве мы подходим к самому берегу. Трава щекочет ладони, когда я веду ими по качающимся стеблям. Туман еще лежит на воде, скрывая деревья на противоположном берегу, поэтому озеро кажется бесконечным.

Мы притаптываем траву, чтобы устроить себе место для отдыха, и долгое время в тишине наблюдаем, как туман рассеивается над озером, раскрывая всю его красоту мгновение за мгновением.

Я думаю о руке Божьей, о которой говорил генерал, которая привела меня вовсе не к нему, а через него в эту землю. Я представляю, как рука стирает туман с озера, открывая его великолепие для меня одной. Я действительно благословенна. Я снова Макайя, избранная змеей, одаренная редкой удачей.

Диего протягивает мне руку.

– В Ирландии есть такие озера, – говорит он.

– Что ты знаешь об Ирландии?

– Я там был. С генералом. Вербовал людей в экспедицию.

Пара черношеих гусей, спланировав с неба, садится на воду. Я с ужасом понимаю, что это точно такие гуси, которые прилетают зимовать в Новую Испанию.

Я и подумать не могла, что они прилетают отсюда! Каждый год наблюдала за ними и ничего об этом не знала.

– Великолепные зеленые озера и чистые горы, – продолжает Диего. – Пустоши, насколько хватает глаз. – Он наблюдает за облаком в форме корабля, плывущим по небу. – Королева хочет заселить эти земли. Добрыми протестантами.

– Для чего ты рассказываешь мне об Ирландии?

– Мы могли бы отправиться туда, – он перекатывается на бок и поворачивается ко мне. – Когда ты примешь крещение. На свою долю состояния, полученного в этом путешествии, я смогу купить поместье. И участок земли, чтобы заняться сельским хозяйством.

– Мы?

– Да, – его большой палец упирается в мягкую плоть моего запястья. – Мы.

Диего тянет меня к себе. Когда он улыбается, морщинки собираются лучиками у глаз.

– Вместе.

Я обнимаю его, скользя ладонью по твердым мышцам живота.

– Или мы могли бы остаться здесь.

Улыбка исчезает мгновенно.

Он вынимает мою руку из своих бриджей и хмурится.

– Мы не можем остаться здесь! – говорит он, как будто это окончательное решение и обсуждать тут нечего.

Я ложусь на спину. Солнце пригревает лицо. Гуси перекликаются на озере. Их крик эхом разносится над водной гладью и, кажется, исходит сразу со всех сторон. Мой ребенок мог бы родиться здесь. Вдали от нужды и несправедливости. Не зная ни горя, ни отчаяния.

– Они приняли бы нас. Жители деревни. – Я открываю один глаз.

– Мое состояние в Плимуте, – говорит он. – Семь лет я трудился ради этого. Я буду богат!

Лист срывается с ветки позади нас, и я смотрю, как он кружится и плывет по ветру, увлекаемый к озеру.

– Сначала ты говоришь, что там я буду свободна, потом заявляешь, что нет. Всегда по-разному.

– Свобода есть, когда есть деньги, – говорит он. – С богатством все иначе.

Он кладет руку мне за ухо и гладит влажные от пота кудри. Я чувствую его желание.

Он наклоняется поцеловать меня.

– Мы могли бы быть счастливы.

Я могу в это поверить.

Мы бы жили вдвоем в собственном доме, выращивали щавель в огороде, хранили книги на полке. Выгоняли на пастбище корову. Как легко было бы жить такой жизнью!

Но доберусь ли я туда? Еще и с ребенком. Захочет ли он меня вообще с чужим ребенком?

Он сгибает колено, и я прижимаюсь к нему, чтобы почувствовать его уверенность, его твердость. Крепость его души и тела.

Я не понимаю, как жить надеждой. Неужели нужно отбросить все, что видела и пережила, ради жалкого проблеска надежды?

Солнце в зените. Туман над озером рассеялся. Острые вершины гор на другом берегу сейчас светло-серые, но скоро потемнеют, станут голубыми, пурпурными, наконец, черными, а когда солнце угаснет, на фоне неба останутся лишь очертания скалистых пиков.

Гуси взлетают, шумно перекликаясь. Возможно, они уже собираются в стаи, чтобы лететь в Новую Испанию. Я представляю, как они прилетают, и другая женщина, как я когда-то, наблюдает за ними среди раздувающихся парусов Акапулько. И так же, как я, гадает, откуда они прибыли. Хотела бы я отправить с ними весточку. Рассказать ей о прекрасной свободной стране. О том, что такое вообще существует.

Всю обратную дорогу до форта мы с Диего не разговариваем.

Мы выходим к морю с наступлением темноты, когда на небе начинают мигать первые звезды. Кругом непривычно тихо. Ни музыки, ни барабанного боя, ни звуков веселья, долетающих из деревни за холмом.

Мы проходим через никем не охраняемые ворота и крадемся к костру, разожженному на открытом месте посреди форта.

Моряки лежат вокруг него, развалившись на одеялах из шкур животных, подаренных индейцами. Они ковыряют в зубах, и зубочистки щелкают, как цикады в сумерках. Пустые раковины мидий валяются на песке, куда их побросали после трапезы.

Я оглядываю лица в поисках Пайка, но его там нет. Диего был прав: никто по нему не скучает.

Только генерал, склонив голову набок, смотрит, как мы подходим, и поднимается на ноги. Мы с Диего падаем на свободные места, как будто были здесь все время.

Генерал откашливается, подавая знак, что будет говорить. Он не такой оратор, как испанцы, которые подбираются к предмету речи витиеватыми путями причудливых слов и красивых фраз. Он подходит к нему прямо, как женщина с ножом к горлу откормленной на зиму свиньи.

– Господа мореплаватели, – начинает он. – Я плохой оратор, поскольку воспитывался не в учебных заведениях. – Он бегло взглядывает на Диего, словно что-то припоминает, и хмурит брови. – Но знайте, что это правда, когда я говорю, что здесь, на этой земле, мы обрели Новый Альбион!

Моряки ликуют. Теперь я вижу, что сегодня они получили двойную порцию эля, и многие успели ее уполовинить. У всех в руках кубки, поднятые в знак приветствия. Матросы шумно чокаются друг с другом, и генерал призывает их к порядку.

– Это прекрасная страна, – продолжает он. – Изобильная, с умеренным климатом. Сюда никогда не ступала нога испанцев, и они ничего не знают о здешних богатствах. Леса и луга полны дичи. Моря кишат рыбой. Горы таят в себе неслыханные сокровища. Завтра мы отплываем…

Моряки как один издают радостный вопль. А у меня сердце подпрыгивает к горлу.

Генерал ждет, пока все сядут и успокоятся. А затем вонзает нож:

– Кто из вас хочет остаться?

Его глаза сияют, отражая пламя костра. Я с тревогой смотрю на Диего.

Моряки недоумевают. В воздухе повисает напряженная тишина.

– Я оставлю вам оружие, – кивает генерал, расхаживая взад и вперед. – Семена на посев для следующего урожая. Бочки для хранения воды и все необходимое. И вернусь в течение года. С припасами, солдатами и большим количеством мужчин – и женщин тоже, потому что это будет наша первая колония в Новом Свете, одна из многих последующих. Велика будет слава первооткрывателей, которые заселят эту страну во имя нашей монархини, королевы Елизаветы!

Один из моряков пошевелился, привлекая внимание.

– Какова награда? – это Блэколлер.

– Королева вознаградит вас. Каждый колонист получит долю сокровищ, захваченных флотом, который пройдет через северный проход и разорит земли испанцев на юге.

По рядам пробегает ропот. «Проклятье!», «Кровь Господня!», «Да провались он к дьяволу, этот проход!»

Кэри встает.

– Но, мой генерал, ведь прохода не существует!

– Конечно же существует, – небрежно отмахивается от него генерал. – Да, на этот раз мы его не нашли, но, поскольку на юге есть проливы, здесь тоже должен быть проход. Я вернусь и найду его следующим летом, когда растают льды.

Моряки бормочут и ворочаются на своих одеялах. Огонь потрескивает и плюется искрами, взлетающими в небо.

Английская колония – здесь! Это полностью разрушит жизнь местных жителей. Испанцы с юга тоже потянутся сюда, когда узнают о новой земле. И тогда ее ждет судьба Гвинеи и Новой Испании, Огненной Земли и Перу. Мужчины окажутся в шахтах и на виселицах. Их станут продавать на рынках в железных клетках. Сюда явятся тысячи пайков, чтобы изнасиловать тысячи детей.

Диего косится на моряков, злясь на них за отсутствие преданности и энтузиазма.

– Нужно сорок человек, – продолжает генерал. – Это минимум, необходимый для основания колонии и выполнения работ: строительства, посева и сбора урожая. Кроме того, уменьшение количества людей на борту позволит нам взять больше провизии для тех, кто отправится через океан.

Мужчины смотрят друг на друга и в землю. Никто не желает встречаться взглядом с генералом. Никто из них не хочет оставаться.

– Флетчер! – умоляет генерал. – Вот он, твой шанс обратить язычников. Привести их ко Христу!

– Да! И умереть в первую же зиму! – в ярости возражает ему Флетчер.

Генерал хмурится.

– Ты, Даути! – зовет он брата предателя. – Останься и сотри позор со своего имени, которым его запятнал твой брат!

Глаза Даути вспыхивают, он смотрит в костер, но молчит.

Моряки начинают гневно спорить, выкрикивая имена друг друга. Колонии нужен кузнец. Потребуются плотники, пушкари для защиты. Никто не предлагает себя. Генерал смотрит на них с недоверчивым изумлением.

– Пусть остаются те, – орет Коллинз, – кто не хочет возвращаться в Старый Альбион! – Он сердито смотрит на нас с Диего. Я не свожу глаз с пламени костра. Бревно, треснув, плюется огнем в ближайших к нему мужчин, те отшатываются.

Не так я думала остаться здесь. Я бы хотела, чтобы все они уплыли.

– Ну же, джентльмены! – Генерал больше не улыбается, на лице его написана тревога. – Неужели никто не останется, чтобы основать колонию? Хотя бы ради меня, если не ради королевы.

Полная тишина. Потрескивает костер. Море накатывает на берег.

А затем с берега доносится голос, который я надеялась никогда больше не услышать. Ворота захлопываются, и все поворачиваются к нему.

– Оставаться здесь небезопасно! – кричит Пайк. – Только если мы вырежем всех индейцев до последнего.

Он хромает к костру, морщась при каждом шаге, восемьдесят пар глаз устремлены на него.

– Это дьяволы, а не люди! – машет он на пригорок. – Рядом с ними колонию основать не получится.

Путана ди дио, теперь я обеими руками за то, чтобы остаться.

– Где ты был? – спрашивает Кэри.

– На меня напали! – рявкает Пайк. Свет костра падает на него, и я вижу, что штаны на нем черны от крови. – Сумасшедшая. Индейская ведьма.

Мужчины ругаются и кричат.

– К оружию! Никакой пощады дикарям! – Они в восторге оттого, что Пайк так своевременно отвлек внимание на себя.

– Так тебя одолела женщина? – издевается Диего.

– Их было двое, – рычит Пайк, поворачиваясь ко мне.

– А что ты сделал, Пайк, – тихо спрашивает генерал, – чтобы их спровоцировать?

– Ничего, – отвечает Пайк. – Спроси у своей шлюхи. – Он тычет в меня пальцем и сверлит тяжелым взглядом, побуждая рассказать, что он сделал. – Она была там!

Стоит ли рассказать генералу, как Пайк обошелся с девочкой? Я обдумываю эту мысль. Но для них языческое дитя ничего не значит, я это прекрасно понимаю. В ответ Пайк расскажет генералу, что я жду ребенка. И все же они могут отправиться в деревню с заряженными ружьями и уничтожить там всех за считаные минуты. Мой мозг полыхает и плюется искрами, как костер. Мысли теснятся в голове, и ни на одной я не могу сосредоточиться.

Мой взгляд падает на Даути-младшего. Тот сидит с прямой спиной, глядя в огонь. Нет ничего, на что бы не пошел генерал ради своей миссии, и он это уже доказал.

А моряки сейчас хотят только одного: излить на кого-нибудь свою ярость. Пайк с радостью отомстит и мне, и Эльдоквиле.

– Это сделала я, – я встаю и обращаюсь к генералу. – Пайк ошибается. Это я ударила его ножом.

Я оттягиваю рукав рубашки, тяну за шнурок и бросаю окровавленный нож Эльдоквилы к ногам генерала.

Пайк молча наблюдает за мной. Генерал берет нож и осматривает его. Моряки смеются и поднимают чарки в воздух.

– Грязная Иезавель! Предательница! Повесить ведьму!

Диего вскакивает на ноги.

– Ни с места, Диего, – предостерегает генерал, направляя на него клинок. – Это правда, Пайк?

Пайк суживает глаза. Я отслеживаю момент, когда он решает отбросить обвинения против язычницы и переключиться на другую жертву.

– Было темно, – говорит он. – Возможно, я ошибся.

– Я готова остаться, – говорю я генералу. – Оставьте меня здесь в качестве наказания. Я готова основать колонию.

Генерал разглядывает рукоять ножа, искусно вырезанную из кости в виде медведя с занесенными над головой лапами. Он вертит нож в руках, исследует прочное крепление лезвия к рукояти. На пробу колет острием палец, чтобы проверить заточку.

– Но тебе нельзя доверять, – говорит он так тихо, что я едва слышу его из-за треска поленьев в костре. – Ты в сговоре с дикарями. Откуда у тебя их оружие?

– Эльд… одна женщина дала мне нож.

– Значит, они вооружили тебя. Против нас?

– Нет! – выкрикиваю я.

– А ты, Диего, – обращается к нему генерал. Его тихий голос опаснее открытой вспышки гнева. – Где ты был весь день?

Диего делает шаг ко мне, но генерал снова направляет на него нож.

– Она беременна! – кричит Пайк. – Вы не можете оставить ее здесь! У нее в животе ваш ребенок, христианский ребенок!

Генерал поворачивается к нему с открытым ртом и краснеет до корней волос. Он теряет дар речи.

Малхайя диос! Я пытаюсь найти выход, но голова отказывается соображать. Все сейчас смотрят на меня. Диего отступает деревянной походкой, сжав кулаки. Теперь в его глазах плещется холодная ярость и ни капли нежности. И что мне остается делать? То, что остается женщинам вроде меня.

– Это не христианский ребенок! – шиплю я. – Я не христианка! Я отрекаюсь от вашего бога. Да лучше я обниму дьявола, чем вашего жестокого, несправедливого бога!

– Мария! – Флетчер, запинаясь, бросается ко мне.

Генерал удерживает его за руку. Он будто застыл, только глаза моргают.

Но я уже не могу остановиться.

– Я отрекаюсь хоть от пяти тысяч ваших христов! – Из меня выплескиваются все грязные ругательства, которые я слышала от рабов, когда их наказывали плетьми или огнем, от девушек, сыпавших оскорблениями, когда их тащили из постелей или с рынка. – Я отвергаю господа, его рогоносца-отца и его блудницу-мать. Я проклинаю мертвого бога, деву, архангелов и всех святых.

Диего смотрит в ужасе, будто я сошла с ума.

Я задираю голову к небу и кричу:

– Приди, дьявол, и забери меня! Я отдаюсь тебе.

Никто не произносит ни слова. Даже с лица Пайка сползла вечная ухмылка. Он смотрит на генерала с тревогой. Генерал и ухом не ведет.

В Новой Испании самыми грязными из всех богохульств считаются оскорбления Пресвятой Девы. Самое худшее, что я когда-либо слышала от человека, пытаемого кипящим маслом, это призыв к Ее содомии посредством распятия. Но для англичан это не годится. Они поклоняются не Деве, а Книге, поэтому я ору:

– Мне плевать на вашу Библию! Срать на Евангелия!

Наконец генерал приходит в себя. Он наотмашь бьет меня по щеке и, трясясь от ярости, приказывает своим людям схватить меня. Они связывают мне руки тем же шнуром, которым был примотан к руке нож.

Раковины мидий, деревянные миски и крошечные дротики зубочисток сыплются на меня дождем, матросы швыряют в меня всем, что подвернулось под руку. Они кричат и издеваются. Я купаюсь в их насмешках и наслаждаюсь болью от пощечины.

Лежа у догорающего костра со связанными руками, я кашляю, задыхаясь от дыма. Мужчины храпят вповалку, упившись элем, валяясь, как куча пропитанных смолой тряпок. Генерал дремлет в личной палатке, Диего с ним. Со связанными руками я не могу ни найти удобного положения, ни перевернуться на твердой и каменистой земле, ни остановить бег мыслей. Что он со мной сделает? Он не может убить меня, пока не родится ребенок.

Может быть, генерал все-таки оставит меня здесь. Почему он предложил это предателю Даути, а мне – нет? Я знаю, что бесполезно пытаться разгадать мысли генерала. Проще предсказать, куда ударит молния.

Время далеко за полночь. Ночь холодная и безоблачная. Судя по положению луны, я предполагаю, что до рассвета еще около трех часов, когда приходят они. Я одна не сплю. Сначала слышу сигнал – крик совы, – потом вижу, как они бесшумно проскальзывают в крепость. Я насчитала восемнадцать воинов. Восемнадцать женщин и столько же ножей с костяными рукоятками блестят, привязанные к предплечьям. Они забираются в форт по толстым веревкам, перекинутым через баррикады, быстро и бесшумно спускаясь вниз. Восемнадцать пар босых ног одновременно касаются земли. Конечно, Эльдоквила там, она главная среди них. Исчез ее красивый наряд: ни плаща из серебристых мехов, ни моей юбки. Сейчас она одета в конопляную сорочку, как и другие женщины: неясные тени, расплывающиеся в ночи.

Я смотрю на часовых. Оба висят, как белье, перекинутое через стену, со сломанными шеями. Их устранили без единого звука.

В форте каждая из женщин подходит к ближайшему спящему мужчине. Все равно, к кому: они не выбирают достойную жертву, просто смотрят, чтобы это был взрослый мужчина.

Озаренное тлеющими углями костра, лицо Эльдоквилы свирепо и решительно. Левой рукой она подает знак, и все воины наносят удар одновременно. Восемнадцать ножей в сердцах восемнадцати спящих мужчин. Ужасный булькающий звук, когда из них вытекает кровь. Глухие, низкие стоны, скрежещущий горловой звук. Это происходит так быстро, что я не могу поверить, что все уже кончено.

Они могли бы прирезать здесь каждого, но сами определили число. С часовыми получается двадцать жизней за надругательство над ребенком.

Я могла бы закричать, предупредить мужчин. Но решила не делать этого.

Эльдоквила замечает меня перед тем, как уйти. Она идет назад, ко мне, видит связанные запястья. Но я не могу пойти с ней не поэтому. Они точно нападут на деревню, обнаружив, что меня нет. Я качаю головой и взглядом умоляю ее уходить. Она понимает. Отступая вместе со всеми, она перелезает по веревке через стену так же бесшумно, как и появилась. Миг, и с тихим шорохом веревки исчезают за баррикадой.

Не знаю, спала ли я, но очнулась в следующий раз от страшного воя. Мальчишка, который с утра разжигал костер, обнаружил мертвые тела.

Кучи тряпья шевелятся, мужчины выползают из них. В мгновение ока все на ногах. Вопль нарастает и мечется, запертый в стенах форта, раздается со всех сторон – люди шатаются и кричат, потеряв рассудок от ужаса.

– Это ее рук дело, – вопит Коллинз, указывая на меня, связанную и съежившуюся перед остатками костра. – Это ведьма-арапка призвала дьявола совершить черное дело – мы все ее слышали!

Я отползаю по дюйму, пока не чувствую за спиной баррикаду, и готовлюсь к побоям.

– Тьфу! – плюется Флетчер. – При чем здесь дьявол?

Но даже он не приближается ко мне. Никто из них не осмеливается.

Моряки падают на колени и громко и истово молятся.

Присев рядом с окровавленным телом, Диего осматривает рану.

– Это не дьявольская работа, – заключает он, вставая. И многозначительно смотрит на Пайка, который трясется, стоя на коленях. – Ясно, чьих рук это дело.

В мою сторону он даже не смотрит.

Наконец появляется генерал. Увидев, что произошло, он тут же начинает отдавать приказания.

– Диего, отправь разведчиков в деревню. Всё осмотреть. Пока не нападать. Доложить обстановку как можно скорее.

Диего посылает за самыми быстрыми мальчишками. Томас и подмастерье бондаря бросаются наутек и вылетают из ворот через пляж.

Генерал подходит ко мне. Он помогает сесть прямо, потому что сама я не могу этого сделать со связанными за спиной руками.

– Ну, Мария, – мягко спрашивает он. – Что же ты наделала?

– Я? Что я могла сделать, будучи связанной?

– Это работа дикарей. А ты с ними заодно.

– Если бы я была с ними заодно, они бы меня освободили.

Он втягивает щеки и оглядывает творящийся вокруг хаос.

– Тогда почему они это сделали?

За спиной генерала я вижу Пайка, который, дрожа, прижимает шапку к груди. Он-то знает, что натворил. Я решаю держаться этой мысли.

Разведчики, как я и предполагала, возвращаются с вестью, что деревня полностью опустела. Все снасти для ловли рыбы, все медные щиты, резные столбы и крыши домов разобраны и унесены в неизвестном направлении. Индейцы откочевали в свои зимние дома. Могу поспорить, они ушли задолго до того, как женщины пришли мстить. Ничего не осталось, кроме потухших углей костра.

Генерал созывает совет под парусиновым тентом. Он сидит в кресле с высокой спинкой, отвернувшись от меня, а матросы и джентльмены стоят и смотрят. С того места, где я лежу на самом краю форта, мне не слышно, что происходит. Но я слежу за выражением лица каждого в поисках признаков того, как он поступит. Кэри играет со своими усами. Диего переминается с ноги на ногу. Лицо Флетчера мертвенно-бледно, а губы шевелятся в беззвучной молитве.

Но что тут поделаешь? Найти индейцев в их родных лесах – невыполнимая задача. Генерал не может отправить за ними погоню и потерять еще часть команды, которая необходима, чтобы благополучно доплыть домой. Он практичный человек, хладнокровный, глаза и сердце генерала целиком сосредоточены на его миссии. Он ничего не сможет сделать.

Мертвых хоронят у подножия холма. Мне не разрешают присутствовать, но я наблюдаю за ними из ворот с часовым, стоящим надо мной. Двадцать неглубоких могил с узкими насыпями. Генерал приказывает изготовить медную табличку, записать на ней, что здесь произошло, и прибить к столбу. Двадцать имен с датами смерти и описанием их великой жертвы. По его словам, их смерть была не напрасна. Они погибли, завоевывая эту землю для ее монаршего величества королевы Елизаветы.

Усталые мужчины возвращаются в форт, надевая на головы шляпы. Диего останавливается возле меня и ждет, пока пройдет последний.

– Почему ты не сказала мне о ребенке?

Мне не нравится, как высокомерно он на меня смотрит.

– Потому что это не твоя забота.

– Значит, ребенок не мой?

Конечно не его – неужели он не умеет считать?

– Его? – он дергает головой в сторону палатки генерала.

– Нет. Не его и не твой. Только мой.

– Ты обманула меня, – холодно говорит он, глядя поверх моей головы на море. – Скрыла чужого ребенка у себя в животе. Я был прав насчет тебя с самого начала: ты всего лишь шлюха.

Он уходит к генеральской палатке, унося с собой все надежды, которые оставались у меня в этом мире. Он, как и любой мужчина, считает, что женщины как ведьмы – вертят мужчинами как хотят. Когда ясно, как день, что все как раз наоборот.

Я смотрю, как матросы разбирают палатку. Они загружают ружья, бочки с водой, съестные припасы, паруса и многочисленные украденные сокровища на корабль, чтобы отплыть с приливом.

Что касается меня, то, когда форт полностью пустеет, меня, все еще связанную, грубо толкают в шлюпку и везут к чернеющему в сумерках силуэту корабля.

Так что я не останусь здесь. А Ирландия, похоже, мне больше не светит. Сердце болит при мысли, что я больше никогда не увижу Эльдоквилу и потеряла единственного друга, который был у меня на этом корабле. Но в самой глубине сердца я радуюсь. Потому что в Новом Альбионе не будет английской колонии.

Снова двадцать восемь дней в море. Двадцать восемь дней в клетке с единственной грубой скамьей для сидения и сна.

Мой живот растет. Тело опухает до кончиков пальцев. Я постоянно чешусь. Расчесываю кожу, словно от укусов вшей, пока кровь не начинает пятнать белье. Я шагаю туда-сюда. Пространство клетки ограничено: три шага вперед, три назад, и так до бесконечности.

Каждый день галеты, по четвергам вяленая оленина из Нового Альбиона, трижды в неделю солонина – рыба или свинина, вот и все лакомства. Томас ворует их и приносит мне после наступления темноты.

Тут же ведро для моих нужд. Я использую его часто, потому что меня все время тошнит. Акушерка из Лимы говорила, это хороший знак. Значит, с ребенком все в порядке.

Клетка расположена так близко к насосам, что кажется, будто они стучат у меня в голове. Лязг металла, без конца, день и ночь. Одного этого достаточно, чтобы свести человека с ума.

Каждый вечер мне позволяется выходить на палубу для молитвы, хотя меня держат отдельно от мужчин, и я ни с кем не разговариваю.

Диего не приходит. Во время молитвы он занят другими делами. Я думала увидеть Джона, но и он не появляется.

Так что кроме Томаса, который прокрадывается ночью и просовывает мне через решетку двери кусочек солонины, горсть орехов или семечек и лимон, чтобы уберечься от цинги, единственная живая душа, с кем я разговариваю, заполняя бесконечную пустоту дней, – это Флетчер. Он приходит ежедневно. Чтобы вернуть меня к Богу, как он считает.

Сегодня утром, едва завидев его бледное лицо за решеткой, я спрашиваю, прежде чем поздороваться:

– Когда меня выпустят?

Флетчер входит, и проникший вместе с ним дневной свет падает на пол, и я, вздрагивая от отвращения, замечаю, что в куче сена что-то шевелится.

– Когда ты отречешься от гнусного богохульства и попросишь прощения за свой великий грех и отступничество.

Закрывшаяся за ним дверь отрезает слабый свет из трюма, но у него есть свеча, и он ставит ее в угол. Она мерцает там, в одном шаге от сухой как порох травы.

Затем открывает клетку, чтобы выставить ведро за дверь.

– Откажись от отречения, которое ты совершила по глупости, – говорит он, садясь рядом со мной на скамейку. – Скажи, что была не в себе. Он великодушный человек и умеет прощать. Если ты поступишь так, он поверит, что ты не была в сговоре с дикарями.

– Что-то вы не думали, что он способен на прощение, когда были больны, – напоминаю я. – Тогда вы называли генерала бесчестным человеком.

Он закашливается, но ничего на это не отвечает, а демонстративно достает Библию из-под рубашки.

– Освежим в памяти молитвы, Мария? Для твоего крещения.

– Я не стану креститься.

– Смотри в будущее, – он вкладывает книгу мне в руки. – Тебе действительно повезло найти истинное Слово Божие. Никогда бы ты не услышала его, оставаясь в среде испанцев. В Англии вас ждет полноценная жизнь во Христе – и тебя, и твоего ребенка.

– Я не хочу плыть в Англию. Я хотела остаться в Новом Альбионе.

– Когда ты предаешь себя в руки Бога, Мария, уже неважно, где ты находишься.

Нет, вот как можно верить в такую глупость?

– Не оглядывайся назад, Мария. Это еще никому не принесло пользы. Вспомни жену Лота.

Из всех мрачных библейских историй эту я, пожалуй, ненавижу сильнее всего. Я стучу босыми пальцами ног по полу.

– Да, я помню. Вы давали мне этот урок на прошлой неделе. А напомните, мастер Флетчер, как ее звали?

– Жену Лота?

– У нее ведь было собственное имя? Эстер, может, Руфь или Мария?

Он выпрямляет спину.

– Несомненно, у нее было имя. Но оно не записано.

– Может, это сочли неважным?

Он неправильно понимает меня.

– Ты права, Мария! Это не важно. Важно то, что она оглянулась, когда бежала из нечестивого города Содома, и за это была наказана. Превратилась в соляной столп.

– Почему нельзя оглядываться назад?

Свеча отбрасывает тень на стену, длинноносая марионетка, повторяющая каждое движение капеллана, кривляется на ней.

– Потому что Бог запретил, Мария. Вот почему.

– И она была наказана лишь за то, что напоследок оглянулась на свой дом? – Марионетка дрожит с закрытым ртом. – На те места, где росла ребенком, где растила собственных детей? На дом, который горел и рушился? – В своей ярости я срываюсь с цепи, как злая собака. – Думаю, я дам госпоже Лот собственное имя, раз уж рассказчик этой истории не удосужился. Я назову ее Ллени, в честь моей бабушки.

– Красивое имя, Мария, однако…

– Правильно ли я поняла, мастер Флетчер, что Лот отдал двух дочерей на поругание толпе, которая подвергла их побоям и изнасилованию, чтобы спасти от этой участи ангелов?

– Это правда, Мария…

– И после этого он – праведник Содома, а она – подвергшаяся наказанию грешница?

Он опускает взгляд в пол.

– Непостижимы пути Господни для нас, смертных, Мария…

– Отчего же, я нахожу их вполне постижимыми.

– Мы блуждаем во… – Он сбивается, потеряв мысль. – Ты просто не можешь ослушаться Божьего повеления, Мария.

– Даже когда оно жестоко или глупо?

– Бог никогда не бывает жесток, Мария, Он всегда справедлив.

– Вы неправы. Он справедлив не всегда.

– Мария, моя дорогая…

– Не так он хорош, ваш Бог.

– Ты не ведаешь, что говоришь, – говорит он, снова начиная волноваться.

Но это он не знает, о чем говорит. Что он может знать? О положении настолько низком, что тебя лишают даже собственного имени. О том, каково смотреть, как рушится все, что ты знал и любил.

– Она заслуживает уважения, Мария.

– Кто? – Я уже и думать забыла о жене Лота.

– Жена Лота.

– Ллени.

– Ллени, – вздыхает капеллан. Он упирается руками в колени, чтобы встать. – Ибо церковь была известна в первые дни нашей религии как соль земли, потому что она пребудет вечно. Так что, по правде говоря, это честь, что жена Ло… что Ллени превратилась в соляной столб. Ее почтили сравнением с самой матерью церковью. Нужно радоваться, что она утратила плоть, подверженную тлену.

Флетчер уходит, а я продолжаю барабанить пальцами ног по полу. Он закрывает дверь и забирает свечу, снова оставляя меня в темноте.

Что ж, а я сделана из тленной плоти. Так же, как моя бабушка, которая, как жена Лота, оглянулась назад и тут же пожалела об этом, когда мы бежали из нашего горящего города.

Она видела то, чего никогда не хотела бы видеть, запретила мне смотреть и велела бежать вперед и не оглядываться. «Смотри на тропу», – сказала она, толкая меня в спину, когда я, спотыкаясь, бежала прочь от болота в лес.

Но, конечно, я оглянулась, потому что я тоже человек и это был мой дом. И даже если бы сам Всевышний запретил мне, я бы все равно посмотрела, и теперь не могу это забыть.

Эти картины, как наяву, стоят передо мной.

Мужчины, которые пришли в дом моей матери в грязных сапогах и испачкали речным илом чистый камышовый пол.

Как они гнали нас пиками и мечами из дома к деревенским воротам. Из каждого второго дома выходили женщины и дети, подгоняемые уколами в спину. Наших мужчин к тому времени давно не было. Они ушли на баррикады еще на рассвете, намазав тела маслом и надушившись для войны, под бой барабанов и рев боевого рога. Остались только женщины, дети и старики.

Англичане метали подожженные копья в сухие, как трут, крыши. Пламя взметнулось в небо. Воздух стал горячим и вязким от дыма, плавился от жары. В искривленном мареве ничто не выглядело реальным.

Они пинками согнали нас к священному хлопковому дереву. Идолы и приношения, которые мы клали к его корням, умоляя предков о защите, были растоптаны и разбиты. Мне казалось, я слышала вопли духов, их крики протеста против богохульства и насилия. Теперь-то я знаю, что это пуля просвистела возле самого уха.

Там, под священным деревом, я все еще была с мамой и сестрами, мы крепко держались друг за друга, хотя нас толкали и тянули во все стороны. На руках у мамы плакал Фоде и никак не мог остановиться. Англичане тыкали в его сторону мечами и кричали на мать, чтобы она успокоила ребенка. И тогда она начала петь. Среди разрывов пушек, скрипа высоких деревянных ворот и детского рева она запела колыбельную, которую пела каждому из своих детей.

Каждая мечтает о таком ребенке,

Но ты только мой,

Только мой родной.

Каждая мечтает нянчиться с мальчонкой,

Но ты только мой,

Только мой родной,

Ты один такой.

Дым застлал солнце. Пепел падал, как семена огня. Ворота трещали. Скрип усиливался. Толпа двинулась и подхватила нас, отрывая ноги от земли, и понесла к воротам.

Но в расширяющуюся брешь ворвались наши враги из народа буллом, размахивая ножами и боевыми топориками. Они убивали нас на месте. Землю заливали реки крови.

Англичане начали палить из пушек, я впервые увидела их в действии: уши закладывает от грохота, люди падают, как по волшебству, утопая в лужах собственной крови.

Я цеплялась за мамин пояс, но она и так еле стояла с ребенком на руках. Сестры, крича от страха, тоже хватались за нее.

Я не могла видеть, куда мы идем. Кто-то толкнул меня в спину и оторвал от матери. Кто-то падал под ноги, но нас все равно тащило вперед вопреки нашей воле.

Меня со всех сторон стиснули тела, сражающиеся за место под солнцем, как деревца в подлеске. Я слышала, как мать зовет и зовет меня по имени, но она оказалась далеко впереди. Недостижимая и потерянная для меня навсегда.

Кто-то дернул меня за локоть.

– Идем, Макайя, – позвала бабушка. – Сюда.

Она говорила тихо. Я последовала за ней. Прочь от ворот, к пролому в баррикаде. Здесь людей было меньше. Идти вперед стало легче. У себя за спиной мы слышали грохот орудий, крики и резню. Но продолжали идти.

Большинство пошло другим путем. В сторону болота. Когда мы оглянулись, я увидела над толпой голову матери, но не сестер. Малыш Фоде все еще был у нее на руках, я видела его кудрявую головку. Я позвала маму.

– Не останавливайся, Макайя, – сказала бабушка. – Мы найдем их позже.

Мы дошли до опушки леса, где тропа ведет в рощу деревьев бафия со сладким запахом. Впереди нас люди растворялись в темноте. Сзади раздавался свист и крики. Один старик упал, и бегущие затоптали его насмерть.

Я снова искала маму.

С возвышенности нам было видно то, чего они не могли видеть. Те, кто бежал впереди них к болоту, думая добраться до лодок на реке, увязли и теперь тонули в черной грязи.

Но сзади напирали новые люди, спасающиеся бегством от сверкающих ножей булломов. Они не останавливались. Каждого, кто упал, засасывала трясина. А те, кто бежал следом, только глубже втаптывали извивающиеся тела в ил.

Англичане в полном замешательстве наблюдали всеобщую панику, перекрикиваясь друг с другом и стреляя в воздух. Я тогда не понимала, а теперь знаю, что они вовсе не желали нам смерти. У них была совсем другая цель. Мы были нужны им живыми.

Я звала маму, чтобы предупредить ее. Но за жалобными стонами умирающих, боевым кличем булломов и грохотом орудий она меня не слышала.

Она прижимала Фоде к груди. Он все еще заходился плачем, крепко зажмурив глаза и запрокинув голову, я видела его широко открытый рот.

Потом мама упала. Когда сзади стали напирать другие люди, они втоптали ее в грязь, как и тех, кто упал до нее. Пока могла, она держала Фоде высоко на вытянутых руках. Надеюсь, Дава и другие мои сестры оставались с ней. Я не знаю. Я видела только ее руки и младенца, которого она держала над черной грязью, даже когда сама погрузилась глубже в болото.

Я часто вспоминаю день, когда пришли англичане. Прокручиваю события в уме так и этак.

С тех самых пор, как Флетчер приходил в последний раз, потому что он больше не вернулся. У меня много времени, чтобы подумать.

О том, как мы с бабушкой прятались в лесу, дрожа от страха. О том, как англичане нашли нас и привели обратно на поляну возле нашей деревни. Дым по-прежнему валил из-под крыш домов, языки пламени лизали воздух, в котором смешались горькая вонь пороха и горелой соломы и сладкий запах обугленной плоти. Крики на болоте прекратились. Я больше не смотрела в ту сторону. На поляну согнали человек двести пятьдесят. Вооруженные англичане окружили нас, поставив на колени.

Теперь мы видели, что́ с людьми делают пушки. Поэтому никто не двигался.

Двести пятьдесят человек – это все, что осталось от нашей деревни. Когда ее впервые осадили, за баррикадами скрывалось шесть тысяч человек. Из всей моей семьи остались только я и бабушка. Из знакомых – престарелая Саба, учившая девочек танцам, и Бала, который показал мне, как ловить рыбу корзиной.

Бабушка гладила меня по волосам.

– Помни, Макайя, – шептала она, – что ты счастливица. Ты избрана змеей.

Издалека доносился бой барабанов наших врагов.

Мы понимали, что это означает.

Что они забрали в плен наших родных: именно такую цену они потребовали от англичан за то, чтобы привели их сюда.

Что сейчас они хвастаются друг перед другом пленниками в разбитом посреди леса военном лагере, а потом убьют всех, не щадя ни мужчин, ни женщин, ни детей, как это у них принято.

Восемьдесят два дня в клетке.

Земли по-прежнему не видно.

Мы плывем слишком долго. Что-то не так. Паек урезали, потом еще и еще раз. Воды с каждым днем все меньше, и та несвежая и тухлая.

Насосы клацают и гудят. Матросы, откачивающие воду, ропщут и ругаются. На палубе звонит колокол Уатулько, и все разбегаются нести вахту. Шаги грохочут по доскам у меня над головой.

Звуки эхом разносятся по трюмам и закоулкам корабля, докатываясь до каморки, где я лежу, изнывая от жары.

Я, как мой ребенок, заперта в темном чреве качающегося корабля. И тоже мечтаю выбраться наружу, чтобы прекратились теснота и тошнота, когда непонятно, где верх, где низ.

На корабле не место для ребенка, сказал дон Франсиско, когда отнял его у меня и отдал другой женщине.

Он был прав, я поняла это еще тогда. Но и для меня тут не место.

Все, о чем я могу думать, – что мы пристанем к берегу.

Я буду умолять генерала о прощении, возьму обратно хулящие Бога слова. Только ради того, чтобы выйти из клетки и покинуть корабль.

Больше ни о чем. Я твержу, как молитву: твердая земля под ногами. Свежий воздух для дыхания. Вода, чтобы смочить пересохший язык.

Мне больно стоять. Тело ребенка, растущего внутри меня, давит на кости. Чтобы уменьшить тяжесть, я прислоняюсь к стене, встаю на четвереньки, как животное.

Корабль швыряет сильнее. Мне приходится лечь на бок, чтобы не упасть. Тошнота не прекращается.

Она ворочается внутри меня. Требует больше пространства. Я не могу считать ее ребенком, это какая-то язва, растущая внутри. Она отнимает то немногое, что у меня осталось. Запирает меня изнутри, так же, как снаружи.

Я начинаю ее ненавидеть. Пусть забирает ее. Пусть делает с ней, что хочет. Отнимет у меня и этого ребенка. Только бы выйти. Что угодно, лишь бы выйти отсюда.

Надвигается буря, я чувствую это по усилившейся качке.

И тогда приходит он.

Как раз когда я лежу на полу, обнимая рукой ведро, и меня тошнит.

Мерзавец, он ждал восемьдесят два дня, чтобы навестить меня.

Он стучит в дверь, как будто я имею право кого-то впускать или не впускать, садится на пол, вытянув перед собой ноги, и ставит рядом миску. Не буду смотреть на него и вообще сделаю вид, будто его здесь нет.

Но в миске не обычный рацион. Рис и мясо. Никаких червивых сухарей, которые приходится грызть с закрытыми глазами. Наверное, Томас очистил рис от шелухи.

Я смотрю на его ноги – обутые, не босые! И резко сажусь, тут же позабыв свой план показать ему полное презрение.

– Земля на горизонте?

– Нет. Но надвигается буря. Ешь. Горячей еды долго не будет, пока мы снова не сможем развести костер.

– Не могу, – рыдаю я, и меня снова рвет.

Диего кладет руку мне на спину.

Я вытираю рот.

Он протягивает ложку, которую подарила мне на севере старуха, говорящая с духами. Ее отобрали вместе с сумкой и всеми вещами, когда бросили меня в клетку. Я беру ее и провожу большим пальцем по фигуркам на рукояти, трогаю острые концы оленьих рогов. Клюв орла. Новые ощущения оживляют и придают мне сил.

– Сильный шторм? Генерал волнуется?

– Волнуется? – возмущенно фыркает Диего. – Да он им наслаждается. «С нами Бог! Нам нечего бояться! Мы должны наполнить наши сердца и умы словом Божьим! Как он наполняет наши паруса ветром! Будем же уповать на Его Отеческое Провидение. Наконец мы узнаем, кто из нас настоящий моряк!»

Теперь он очень похоже подражает генералу, лучше, чем раньше.

– Выпусти меня.

Он застывает.

– Я не могу.

– Почему ты не приходил? Все еще сердишься на меня?

– Нет, муньека, – тихо говорит он. И смотрит на свои сапоги. – Я думал, что смогу помочь тебе больше. Что уговорю генерала.

– Да он же никого не слушает! – Я бью кулаком по доскам пола.

Он берет мою руку и целует ладонь.

Диего встает, и я понимаю, что больше не смогу ни минуты провести в одиночестве.

– Выпусти меня! – рыдаю я. – Я умолю его о прощении, отрекусь от своих слов. Пожалуйста, выпусти меня.

Он стряхивает меня с ноги, как собаку.

– Не могу. Слишком многое нужно сделать… – Он нетерпеливо смотрит на дверь, желая уйти. – Жди. Ешь, когда можешь есть. Здесь ты в большей безопасности, чем в другом месте. – И уходит, не попрощавшись.

Затем его лицо снова появляется в решетке.

– Если во время шторма дела будут плохи, я приду.

Снова уронив голову на пол, я вижу тусклый свет в щели под дверью, когда он закрывает ее и возвращается на верхнюю палубу.

В последнее время в голове постоянно всплывают слова навигационной книги генерала. Повторяются по кругу, как будто дьявол нашептывает их на ухо.

«Навигация учит, как проложить курс в открытом море, как учесть опасности, подстерегающие в пути, например, скалы, пески и иные препятствия такого рода. Как завести корабль в гавань при боковом или противном ветре; как сохранить корабль в шторм и привести в целости и сохранности в порт назначения».

Потому что теперь у меня есть порт назначения.

Здесь, в клетке, он так же реален, как если бы стоял перед глазами.

Мой порт отличается от всех, что я видела в Новом Свете. Там нет ни пушек, ни батарей. Ни ожидающих на берегу чиновников и солдат с мушкетами и шпагами. Никаких рыдающих женщин, оплакивающих детей, которых у них отобрали. Никаких мужчин в железных оковах, нагими выставленных в полуденный зной на продажу.

Никаких монахов или священников, которые приходят встречать несчастных прибывших, проверяя каждого на наличие признаков близкой смерти – не для того, чтобы спасти жизни, а чтобы успеть окрестить и спасти их души. Которые одевают нагих, потому что нагота якобы оскорбляет Бога, хотя кандалы при этом не оскорбляют.

Там никто не отберет одеяло у дрожащего ребенка, чтобы накрыть мертвеца, потому что тот был крещен, а ребенок – нет.

Порт, который я вижу, не имеет ничего общего с описанным. На самом деле он совсем маленький. Изогнутая полоса песчаного пляжа. Плоский причал из пальмового дерева, выдающийся в море. К швартовым кольям привязаны длинные, ярко раскрашенные красно-синие каноэ.

Я поднимаю глаза, чтобы взглянуть выше, но не на засовы дверей, а будто бы на зеленые холмы над моим портом и поля, перегороженные дамбами.

С полей доносится пение работающих женщин. А от широкой реки, которая ведет от моря в лес, доносится плеск воды и смех детей, ныряющих к корням мангровых зарослей за устрицами в лучах заходящего солнца.

Теперь у меня есть название для этого места: Terra Australis. Земля, еще неизвестная. Это мой порт назначения. Я сама его назначила.

Моряки говорят, в открытом море ты всегда в трех пальцах от смерти. Три пальца – толщина корпуса корабля. Все, что отделяет человека от волн. Ни разу до сих пор я не чувствовала, насколько это правда, хотя пережила на море множество штормов.

Запертая в недрах корабля, уткнувшись головой в борт, теперь я в полной мере ощущаю – всем сердцем и разумом, – ярость океана, обрушивающегося на слабый и гнилой корпус корабля.

Я вжимаюсь в угол, чтобы перестать кататься по полу, потому что корабль так яростно швыряет вверх и вниз, что меня трясет, как горошину в деревянной погремушке.

Стоя спиной к корпусу, я упираюсь ногами в скамью, удерживая ее в дальнем конце клетки. Все мои силы уходят на то, чтобы скамья не летала по каморке и не раздавила меня. Я ни на миг не могу отвлечься и передохнуть.

Ведро давно опрокинулось, расплескав содержимое, его я тоже держу, чтобы не пораниться из-за его хаотичных скачков. С каждым витком качки меня окатывает собственными отходами. Что это значит? А это значит, что меня рвет на пол и нужду я справляю прямо под себя, не сходя с места.

За пределами клетки матросы яростно качают насосы, теперь они работают постоянно, чтобы вода не набиралась в трюм. С лязгом и грохотом железа до меня доносятся их проклятия, эхом отдающиеся в темнице, словно нечестивые молитвы.

Ветер свистит изо всех щелей, визжа, как сам дьявол, проносящийся по кораблю. Доски обшивки стонут с каждой волной, врезающейся в борта.

«Если дела будут плохи», – сказал Диего. Насколько плохи должны быть дела, чтобы он пришел? И какая от этого польза? Только что я утону не в одиночестве. Потому что если мы начнем тонуть, все будет кончено. Мы лишь одинокий корабль, затерянный в просторах океана.

Раздается грохот, и сквозь панические вопли и богохульство слышны крики: «Тащи кувалды! Нужно больше пакли!» Мне не нужно подходить к решетке, чтобы понимать, что происходит. Швы обшивки расходятся, вода заливает корабль.

Мальчишки прибегают с просмоленной паклей, которую матросы забивают кувалдами в щели и проломы, а поверх пробоин приколачивают тонкие свинцовые пластины.

Ужас растет во мне. Он гудит в груди, расширяясь и углубляясь.

Снизу, из самого днища трюмов, доносится самый пугающий звук – натужный скрип грот-мачты о киль. Она содрогается, и стонет, и кренится под порывами ветра наверху то в одну, то в другую сторону. Ужасный звук. Мачта не устоит.

Я обхватываю голову руками.

Как долго я остаюсь в таком состоянии, я не знаю. Каждая минута наполнена страхом, сотни минут набегают одна на другую. Я не представляю, день сейчас или ночь, сколько времени мы пребываем во власти бури.

Он так и не пришел. Никто за мной не придет.

Вода хлещет в дверь. Она поднялась уже на два, на три дюйма. И прибывает с каждой минутой.

Теперь я и хотела бы услышать грохот насосов, но они остановились. Матросы сбежали из трюма.

Я здесь совсем одна, запертая в недрах корабля.

Мачта трется о киль. Волны бьют в борта.

В темноте я вижу сквозь проточенные жучками доски мох и панцири маленьких моллюсков, цепляющихся за днище корабля. А под ними, на множество морских саженей вглубь, только бездонная глубина океана.

Зачем откладывать то, что неизбежно грядет? Зачем терпеть этот страх без конца? Я могу взять скамейку и пробить ей ослабленные доски. Три пальца – и я свободна.

Я обдумываю эту мысль. Вижу себя падающей в бездну, волосы разворачиваются веером, юбки развеваются, когда море поглощает меня.

Все мы вышли из вод, наполняющих чрево, и в воду я вернусь.

Неплохая смерть, сказал Коллинз. Безболезненная.

Все вышло из моря. В Перу говорят, что мир родился, когда океан вылился из мешка, принося с собой все живое.

В моей стране говорят не так. Зло исходит из моря, так мы говорили. Мы верили в это задолго до того, как зло пришло наяву, принесенное кораблями с парусами, похожими на погребальные саваны, и людьми с бледными, как у призраков, лицами.

Я вижу эти корабли, как сейчас. На якоре в бухте в устье реки – как стервятники, сидящие на воде. Их шесть, так же как в гавани Сан-Хуан-де-Улуа. Странно, что я не заметила совпадения раньше.

Когда я впервые увидела их, я задрожала от священного ужаса. Целые деревни, так мне казалось, держатся на плаву благодаря магии!

Там было одно суденышко поменьше – теперь, в воспоминании, оно кажется мне острым, как нож. Его я увидела первым, но не на море, с другими, а на реке возле моей деревни.

На следующий день после прихода англичан мы проснулись, лежа на земле. В окружении людей с ружьями. Бабушка сидела на пятках, когда я проснулась. Она наблюдала за ними, еле заметно поворачивая голову туда-сюда, не сводя с них зоркого взгляда.

Англичане дали нам бобы, которые вынесли из наших домов. Мы ничего не ели с утра нападения. Я была страшно голодна.

Потом по реке пришла лодка – размером чуть больше, чем шлюпка на этом корабле. С низкими бортами и плоским дном, она могла подняться выше по течению вглубь суши, чтобы унести нас всех обратно в море.

А на лодке плыл капитан – молодой, невысокий, с соломенными волосами и юношеской бородкой. Никакого отороченного золотом шлема – тогда на нем была простая синяя фуражка. Держа руки за спиной, он разглядывал нас на берегу реки. Мне еще показалось, что его нос – слишком маленький – напоминает клюв ястреба.

Я не знала тогда языка, на котором он говорил. Но смысл его слов был ясен. Я легко могу представить, как он произносит их сейчас, делая паузы, чтобы вдохнуть, останавливаясь и запинаясь, глядя стальными неулыбчивыми глазами:

«Столь жалкое количество рабов. Не стоит усилий. Затраченных на наше предприятие».

Это был он. Генерал. Теперь я уверена.

Ярость окатывает меня изнутри кипятком, разносится по венам, как яд. Натягивает барабаном кожу на животе вокруг ребенка. Наполняет грудь ядовитым молоком, просачивается в распухшие пальцы, заставляя сжимать кулаки так, что ногти врезаются в ладони, оставляя кровавые лунки.

Все это. Все мои несчастья в Новом Свете – из-за него.

Из-за человека, который говорит мне о братстве во Христе, справедливости, благодати и милости своего Бога.

Я пинаю скамью, и та разваливается, осыпаясь грудой дощечек на неровный пол. Внутри меня и снаружи все закручивается смерчем.

Корабль круто ныряет носом, и меня накрывает обломками скамьи. Я почти не чувствую боли.

Ребенок внутри дерется, больно толкаясь в ребра.

Ярость крепчает. Она реальна, как расплавленный металл, застывающий у меня в жилах.

Подобный раскатам грома, грохот волной прокатывается от киля через все тело. Тишина – а затем страшный скрип и треск сотрясает корабль от трюма до верхушек мачт. Вопли ужаса летят с верхней палубы. И могучий рев, когда что-то огромное падает в воду.

Ярость переплавляет меня, делая тверже и крепче корабля. Я не утону. Я не собираюсь тихо скрыться под волнами, исчезнуть без предупреждения, ни в ком не всколыхнув ни горя, ни печали.

Сломанная ножка скамейки падает мне на ногу. Я подбираю ее и ползу к двери. Бью, но на дверном полотне не остается ни царапины.

В тусклом свете я вижу сквозь решетку пустой трюм.

Грот-мачта, проходящая через все палубы, треснула пополам. От нее посреди трюма остался острый пенек, вокруг которого все засыпано обломками досок провалившейся палубы.

В борту зияет дыра, в которую хлещет вода. Вместе с водой в брюхо корабля заносит рыбину, настолько широка пробоина. Ее протаскивает по полу к правому борту, а потом смывает обратно, когда корабль заваливается на левый борт.

Свинцовые пластины отвалились, размокшая пакля болтается по воде, как водоросли.

Я пинаю дверь, насколько позволяет раздувшийся живот, колочу по ней сломанными досками, бью по замку железным ведром.

Замок! Можно взломать замок. Мне нужно что-то острое. Я обвожу взглядом сумрак клетки. Может, гвоздь из скамейки. Я шарю руками в поднимающейся воде, но ничего не нахожу. Только миску, которую принес Диего.

Встав на четвереньки, я прочесываю каждый дюйм затопленного пола моей тюрьмы в поисках ложки. Пропускаю сквозь пальцы траву, плавающую в воде, грязь и отходы.

Наконец натыкаюсь на что-то острое. Длинная костяная рукоять, украшенная резьбой. Ближе к краю голова женщины, а над ней – тотем: голова оленя, увенчанная рогами с заостренными и изогнутыми кончиками.

Ими можно попытаться взломать замок.

Я ощупываю механизм замка, нажимаю, ищу защелку.

Корабль кренится на корму, и я заваливаюсь на заднюю стену клетки.

Живот сжимает спазмом, но я ползу по полу в гору.

И снова стучу по замку. Я не вижу, что делаю, но ощущаю замок как часть меня самой.

– Богородицей, духами, да хоть самим дьяволом заклинаю! – кричу я вслух, как сумасшедшая. – Ты должен, должен, должен поддаться!

И он поддается.

Я пробираюсь по трюму, цепляясь за спасательные канаты, натянутые матросами до того, как они вернулись наверх. Поскальзываясь, оступаясь, уворачиваясь от листов свинца, которые вода тащит по полу. Когда вода, схлынув, откатывается в сторону, обнажившийся пол усеян серебряными монетами. Их тут как грязи: сотни и сотни монет. Драгоценный груз генерала.

Лестница разбита. Вместо нее из люка свисает веревка с узлами для подъема. Дрожа от напряжения, я взбираюсь на орудийную палубу.

Клянусь Девой, вот так зрелище! Пушки сорвались с цепей, круша борта и все, что попалось на пути: бочки с порохом, дощатые перегородки, разделявшие палубу, людей. Придавленный колесом артиллерийского лафета, валяется труп с разбитой головой, изуродованным мозгом наружу. Всюду лежат вповалку раненые, стонут и скулят, как собаки. Они меня не волнуют. Я тороплюсь пересечь палубу.

Мимо кладовой, дверь которой вынесла упавшая бочка. Мимо пустого загона для кур. Мимо шкафчика, в котором ученик хирурга хранил вещи – пол рядом с ним залит темной густой кровью и там же лежит оторванная кисть руки с согнутыми пальцами.

Мимо другого моряка, лежащего на спине. Удар чем-то тяжелым пришелся над глазом, кровь уже собралась в лужу вокруг головы. Он хватает меня за лодыжку, что-то хрипит, пытается притянуть ближе. Я наклоняюсь и узнаю в раненом Пайка. Мне все равно, что он скажет. Высвободив ногу, я иду дальше.

От лестницы наверх остался покалеченный скелет. Но даже с недостающими ступенями по ней можно подняться в арсенал.

Ружья, пики, арбалеты разбросаны по полу. Я переступаю через них, согнувшись, то и дело опираясь руками, чтобы не упасть, когда оружие ездит по палубе, повинуясь качке.

Расстояние ничтожно мало, но, кажется, проходит не одна минута, прежде чем мне удается пересечь море оружия и толкнуть дверь в кают-компанию.

В кают-компании всего дюжина мужчин. Никто не говорит ни слова, когда я открываю дверь и останавливаюсь на пороге, обводя их взглядом.

Джон сидит в углу, опустив голову на колени. Флетчер стоит, мрачно глядя в пол, с Библией в руках. Кэри, скрестив руки на груди, смотрит в окно. Эйот сидит на табурете, подавшись вперед, опираясь руками на бедра. Боцман Винтер сидит за столом, сжимая молчащий свисток на шнурке. Судовой повар Легг с лицом как грозовая туча держит обгоревший скручивающийся по краям лист бумаги и роняет его на пол, когда я вхожу. Даже Даути, брат предателя, здесь. Никогда до этого его не допускали в офицерский салон.

Посреди своих соратников стоит генерал, опираясь расставленными руками на стол. Он выдерживает мой взгляд, ни тени вины и стыда нет в его глазах. Он даже не удивлен, что видит меня здесь, хотя по его распоряжению я была заперта в клетке.

– Вижу, ты вышла, Мария, – наконец говорит он. – Проходи. Можешь к нам присоединиться.

Я была готова к его гневу. Безразличие генерала ошеломляет.

– Вышла? – Что я несу? Слабоумная тупица. – И правда, вышла! Хотя вы желали, чтобы я утонула, запертая в клетке, словно собака, а не человек.

– Мы все утонем, – говорит генерал. – Корабль не спасти. Там ты была так же близка к небу, как здесь. Хотя небес ты и недостойна.

Джон протяжно воет.

– И вы – все вы, – обращаюсь я к каждому из безжалостных мужчин в каюте. – Ни один из вас не пришел мне на помощь. Ни один не осмелился бросить вызов этому дьяволу, чтобы освободить женщину, беременную женщину, запертую под замком на тонущем корабле? Кто вы такие? Вы вообще люди? Потому что вы точно не христиане.

Никто не смотрит на меня. Корабль ныряет. Флетчер кладет руку на спинку стула, и она утаскивает его за собой, бросая вперед. Порывы ветра здесь сильнее, чем внизу, словно духи носятся и визжат за окнами, явившись за мертвецами.

– Но мы можем спасти корабль, – продолжает Легг, как будто я ничего не говорила. Он снова подбирает скрученный лист и тычет в него. Это чертеж всех палуб корабля в разрезе, чтобы показать, где расположены стыки корпуса.

– Послушайте, – умоляет он генерала. – Пробоины всегда в одних и тех же местах. Мы можем стянуть корпус тросами. Вы сами сказали, земля близко. Все, что нам нужно – это двое сильных ныряльщиков, чтобы подплыть под днище…

– Мы в руках Божьих, – говорит генерал. – Все, что нам остается – молиться. Мы должны положиться на Его волю.

– Ради Христовых ран, сэр! – досадует Кэри.

Генерал сердито смотрит на него.

– Богохульство не спасет нас, мой друг. Наша единственная надежда на Бога. Одной рукой Он бросает наземь, а другой поднимает…

– И вы думаете, Бог будет благосклонен к такому человеку, как вы? – Я плюю в него. – Вор. Работорговец. Убийца! Думали, я не узнаю? Вы были там – в Гвинее. Я вас помню. Вы были с людьми, которые нас забрали.

Он смеется нервным, растянутым смешком.

– И что из того? Конечно, я был в Гвинее. Не раз. Захватывал рабов, не отрицаю. И не жалею об этом. На то была воля Божья, ибо мы вывели язычников из невежества к слову Божию. Я привел к Богу тебя, Мария. Не моя вина, что ты решила проявить равнодушие к Его слову.

– Вы не привели меня к Богу. – Теперь я так же холодна, как он; металл в моих жилах застыл. – Бог – это не человек, стремящийся властвовать над другими. Вы создали Бога по своему образу и подобию.

Он презрительно игнорирует меня и обращается к своим людям:

– Мы должны благодарить Бога за это время, данное для подготовки наших душ к лучшей жизни на небесах. Молитва – все, что у нас осталось.

– Можете молиться. Мне от вашего Бога ничего не нужно. – Я отталкиваю с дороги стул, и он с грохотом падает на пол. У двери я понимаю, что грызло меня с тех пор, как я вошла в кают-компанию. Его нет здесь!

Я оборачиваюсь. Он не сидит рядом с генералом. Нет его и среди мужчин в этой комнате.

– Где Диего? Что вы с ним сделали?

Генерал выпрямляется с равнодушным видом, полностью владея собой. Только один глаз подергивается, выдавая, что он чувствует неудобство.

– Где он?

Мужчины опускают глаза. Джон фыркает. Все молчат.

Эйот поднимает глаза, указывая взглядом на каюту наверху.

Я выхожу в арсенал, и только тогда слышу, как Флетчер говорит, набравшись мужества.

– Поздно прикрываться религией! Теперь уже слишком поздно! Это сделали вы! – кричит он генералу. – Вы загрузили корабль награбленными сокровищами так, что он не может плыть! Мы не можем противостоять ярости природы! И Бог нас не защитит, потому что вы прогневали Его своими великими грехами. Каковы шансы у корабля с таким человеком у руля? Бог наказывает нас – и справедливо! – за ваше высокомерие, воровство и прочие грехи. Мы не достойны жить! Мы должны искупить грехи, примириться с Богом и принять любую смерть, которую Он пошлет нам.

– Молчать, Флетчер!

– Я не буду молчать! – Я никогда не слышала, чтобы он кричал. – Сейчас не время молить Бога о пощаде. Мы ее не заслуживаем. Мы должны покаяться и просить прощения за великие грехи, которые совершили.

Когда я поднимаюсь на главную палубу, меня оглушают крики смятения и отчаяния. Я не могу разобрать слова. Только ярость и страх людей, которые точно знают, что вот-вот умрут.

Ветер свистит над разгромленной палубой. До меня лишь сейчас доходит, что стоит ночь. На палубе тепло, несмотря на бушующий ветер. Растущая луна мелькает в разрывах облаков, освещая рухнувшие рангоуты и реи, разбросанные по палубе. Обрывки паруса хлещут, обвиваясь вокруг расколотой фок-мачты.

От верхней оснастки не осталось ничего: все снесено ветром или срезано, чтобы спасти судно под ударами шторма. Корабль наг и лишен всей своей силы. Грот-мачта переломлена, как сухая ветка, верхняя часть упала в море.

На дрожащих ногах я пробираюсь к каюте. Волна высокая, корабль резко швыряет. Я почти ползу к каюте на четвереньках.

С каждой волной палубу захлестывает соленой водой, перелетающей через разбитые и сломанные планширы. Соль делает скользкими доски, обжигает порезы на руках, которых я до сих пор не замечала, от сырости немеют пальцы. Ветер толкает меня. Мой живот сжимается в спазмах снова и снова, ребенок требует, чтобы его выпустили наружу.

У руля никого нет. Сильно скрипя, он проворачивается как хочет. Бочка скачет по палубе, проносясь на расстоянии пяди от меня. За ней гонится кусок резного ограждения с вантовой площадки.

Когда я дохожу до лестницы в каюту – чудо, что она еще здесь, – мне остается преодолеть всего пять маленьких ступенек. Но к этому времени силы оставили меня.

Дюйм за дюймом я втаскиваю себя наверх.

Двери больше нет. Я вползаю в каюту.

Пол покрыт промокшими бумагами и открытыми книгами. Медный глобус генерала катается взад-вперед: пьедестал с выгравированным гербом английской королевы отвалился.

Я опираюсь на сундук, привязанный к основанию кровати, и бросаю взгляд на постель.

Он там. Спящий или мертвый, не знаю.

Голова обмотана пропитанной кровью и высохшей парусиной, заскорузлой и коричневой, как ржавчина. Правая рука, привязанная к груди, представляет собой месиво из крови и раздробленных костей. Я сажусь с ним рядом и беру за здоровую руку. Холодную и мокрую.

Во мне лишь немота и пустота. И нет больше сил бороться.

Под дьявольское завывание ветра, носящегося снаружи, дробный стук соленых брызг в окно и лязг бронзового шара, тяжело катающегося по лабиринту из книг на полу каюты, я засыпаю.

Я просыпаюсь оттого, что солнце светит в окно. Три месяца мне было отказано в этом, и краткое мгновение я с закрытыми глазами наслаждаюсь ощущением тепла на лице. Я боюсь оглядеться и снова обнаружить себя в клетке.

Моргнув, открываю глаза. Корабль спокойно покачивается. Каким-то чудом он остался на плаву. Ярко светит солнце. Ребенок в животе угомонился, все боли прошли. Рядом неподвижно лежит Диего.

В пустой дверной проем я вижу разбитую палубу.

Я перелезаю через Диего, чтобы взглянуть поближе. Медный глобус замер у самого порога. Рядом с ним лежит пропитанный морской водой мешок с огненным опалом. Я кладу их на верхнюю полку.

Снаружи кладбище, бывшее когда-то кораблем. Повсюду разбитые бочки, бревна, клочья рваной парусины. Дыра в том месте, где грот-мачта проломила палубу при падении, обнажив внутренности корабля, зияет смертельной раной.

Зазубренный обломок фок-мачты торчит вверх, словно палец, обвиняющий небеса. С единственной уцелевшей реи печально свисает одинокий парус. Наконец-то на море штиль. На палубе никакого движения.

Руль застыл. В середине корабля протянуты спасательные канаты. У подножия лестницы на главную палубу под упавшей реей лежит тело. Тонкое и маленькое. Мое сердце замирает.

Прядка черных волос закрывает его лицо, и я откидываю ее. Невидящие глаза смотрят прямо перед собой. Бедный Томас. Он лежит в том самом месте, где я впервые увидела его, когда взошла на корабль. Он тогда драил палубу. Кровь вытекает из открытого рта, собираясь в лужицу. Голая грудь раздавлена бревном.

Томас, который рассчитывал больше никогда в жизни не выходить в море, а, благополучно вернувшись в Англию, жить в горах, вдали от побережья.

Все еще слишком худой, хотя он воровал еду и приносил мне в темницу. На лице свежие синяки и порезы, и опять у него подбитый глаз, хотя, когда я видела его в последний раз, фингала не было.

Бедный Томас, который даже не выбирал такую жизнь: бесконечный труд в ледяных пустошах или под палящим солнцем.

На ощупь он совсем холодный. Я не могу смотреть на его пустые глаза и одутловатое, окровавленное лицо. Накрыв тело куском парусины, я иду к бушприту, пробираясь по обломкам палубы и далеко огибая зияющую дыру в центре корабля.

У фок-мачты налетает небольшой ветер. Обрывки паруса трепещут на ветру. По положению солнца я вижу, что мы плывем на юго-запад. Ветер морщит гладкую поверхность моря, вздыбливая ее крошечными пиками, пенистыми гребнями, похожими на снежинки. Нос корабля ломает их. Мы идем без руля. Без цели и замысла.

Что-то движется следом за кораблем, какая-то крупная рыба. Рябь на воде усиливается, и, протыкая воздух бутылкообразным носом, появляется дельфин. Он выпрыгивает из моря, описывая идеальную дугу, прежде чем снова нырнуть в глубину.

За ним появляется еще один, соревнуясь с первым, взлетая выше, ныряя глубже. И еще. Не знаю, сколько их всего – дельфины прыгают и ныряют по очереди. И, клянусь, они улыбаются. Один из них даже крутится вокруг себя, на секунду зависнув в воздухе.

Они никогда не сталкиваются, как бы стремительно ни двигались. Каждый на своем законном месте, скользит ли он по воздуху или в воде. Они словно танцоры, каждый из которых по очереди ведет, демонстрируя свое изящество и мастерство, прежде чем раствориться в море.

Они ведут нас. Вперед, в безжалостный океан, где на горизонте лежит темно-синяя утренняя дымка.

Низко над водой пролетает птица – гладкая, с крупным клювом. Это пеликан, из всех морских птиц моя самая любимая. Увидеть первого пеликана недалеко от Акапулько означало, что долгое путешествие из Манилы подошло к концу. Я слежу за изящной линией его полета, такого прямого и целенаправленного. Он исчезает из виду, летя на юг.

Сердце подпрыгивает в груди. Пеликан никогда не улетает далеко от земли. Вдалеке, где он превращается в едва различимое пятнышко на горизонте, виднеется облако.

Одинокое и четкое. Знак и обещание.

Которое может означать только одно.

– Земля! – кричу я не своим голосом.

Рядом из воды выпрыгивает дельфин, переворачивается в воздухе и стрекочет.

– Земля! – снова кричу я. Я спрыгиваю на палубу и бегу к зияющей дыре в центре корабля. – Земля на горизонте! Поднимайтесь, поднимайтесь, мы спасены!

Внутри корабля волнение, мужчины шевелятся, перекликаются. Слышны шаги и скрип двери.

Но первый голос, который я отчетливо слышу, раздается сзади, а не снизу.

– Земля? – спрашивает он хриплым от боли голосом. Стоя на пороге каюты, прислонясь к косяку, он держится здоровой рукой за побуревшую от крови тряпку на голове, а раздробленная рука свисает плетью. – Впереди земля?

Мы плелись к острову, а дельфины вели нас вперед.

Легг выиграл бой с генералом. Ночью, когда бушевал шторм, а я спала как убитая, двое матросов нырнули в бушующее море под брюхо корабля, взяв канаты, чтобы стянуть корпус. Трижды они спускались вниз, нащупывая дорогу в темноте. Трижды выныривали на поверхность, хватая ртом воздух. Но даже такая грубая починка спасла корабль. Он продержался на плаву в целости и сохранности, пока мы не достигли земли.

Теперь все, кто был в состоянии трудиться, стали шить из лоскутов паруса. Плотники соорудили временную мачту и починили руль, используя обломки рей. Словно игрушка, которую смастерили из подручных средств, корабль, скрипя на ходу, двинулся к острову.

Когда мы подошли ближе, стало ясно, что остров, к которому мы направлялись, лишь один из многих. Окруженные песком капли зеленых лесистых холмов поднимаются к небольшим горным пикам, каждый из которых увенчан облаком. Дальше – земля, простирающаяся на север и на юг: материк.

Мы бросаем мертвых в море. Пайк среди них. Я не сожалею.

Матросы сказали, что юнге саван не полагается. Поэтому я собственноручно заворачиваю и зашиваю Томаса в парусину, вложив в саван пушечное ядро, потому что не хочу, чтобы он вернулся на корабль, как Фостер. Не теперь, когда он наконец свободен.

Панихиду проводит генерал, потому что утром, как только улеглась буря, мастера Флетчера посадили на цепь. Так он и сидит, прикованный за ногу к люку на верхней палубе, как преступник.

Нас позвали смотреть на это. Всех, кто остался в живых на корабле. Генерал назвал это отлучением. На основании каких полномочий, не могу сказать.

– Предаю тебя дьяволу и его падшим ангелам! – сказал генерал, прикалывая флажок к рукаву. – Никогда ты не снимешь его! Под страхом повешения. Здесь ты останешься, пока мы не вернемся домой.

«Фрэнсис Флетчер, – гласит надпись на флажке. – Самый отъявленный лжец из ныне живущих».

Никто больше не осмеливается заявлять, что женщины злят море. Моряки служат мне как королеве, низко склоняя головы, проходя мимо.

– Разве ты не заметил, – услышала я как-то раз шепот Коллинза, – как бушевало море, когда она была в клетке? А стоило ей освободиться, и буря тут же утихла.

Остров находится почти на самом экваторе. Я сама взялась за определение координат. Генерала больше не забавляет тот факт, что я пользуюсь его инструментами, но астролябию он все же не отбирает.

Так что теперь я нахожусь здесь, где нет ни севера, ни юга. Прямо между полюсами мира. Подходящее место для окончания моего путешествия, хоть оно и не похоже на порт, который я себе представляла.

Вернее, никакого порта нет и в помине. Просто дикий одинокий остров. Пустынный пляж. Лес, цепляющийся за неровный склон холма, поднимающегося навстречу одинокому облаку, которое я видела издалека. Оно по-прежнему сидит там, на вершине острова, как упрямый ребенок. Ни следов водопоя, ни дичи. Ни людей.

И все же это земля. Наконец-то твердая почва под ногами после страданий, которые обрушил на нас разбушевавшийся океан. Ни разу за всю мою жизнь, состоящую из бесчисленных возвращений на берег, я не была настолько рада его видеть.

Мы бросаем якорь в спокойных водах залива и на шлюпке гребем к острову. Диего лежит с другими пострадавшими от шторма моряками на тюках испорченной ткани, принесенных из трюма. Джон утратил привычку беззаботно болтать. Он сидит рядом и жмется к моим ногам, хотя вокруг нас полно места.

Поднимается встречный юго-западный ветер. Грести против него тяжело. Матросы, уже измученные, медленнее ворочают веслами.

Солнце, стоящее в зените, ослепляет. Мерцающая завеса льющегося сверху света скрывает от нас вид на остров, к которому устремлены все взоры. Когда я снова смотрю на берег, то вижу, что Бог – или дьявол, – похоже, сыграл с нами злую шутку. Приблизившись, мы замечаем, что земная твердь здесь вовсе не твердая.

Она движется.

Пески смещаются и ползут, перемещаясь туда-сюда, словно рис, кипящий в котле. От кромки воды до опушки леса весь пляж пребывает в движении. Бурлящее, сердитое море на суше.

Может, нам это только кажется? И это лишь лихорадочный бред нашего воображения?

Генерал хмурится.

– Что это? – спрашивает Джон. – Почему пляж красный?

Я приставляю ладонь козырьком ко лбу, чтобы заслониться от солнца, но все так же не могу сказать, реально ли то, что вижу. Матросы отдыхают на веслах и смотрят недоверчиво.

– Не станем приближаться, – говорит Коллинз, поднимая весло из воды. – В этом месте творится какое-то колдовство.

Кэри сощуривается.

– Вперед, братья. Это просто игра света. Отражение от моря.

Теперь он называет их братьями.

– Землетрясение, – говорит Легг. – Я видел его однажды на Сицилии. Пока оно не закончится, на воде мы в большей безопасности.

– Нет, – твердо говорит генерал. – Деревья стоят неподвижно. Поверхность моря ровная. Это не землетрясение. Гребите.

Ворча себе под нос, все снова берутся за весла и медленно гребут к острову.

Брызги, летящие с весел, охлаждают мои разгоряченные щеки. Воздух напоен ароматами деревьев и цветов. Самой жизни. Пальмы качаются на теплом ветру, приветствуя нас.

Мы подплываем ближе и видим чаек, слетающихся с горной вершины. Время от времени они пикируют на берег и снова взлетают, кружа в воздухе, прежде чем внезапно броситься вниз. И все же песок на пляже кипит и шевелится.

Когда мы оказываемся вблизи берега, Кэри подает пример, первым выпрыгивая в море. Он окунается с головой, стоя в воде по пояс, чтобы смыть пот с лица, и отжимает золотые волосы, рассыпавшиеся по плечам. Остальные колеблются, глядя на него.

Я неуклюже вываливаюсь из лодки спиной вперед. Блаженная прохлада окутывает меня. Вода подхватывает тело, снова делая его легким, ненадолго освобождая меня от бремени огромного живота.

Все посторонние звуки и ощущения – нервная болтовня матросов, их страхи – исчезают. Остается лишь приглушенный скрип уключин, шорох волн, разбивающихся о берег, и громкий стук сердца в ушах. Я думаю о втором сердце, бьющемся рядом.

Я нащупываю ногами дно. Песок подо мной шевелится. Кажется, время растягивается бесконечно. В долгое мгновение одинокой тишины под водой я задумываюсь, что произойдет, если я продолжу погружаться в песок. Тогда мое тело пройдет землю насквозь. Что бы я почувствовала, вынырнув на другом конце света?

Песок щекотно просачивается сквозь пальцы. Минутная фантазия развеивается, и я просто радуюсь тому, что нахожусь там, куда уже и не чаяла попасть: на твердой земле.

Я прочно стою обеими ногами в новом мире. Вода стекает по спине. По-прежнему слышен гомон мужских голосов. Время ускоряется, возвращаясь к обычному ритму.

Проморгавшись от соленой воды, я снова обращаю взгляд на остров. Отсюда, ниже уровня шлюпки, берег кажется круче, а гора выше.

Песок на пляже все так же бурлит. Но теперь я вижу, что движется не песок, а крабы с красными панцирями. Их тысячи и тысячи, и они беспрестанно носятся от воды к деревьям, набегая, как прилив, волнами на берег леса и опять отступая.

По пути крабы выбираются из своих затвердевших панцирей, оставляя их на берегу, а волны подхватывают скорлупки и уносят обратно на мелководье. И они качаются там, разбиваясь о берег, как обломки кораблекрушения.

Я смеюсь. Колдовство, которого так испугались мужчины, – это сама жизнь.

Когда я выбираюсь на берег, приходится искать место, куда ступать. Я шагаю по песку, хрустя сброшенными панцирями. Крабы бегают по ногам, цапая меня за пальцы.

Матросы выгружаются из шлюпки и тоже видят, что именно шевелится на пляже. Воздух взрывается восторженными криками.

– Мы не будем здесь голодать, братья! – обращается Кэри к тем, кто идет за ним, держа в каждой руке по крабу. – Остров изобилия! Настоящий Эдем.

Матросы ревут от радости. Они падают на колени, поливая себя водой, смывая пот и грязь. И бегают по волнам, хватая крабов и складывая их в карманы и мешочки на поясе, хохоча, когда крабы щиплют их.

Генерал стоит среди них, по бедра в воде, протянув руки к берегу.

– Велика милость Божия! Милость Того, кто привел нас в эту благодатную землю.

Мужчины задирают подолы рубах, как дети набивая их крабами. Джон лежит на животе, наблюдая, как один из них закапывается в песок.

Генерал благосклонно улыбается всем, как будто щедрость природы является результатом его тщательного попечения, а не удачи.

Шлюпка привязана веревкой к колышку, воткнутому в песок, и качается на волнах позади нас. Раненых выносят на берег и кладут на песок. Поток крабов, выходящих с отмелей, уменьшается. Они убегают в лес, и мужчины преследуют их, хватая отстающих.

Сверху налетают чайки. Они несут крабов в клювах, бросая тех, что еще не полиняли, на камни, разбивая твердые панцири. Солоноватый запах крабового мяса наполняет воздух.

Крабы бегут, спасаясь под безопасной сенью леса. Чайки орут, опьяненные безумием массового убийства. Мужчины вопят от восторга и облегчения, пока последняя волна крабов не скрывается в папоротниках на опушке. Они исчезают, прячась в норах в тени деревьев, под корнями и камнями, зарываясь в темную и рыхлую, как земля на свежих могилах, лесную подстилку.

Чайки подбирают с камней последних разбитых крабов и отступают. Измученные люди падают там, где стояли, погружаясь в сон и отдых. Земля наконец успокаивается.

В благодарность за наше спасение мы воздвигли на берегу крест. Вырезанный из сломанной грот-мачты, он стоит на высоте пяти ярдов на скалах, обрывающихся в море на северной оконечности острова. Он возвышается над бьющимися о скалы волнами, насмехаясь над их мощью.

«Ложь, – думаю я. – Он даже сделан из обломков обрушенного на нас гнева природы. А претендует на господство над тем, чем мы не в силах управлять».

После службы на скалах мы бредем обратно по полоске суши между лесом и пляжем к разбитому на берегу палаточному лагерю.

В центре мужчины соорудили грубый деревянный навес, на который натянули полотнища из парусины. Правда, от дождя, идущего каждый день в одно и то же время, он почти не спасает.

Дым поднимается от маленькой кузницы у моря. С тех пор, как мы пристали к берегу, работа в ней не прекращается ни на минуту: кузнец и его подмастерья день и ночь куют гвозди и заклепки и варят смолу. Ее горький запах витает повсюду. Даже в Эдеме нам не избежать зловония корабля.

Дневная жара спадает. Солнце закатывается в море на западе, но пот все равно ручьями стекает по шее и спине.

Мне трудно идти из-за тяжести живота, ребенок трется о мои кости. Каждый шаг ввинчивается ножом в пах. Я далеко отстаю от мужчин, как и Флетчер, который хромает, держа на весу цепи на ногах. Он выглядит исхудавшим.

– Как ваши дела, мастер Флетчер?

– Потихоньку, Мария.

Мы идем молча. Мне приходится смотреть на землю, чтобы не наступать на острые камни, а Флетчер с лодыжками, скованными короткой цепью, шаркает, еле переставляя ноги.

Маленькие лужи стоят на земле из-за прошедшего чуть раньше дождя, окрашивая скалы в темный винный цвет. Впереди генерал уже достиг лагеря. Он направляется прямо к палатке, где выздоравливает Диего.

Камни сменяются песком, а песок уступает место лесным папоротникам, и моим израненным ногам становится легче. В последний момент я замечаю на своем пути затаившуюся змею песочного цвета. Я осторожно переступаю через нее.

Змею, которая выбрала меня на удачу, когда я была младенцем, сложно не заметить: яркая и устрашающая, лиственно-зеленая мамба, которая плюется в глаза ослепляющим ядом. Ее нашли в моей колыбели, она спала, свернувшись рядом со мной. Меня она не тронула – верный знак большого расположения судьбы и удачи.

– В моей стране почитают змей, – говорю я Флетчеру, чтобы чем-то прервать тягостное молчание. – Они воплощают великую мудрость.

– Нет, Мария. Нельзя почитать змей. Змеи прокляты со времен Адама. Они привели человека к грехопадению.

Как по-разному мы видим один и тот же мир!

– Что вы будете делать, когда вернетесь? – спрашиваю я.

Он издает звук, похожий на сердитое хрюканье, но не произносит ничего осмысленного.

– В свое время вы посоветовали мне попросить у генерала прощения. Почему бы вам самому не воспользоваться этим советом?

– А тебе? – говорит он, зыркая на меня.

– А мне и не нужно. – Я неловко наклоняюсь, чтобы поднять кусок коряги. Искривленный, отполированный яростью моря и выброшенный волнами на этот остров, но прекрасный.

– Почему это?

– Потому что я не поплыву с ним дальше. Это не мне нужно, чтобы он отвез меня домой.

Флетчер вздыхает.

– Мы уже говорили об этом раньше, Мария. Он не оставит здесь своего ребенка. – И многозначительно смотрит на мой живот.

– Это не его ребенок.

Он смотрит на меня с недоверием. Я ковыряю корягу. Отколупываю маленькие кусочки дерева, мягкие и гнилые.

– Когда я прибыла на его корабль, то уже была беременна, и он в этом убедится, потому что ребенок скоро появится на свет. Генерал будет только рад избавиться от меня. И ребенка.

Флетчер бросает цепь, чтобы взять меня за руку.

– Но как же ты, Мария? Ты ведь не можешь остаться на острове одна. Это верная смерть.

– Верная смерть – это продолжить путешествие с ним. Я не вернусь на корабль, мастер Флетчер.

Я тыкаю одеревеневшим от злости пальцем в корабль, стоящий на якоре в бухте.

Он все еще представляет собой покалеченную бурей развалину. Теперь он не способен служить тюрьмой. Плотники срубили дерево для новой грот-мачты в лесу, но до сих пор обрабатывают ствол там же на месте. Впереди еще много дней, а может, и недель ремонта, прежде чем они снова смогут выйти в море.

– Будут и другие корабли, Мария, целый флот. Мы не так далеко от Молуккских островов. Генерал подумывает о возвращении сюда, ради торговли специями. Я подам ходатайство. Самой королеве, если понадобится. Что ты христианка и тебя нужно забрать и вывезти в Англию.

– Нет!

– Ты не можешь остаться здесь.

– Я не христианка и в Англию не поеду!

Флетчер устало качает головой.

Впереди нас последняя группа дошла до лагеря. Мужчины возвращаются к своим обязанностям, варят смолу в котле, отправляются в лес за дровами. Кэри вбегает в море, чтобы запрыгнуть на борт шлюпки с небольшой компанией. Они направляются к источнику пресной воды на большом острове к северу, фонарь на носу лодки мерцает, то появляясь, то исчезая из виду, поднимаясь и опускаясь вместе с волнами. Заходящее солнце протягивает от шлюпки длинную тень, будто призрак следует за ними по пятам.

– Я хочу попросить вас кое о чем, мастер Флетчер.

Он удивленно смотрит на меня.

– Когда вы напишете отчет о путешествии…

– Он забрал мой дневник, – фыркает Флетчер. – Сказал, что не потерпит, чтобы лживый и сопливый нытик вроде меня описывал славную историю его открытий.

– Но ведь зашифрованные записки по-прежнему у вас?

Он похлопывает по поясной сумке.

– Вы сами говорили, что историю пишет тот, в чьих руках перо. Он не сможет отобрать все перья в мире, мастер Флетчер. Вы все еще можете написать свою историю.

Он испуганно опускает взгляд.

– Потому что если генерал собственноручно возьмется писать рассказ о своем путешествии, я так понимаю, мне в нем места не будет, – говорю я ему. – А я хочу, чтобы вы рассказали обо мне в Англии. О том, как они поступили с моей деревней. О людях, которых он и его кузен Хокинс продали на рынках острова Маргариты, в Картахене и Рио-де-ла-Ача. И о тех, кого они бросили погибать на кораблях, оставленных при Сан-Хуан-де-Улуа.

– Мария… – устало начинает Флетчер.

– И не называйте меня Марией! – Я в гневе бросаю наземь остатки коряги.

Он смотрит на упавшую деревяшку.

– Лучше напишите, что Мария погибла на корабле в бурю. А на острове вы оставили другую женщину, одну и беременную, чтобы испытать ее удачу.

– Какую другую женщину? – поражается он. – Нет никакой другой…

– Есть, мастер Флетчер. Назовите ее Макайя.

Он нервно моргает и сглатывает. Думаю, наконец до него дошло.

Я была права. Генерал только рад оставить меня на острове.

Он вернется домой, где его будут почитать великим человеком. Однако каким путем он достиг величия, генерал предпочел бы забыть. А забыть легче, если некому напомнить ему о том, как он гнал женщин и детей на смерть в грязи, как торговал людьми, словно скотом, о низости его поступков.

Его не терзает стыд. Он считает захват рабов праведным делом, особенно если притвориться, что это было сделано во славу Господа. Я подрываю его уверенность в себе. Он сможет считать себя намного благороднее, если не включать меня в свое наследие.

Так что мы достигаем полного согласия. Я просто останусь здесь, на этом острове, как осталась бы в Новом Альбионе.

По крайней мере, на этот счет он выказывает сожаление – вплоть до извинений, когда я прихожу к нему сегодня утром.

Я высказала просьбу слишком быстро. И хотя я отрепетировала свою речь много раз, все равно получилось не так, как готовилась. Я перехватила его, когда он возвращался от благодарственного креста вскоре после рассвета.

– Генерал, – остановила его я. – Ребенок скоро родится. Я хотела бы родить его здесь, на этом острове. Я не вернусь на корабль.

Он стрельнул глазами по сторонам, чтобы посмотреть, кто еще рядом. Его люди уже проснулись и ходили по лагерю, кто-то нес дрова к костру, кто-то занимался починкой бочек для дождевой воды. Но все были слишком далеко, чтобы услышать наш разговор.

– Это…

– Нет, – обрываю я, снова слишком поспешно. – Я уже была беременна, когда пришла на ваш корабль.

– Это ребенок испанца?

Я киваю. Хотя и это неправда. Малышка только моя, и никто ее у меня не отнимет.

Он раздувается от важности и облегчения.

– Прости меня, Мария. Мне следовало оставить тебя в Новом Альбионе, как ты хотела. Пайк был не тем человеком, который заслуживает правосудия.

Я моргаю от изумления.

– Так вам известно? О том, что он сделал?

– Он признался мне. В разгар шторма. Бедняга думал, что буря – настигшее его божественное возмездие.

– Бедняга? А меня вы продолжали держать в клетке?

– Ты все равно предательница, – улыбается он. – Тем не менее… – он машет рукой, словно отметая и обвинение, и наказание. – Все закончилось хорошо. Бог счел нужным наказать Пайка и сохранить нас. Мы оба здесь и живы. Промыслом Божиим.

Он играет с кокосовым орехом, размером с голову новорожденного, который крутит в руках, и улыбается мне, как добрый святой.

– Вы когда-нибудь поднимались на борт «Ангела»? – спрашиваю я. – «Ангел», – повторяю я, когда он не отвечает. – Самый маленький корабль во флоте вашего кузена Хокинса. Он привез меня в Картахену в 1568 году. И затонул при Сан-Хуан-де-Улуа.

Генерал лениво перебрасывает кокос с руки на руку, глядя в светлеющее небо.

– Нет, не думаю, – говорит он наконец.

– Вы видели женщину на его носовой палубе? Старуху. Вывезенную из Гвинеи. Она готовила еду.

Он отводит глаза. Если бы я не знала его лучше, то поверила бы, что ему стыдно.

– Нет, – твердо говорит он. Он не интересуется, почему я спрашиваю.

– Они все утонули? Те люди, – я никогда не назову свою бабушку рабыней, – на кораблях, которые вы бросили в гавани?

– Не могу сказать, – он часто моргает. – Мне удалось спастись. На своем судне. До того, как другие корабли были потоплены.

«Позорно бежал», – сказал мне Флетчер. Бросив своего адмирала и флот.

Я ковыряю пальцем ноги песок.

– А… она умела плавать? Эта пожилая женщина?

Я поднимаю глаза.

– Да.

– Если в момент нападения она была на палубе… Некоторые из… пленников… – Кажется, ему тоже не хочется произносить слово «рабы». – Те, кто не был прикован в трюме. Доплыли до берега. Когда на нас напали вероломные испанцы. Если она была среди них, то, возможно, выжила.

Я ненавижу себя. За чувство благодарности к нему. Но сдерживаюсь и просто представляю свою бабушку в безопасности, сбежавшую в холмы за Веракрусом в пылу битвы. Чтобы найти симарронов и провести остаток жизни на свободе. Возможно, она до сих пор там живет.

Он продолжает играть с кокосовым орехом, подбрасывает и ловит его, словно проверяя себя. И улыбается собственной ловкости.

– А что насчет пресной воды? – спрашивает он, как будто я планирую увеселительную поездку в гости к другу в соседний город.

Вопрос застает меня врасплох.

– Я хотела попросить… Можно мне взять бочки с корабля? Чтобы запасать воду, пока я не могу доплыть до источника. – Я похлопываю себя по животу, чтобы напомнить, почему сейчас мои возможности ограничены – он явно не делает скидку на мое состояние. На самом деле, теперь он даже не опускает взгляд ниже шеи, когда смотрит на меня.

Он еле заметно кивает.

Я не ожидала таких уступок. Стоит попросить больше.

– Может, вы позволите взять семян и зерна? Ради будущего урожая.

– Да, можно, – вздыхает он. – Бери что хочешь. – Он рассеянно отрывает полоски волокон с кокоса, наблюдая, как небольшие волны накатываются на песок. Крабы с затвердевшими панцирями опять снуют между морем и лесом.

Его смущение придает мне смелости.

– Пообещайте мне кое-что, генерал.

Он резко вскидывает взгляд.

– Что вы оставите в покое людей в Новом Альбионе. Их спровоцировали на жестокие действия. Откажитесь от мысли основать там колонию.

Мгновение он изучает мое лицо. Я стою неподвижно, ожидая бури.

Но ничего не происходит.

– Так случилось, – говорит он, – что я уже отказался от этой мысли. – Он улыбается, видя удивление, написанное у меня на лице. У генерала определенно талант сбивать людей с толку.

– Эти края много лучше. – Он ведет рукой вдоль пляжа и вверх, к зеленым пикам, расположенным за морем к северу и западу. – Природа этих островов щедра. Молуккские острова с их богатствами находятся всего в нескольких днях пути отсюда. Человек с вашего корабля, «Какаплаты», – генерал подмигивает, вспоминая нашу общую шутку, – испанский лоцман, рассказал мне, что дикари воюют с португальцами. Я вернусь с поручением королевы. Дам им ружья и патроны, чтобы сражаться с папистами, и предложу торговать специями на более выгодных условиях.

Он сверкает на меня глазами в лучах утреннего солнца и взвешивает на ладони кокосовый орех.

– А эти острова я подарю нашей королеве. Вместе со всеми их богатствами.

Не говоря ни слова, я разворачиваюсь и ухожу в лагерь. Я нахожу дорогу с закрытыми глазами, по шуму волн, плещущихся у ног. Всевозможные образы бурлят в моем сознании, всплывая на поверхность, как отражения в бочке с водой.

Дома в огне, в клубах черного дыма, с проваливающимися внутрь пальмовыми крышами. Мужчины, загнанные под землю, чтобы добывать серебро и драгоценные камни. Дети, которых безнаказанно насилуют, когда эти люди прибывают куда-нибудь, чтобы «наладить торговлю».

После дождя перед заходом солнца я иду к кораблю на юге бухты. Теперь он лежит там, как выбросившийся на берег кит, перевернутый набок, чтобы можно было добраться до корпуса, очистить его от раковин и наростов, починить, законопатить и смазать.

Блэколлер стоит на страже у трапа, положив руку на древнюю аркебузу.

– Что у тебя за дело, девка?

– Генерал разрешил взять с корабля немного зерна, – говорю я, прикрывая ладонью глаза от солнца.

– И как ты унесешь его с таким пузом?

– Я просто отмечу, что мне нужно. И мне принесут, – говорю я, поднимая кисть и ведро с дегтем, которые выдал мне Легг.

Он стоит в сторонке.

Я осторожно взбираюсь по доскам. Корабль накренился набок, словно навсегда замер посреди шторма, и я ползу вверх по палубе, так же, как в бурю.

Ступени, перила и разбитые доски перекрытий уже заменили. Они свежие и новенькие, резкий запах смолы мешается со сладким ароматом древесины, добытой на этом острове.

Внизу, в кладовой кока, бочки и ящики свалены в одну кучу.

Рис я заберу. Они его особо не хватятся. После смерти Томаса никто его не обмолачивал. Я сую руку в мешок и пропускаю зерна сквозь пальцы, как воду. Несколько зернышек заправляю в волосы за ухо: так делала бабушка перед тем, как отправить меня в Новый Свет с частичкой родины.

Корзины индейцев с севера, полные сушеных листьев и ягод морозного края. Пусть тоже будут у меня, потому что их подарили мне. Я кладу корзины вместе с бочкой риса и наношу свою метку. Пустые бочки для воды туда же. Семена из Нового Альбиона я заворачиваю в тряпицу и кладу в ящик.

А вот изображение бога-птицы народов севера. У меня будет свой личный дух, он станет присматривать за мной. Я отмечаю все, что хотела бы забрать, и выхожу через открытый дверной проем.

Солнечный свет падает сквозь орудийные порты, освещая артиллерийскую палубу. Такой я ее еще не видела. Все орудия вытащены на берег. Помещение кажется больше. И конечно, намного светлее с обращенными к небу открытыми портами. Я содрогаюсь при мысли о том, что орудийная палуба скоро снова заполнится матросами, которые станут драться за место, чтобы расстелить свои циновки, а мальчишки будут жаться друг к другу по ночам, чтобы защититься от мужчин, рыскающих в темноте, чтобы найти их.

По трапу я вылезаю на главную палубу.

На берегу плотники доделывают новую грот-мачту. Они приволокли ее из леса на берег и облепили, как муравьи, со своими тесаками или рубанками, трудясь каждый над своим участком.

Над костром кока вьется дым. Блэколлер подходит к нему, привлеченный запахом жареного крабового мяса, доносящимся с подветренной стороны.

В небе летит стая морских птиц. Длинношеие, с широкими крыльями, они парят в потоках ветра, уносящего их на юго-восток.

Мой взгляд падает на мыс. Генерал и Диего идут к благодарственному кресту. Я вижу только спины, поэтому не могу сказать, разговаривают они или молятся. Диего умоляющим жестом кладет здоровую руку на плечо генералу. Тот поворачивается к нему, берет ее обеими руками и целует. Такие проявления нежности ему не свойственны. Любопытное зрелище. Они явно что-то задумали, но что – я не знаю. Что бы это ни было, на меня они не смотрят. И никто не смотрит. Я возвращаюсь к каюте генерала и прокрадываюсь внутрь.

Картины со стен исчезли. Все инструменты на берегу. Морской сундук Джона тоже.

В каюте осталась голая кровать без постельного белья, съехавшая к борту, на котором лежит выброшенный на песок корабль, да валяется под окном колченогая табуретка.

Я сажусь на кровать, откидываюсь на наклонную стену каюты. И пытаюсь представить в этой обстановке свою малышку – как она, раздражая генерала, плачет в каюте или, хуже того, на нижней палубе. Что, если нас сошлют на артиллерийскую палубу, где мы будем беззащитны и открыты для нападения, как бедный Томас? Так я размышляю, когда на глаза мне попадается скрученный свиток пергамента.

Я иду и беру его с полки. Это карта, маленькая и ярко раскрашенная. Миниатюрная копия той, которую генерал показывал алькальду Уатулько. Я веду пальцем по линии экватора.

Флетчер сказал, мы находимся недалеко от Молуккских островов. Значит, мы где-то здесь, к северу от Явы. Сколько раз, сидя в темноте клетки, я мечтала добраться до Terra Australis. На этой карте до нее рукой подать, она на юго-востоке, сразу за Новой Гвинеей. Я подобралась к ней ближе, чем когда-либо мечтал Гонсало или любой из маринерос с манильских галеонов.

Когда я кладу свиток обратно на полку, то вижу, что он под собой скрывал. Никто, опустошая каюту, не заметил желтый шелковый мешочек. Завязанный лентой из малинового бархата. На этот раз ему не пришлось меня звать. В этом не было нужды.

Корабль отплывает завтра.

А сегодня мы пируем. При свете звезд, и костра, и маленьких светлячков, озаряющих ночной воздух, словно летающие свечки.

Мужчины, раздобревшие на бесконечных запасах крабов и изобилии рыбы, веселятся.

Диего сидит рядом со мной, завернувшись в одеяло из Нового Альбиона. Он почти поправился, за исключением искалеченной руки. На месте раны на голове остался голый сизый шрам, на котором не растут волосы.

Полная луна восходит позади нас, выходя из тени горного пика. Начиная свое путешествие на запад, она освещает корабль, стоящий на якоре в бухте. Паруса сияют в серебристом свете. Заплаток на них почти не видно.

Море спокойно. Невысокие волны набегают на берег, убаюкивая своим мерным шумом. Панцири крабов лежат на песке. Мужчины затихли после еды, молча работая зубочистками. Летучая мышь вылетает из леса и низко проносится над костром.

Некоторые вещи неизменны и на другом краю света, думаю я, глядя на звезды. Я верю в то, что мне сказал брат Кальво: Бог всюду один, потому что небеса, несомненно, везде одинаковы. Это то же самое небо, которое я видела над Гвинеей, Новой Испанией и Новым Альбионом.

Вот полярная звезда, расположенная на небе ниже, чем на севере. Тот же радужный ореол вокруг луны. Те же небеса. Просто они слегка сместились. Три звезды Лас-Трес-Мариас, которые англичане называют Поясом охотника, здесь перевернуты, как и в южной части земного шара.

Все на месте, но немного не на том.

Орион-Охотник притягивает взгляд к самой яркой звезде, и я указываю на нее Диего.

– Видишь ее? Это самая важная звезда на небе.

– Звезда Большого Пса, – бормочет он, укладываясь на песок рядом со мной, заложив здоровую руку за голову.

– Звезда каноэ. Сиги-толо, так мы его называли.

Флетчер шевелится. Кандалы с него сняли, но он все равно должен носить флажок на шее.

– Ее используют для навигации? – спрашивает он.

Я киваю.

– И сверяют по ней календарь. Тот день, когда она встает перед рассветом, знаменует начало сезона дождей. Но важна она не поэтому.

– Тогда почему? – спрашивает Флетчер.

– От нее берут свое начало все другие звезды.

Диего смотрит на Сиги-толо. Флетчер наблюдает за мной.

– И хотя это самая яркая звезда на небе, – продолжаю я, – важно то, что невозможно увидеть глазами.

Джон тоже подкрадывается и сворачивается в клубок у меня под боком, как кошка, глядя в небо.

– И что это за часть звезды, которая существует, но увидеть ее нельзя? – спрашивает он, как будто это загадка.

– Его спутница. Она всегда с Сиги-толо. Это она породила все остальные звезды на небе.

– Откуда ты знаешь? – спрашивает Флетчер.

– Это известно, – все, что я могу сказать. Но потом вспоминаю то, что бабушка шептала мне на ухо по ночам, когда мы лежали на жестких досках открытой палубы невольничьего корабля.

– Если долго наблюдать за ней, можно заметить, как она влияет на яркую звезду.

– И как? – спрашивает Джон.

– Они кружат друг вокруг друга. На это уходит целая жизнь: примерно три раза по двадцать лет. И когда она рядом, Сиги-толо делается ярче, а когда отходит, он подмигивает, чтобы подать ей знак через разделяющее их расстояние.

– Я вижу только одну звезду, – замечает Флетчер, глядя на небо.

– Все видят только одну звезду. Но вторая звезда есть. Невидимая и непостижимая – за исключением ее власти над большей звездой.

– Как Бог, – вздыхает он счастливо, – известный только по делам Своим.

Я вспоминаю кое-что еще.

– Когда она ближе всего к Сиги-толо, что происходит каждые шестьдесят лет, в ее честь устраивают праздник, который длится много дней. Такой праздник бывает раз в жизни, и вспоминают его до самой смерти: угощение, танцы.

Печаль в том, что я не знаю, как определить время для пира. И нет никого, кто мог бы мне подсказать.

– Как ее зовут? – спрашивает Диего.

Меня удивляет его вопрос, и я поворачиваюсь на голос и вижу, что его немигающий взгляд устремлен на звезду.

– Спутницу Сиги-толо?

Этого я тоже не помню. Я смотрю наверх, как будто могу отыскать невидимую звезду среди крошечных точек света на небе. Но, конечно, мне это не удается. А потом я вспоминаю ее имя, как будто она сама прошептала его на ухо.

– По-толо, – говорю я им, ибо она – источник всей жизни. – Звезда глубокого начала.

Все хорошее приходит с востока. Как солнце каждое утро.

С востока пришли наши предки задолго до того, как мы поселились на землях у реки. Если бы только они остались в глубине материка – подальше от зла океана!

Восток – место, где восстают духи после того, как тело человека погребают, а его душе предстоит отправиться из могилы в далекое путешествие на запад, через землю мертвых, чтобы возродиться вновь.

Так что все в порядке, думаю я, наблюдая, как корабль исчезает, а его похожие на саван паруса скользят в пустоте между морем и небом. Именно туда они и направляются. На запад. К подземному миру.

Я так долго сижу здесь, что солнце тоже опускается, следуя за кораблем, чтобы позже медленно закатиться в той же точке на горизонте.

Я поднялась повыше, чтобы дольше видеть их с единственной вершины острова. На удобную плоскую скалу, над которой ветви душистых деревьев будто нарочно расходятся, чтобы дать солнцу нагреть камень – для меня одной.

Ходить мне теперь тяжело из-за большого живота, а еще труднее взбираться по крутой лесной тропе, мокрой и осыпающейся под ногами. Но я хотела убедиться, что они уплыли. Пока паруса не растаяли на горизонте и я своими глазами не увидела, как они исчезли, я все еще боялась, что он вернется.

Что, если он обнаружит пропажу?

Я глажу большим пальцем огненный опал, зажатый в ладони. Я так, наверное, сотру его, но не могу заставить себя не прикасаться к камню.

На ярком солнце он тускнеет, как тлеющие угли в угасающем костре. Обилие света, кажется, приглушает его сияние. Он вспыхивает и переливается всеми огнями, только если на него падает случайный луч солнца.

Никто больше не назовет его «Славой Кортеса». Через камень она позвала меня и привела сюда. Теперь он мой, и я сама дам ему имя. Отныне он будет зваться «Оком Мансарико».

Заметил ли генерал, что опал исчез с корабля, полного сокровищ? Или уже забыл о нем? Как забыл обо мне, вне всякого сомнения. Я и не хочу, чтобы он меня помнил. Но когда Флетчер прощался со мной, он сунул мне в руки свою драгоценную Женевскую Библию, благословил меня и поцеловал в лоб. А еще он показал мне страницу из шифрованного журнала, который рассчитывает переправить за границу, когда окажется дома. Схематическую карту этого архипелага. С результатами тщательно проведенных измерений, градусами и минутами широты – на которых расположен каждый остров. С приблизительной оценкой долготы. Среди них и мой островок, голый и безводный, надписанный каллиграфическим почерком: Исла Макайя.

Нужно возвращаться в хижину на берегу, развести огонь, приготовить ужин. Теперь солнце светит прямо в лицо. Жара не спадает, хотя уже поздно. Пот капает с кончика носа между набухших грудей на живот. Я думаю о лесной прохладе, которая ждет меня на пути домой, о гигантских папоротниках, щекочущих ноги, и сладком запахе деревьев. О марширующих муравьях размером с жуков, которые тащат к себе добычу в виде срезанных листьев. Но не могу заставить себя пошевелиться. Кровь пульсирует в отекших ногах. Все болит. Мне кажется, живот скоро треснет. Меня раздуло до предела, и я устала от ощущения, что того и гляди лопну.

Малышке стоит поторопиться.

Я откидываюсь на спину, ложусь головой в тень ветвей и смотрю сквозь них на небо. В нем плывет одинокое облако, готовое пролиться дождем, который сегодня, как ни странно, припозднился.

Что я ей скажу? Если она выживет. Если мы обе переживем момент, когда она выберется из моего тела.

Как объясню ей, почему мы здесь одни, на этом острове?

Первый человек из всех живущих родился в море – и это была взрослая женщина. Она вышла из волн на сушу с ребенком, находящимся в чреве.

Мне об этом рассказывала бабушка. «Не бойся моря, – говорила она, когда оно нападало со всех сторон, яростно швыряя нас вверх и вниз на чужом, самом первом корабле. – Не бойся моря, мы все вышли оттуда».

Я много думаю об этом с тех пор, как попала на остров. С тех пор, как сама вышла из волн с ребенком в животе.

Она – первая женщина – была матерью всех людей, где бы в мире они ни находились.

Вот что я скажу своему ребенку.

Что мы – первые люди. Свежие и новые.

Я начну все сначала. Как крабы, когда они сбрасывают старые панцири, которые переросли, и уплывают в море.

Ей не нужно знать ничего другого. Ни о страданиях, бывших прежде. Ни о том, что приходится терпеть людям далеко за океаном, оставленным позади. Где вся жизнь, как солнце, начинается на востоке.

Ей не нужно знать, что я привезла ее сюда вопреки всему на единственном корабле, которому удалось отплыть из страны мертвых.