© Шахназаров К. Г., 2024

© Оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2024 Издательство АЗБУКА®

Не так давно я случайно услышал одну любопытную радиопередачу. Корреспондент останавливал на улице прохожих и задавал всем один и тот же вопрос: «Если бы вам пришлось писать мемуары, о чем вы хотели бы в них рассказать?» Ответы, разумеется, были разными. Одни рассказывали целые истории, другие отделывались анекдотами. Мне больше всего запомнился ответ одного старика. Сперва он сказал: «Мне нечего писать в мемуарах. У меня ничего не было». Корреспондент удивился и не поверил: «Не может быть! Вы человек в возрасте, наверняка многое видели и сами участвовали во многих исторических событиях. Неужели в вашем прошлом нет ничего, что живо волновало бы вас сейчас?» Старик задумался и сказал: «Знаете, много-много лет назад я был влюблен в девушку. Мне тогда было пятнадцать лет, а ей, кажется, восемнадцать. Мы жили в одном доме и часто встречались в нашем дворе. Я все время хотел заговорить с ней и познакомиться, но никак не решался… А потом она с семьей уехала, и я больше никогда не видел ее. Вот об этой девушке я и вспоминаю теперь больше всего. Об этом, пожалуй, я написал бы. И, может быть, добавил бы сюда немного ничего не значащих разговоров с несколькими давно забытыми людьми. Но разве это интересно кому-нибудь?» «Отчего же! Очень интересно», – сказал корреспондент, но в голосе его пряталось разочарование.

Я проснулся ночью. Лунный свет серебряным столбом пересек комнату от окна до противоположной ему стены, на которой висела большая африканская маска, – подарок отца.

Маска была черная, гладко отполированная. Ее глаза были полузакрыты, как у людей, вспоминающих прошлое, а толстые вывороченные губы презрительно улыбались. Я почувствовал, что сегодня мне уже не заснуть. Знаете, случается такое: совершенно нормальный, здоровый человек просыпается среди ночи и до утра не может заснуть. Он не болен, у него нет нервного расстройства. Просто он абсолютно выспался и в дальнейшем сне не видит никакой необходимости. В такие часы чувствуешь себя настолько бодрым, что хочется как-то размяться физически – сделать какое-нибудь дикое сальто или вообще что-нибудь головокружительное. Под кроватью у меня валялся старый футбольный мяч. Я достал его оттуда и принялся «чеканить», то есть подкидывал мяч ногой, стараясь не уронить на пол. Было интересно, но все же чего-то не хватало. Я потихоньку, чтобы не разбудить мать, включил магнитофон. Тогда стало совсем весело. Мик Джаггер надрывал глотку, а я «чеканил» мяч.

Мои родители развелись, когда мне было четырнадцать лет. До этого у нас была, что называется, идеальная семья. Родители – педагоги (отец преподавал химию, мать – историю), работали в одной школе, я там же учился. Не помню, чтобы они когда-нибудь ссорились. Отец называл маму умнейшей женщиной, она говорила, что он очень добрый человек. Он был действительно добрым, но – также мамины слова – «немного увлекающимся». Он увлекался футболом, хоккеем, коллекционированием шариковых ручек, кроссвордами, шахматами, цветоводством, рыболовством и, наконец, увлекся новой учительницей пения, которая пришла в нашу школу сразу после окончания института. Это его последнее увлечение оказалось роковым для нашей «идеальной» семьи. Полгода она еще агонизировала, а потом скончалась. Ее смерть засвидетельствовал нарсуд Дзержинского района. Я отлично запомнил тот роскошный зимний день – падающий пушистыми хлопьями снег и ослепительное солнце. Несмотря на такой подвох со стороны природы, мои родители держались великолепно. Они, конечно, сильно нервничали, но никак не выказывали этого и были настолько корректны и милы друг с другом, что судья сперва решил, будто они ошиблись адресом, – расписывали в соседнем доме. Недоразумение было быстро улажено, и потом все пошло как по маслу. Когда бракоразводная процедура закончилась и мы очутились на улице, мама с вежливой улыбкой попрощалась с отцом за руку и объявила, что зайдет в магазин, а потом подождет меня у метро.

– Мне очень жаль, старина, что так получилось, – сказал отец, когда она ушла.

– Никаких проблем, папа, – сказал я.

– Надеюсь, мы будем видеться как можно чаще? – сказал он.

– Разумеется, папа, – сказал я.

Кажется, он был удовлетворен. В этот момент из-за угла появилась та самая учительница пения, благодаря которой и случился весь сыр-бор, и заспешила к отцу. Однако, заметив рядом с ним меня, она остановилась и в смущении отвернула лицо в сторону. Ей было не больше двадцати трех лет, а раскрасневшись от быстрой ходьбы и мороза, она выглядела еще моложе. Высокая, стройная, длинноногая, с мягкими белокурыми волосами и прозрачно-голубыми глазами, она мне нравилась, несмотря ни на что. Конечно, обидно было за маму, но я мог понять и отца. Зная, что сделаю ему приятное, я сказал об этом.

– Девочка она, конечно, первоклассная, – кивнул я в сторону «певички».

– Тебе правда нравится? – обрадовался он. – Давай познакомлю вас? – И он, не дожидаясь моего согласия, крикнул: – Наташа, Наташа, иди сюда!

Наташа, конфузясь, подошла. Отец несмело взял ее под локоть и представил меня:

– Мой сын Иван… А это Наташа…

Я улыбнулся и пожал ей руку.

– Очень приятно. Поздравляю, – сказал я.

Наташа покраснела и смущенно заулыбалась.

– Спасибо, – пробормотала она. – Федор… – она осеклась, закусив губу, – то есть ваш папа много рассказывал о вас. Я очень рада…

– Представляю, что он наговорил обо мне, – ухмыльнулся я.

– Все нормально, старина, – в ответ засмеялся отец.

– Берегите его: у него язва, – сказал я девушке.

– Ива-ан! – прогундосил отец.

– Что Ива-ан? Что здесь такого? Мама ему настойку из трав делала. Если хотите, я могу потихоньку списать рецепт.

– Спасибо, – с благодарностью произнесла Наташа. – Это было бы великолепно.

Я кивнул.

– Ладно, мне пора, – сказал я отцу. Мы пожали друг другу руки.

– Приходите к нам, Иван, – проговорила Наташа. – Приходите обязательно…

– Непременно, – ответил я и простился с ними. Я действительно приходил к ним потом, правда, не более двух или трех раз, и принес тот рецепт, который обещал Наташе. Однако чаще бывать у них мне было нельзя. Мама, несмотря на внешнее безразличие, очень нервничала первые месяцы после развода и ревниво относилась к моим посещениям отца. Поэтому, посоветовавшись, мы с отцом даже решили вообще не встречаться некоторое время, чтобы дать ей успокоиться. Мне, конечно, было очень жалко маму, и я понимал, как ей нелегко, но в глубине души считал, что она несколько драматизирует ситуацию. К тому же я нечаянно открыл положительную для себя сторону в этой истории. Так как она происходила на глазах у всей школы, то педагоги, разумеется, приняли горячее участие в ней. В своей массе они единодушно поддерживали мать (кроме физрука, который решительно встал на сторону отца). Их сочувствие распространилось и на меня как невинную жертву «злосчастной страсти». В результате полугодие, в котором развернулись эти события, я закончил на одни пятерки.

Однако со временем все стало забываться. Мама постепенно успокоилась, отец с «певичкой» уволились из школы, а потом он вообще уехал в длительную зарубежную командировку – в одну африканскую страну, и в моем дневнике вновь свое достойное место заняли тройки.

Когда спустя два года я окончил школу, у меня не было никаких твердых планов на будущее. Я не чувствовал в себе особой склонности к какому-либо определенному роду деятельности. Правда, то ли в силу наследственности, то ли из-за своего мечтательного характера я неплохо знал историю, особенно древнюю и Средних веков. Поэтому мама настояла, чтобы я подал документы в педагогический институт на историческое отделение. Она сказала, что мальчики там в дефиците и у меня хорошие шансы поступить. Меня не очень прельщала перспектива стать учителем истории, но не хотелось ссориться с мамой. Она позвонила какому-то Эдуарду Николаевичу – он в свое время был дружен с моим отцом, а сейчас преподавал в пединституте и являлся членом приемной комиссии. Потом на экзамене я увидел его. Это был маленький лысоватый человек с лицом, которое, должно быть, помнили только его ближайшие родственники. Единственное, что мне бросилось в глаза, – это его галстук. Замечательная вещь, я вам скажу. Наверное, французский или итальянский. Где он его достал и зачем нацепил к своему черному поношенному костюму, мне непонятно. Но галстук был просто выдающийся и настолько выбил меня из колеи, что я никак не мог вспомнить, в каком году крестилась Киевская Русь.

Эдуард Николаевич позвонил маме после экзамена. Мне удалось подслушать их разговор, из которого я понял, что с треском провалился. Эдуард Николаевич сказал, что я способный мальчик, но «слабо подкован по датам». Что верно, то верно – по датам я был подкован слабовато. После этого мать вбежала ко мне в комнату, обняла меня и заплакала. Я стал ее успокаивать, а она грустно смотрела на меня, и слезинки дрожали на ее ресницах. Мне было ужасно жаль ее, и я чуть-чуть сам не ударился в слезы. Но все же сдержался и обещал, что на следующий год обязательно выясню, в каком году крестили Киевскую Русь.

– К тому же, – добавил я, – вспомни Дарвина – как плохо он начал и как хорошо кончил.

В ответ мама погладила меня по голове и сказала:

– Ладно, Дарвин…

В ее глазах погасли звездочки несбывшихся надежд. Она разочаровалась во мне. В школе я учился плохо, но ее поддерживала мысль, что все великие люди в детстве были двоечниками. Теперь же иллюзии развеялись, как куча осенних листьев.

Отцу я написал, что поступил в МГУ на физический факультет, и через неделю получил открытку с изображением антилопы бубалы.

Отец писал: «Поздравляю, старина! Честно говоря – не ожидал! Помнится, в школе ты не проявлял склонности к точным наукам. Тем более приятно! С нетерпением ждем великих открытий. Папа».

Я положил открытку в ящик стола, где у меня уже был целый зоопарк, и на этом дело о поступлении в институт было закрыто.

Почти два месяца я, как говорится, валял дурака: целыми днями лежал на пляже в Серебряном Бору, читал приключенческие романы и до одурения слушал магнитофон. В школе у меня не было близких друзей, а те несколько приятелей, с кем я иногда проводил время, либо поступали в институты, либо уехали отдыхать. Поэтому единственным человеком, с которым я общался в то время, был Коля Базин. Его мать работала медсестрой в районной поликлинике, а отец – разнорабочим в овощном магазине. У Коли было странное выражение лица, особенно когда он улыбался. В детстве он, раздобыв капсюль от стартовика, ударил по нему молотком. Кусочек от разорвавшегося капсюля угодил ему в правый глаз. Спасти его не удалось – глаз вытек, и Коле вставили искусственный. Вообще, было почти незаметно, что один глаз у него ненастоящий. Только когда Коля улыбался, этот глаз оставался странно-грустным на веселом лице.

Все почтенные мамаши считали Колю шпаной. Но на самом деле он был неплохим парнем. Нас сроднило безделье. Мы играли в карты и иногда ходили на футбол. Коля научил меня играть в се́ку и буру, а на стадионе мы вместе орали что было сил: «От Москвы до Гималаев король воздуха – Дасаев!»

Прошли август и сентябрь. Утомленное лето гибло в холодных порывах ветра. Осень явилась предательски, как удар в спину, в одну ночь сорвав с деревьев еще не желтые листья, размыла землю потоками дождя и покрасила город в серый цвет. Взглянув утром в окно, люди поразились такому превращению и развели руками: дескать, черт знает что сталось нынче с погодой!

Мама в тот день сказала мне:

– Я думаю, Иван, ты уже достаточно отдохнул. Думаю, тебе пора подумать о работе.

Я был готов к подобному разговору, и все же именно в этот день он меня сильно расстроил. Наверное, все дело в погоде. Хотя, если говорить правду, я никогда не испытывал острого влечения к трудовой деятельности. Во всяком случае, я пришел к выводу, что принадлежу к тому типу никчемных людей, которые должны рождаться в семьях миллионеров. Поэтому наиболее подходящим для себя занятием я считал работу грузчика в овощном магазине, куда по протекции своего папаши уже устроился Коля Базин. Меня всегда привлекала та смесь романтизма с реализмом, которая присуща грузчикам овощных магазинов. Однако, поделившись своими мыслями с мамой, я встретил резкое непонимание и узнал, что вообще моя дружба с Колей держит ее в постоянном напряжении.

– Ты начал пить, – сказала она с драматическими интонациями в голосе.

– Что с того, если я раз в неделю выпью кружечку пивка? – возразил я. – Не забывай, что мне не пятнадцать лет.

– Да, ты, конечно, ужасно взрослый, но мне сдается, что ты со своим Базиным пьешь уже не только пиво.

– Оставь Базина в покое. Он прекрасный парень.

– Я не считаю, что он хорошая компания для тебя, – твердо сказала мать. – Что касается работы, то я уже подыскала тебе место.

– Надеюсь, не ниже замминистра торговли? – осведомился я.

– Почти. Курьер в редакции «Вопросов познания».

– С детства мечтал стать шестеркой.

– В таком случае можешь считать, что тебе повезло.

Что я сказал на это? Не помню. Скорее всего, ничего принципиального. Я думаю так, потому что уже на следующий день был зачислен штатным курьером в редакцию научно-популярного журнала «Вопросы познания» и, повстречав после первого трудового дня Колю Базина, сказал ему:

– Привет работникам прилавка от работников средств массовой информации!

Редакция журнала «Вопросы познания» располагалась в небольшом трехэтажном доме в пяти минутах ходьбы от метро «Пролетарская». Первый этаж здания занимала контора Госстраха, второй был жилым, а на третьем и помещалась сама редакция. В моей набитой штампами голове подобные учреждения рисовались как нечто среднее между гостиницей «Интурист» и Большим театром. Поэтому уже внешний вид дома на «Пролетарской» несколько озадачил меня.

Интерьер оказался еще скромнее и представился длинным обшарпанным коридором, застланным вытертой ковровой дорожкой, куда выходили шесть или семь дверей, за которыми, очевидно, и решались все важнейшие вопросы познания.

Мое появление вызвало в редакции не меньший переполох, чем прибытие Марко Поло ко двору хана Хубилая. Последний, я думаю, рассматривал заезжего итальянца с меньшим любопытством, нежели сотрудники журнала, гурьбой высыпавшие в коридор, глазели на меня. Из кабинета, расположенного в самом конце ковровой дорожки, вышел грузный пожилой мужчина в массивных роговых очках и, бесцеремонно растолкав всех, сказал, уставя палец в мою грудь:

– Это наш новый курьер, товарищи. По протекции Аиды Борисовны.

Я тотчас догадался, что речь идет о маминой подруге Крапивиной и что благодаря ее стараниям я получил эту, судя по всему, весьма престижную должность. Грузный мужчина огляделся, как бы ожидая возражений, но возражений не последовало, напротив – все вдруг разом загалдели:

– О! Да, да! Аида Борисовна! Очень хорошо!

Таким образом, я понял, каким большим авторитетом пользовалась Аида Борисовна в «Вопросах познания» и какое важное место среди прочих занимал в журнале вопрос о назначении нового курьера.

– Мирошников, если не ошибаюсь? – обратился ко мне грузный.

– Да, – ответил я.

– А звать как?

– Иван.

По легкому трепету, всколыхнувшему воздух, стало ясно, что мое имя произвело на присутствующих сильное впечатление.

– Вот! – громко сказал грузный. – Прошу любить и жаловать. Меня зовут Олег Петрович Чащин. Я главный редактор этой организации и атаман сих сорвиголов. – Он с улыбкой обвел рукой сотрудников, которым, видимо, очень польстило сравнение Олега Петровича, и добавил: – Ну вот, знакомство состоялось. Прошу всех вернуться на свои места.

После этого работники журнала с некоторым сожалением на лицах разошлись по кабинетам, а меня поручили заботам сухопарого пожилого мужчины – заместителя главного редактора, как выяснилось. В своем кабинете Андрей Михайлович (так он представился) вручил мне анкету и чистый лист бумаги для автобиографии, а сам, усевшись за стол, извлек откуда-то снизу увесистый справочник и уткнулся в него носом.

Я присел за другой стол у окна и решил для начала написать автобиографию. Но дело у меня не пошло. В голове завертелась какая-то блажь, и я никак не мог сосредоточиться. Тут еще за окном заморосил мелкий, скучный дождь, и на подоконник прилетели два воробья. Они сидели нахохлившись, спрятав клювики в намокших перьях, и по всему было видно, что настроение у них препаршивое. Я смотрел на воробьев через стекло, и постепенно их грусть сообщилась мне. Чтобы вконец не расстроиться, я отвернулся от окна.

Время шло, а дело у меня не двигалось. Я решил подойти к нему с другого конца и взялся было заполнять анкету, но ее простые и ясные вопросы, требующие, казалось бы, совсем небольшого напряжения ума, представились мне вдруг очень сложными и запутанными. Тогда я вернулся к автобиографии и неожиданно написал первую фразу:

«Я родился в провинции Лангедок в 1668 году».

Немного подумав, я написал еще:

«Мой род, хотя ныне и обедневший, принадлежит к одним из самых славных и древних семейств королевства. Мой отец граф де Бриссак сражался в Голландии в полку г-на Лаваля и был ранен копьем при осаде Монферрата, на стенах которого он первым водрузил королевское знамя. До семнадцати лет я жил в родовом замке, где, благодаря заботам моей матушки баронессы де Монжу, был прилично воспитан и получил изрядное образование. Ныне, расставшись со своими дорогими родителями, дабы послужить отечеству на поле брани, прошу зачислить меня в роту черных гвардейцев его величества».

Сочинив эту галиматью, я принялся за анкету и быстро заполнил ее соответственно своей красочной биографии. Перечитав потом всё вместе, я не удержался и так громко рассмеялся, что привлек внимание Андрея Михайловича.

– Ты чего? – спросил он, прервав чтение. – Написал, что ли?

– Ага, – кивнул я в ответ.

– Ну-ка, дай посмотреть.

Андрей Михайлович взял мои документы и долго читал их, шевеля губами, как будто переводил с иностранного языка. Когда он отложил бумаги в сторону, выражение его физиономии ни капли не изменилось, отчего моя собственная улыбка показалась мне такой же глупой, как и вся затея с автобиографией. Андрей Михайлович ничего не сказал, за что я, помнится, был ему чрезвычайно признателен тогда. Он даже не вздохнул, не хмыкнул и вообще никак не выказал своего отношения к моим сочинениям. Достав из ящика стола чистые бланки, он передал их мне и вновь углубился в чтение справочника.

Я приступил к исполнению своих служебных обязанностей. Они были не слишком сложными. Я сортировал и разносил по отделам письма и рукописи, поступавшие в редакцию, ездил с поручениями по городу, для чего мне был выдан единый проездной билет, а также выполнял некоторые личные просьбы сотрудников, как то: бегал через дорогу в ларек за пивом и сигаретами и ходил в магазин, чтобы купить «вкусненького» к чаю.

Моими услугами пользовался весь журнал. Во всех отделах я был, что называется, нарасхват. С утра до вечера в редакции слышалось: «Иван!», «Где Иван?», «Вы не видели курьера? Если он появится, пускай немедленно зайдет к нам!» Я начал чувствовать себя незаменимым. Стал капризничать.

– Ванечка, ты не мог бы съездить на Кутузовский?

– А что там?

– Да вот, статейка тут у нас… Мы автору поправки дали. Надо бы отвезти…

– А что он, сам заехать уже не может? Балуете вы их…

– Да он, понимаешь, пожилой уже… Академик, опять же…

– А статейка-то дельная?

– Статейка дельная… Только там кой-какие фактические ошибочки имеются.

– Что ж он так? Академик, а материал не проверяет, – ворчал я. – Ну ладно, съезжу ближе к вечеру…

У меня появились пристрастия. Я, например, недолюбливал отдел «Научный вестник». Им заведовал сухонький старичок по фамилии Емельянов. То ли от старости, то ли от вредности он никак не мог запомнить моего имени и величал меня не иначе как «быстроногий Меркурий» или «хитроумный Гермес». Мне не нравилось ни первое, ни второе.

Зато я очень симпатизировал отделу информации. Всякую свободную минуту сидел там, пил чай, болтал о том о сем. Заведовал отделом Степан Афанасьевич Макаров. Он был похож на бутылку шампанского, открытого в Новый год, – такой же шумный и веселый. Знакомясь со мной, Степан Афанасьевич сказал:

– Очень рад, старина…

Услышав слово «старина», я невольно улыбнулся.

– Чего смеешься? – спросил Степан Афанасьевич.

– Да так, – ответил я. – Вы сказали «старина»… Меня так отец называет.

– Все мы в чем-то отцы, – глубокомысленно проговорил Степан Афанасьевич.

– Это конечно, – согласился я. – Только он с нами уже давно не живет.

– Сочувствую, – сказал Степан Афанасьевич.

– Кому? – спросил я. – Ему или нам?

Степан Афанасьевич рассмеялся. Мы понравились друг другу.

Еще один сотрудник отдела – Зиночка Никитина. Она была лет на пять старше меня, миловидна и кокетлива. Прежде всего она оценивающе оглядела меня с ног до головы, потом представилась:

– Зинаида Павловна.

– Иван Пантелеймонович, – представился я в ответ.

Зиночка слегка удивилась.

– Это что же? – спросила она. – Неужели твоего отца зовут Пантелеймон?

– А что здесь такого? – сказал я.

Через неделю я, как и все в редакции, звал ее просто Зиночка, а она меня – Пантелеймоныч. Вообще-то имя моего отца Федор, но Зиночка этого так никогда и не узнала.

Однажды (я проработал уже месяца полтора) Макаров сказал мне:

– Вот тебе рукопись, Иван. Отвези ее профессору Кузнецову. Адрес на конверте.

И вручил мне большой пухлый конверт. Я прочитал адрес и отправился в путь.

Профессор жил на Тверском бульваре. В метро я доехал до Арбатской площади. Здесь мне надо было пересесть на троллейбус. Мимоходом я бросил взгляд в сторону кинотеатра «Художественный». Реклама предлагала вниманию кинозрителей новый приключенческий фильм. Я взглянул на часы – половина третьего. Поразмыслив недолго и придя в конце концов к заключению, что профессор не лишится Нобелевской премии, если получит свою рукопись на два часа позже, я купил билет и зашел в кинотеатр.

Фильм был довольно паршивый, но актриса мне очень понравилась. Такая женщина!.. Потом в троллейбусе я живо представил себе обстоятельства, при которых мог бы познакомиться с ней… Скорее всего, это должно было бы произойти где-нибудь на улице. Она могла переехать меня собственным автомобилем или наступить на ногу в метро. И то и другое – достаточно веский повод для знакомства…

Короче говоря, я проехал нужную остановку. Пока я возвращался назад, пока бродил по Тверскому в поисках профессорского дома, прошло не менее сорока минут, и только в шесть часов вечера я позвонил в дверь квартиры Кузнецова.

Мне открыли. Я увидел перед собой высокую девушку в джинсах и бежевом свитере. У нее были темные каштановые волосы и красивые карие глаза.

– Вам кого? – спросила она.

– Вас, – ответил я.

Девушка удивилась:

– Меня?

– Да. Я учился с вами в первом классе и с тех пор люблю вас.

– В первом классе я училась в Польше, – растерянно пролепетала девушка. – Папа работал там.

– А-а… – Я был разочарован. – Значит, это не вы. Я первый класс закончил в Аргентине.

Девушка надула губы и хотела закрыть дверь.

– А вообще-то я к Семену Петровичу, – поспешно сказал я. – Привез ему рукопись из редакции.

Девушка подозрительно оглядела меня и мою папку, потом крикнула куда-то в глубину необъятной квартиры:

– Папа, папа, тут какой-то сумасшедший мальчик утверждает, что он привез тебе из редакции рукопись!

С минуту ответом ей была гробовая тишина. Потом мощный, густой бас донесся до нас, как будто из глубокого колодца:

– Зови этого проходимца ко мне. Я уже три часа его жду.

– Снимайте ботинки и идите, – сказала девушка.

– Я не проходимец! – крикнул я.

– Нахал! – взревел бас.

– Носки тоже снимать? – спросил я девушку.

– Носки можете оставить.

– Дайте тапочки…

– Нате…

Я последовал за ней и очутился в большой комнате. За массивным письменным столом, заваленным книгами, бумагами, сидел дородный, средних лет мужчина в просторном красном халате, накинутом поверх спортивного костюма. Лицо у него было волевое и суровое. Я догадался, что это и есть сам профессор Кузнецов.

– Кто это? – сказал он, уставя на меня полный недоумения взгляд.

– Курьер, – ответил я.

– Именно что курьер. Не граф Люксембург, не герцог де Гиз, а курьер! – завопил профессор. – По вашей милости, господин курьер, я потерял три часа драгоценного времени!

– Вот ваша рукопись, – сказал я спокойно, вынимая из папки стопку скрепленных бумаг.

– Катя, – обратился профессор к девушке, – проводи молодого человека до дверей.

Я покачал головой:

– Спасибо, я не тороплюсь. Я, знаете, с удовольствием выпил бы чашку чаю и слопал бутерброд с маслом и сыром.

При этих словах профессор чуть не задохнулся от возмущения. Он побагровел и так надулся, что казалось, сейчас полетит, как шар братьев Монгольфье. Каким-то чудом ему всё же удалось остаться на земле.

– Я же говорила, что он сумасшедший, – сказала Катя, пожимая плечами.

– Что здесь сумасшедшего? – удивился я. – Я же не прошу у вас сто рублей взаймы.

– И на том спасибо, – проворчал профессор.

– Человек голоден и просит стакан чаю и кусок хлеба. Что здесь такого?

Мой вопрос явно поставил их в тупик.

– Да вообще-то… – промямлила Катя и вопросительно взглянула на отца, который уже совсем собрался улететь ввысь.

– Проводи молодого человека на кухню, – сказал профессор, сдержавшись. – И дай ему стакан чаю и бутерброд.

Мы с Катей пошли на кухню. Я сел за стол, накрытый клеенкой с видами столиц мира, а Катя зажгла плиту, наполнила чайник водой и поставила на огонь. После этого она села напротив меня. Мы посмотрели друг другу в глаза, и я улыбнулся, но у Кати лицо оставалось суровым.

– Чего уставилась? – спросил я.

– У тебя действительно не в порядке с мозгами или прикидываешься? – сказала она.

– Да нет, мозги у меня в норме.

– А впечатление такое, что они у тебя совсем не варят…

Чайник вскипел и завизжал, как кошка, которой наступили на хвост. Катя сняла его с плиты, достала из шкафа маленький фарфоровый чайник, бросила в него две ложки чая и залила кипятком. Она вынула из холодильника масло, сыр и колбасу; поставила на стол хлеб и пачку печенья.

– Лимона нет? – поинтересовался я.

Катя вздохнула и полезла в холодильник за лимоном.

Я сделал себе большой бутерброд с маслом и сыром, а сверху еще положил изрядный кусок колбасы. Налил чай в блюдце и долго дул на него, чтобы остыл.

– Тебе в детстве не говорили, что чавкать неприлично? – сказала Катя.

– Говорили.

– А зачем чавкаешь?

– Хочется…

Катя рассмеялась.

– А ты ничего… – сказал я.

– В смысле?

– Ну, знаешь, так у тебя все в порядке… и фигура… Ноги там…

– Это – в маму. У нее тоже ноги длинные.

– Интересно было бы посмотреть.

– Она попозже будет.

– Знаешь, – сказал я, – у нас в школе учительница физики была… Такая симпатичная… Знаешь, такая фигура и грудь… В общем, интересная женщина.

– Ну и что? – Катя была заинтригована. Она прикрыла дверь и подсела ко мне ближе.

– Да ничего. Один раз она нам фильм показывала… Понимаешь, такой учебный фильм про всякие физические явления. А я сидел один, на задней парте… Она села рядом, и… В общем, света не было, а она рядом… Я так разволновался и потихоньку к ней придвинулся…

– А она? – спросила Катя шепотом.

– Она сидит, как будто ничего не происходит. Короче, я ее обнял потихоньку…

– А она?

Я сделал себе новый бутерброд и продолжал беспечно:

– Она ничего. Сидит смотрит. Ну, потом, после урока, она говорит: «Мирошников, – это моя фамилия, – зайди ко мне после уроков».

– А ты?

– Ну, я и зашел… Она была в лаборантской. Знаешь, колбы там всякие и прочая дребедень… Она меня увидела, и грудь у нее вздымается, как волны на картине Айвазовского «Девятый вал». Я говорю: «Надежда Ивановна, я без ума от вас…» А она: «Мирошников, я – твоя…» И как бросится мне на шею! Ты понимаешь?

– А ты не врешь?

Я увидел, какое уважение засветилось в Катиных глазах.

– С какой стати я буду тебе врать?

– И что же потом было?

Я не предусмотрел возможности подобного вопроса и замялся.

– Да потом она в другую школу перешла, – уклончиво ответил я. – В общем, как-то все на том закончилось.

Катя мечтательно вздохнула.

– Да, – сказала она. – Я тоже была влюблена в одного учителя. Он у нас в десятом классе литературу и русский преподавал. Такой видный мужчина был… с усами…

– Ну и как ты?

– Да никак. Я один раз ему письмо написала, но он не ответил. Ты же понимаешь, я девушка, мне неудобно навязываться…

– Это конечно, – согласился я.

Мы замолчали. Мой рассказ явно произвел на Катю неизгладимое впечатление.

– Ты вообще чем занимаешься? – спросил я.

– Учусь в МГУ, – ответила Катя. – На первом курсе.

– Понятно, – сказал я. – Я тоже мог бы сейчас учиться на первом курсе.

– И что же?

Я пожал плечами:

– Да не захотелось. Вступительные я сдал на отлично, а потом забрал документы. Решил жизненного опыта подкопить, в армии послужить. А то все лезут в эти институты, как кроты в норы…

– Ты молодец, – восхитилась Катя. – Мне тоже не хотелось поступать. Но родители – их ведь не убедишь.

– Родители есть родители.

Я встал.

– Что? Пойдешь? – сказала Катя.

– Да, пора. Я, наверное, завтра опять зайду к вам. За рукописью.

– Заходи.

В прихожей я надел ботинки и куртку.

– С папой я, пожалуй, прощаться не буду, – сказал я.

– Да, не стоит, – согласилась Катя. – Ты его немного вывел из себя.

Я вышел на улицу. Холодный осенний ветер хулиганил здесь: срывал с прохожих шляпы, бился в окна домов, завывал в подворотнях. Надвинув на голову капюшон куртки, я зашагал к метро.

– Как дела? Что нового? – спросила меня мать во время ужина.

– Наполеон Бонапарт родился в 1769 году на острове Корсика, – ответил я.

Так как рот у меня был набит, то получилось нечто невразумительное: «На-он бо-рт ди-у-сь в о-у-а-ка».

Мама вполне удовлетворилась таким ответом. Только сказала:

– Когда ты отучишься говорить с набитым ртом? Как маленький, ей-богу!

После чая мы смотрели телевизор. Я плюхнулся в кресло, а мама села рядом за стол с кипой контрольных работ своих учеников. На кончик носа она водрузила очки, так что поверх них могла изредка бросать взгляд на телеэкран, и стала проверять тетрадки. Иногда она зачитывала оттуда вслух наиболее замечательные перлы. Как всегда, они исходили от некоего Степакова – двоечника, сидевшего второй год в седьмом классе.

– Ох этот Степаков, – сказала мать. – Послушай, Вань: «…Крепостное крестьянство с негодованием встретило сообщение о татаро-монгольском иге…»

Она засмеялась, но я относился к этому пресловутому Степакову со скрытой симпатией и встал на его защиту:

– А что здесь неверно, собственно?

– Ну что ты прикидываешься! – удивилась мать. – Да ты послушай… – Она еще раз процитировала Степакова.

– Ну и что? – спросил я. – По-твоему, крестьянство должно было радоваться приходу хана Батыя?

– Да нет, – начала злиться мать. – Это же просто безграмотно! Какое «сообщение»? Что за формулировка!

– А что?! Прискакал гонец, собралось это, как его… вече, сделали сообщение о нашествии татаро-монгол, вечу это не понравилось, и оно негодовало. Такое могло быть?

– Ты все путаешь, – растерялась мать. – При чем здесь вече, гонец?..

– А при том, что такие, как ты, придираются, а люди потом страдают, – назидательно произнес я и добавил: – И ты еще удивляешься, почему у меня в аттестате пять троек. А вот я смотрю на тебя и не удивляюсь!

Для матери мой аттестат был больным местом. Она нахмурилась и поставила Степакову тройку.

Потом мы отправились спать. И, прежде чем уснуть, я представил себя гладиатором. Окровавленным, в разбитых латах, смертельно уставшим, ибо только что в отчаянной схватке одолел громаднейшего льва. Стоя в центре залитой кровью арены, я внимаю восторженному реву толпы. Лев валяется неподалеку, Колизей неистовствует. Сам великий Цезарь дарует мне свободу. Но даже это меня мало интересует сейчас. В шестом ряду – девушка в бледно-розовой тоге, стянутой серебряным поясом у груди. Она бросает мне цветы. Букет рассыпается в воздухе, и алые лепестки медленно опускаются мне на плечи. Я узнаю гордую патрицианку. Это Катя. Каштановые волосы и карие глаза…

Первым, кого я встретил, когда на следующий день пришел в редакцию, была Зиночка. Она сидела за своим столом, положив ногу на ногу, и красила губы. Они у нее красные, но Зиночка предпочитала синий цвет. Она считала, что женщина с губами как у мертвеца должна вызывать у мужчин особое расположение.

– Ты что у Кузнецова вчера натворил, Пантелеймоныч? – спросила она меня.

– А что такое? – поинтересовался я.

– Да вот, позвонил ни свет ни заря и просил прислать за рукописью кого-нибудь другого.

– А ты?

– Я сказала, что больше некому. А он и говорит: «Очень жаль, что в столь уважаемом учреждении работают такие нахалы, как этот молодой человек».

– А ты?

– Я говорю: «Да он у нас погоды не делает. Он у нас – пойди-подай». – Зиночка облизнула губы и взглянула на меня, явно рассчитывая произвести впечатление.

– Замечательно, – сказал я. – Прямо как у покойника.

Зиночка сморщилась, но не обиделась. Она никогда не обижалась.

– Так что же ты там наделал, Ваня?

– Да ничего. Его дочка втюрилась в меня по уши, вот он и опасается.

– Браво, Ваня. Ты, я вижу, свое дело знаешь, Кузнецов – сильный человек.

Я усмехнулся: дескать, красиво жить не запретишь, – и уселся в кресло-развалюху, стоявшее подле Зиночкиного стола. Меня одолевала дремота. Я уже было клюнул носом, но тут появился Макаров. Вид у него был неважный. Лицо опухшее, глаза стеклянные. Он кивнул Зиночке и поздоровался со мной за руку. Потом сел за свой стол и тяжело вздохнул.

– Ты на Цветной съездил? – спросил он меня.

– Нет.

– А чего сидишь? Двигай на Цветной. Привезешь фотографии, а потом к Кузнецову за рукописью. Ее сегодня в набор сдавать. – Он опять вздохнул и ослабил узел галстука. – Что-то душно у нас. Нет? – Макаров вопросительно и печально посмотрел на Зиночку.

– Открой форточку, Иван, – сказала Зиночка. – Степану Афанасьевичу душно.

Я полез открывать форточку, но, вдруг потеряв равновесие, сорвался с подоконника и полетел на пол. Плечами я ударился о дверцу шкафа, стоявшего рядом с окном. Одна створка распахнулась, и на мою голову посыпались папки с бумагами, журналы, книги, справочники и в заключение – увесистый дырокол, угодивший мне в самое темечко. Степан Афанасьевич при этом скривил лицо так, будто ему, а не мне, попали дыроколом по голове. Он побледнел и, как пуля, вылетел из комнаты.

– Заставь дурака Богу молиться – весь лоб расшибет, – сказала Зиночка.

Я ничего не ответил. Поднялся, отряхнулся и стал собирать бумаги и запихивать их обратно в шкаф.

– Клади по порядку, – сказала Зиночка.

Я сложил на правой руке фигу и молча показал ей. Минут через десять вернулся Макаров. Он посвежел и, видимо, чувствовал себя значительно лучше.

– Уф! – сказал он. – Ну Иван! Ну Иван!

– Открывать форточку? – спросил я.

– Да нет, и так полегчало. Не ушибся?

А как вы думаете? Если дыроколом по башке? Это как – приятно?

– Дырокол? Кто же его туда засунул? Я его третью неделю ищу! Давай-ка сюда.

Я подал ему дырокол. Степан Афанасьевич повертел его в руках, хмыкнул.

– Да, – решил он. – Такой штукой по голове – это не шутка. Можно до крови разбить.

– Конечно, – согласился я. – Если бы он с большой высоты падал – наверняка до крови.

– А может, и не до крови, – сказала Зиночка.

– Как – не до крови?! – возмутился Степан Афанасьевич. – Таким дыроколом убить можно.

– Вот это вряд ли, – засомневался я.

– Да ты подумай! Если им со всей силы – и по башке! А? – Степан Афанасьевич замахнулся рукой, изображая, как можно убить дыроколом.

– Дайте мне посмотреть, – попросила Зиночка.

Ей дали. Она оценивающе взвесила дырокол, покачала головой и сказала:

– Если со всей силы, то убьешь.

– Вот видишь, – проговорил удовлетворенно Степан Афанасьевич.

Тут зазвонил телефон. Макаров поднял трубку.

– Да?.. Здрасте, Олег Петрович!.. Шум? Да это у нас тут курьер новенький с окна свалился… И знаете, что любопытно, ему дырокол на голову упал… Нет, не такой, как у вас. У вас маленький, а это, знаете, такой тяжеленный дыроколище… Нет, ни единой царапины… Ага, сейчас зайду… Ладушки. – Он положил трубку, забрал дырокол и направился к двери. – Шеф вызывает. Зина, дай-ка мне заодно характеристику Ованесова. Пускай подпишет.

Зина подала ему папку с бумагами. Степан Афанасьевич быстро просмотрел их, кивнул головой и обратился ко мне:

– Вань, двигай на Цветной. Адрес у Григорьева возьми, а потом, значит, к Кузнецову.

Дверь открыла высокая полная женщина с приятным лицом. Я догадался, что это Катина мама. Увидев меня, она загадочно улыбнулась. Вероятно, мое поведение вчера послужило предметом долгого обсуждения в семье Кузнецова.

– Проходите, проходите, – сказала она гостеприимно.

– Я только за рукописью, – стал отнекиваться я.

– Вы как раз вовремя. Мы обедаем, – продолжала женщина, не слушая меня.

– Спасибо, я сыт.

– Все равно я не отпущу вас, не накормив хорошенько, – засмеялась она.

Пришлось войти. Я разделся в прихожей, после чего меня повели на кухню. Здесь собралась вся семья. За столом сидели: сам Кузнецов, Катя и еще старуха в золотом пенсне – видимо, бабка. Мое появление встретили весьма доброжелательно.

– Садись, – прогудел профессор.

Его жена поставила передо мной тарелку с супом и тоже села за стол.

– Маша, – обратился профессор к жене, – по этому случаю, я думаю, можно выпить вина.

Тут все уставились на меня, как на принца Уэльского.

– Сегодня праздник?! – прошамкала старуха.

– Сегодня, Агнесса Ивановна, – значительно заявил профессор, – вы имеете честь познакомиться с типичным представителем современной молодежи. Этакая смесь нигилизма с хамством.

– Сеня! – укоризненно покачала головой его жена.

– О-о! – пропела старуха и вонзилась в меня взглядом.

Я промолчал. Катя подмигнула мне и улыбнулась.

– Любопытнейший экземпляр! Любопытнейший! – продолжал профессор. – Кстати, как ваше имя?

– Иван, – ответил я.

– Это надо было узнать прежде всего, – сказала Катя.

– Очень хорошо, Иван, – проговорил профессор, – очень хорошо. Меня вы знаете, Катю тоже. Это моя мать Агнесса Ивановна, а это супруга Мария Викторовна.

Я встал и поклонился.

– Видите?! – торжествующе воскликнул профессор. – Всё принимается в штыки. Из всего делается спектакль – шутовство, возведенное в принцип. Нам ничего не надо, мы все сами знаем!

– Да что же ты на него набросился? – рассмеялась Мария Викторовна.

– Это принципиальный вопрос, Маша, – сурово сказал профессор. – Я, мы, наше поколение хочет знать, ради кого мы жили и боролись. В чьи руки попадет воздвигнутое нами здание?!

– А что вы, собственно, беспокоитесь? – поинтересовался я.

– Любопытно было бы узнать, молодой человек, те принципы, по которым вы намереваетесь существовать в обществе, – спросил в свою очередь Кузнецов.

– Да принципы самые несложные, – ответил я. – Секрета тут никакого нет. Хотелось бы иметь приличный оклад, машину, квартиру в центре города и дачу в его окрестностях, хотя бы небольшую. Желательно, чтобы все это появилось как можно скорее. Да, еще… Поменьше работать. Согласитесь, что работа – не самое веселое занятие…

При этих словах профессор подскочил и зашагал по кухне, бросая на меня уничтожающие взгляды. Невозможно описать возмущение, охватившее его. Он долго не мог вымолвить ни слова. Остальных членов его семьи мое заявление тоже очень озадачило. Меня просто смех разбирал, когда я смотрел на их постные физиономии. Кажется, только на Катю вся эта сцена не произвела никакого впечатления. Наконец Кузнецов снова уселся за стол и, остановив царственным движением руки супругу, норовившую вмешаться в разговор, сказал:

– Допустим! Допустим, что материальные блага необходимы, и в этом нет ничего предосудительного. Но все же надо заслужить их, то есть приложить какие-то усилия, и усилия немалые. Никто не подарит вам за красивые глаза ни машины, ни дачи. Нужно трудиться, работать, овладевать знаниями. Нужно не покладая рук создавать материальные и духовные ценности. Нужно развивать производство и двигать вперед науку. Падать от изнеможения и найти в себе силы встать после этого. Вот тогда красивый легковой автомобиль станет хорошим и заслуженным вознаграждением. Если… Если, разумеется, вы хотите получить его честным путем!

Последние слова он произнес тоном, исключающим всякие сомнения на мой счет. Я выждал небольшую паузу, дав возможность профессору сорвать аплодисменты бабки, совершенно обезумевшей от восхищения, после чего спокойно сказал:

– Какую мрачную картину вы нарисовали. Тогда уж лучше без машины… Лучше пешком ходить, чем падать от изнеможения.

– Вот! – победоносно завопил Кузнецов. – А иначе, мой юный друг, никак, никак, никак не получится!

– Почему же? – невинно спросил я. – А если жениться? К примеру, обольщу вашу дочь, женюсь на ней – и дело, можно сказать, в шляпе.

Катя прыснула, а ее домочадцы остолбенели. Кузнецов явно не ожидал такого оборота.

– У вас и связи имеются, и денежки водятся! – Тут я подмигнул Марии Викторовне. – Не захотите же вы сделать несчастною жизнь единственной дочери! Прошли те мрачные времена, когда бесноватые феодалы выгоняли детей из дому. Найдете же вы возможность и в институт меня пристроить, и потом тепленькое местечко выхлопотать, и квартирку купите. Что вам стоит? Напишете лишнюю книжку – и готова жилплощадь. – Я сделал паузу, посмотрел прямо в глаза Агнессе Ивановне и рявкнул что было мочи: – А?! Агнесса Ивановна, а?!

Бедная старуха вздрогнула и открыла было рот, но так ничего и не сказала.

– Вон! – закричал профессор. – Вон!

– Сеня, Сеня! – бросилась к нему Мария Викторовна. – Успокойся!

– Безобразие! – наконец-то выговорила Агнесса Ивановна.

– Зачем вы так, Иван?! – сказала Мария Викторовна, пытаясь удержать мужа.

– А что вы сами к нему пристали? – вступилась за меня Катя.

– Во-он!

– Безобразие!

Тут началось подлинное безобразие. Профессор схватил меня за шиворот и стал выталкивать в прихожую. Я сопротивлялся как мог, вцепившись в косяк дверей, но он, конечно, был здоровее, да еще эта Агнесса Ивановна все щипала меня за пальцы. Кончилось тем, что меня вышвырнули в прихожую, а оттуда я вылетел на лестничную клетку. За мной последовала моя куртка, и дверь захлопнулась. Я стал одеваться, прислушиваясь к крикам в квартире. Вдруг дверь опять открылась, но я уже сиганул по лестнице вниз, опасаясь кулачной расправы. Катин голос остановил меня.

– Вань, постой! – кричала она.

Я замер на первом этаже, готовый спасаться бегством в случае подвоха. Появилась Катя. Она была растрепана, но глаза ее сияли. В руках она держала белый пакет.

– Вот здорово! – сказала Катя.

– Ничего хорошего не вижу, – сказал я. – Еще на работу сообщит…

– Не сообщит. Вот тебе рукопись. – Она протянула мне пакет.

Я взял его, проверил содержимое и кивнул.

– Куда ты сейчас? – спросила Катя.

– В редакцию.

– Знаешь, что, дай мне свой телефон. Я позвоню тебе вечерком – расскажу, как и что.

Я пожал плечами, как будто мне было все равно, и продиктовал номер.

– Ну, я побежала, – проговорила Катя. – Ой, что там делается! Потрясающе! – Она поднялась на несколько ступенек и обернулась ко мне. – А ты смешной, – сказала она. – Ты мне нравишься.

Мамы дома не было. На столе я нашел записку: «Ваня, я на родительском собрании. На плите – котлеты. Разогрей. Целую. Мама». Я пошел на кухню, посмотрел на котлеты, но есть не стал и вернулся в комнату. Зазвонил телефон:

– Позовите, пожалуйста, Ивана.

По голосу я узнал Катю.

– Это я, Катя. Привет.

– Привет.

– Ну, как дела?

– Всё нормально.

– Чего там отец твой?

– Да ничего, в порядке. Покричал, конечно, немного, а потом успокоился. Мама сказала, что ты оригинал.

– Серьезно?

– Да, ты, как ни странно, ей очень понравился. Так что ты не волнуйся, на работу тебе отец не будет звонить.

– А чего мне волноваться? Я лицо не ответственное.

– Ага, ты скорее лицо безответственное, – засмеялась Катя. – Но все равно не хотелось, чтобы у тебя были неприятности.

– Спасибо. Ты что завтра делаешь? – спросил я.

– Утром учусь, а вечером ничего вроде.

– Может, встретимся, сходим куда-нибудь?

– Давай. Во сколько?

– На Маяковской, у памятника. Подгребай часикам к семи. Устроит?

– Устроит.

Я повесил трубку. На улице уже совсем стемнело. Далекие и близкие огни заполнили черный проем окна. «Что-то матери долго нет», – подумал я. В голове опять заварилась какая-то каша. Вдруг стало грустно. Захотелось что-нибудь немедленно предпринять. Я достал из шкафа свой лучший костюм, сшитый по случаю выпускного вечера, и белую рубашку. Одевшись, включил магнитофон и подошел к зеркалу. Левую руку я поднес ко рту, как будто в ней был микрофон, правой поддерживал воображаемый шнур. Поймав ритм мелодии, я стал покачиваться, беззвучно раскрывая рот. Стены комнаты расползлись, пол провалился куда-то, и, выброшенный на сцену огромного концертного зала, я под рев многотысячных зрителей исполнил самую популярную песенку года. Исполнил под восторженный свист покоренного зала, чувствуя, как тысячи глаз размылись слезами безумного обожания. И я, заключенный в перекрестке софитов, торжествовал победу над этой исступленной вакханалией…

Звонок в дверь прозвучал, будто выстрел в спину. Словно застигнутый на месте преступления, я бросился к магнитофону, выключил его, и тишина обрушилась на голову, как поток холодной воды. Взволнованный, я открыл дверь и увидел соседа Никифорова с ребенком на руках, которого, судя по всему, только разбудили; он тер глаза ручонками, довольно бессмысленно озираясь по сторонам.

– Здрасте, – сказал я.

– Посмотри на ребенка, – сурово потребовал Никифоров.

– А в чем дело? – полюбопытствовал я, внимательно осмотрев малыша.

– Ничего не замечаешь? – спросил Никифоров. Я вторично осмотрел дитя и, не найдя никаких особенных изъянов, покачал головой:

– Да вроде все в порядке.

– Та-ак! – сказал Никифоров и, встряхнув ребенка, забормотал: – Ничего, пусик, ничего… Та-ак, – повторил он снова, обращаясь ко мне. – А головка дергается – это тоже порядок?! Да? Ребенок от твоей музыки, можно сказать, ненормальный растет! Это как, порядок?

– Да что ты ему объясняешь, бесстыднику? – закричала жена Никифорова, выбежав на лестничную площадку и вырывая ребенка из рук мужа. – Ничего, пусик, – заговорила она, раскачивая его на руках, – мы найдем на него управу! Мы его в милицию!.. Мы его!..

Малыш, видимо, растроганный всеобщим вниманием, действительно заплакал.

– Вот! – воскликнул Никифоров. – Во-от! Видишь, до чего довел ребенка! Ишь, моду взял – на полную катушку магник заряжает! Что из него теперь вырастет, когда он с ранних лет оглушенный растет?

– Должно быть, ничего хорошего, – согласился я.

– Как это? – удивился Никифоров.

– Так ведь головка дергается, – пояснил я и для наглядности сам задергал головой. Заметив это, юный Никифоров вдруг перестал плакать и с интересом воззрился на меня.

– Издевается, – убежденно сказала его мамаша.

– Самый умный, – решил ее супруг.

– Гу-гу! – закричал их сын, смеясь и хлопая в ладоши.

С трудом переставляя израненные, стертые ноги, я шел вверх. Пот тонкими струйками стекал из-под шлема на лицо, разъедал глаза и щипал опаленную солнцем, искусанную комарами, расцарапанную кожу. За спиной я слышал тяжелое дыхание своего отряда. А впереди была вершина, до которой оставалось не более ста шагов. Я остановился, и отряд в тот же миг застыл на месте. Вглядываясь в обросшие, худые лица солдат, я с трудом узнавал их: Диего, Хуан, Родриго… Они смотрят в мои глаза, надеясь найти в них избавление от всех несчастий, постигших нас в этом походе. Еще сто шагов… Я пройду их один. Сам. Обратив лицо к вершине, я отбрасываю шлем в сторону и обнажаю меч, будто иду в бой. Я поднимаюсь, чувствуя, как эта кучка больных и грязных людей, более похожих на нищих, нежели на солдат, пристально следит за каждым моим движением. Я иду к вершине. И в тот момент, когда я ступаю на нее, до меня доносится далекий, но неумолкающий шум прибоя. Я ощущаю запах морской волны, дуновение свежего бриза. Я вижу бескрайнюю голубую гладь, сверкающую под солнцем. Это океан. И, воздев меч к небу, я кричу так громко, как только могу. Кричу, чтобы слышали солдаты и индейцы, конкистадоры и миссионеры, ученые и мореплаватели, короли и королевства, все мужчины и все женщины. Кричу о том, что я, первый из всех, увидел этот Великий Неведомый Океан. И пока солдаты в безумном восторге спешат ко мне, я его единственный и полноправный владелец. Я – Васко Нуньес де Бальбоа…

Сон сковал глаза. Уступая ему, я простился с человеком, пронзающим небо серебряным клинком своего меча.

Каким же был этот миг? И был ли вообще?

Шел пятый час, и я, памятуя о свидании с Катей, хотел, по образному выражению Зиночки, отчалить из гавани. Степан Афанасьевич протянул мне большой конверт.

– Вот, брось пакет в почтовый ящик – и свободен, – сказал он.

– Что это?

– Фантастический рассказ. Плохой. Печатать не будем. Еще вопросы?

– Все ясно, как в морге, – сказал я.

– Слыхали выраженьице? – проговорила Зиночка.

Макаров усмехнулся:

– Действуй.

Я взглянул на адрес на конверте. Тверская-Ямская. «Это мне по дороге. Заеду, брошу в ящик. Время есть», – решил я.

Однако почтового ящика в подъезде дома на Тверской-Ямской не оказалось. Мне пришлось пешком подняться на пятый этаж (лифт в доме не работал), и там я долго звонил в буро-коричневую дверь квартиры номер 46, где проживал автор фантастического рассказа. Наконец мне открыли. Я увидел худощавого мужчину в пижаме и тапочках на босу ногу. Лицо его, смуглое, широкоскулое – нос с горбинкой, глаза голубые, – имело выражение недовольства, какое бывает у людей, чей сон бесцеремонно потревожили. Мужчина окинул меня подозрительным взглядом и спросил:

– В чем дело?

– Мне товарища Воробьева, – сказал я.

– Я Воробьев Сергей Степанович, – ответил мужчина.

– Я вам рукопись привез. – Я протянул ему конверт.

Воробьев посмотрел на него, но в руки не взял и, посторонившись, пригласил меня зайти. Сам двинулся вперед, бормоча под нос:

– Соседи-дьяволы открыть не могут. Знают ведь, подлецы, что я в ночь работал…

Мы зашли в небольшую, почти пустую комнату. В центре ее стоял стол, в углу – тахта с разобранной постелью, рядом с ней – холодильник. Сергей Степанович предложил мне сесть, а сам вскрыл конверт, быстро пробежал глазами письмо от редакции. Некоторое время он в раздумье прохаживался по комнате, потом взял со стола рукопись, которую перед тем положил туда, и сунул ее мне под нос.

– А ты сам читал это? – спросил он с вызовом.

– Нет, не читал, – ответил я.

– Как? Ты не читал? – искренне удивился Воробьев.

– Не читал, – повторил я.

Сергей Степанович с досадой бросил рукопись на стол и сказал:

– Это очень хороший рассказ.

– Не знаю, – пожал я плечами.

– Ты не знаешь, а я знаю! – вскипел Сергей Степанович. – И говорю тебе, что рассказ просто замечательный.

– Ну, может быть, он и замечательный, но печатать его у нас не будут, – сказал я.

– Это потому, что у вас в редакции работают некомпетентные люди, – важно произнес Сергей Степанович и добавил: – И ты тоже некомпетентный человек. Поначалу ты произвел на меня неплохое впечатление, но теперь я вижу ясно, что ты абсолютно некомпетентен.

– Тогда я лучше пойду, – сказал я, чутьем угадав, что здесь можно застрять надолго, и рассчитывая воспользоваться удобным предлогом, чтобы поскорей улизнуть.

– Нет, подожди, – остановил меня Сергей Степанович. – Ты что же, обиделся, что ли? Ты это брось. Я пошутил. Давай-ка я лучше тебе расскажу про этот рассказ. Давай?

– Да нет, мне идти надо.

– Ну, полчасика, а? Я тебя прошу.

Его глаза сделались такими печальными, что мое чувствительное сердце дрогнуло, и я вернулся за стол. Тогда Сергей Степанович начал суетиться. Достал из холодильника бутылку вина, поставил на стол рюмки и закуску.

– Хлопнем по одной? – предложил он.

– На работе не пью.

– Чуть-чуть?..

Мы хлопнули чуть-чуть, по рюмке. Сергей Степанович захрумкал огурцом, потом, откинувшись на спинку стула, сказал:

– Ты вот не знаешь, про что рассказ, а я тебе сейчас скажу. – Он сделал интригующую паузу, завел глаза к потолку, вернул их на место и продолжал: – Там, понимаешь, такая история, что на Земле наступает новый ледниковый период. Слышал, наверное, было у нас однажды такое дело?

– Слышал, – сказал я.

– Так вот… Наступает этот самый период, и такой холод начинается… Ну просто собачий!.. Понятно?

– Понятно.

– И это, в общем, катастрофа… Потому что холодно… Просто очень холодно. И никто не знает, что делать. Конечно, предлагаются разные проекты спасения: выдать населению по цистерне водки, запустить искусственное солнце, с помощью мощных ракет перевести Землю на другую орбиту и так далее. ООН заседает круглосуточно, рассматривает все проекты и отвергает их один за другим. Вдруг неизвестно откуда появляется некий старикашка, показывает книгу, изданную пятьдесят лет назад, и говорит: так, мол, и так, вот в этой книге я полвека назад предсказал это ужасное похолодание. Все, конечно, хватаются за голову: дескать, как же мы раньше эту книжонку не читали? – и в признание старикашкиных заслуг решают выдать ему Нобелевскую премию. Старикашка, разумеется, очень доволен и уже прикидывает в голове подарки, которые он купит внукам, как вдруг встает один делегат и говорит: «Этому старикану не то что премию давать – ему башку оторвать мало за его предсказание. Это он накаркал нам ледниковый период. Он во всем виноват!» Тут общественное мнение круто изменяется, и всеобщим голосованием постановляется оторвать старикану голову… И оторвали… – Сергей Степанович задумался, почесал ладонью лоб и сказал: – Рассказ в общем-то действительно дерьмовый…

– А я что вам говорил? – обрадовался я.

Воробьев строго взглянул на меня:

– Напечатать-то его всё равно могли. Не подходит им, видите ли… А я, между прочим, три дня на него ухлопал!

– Да вы зря переживаете, – стал я его успокаивать. – Если бы рассказ был хороший, тогда, конечно, обидно… А если дерьмовый – так наплевать на него!

– Да, конечно, – согласился Сергей Степанович. – Мне просто деньги очень нужны. Вот я и решил рассказ написать. Сперва я хотел какую-нибудь научную статейку набросать – это мне ближе. Но потом узнал, что за художественную прозу платят больше. – Он вздохнул, налил себе еще рюмку, но не выпил и продолжал: – Ты только не подумай, пожалуйста, что я рвач или хапуга. Здесь совсем не то. Я в такси работаю, зарабатываю достаточно – на жизнь хватает…

Он сделал паузу, а потом вдруг, резко наклонившись над столом, приблизил свое лицо ко мне, будто хотел сообщить нечто таинственное. Но в это мгновение дверь в комнату отворилась, и в проеме показалась взлохмаченная голова мужчины. Сергей Степанович, отпрянув от меня, столь сурово посмотрел на голову, что любое более ранимое существо непременно смутилось бы под взглядом его прищуренных глаз. Однако голова, видимо, не отличавшаяся особой сентиментальностью, ничуть не растерялась и дружелюбно проговорила:

– Серега, одолжи трояк до субботы.

– Вон! Пошел вон! – закричал Сергей Степанович. – Я же тебя предупреждал по-хорошему!.. Убирайся! Вон!

Голова выслушала эти гневные слова с невозмутимостью индейского вождя и, когда Сергей Степанович замолчал, чтобы перевести дух, обратилась ко мне:

– Молодой человек, три рубля не одолжите?

Сергей Степанович пулей метнулся к двери с явным намерением причинить голове физический ущерб. Но ее обладатель оказался проворнее и захлопнул дверь перед самым его носом.

– Видал, каков? – с негодованием произнес Сергей Степанович.

– Это кто ж такой? – поинтересовался я.

– Синицын, сосед, – сказал Сергей Степанович, возвращаясь на место. – За стенкой живет. Такой, понимаешь ли, подлец. Жокеем на ипподроме работает… То есть говорит, что жокеем, а по-моему, врет. По-моему, просто тунеядец!..

Он с досадой махнул рукой, как бы желая отделаться от неприятного воспоминания, но шорох за дверью заставил его вновь насторожиться.

– Ну, хватит!.. – стукнул ладонью по столу Сергей Степанович и стремительно выбежал из комнаты.

Я подошел к окну. Тучи сплошной серой массой висели над городом. Казалось, их можно достать рукой с крыш наиболее высоких домов. Улица внизу была малооживленной и ничем не привлекала внимания. Я взглянул на часы: шесть. Как-то незаметно я просидел здесь почти полтора часа. В семь у меня свидание с Катей. Домой я уже никак не успевал – надо улучить минуту и позвонить матери, сказать, что задержусь.

– Да, да, это очень интересный дом. Вернее, не дом, а одна квартира, окна которой прямо напротив нас.

Задумавшись, я не заметил, как вернулся Сергей Степанович и встал рядом. Его голос прозвучал слишком внезапно, и я не уловил смысла произнесенной фразы. Сергей Степанович как будто понял это и повторил:

– Я говорю, что окна напротив представляют очень интересный объект для наблюдения.

Его лицо и интонации в голосе как-то неуловимо переменились. Однако мне почудилось в них что-то знакомое, и тогда я вспомнил ту таинственность, с какой он приблизился ко мне за столом. Я внимательно посмотрел на серый пятиэтажный дом на противоположной стороне улицы. Окно, о котором говорил Сергей Степанович, принадлежало последнему этажу и действительно помещалось прямо напротив того, у которого стояли мы. Ничего примечательного ни в доме, ни в этом окне мне не показалось.

Я с удивлением взглянул на Воробьева. На лице его появилось радостно-глупое выражение, какое бывает у людей, загадывающих загадки.

– Теперь ты понимаешь, для чего мне нужны деньги? – спросил Сергей Степанович, заранее упиваясь моим ответом.

– Нет, – сделал я ему приятное.

– Вот! – Сергей Степанович многозначительно поднял палец и пригласил меня вернуться к столу.

– Не знаешь, – с удовольствием повторил он, когда мы присели, и продолжал: – Мне нужна хорошая подзорная труба.

– За окном следить, что ли? – догадался я.

Сергей Степанович утвердительно кивнул головой, и лицо его расплылось в радостной улыбке.

– Это неприлично, – сказал я.

– Здесь совсем другое дело. Здесь наука и, возможно… Я бы сказал даже, очень и очень возможно великое историческое открытие. – Он придвинулся ко мне и понизил голос. – Слишком рано, конечно, делать какие-либо выводы. Но я убежден, что дознался до такого, что никому и не снилось. Я открываю тебе это не потому, что на меня произвели впечатление твои умственные способности. Ты не обижайся, но, судя по всему, они довольно посредственные. Однако ты молод, и я углядел в твоем характере черты, полезные для моих исследований. Мне нужен посторонний взгляд на объект, за которым я наблюдаю, потому что иногда мне уже мерещится, будто всё, что я вижу каждую ночь из этого окна, просто плод моей богатой фантазии. Ты кажешься мне самым подходящим человеком для этого. Не могу же я, в самом деле, доверить такое важное открытие этому проходимцу Синицыну! Подумай хорошенько, прежде чем согласиться, и, если решишься, приходи ко мне в двенадцать часов ночи.

Сергей Степанович замолчал и уставился на меня своими круглыми ржаво-серыми глазами. Я долго не находил что сказать. Так мы молча смотрели друг на друга, и вдруг меня осенила мысль.

– А как же труба? – спросил я не без провокации. – Ведь подзорной трубы у вас нет.

– Трубы нет, – не моргнув глазом, ответил Воробьев. – И наплевать, что нет. И без нее все видно.

Я вышел на улицу в том состоянии, какое в старых романах называлось полным смятением чувств. Я, разумеется, сразу определил Сергея Степановича как сумасшедшего, но все же не мог отделаться от беспокойства, которое он заронил во мне своей таинственной историей. Однако часы показали половину седьмого, и я поспешил к площади Маяковского, на время забыв разговор с Сергеем Степановичем.

Остановившись между колонн Зала Чайковского, я принялся высматривать среди прохожих Катю. Мне пришлось подождать минут пятнадцать, и наконец я увидел ее. На Кате был просторный блестящий плащ, скрывавший все, кроме черных сапог на высоких серебряных каблуках. Выглядела она в этом наряде очень экстравагантно. Спрятавшись за колонной, я наблюдал, как, неприступно вскинув голову, она идет по улице, словно не замечая многочисленных взглядов, бросаемых ей вслед.

– Привет, – сказал я, прекращая ее победоносное шествие.

– Привет, – произнесла Катя надменно, видимо, еще не выйдя из роли демонической женщины.

– Ты сегодня ничего, – сказал я, ухмыляясь.

– Мерси. – Катя небрежно откинула прядь волос, упавшую на лоб.

– Может, поцелуемся? – предложил я.

– С какой это стати? – фыркнула Катя.

– Ну так… Что ты, развалишься?

Катя задумалась.

– Развалиться, конечно, не развалюсь, – согласилась она. – Но целоваться с тобой не буду. У меня другие принципы.

– А у меня, по-твоему, принципов нет? Да?

– Не знаю, – сказала Катя. – Ладно, ты зачем меня на свидание пригласил? Чтобы что делать?

– Чтобы поцеловаться, – сказал я.

Катя развернулась на сто восемьдесят градусов и пошла прочь.

– Чего ты обиделась? – заканючил я, нагоняя ее. – Что, пошутить нельзя?

Катя остановилась.

– Шутки у тебя дурацкие, – сурово сказала она.

Я изобразил на лице чистосердечное раскаяние и виновато потупил голову. Катя смягчилась.

– Ладно, – проговорила она примирительно. – Какие у нас все же планы?

– Сходим куда-нибудь, в кафе или кино, – предложил я.

– Знаешь, у одной моей знакомой девочки сегодня день рождения. Если хочешь, можем к ней пойти. Согласен?

Именинница жила в большом четырнадцатиэтажном доме на Юго-Западе. Когда мы туда пришли, празднество было в самом разгаре. Это стало ясно уже в подъезде, где я услышал незабываемый голос Адриано Челентано. Хозяйка лично открыла дверь и пригласила нас войти. Она была сногсшибательно одета и страшна, как черт.

– Вы очаровательны, – сказал я, вручая ей цветы. – Поздравляю.

Она сделала легкий реверанс и представилась:

– Наташа. Очень рада.

В гостиной за низким столом, украшенным грудой бутылок с иностранными этикетками, сидели, развалясь в мягких креслах, человек восемь молодых людей и девиц. Гремела музыка. Под потолком стлался дымок импортных сигарет.

Наташины родители работали и жили, как выяснилось, в Греции. Ко дню рождения дочери они прислали открытку с видом Акрополя и стереомагнитофон фирмы «Акай». Он и наяривал теперь во всю мощь десятиваттных колонок. Девицы пустили по рукам парижские журналы мод, которых у Наташи было видимо-невидимо. С надутыми губками они листали красочные страницы. Журналы им явно не нравились. Они откровенно говорили об этом друг другу.

– Ну что это за платье! – сказала довольно смазливая блондинка, тыча пальцем в журнал. – Просто идиотство!

– Самое интересное, что в Париже так никто не одевается, – заявила сидевшая напротив нее брюнетка.

– А вы бывали в Париже? – поинтересовался я.

Девицы с изумлением уставились на меня, а брюнетка сказала с легкой улыбкой на ярких губах:

– Я все лето провела в Лондоне.

– Ну а в Париже-то были? – настаивал я.

Брюнетка раздраженно передернула плечами:

– В Париже не была.

– Ах, Людка, бедная, – обнял ее за плечи и потащил к себе широкоплечий парень, – не была она в Париже!

– Отстань, Игорь, – рассердилась Люда.

– Не трожь! – грозно закричал другой парень. – Убью!

– Ой-ей-ей, – запричитал Игорь, делая вид, что ему страшно. Потом вдруг, живо вскочив с дивана, встал посреди комнаты, широко расставив полусогнутые ноги. Другой немедленно очутился напротив него и заорал:

– Йока! – и звезданул ногой в лицо сопернику.

Впрочем, его черный блестящий сапог, не долетев сантиметров пяти до носа Игоря, благополучно вернулся на место.

– Ки-а! – крикнул в ответ Игорь, и его правая нога взметнулась в воздух, грозя ребрам партнера.

– Хватит вам, каратисты, – вяло сказала Наташа. – Сейчас всю мебель побьете.

Каратисты чинно поклонились друг другу и сели на свои места. Они пустились в рассуждения о секретах каратэ. Остальная мужская часть общества приняла живое участие в их беседе.

– Они что, все каратисты? – шепотом спросил я у Кати.

– Угу, – кивнула она. – Игорь шесть лет в самой Японии занимался. Еще когда с родителями там жил.

В Катином голосе прозвучали восхищенные нотки. Мне стало обидно и завидно. Этот Игорь явно чувствовал себя героем вечера: много говорил и громко смеялся, был развязен, легкомыслен и великодушен. Меня просто зло брало, когда я смотрел на его самодовольную физиономию. Тем временем мне пододвинули полный бокал вина, и Игорь предложил тост:

– За Наташку!

Все закричали, захлопали в ладоши и выпили за Наташку. Я тоже выпил. Залпом. До дна. И захмелел. Тепло пробежало вдоль позвоночника, проникло в кровь и разлилось по всему телу.

– Где ты учишься, Иван? – обратилась ко мне Наташа.

– Нигде, я работаю, – ответил я.

Наташино лицо от удивления вытянулось.

– Что, уже закончил? – неуверенно спросила она.

– Да нет, не закончил. – Я краем глаза взглянул на Катю и, придавив на всякий случай ее ногу под столом, громко сказал: – Я на заводе работаю, слесарем.

Мое заявление имело некоторый успех. Девицы заинтересовались моей особой, и хотя Игорь еще продолжал удерживать мужскую аудиторию, я заметил, что и там произошло легкое движение.

– Собираешься поступать? – с участием спросила Наташа.

– Куда ж мне поступать с такой анкетой, – простодушно сказал я.

– А-а… – Наташа запнулась и беспомощно взглянула на Катю. Та с невозмутимым видом потягивала вино.

– Я же сидел, – сказал я как можно беспечнее. – Пять лет оттрубил… в зоне.

В комнате воцарилась пауза. Игорь еще пытался как-то заполнить ее демонстрацией очередного сверхубойного приема, но, уразумев, что его уже никто не слушает, затих сам собой. Я спокойно взял нетронутую бутылку виски и, легонько взвесив в руке, спросил у Наташи:

– Покрепче ничего нет?

– Что? – растерялась Наташа.

– Спирта, говорю, нет?

Наташа виновато развела руками и промямлила:

– Нет… спирта нет…

Я сокрушенно вздохнул и, налив себе полный бокал, вопросительно взглянул на ребят. Они заволновались и стали поспешно пододвигать мне свою посуду, куда я щедро, до края бухал виски. Наливая Игорю, я не удержался от провокационного вопроса:

– Полную?

– Разумеется, – ответил он, занервничав, и пробасил: – Я в общем-то тоже спирт предпочитаю…

– Какой? – спросил я с подозрением.

– Что – какой? – смутился Игорь.

– Спирт какой предпочитаешь?

– Спирт?.. Игорь заерзал в кресле. – Медицинский, девяностошестипроцентный… – Он запнулся и добавил отчаянно: – Неразбавленный!..

– Понятно. – Я сделал многозначительную паузу, после чего задумчиво проговорил: – Да, медицинский – еще куда ни шло. Хотя, по мне, ничего нет лучше обычного древесного спиртяги…

– Разве его можно пить? – робко спросила Люда.

– Это уж кому как, – усмехнулся я ее наивности.

После этого акции Игоря начали стремительно падать. Девочки смотрели на меня глазами, полными беспокойства и тайного восторга. Присутствие в компании отпетого уголовника внесло в заурядный вечер элемент мрачной романтики. В комнате, кажется, запахло дымом таежных костров, дальними дорогами, забытыми Богом полустанками. За всем этим вставала другая жизнь. Она казалась большой и серьезной. Там неумолимо и упорно прокладывали дороги. Там женщины страдали от несчастной любви и мужчины ненавидели неверных женщин. Там смеялись и плакали, совершали преступления и героически жертвовали собой. Там была жизнь, пугающая и влекущая своей непридуманной правдой.

Там была неизвестность, тайна, легенда, чудо. Там в тихих утренних озерах блеснет вдруг серебряным боком рыбина и исчезнет в глубине, так что никогда и не узнаешь, видел ли наяву этот блеск или он только почудился. И в глухих чащобах леса хрустнет ветка – и зажжется желтый немигающий глаз волка. И сердце дрогнет и замрет от сладкого ужаса. И в пустыне разразится песчаная буря. И ты погибнешь, занесенный горячим сухим песком. И в горах сорвешься с ледника и полетишь в пропасть, отсчитывая последние доли секунды своей жизни. И перед тем как погрузиться в ночь, еще увидишь ослепляющий блеск снегов и розовые в закатном солнце вершины гор. И в штормовом океане обратишь свое лицо к затянутому облаками небу, сквозь которые сверкнет, может быть, последний в твоей жизни солнечный луч. И тело мягко и легко опустится и ляжет между сгнивших корпусов затонувших кораблей…

В одно мгновение коснувшись неизведанного, наш вечер тронулся дальше по уже проторенной дороге. Загорелись свечи в тяжелых подсвечниках, и мир сжался до размеров плеч девушки, которую обнял в медленном танце.

«Добрый вечер, синьорина, добрый вечер…» – пел Челентано, и вечер казался добрым и вечным. Все было прекрасно в нем: сиреневый блеск бокалов и капли белого вина на их хрустальных стенках, бледно-розовый свет одинокого торшера и кисть Катиной руки, устало повисшая в воздухе, раскрытый журнал, упавший на ковер, и рыжий кот, притаившийся в подушках дивана. Лица собеседников оплыли, как подогретый воск. Их черты стали теплыми и мягкими, а голоса звучали шорохом осенних листьев, в котором нельзя было уловить никакого смысла. Дым от сигарет, собравшись в белесое облако, обернулся полярным медведем. Медведь спал, обнимая толстыми лапами люстру. Его длинный розовый язык вывалился из полураскрытой пасти и повис в воздухе над нашими головами. Я поднял руку, чтобы дотронуться до него.

– Не надо, – тихо сказала Катя.

– Что? – не понял я.

– Не трогай его. – Она посмотрела на медведя. – Пускай спит.

Той ночью мне было очень плохо. Проклятое виски нанесло чувствительный урон. Домой я пришел поздно, но мама, конечно, не спала. Не сказав ни слова упрека, она помогла мне раздеться и уложила спать. Сперва я, кажется, действительно заснул, но ненадолго. Меня мутило. Кое-как добравшись до окна, я открыл его настежь и, по пояс высунувшись наружу, стал жадно вдыхать холодный воздух. Опять пришла мама и, вернув меня в постель, присела рядом. Она приложила ладонь к моему лбу, и постепенно я забылся в дремучем полусне.

Мне приснился золотой дракон с голубыми глазами. Сосед Никифоров в черном смокинге, без головного убора и даже без головы. Трамвай, в котором я ехал по незнакомому городу. А в трамвае сидели четыре женщины в римских тогах. На коленях они держали позолоченные клетки. В клетках сидели рыжие коты. Женщины и коты с любопытством наблюдали за мной. Вагоновожатый все время выбегал из своей кабины и кричал страшным голосом: «Я же просил вас не мяукать!» – хотя никто и не мяукал. В растерянности от таких беспочвенных обвинений рыжие коты только лапами разводили, а римлянки молча выбрасывали клетки в окно. Но стоило вагоновожатому исчезнуть, как клетки снова появлялись у них на коленях. Так продолжалось до тех пор, пока не пришел профессор Кузнецов. Он сказал: «Прошу встать. Идет директор главка». Но это было уже не в трамвае, а в нашей редакции. Там ко мне подошел Макаров, снял с головы шляпу с кроликом и велел: «Двигай к Кузнецову, герцог». А я сказал: «Да вот же он!» – и показал на профессора. Но Макаров смотреть не стал и сказал мне: «Это не он, это тень от дверной ручки». Я тотчас поверил этому и взялся за профессора, как за ручку, и дверь действительно открылась, и я очутился на лестничной клетке. В руках у меня было мусорное ведро, а в нем старые ботинки и кусок шведского мыла. Почему шведского, не знаю, на нем написано не было. Я направлялся к мусоропроводу, но вдруг меня как будто что-то стукнуло в спину. Я обернулся и увидел Воробьева. Он приоткрыл дверь соседней квартиры и, улыбаясь, смотрел на меня через узкую щель. Из головы у него росла ветка сирени, а изо рта торчали огромные желтые клыки. Он подмигнул мне и захлопнул дверь. Но дверь оказалась хрустальной и с мелодичным звоном рассыпалась на куски. За нею открылся бронзовый бюст моего отца. Он спросил меня: «Как дела, старина?» Я ответил: «Все в порядке, папа».

Мы сидели с Катей на диване в ее комнате. Между нами стояла ваза, полная грецких орехов, которые я колол щипцами и делил поровну между собой и Катей. Мы уже успели сходить в кино, потом Катя пригласила меня к себе. Я сперва отказался, опасаясь встречи с ее отцом и бабкой. Но Катя все же уговорила меня.

– Отец что? Работает? – поинтересовался я между прочим.

– Угу, – кивнула Катя. – Работает. Пишет чего-то…

– Охота ему целый день за столом сидеть?! – удивился я. – Пошел бы лучше в футбол погонял.

Катя засмеялась.

– Представляю своего папу играющим в футбол, – сказала она.

Я тоже улыбнулся.

– Зрелище, конечно, не для слабонервных.

Катя шлепнула меня по голове:

– Хватит!

– Виноват. – Я протянул ей очередной орех.

– Не хочу больше.

Я пожал плечами и сам слопал орех.

– А на инструменте ты играешь? – кивнул я на рояль, стоявший рядом с диваном.

– Занималась когда-то… – сказала Катя.

– Ну, сыграй чего-нибудь, – попросил я.

– Не хочется…

– Сыграй, я спою…

Катя заинтересовалась этим предложением и спросила:

– Как я буду играть, если не знаю, что ты будешь петь?

– Да мне все равно, какой мотив… Играй что-нибудь блатное.

– Ладно… – Катя потянулась, встала, еще как-то вся изогнулась, как кошка после долгого сна, встряхнула головой и села на стул перед роялем. Я ногой подцепил другой стул и пододвинул его к себе.

– Я буду стучать на нем, за ударника, – пояснил я.

– Валяй стучи, – согласилась Катя.

– Ну, давай…

– Я даже не знаю… Давай лучше с тебя начнем…

– Нет, нет, играй, а я потом вступлю…

Катя вздохнула и ударила по клавишам.

– Ну! – сказала она, сыграв вступление.

– Это что-то не то. Мотив неподходящий.

– Ну, я не знаю, какой тебе нужен. Ты сперва спой, а я подберу.

– Как же я буду без музыки петь?

– А так я не знаю, что играть…

– Ладно, я сейчас напою тебе, а ты подыграй на фоно. – Я откашлялся, на минуту задумался, потом запел. Первый куплет пошел у меня как по маслу. Вот он:

Катя чуть не задохнулась от смеха…

– Как это ты пел?! – покатывалась она. – Ме-е-е!..

Я остался доволен произведенным эффектом и сидел, ухмыляясь во весь рот.

– Ну, давай дальше! – просила Катя.

– Подожди, еще не придумал.

Катя стала наигрывать на рояле довольно блатную мелодию.

завыл я как ошпаренный.

Тут и Катя запела что было сил:

Здесь я сам уже не мог сдержать смех, а Катю прямо-таки прорвало, и она продолжала срывающимся голосом:

– Бе-бе! Хряп-хряп! – поддержал я. – Хау ду ю ду-ду!

– Ой, не могу, – заливалась Катя.

А я спел еще:

Последние слова «песни» нанесли нам, можно сказать, смертельный удар. Я растянулся на диване, не в силах остановить приступ истерического смеха, овладевшего мной, а Катя просто свалилась со стула.

И представьте себе, что в этот кульминационный момент дверь в комнату отворяется и на пороге возникает могучая фигура Семена Петровича, из-за плеча которого высовывается длинный нос и золотое пенсне Агнессы Ивановны. Если бы вы могли видеть их лица в эту минуту! Мы-то с Катей их видели, и мне до сих пор непонятно, как я выжил тогда. Потому что если до этого со мной была истерика, то теперь начались настоящие судороги. Я забил ногами по дивану, стал хватать ртом воздух, при этом визгливо вскрикивая:

– А-а! Ах-ха-ха! А-а!..

Тогда, нужно признать, Семен Петрович принял единственно правильное решение. Агнесса Ивановна, помнится, еще прошамкала нечто вроде: «Что же это такое?» Но Семен Петрович, не проронив ни звука, медленно попятился, подобно тигру, уступающему поле боя стае шакалов, и, вытеснив задом наседавшую на него Агнессу Ивановну, резко захлопнул дверь.

Это несколько привело нас с Катей в чувство.

– Вот попали, – сказал я, отдышавшись, отирая ладонью влажные от смеха глаза.

– Да, неудобно получилось, – согласилась Катя и, не в силах сдержаться, опять рассмеялась.

– Хотя, если разобраться, ничего предосудительного мы не делали, – проговорил я. – Что, уже посмеяться нельзя?

– Да, в общем, конечно, – произнесла, правда не очень уверенно, Катя.

За дверью послышался слабый шорох. Я настороженно замер, на мгновение воцарилась тишина, потом дверь приоткрылась, и в узкой щели блеснуло пенсне Агнессы Ивановны.

– Катя, – вкрадчиво позвала она, – мне кажется, тебе пора немного позаниматься.

Катя покраснела:

– Ой, ну ладно, ба!

Я понял, что пожелание Агнессы Ивановны более всего обращено ко мне.

– Ладно, Катерина, я потопал. – Я встал с дивана и пошел в прихожую одеваться, но в коридоре меня остановил властный голос Семёна Петровича.

– Молодой человек! – сказал он, появившись из своего кабинета так быстро, что могло показаться, будто он специально поджидал меня. – Не уделите ли вы мне несколько минут вашего драгоценного времени?

Я беспокойно взглянул на Катю, потом на Агнессу Ивановну, которая с высокомерным видом прошла мимо меня на кухню, и направился в кабинет.

Семен Петрович расположился в удобном кресле около письменного стола, я остался стоять посреди комнаты. Сесть он мне не предложил, а сам я, оробев под его пристальным взглядом, не решился на подобную дерзость. Со стороны, я думаю, мы очень напоминали известную картину Ге «Петр I допрашивает царевича Алексея». Мысленно я пририсовал к физиономии Семена Петровича густые торчащие усики, и вот уже сам грозный царь Петр сидел передо мною. Сейчас он сделает легкий жест, и верный царский пес князь-кесарь Федор Ромодановский потащит меня в сумрак пыточного каземата. А там – дыба, жаровня, батоги и прочие хитроумные приспособления, которыми так успешно пользовались наши предки. От этой картины по спине пробежал холодок, а дальше я уже представлял свою забубенную голову на плахе, окруженной толпой задавленного абсолютизмом народа в костюмах наподобие тех, какие я видел на концерте ансамбля Игоря Моисеева.

– Нуте-с, – произнес Семен Петрович, не дав мне насладиться зрелищем собственной казни. – Итак, молодой человек, должен вам признаться, у меня сложилось мнение… Нет, глубокое убеждение в том, что ваше общество категорически противопоказано моей дочери. Я позволю себе не излагать все те многочисленные факты… э-э… примеры вашего поведения, из которых складывалось подобное мнение… м-м… убеждение. Однако, как мужчина мужчину, я настоятельно прошу вас прекратить всякие отношения с Катей. Я прошу вас обещать мне это, и даже если Катя сама позвонит вам, дать ей понять недвусмысленно, не ссылаясь, разумеется, на меня, невозможность ваших встреч.

Закончив эту тираду, Семен Петрович откинулся в кресле и склонил голову, как бы приглашая меня ответить ему.

– Это невозможно, сударь, – брякнул я.

Честно говоря, я вовсе не хотел обидеть или шокировать его. Это дурацкое «сударь» вырвалось у меня само собой, нечаянно. Семен Петрович остолбенел. Он даже не рассердился, а просто не находил что сказать. Слово-то действительно вроде бы самое необидное, но какое-то неуместное и никчемное.

Воцарилась длительная пауза, в продолжение которой я смотрел в потолок, и поэтому не знаю, чем занимался Семен Петрович.

– Почему же вам это невозможно?.. – наконец сказал он и добавил: – Сударь.

Здесь у меня случилось какое-то замыкание. Меня понесло. Я и сам понимал, что несу околесицу, но остановиться не мог, и события стали разворачиваться стремительно.

– Видите ли, – начал я с пафосом, – мы, я и ваша дочь Катя, любим друг друга! Признаюсь, что с моей стороны было непорядочно столь долгое время скрывать от вас истину, но, поверьте, это получилось не нарочно. И вот теперь, когда все так счастливо открылось, я вручаю вам в руки нашу судьбу и прошу благословения!

И я чуть было взаправду не грохнулся перед ним на колени. Семен Петрович смотрел на меня с изумлением.

– Подожди, подожди, – пробормотал он. – Как ты сказал? Вы что же, решили пожениться?!

Но я прервал его:

– Наши отношения зашли слишком далеко. Я, как человек благородный, не могу поступить иначе и прошу руки вашей дочери!

– Что?! Что?! – промычал Семен Петрович.

– Екатерина Семеновна в положении! – воскликнул я и почувствовал, что сейчас упаду в обморок.

– Как?!

Семен Петрович вскочил из кресла и смотрел на меня, выпучив глаза. Я развел руками. Тут Семен Петрович неожиданно резко бросился ко мне и, усадив на кушетку, присел рядом. Я молчал, тяжело дыша. Семен Петрович тоже, не находя что сказать, вытирал платком лоб.

– Так, – наконец проговорил он.

– Да-с! – повторил я запальчиво.

– Ну, ничего, ничего, – похлопал меня Семен Петрович по спине и, заметив пятно на моем плече, аккуратно отряхнул его рукой. – Это дело такое… – сказал он. – Когда же вы успели?

Я махнул рукой.

– Ладно, ладно. – Семен Петрович вздохнул. – Как же вы жить собираетесь?

– Трудности нас не пугают, – сказал я.

– Это правильно, но все же вы еще так молоды. Катя на первом курсе, и ты вот… – Он запнулся и потом осторожно спросил: – Ты поступать-то в институт думаешь?

– Высшее образование для меня не самоцель.

– Конечно, конечно… Ты, пожалуйста, не думай, я не такой уж ретроград. Высшее образование – не самое важное в жизни… – поспешно заверил он меня. – Но, надеюсь, ты не собираешься всю жизнь работать курьером?

– Я сочиняю стихи, Семен Петрович, – серьезно сказал я.

– А-а… – озадаченно протянул Семен Петрович. – Это хорошо. И что же, печатаешься?

– Пока нет, – с достоинством ответил я.

– Понятно. Ну а стихи-то получаются?

– Могу прочитать… Вот, к примеру, из последних. – Я встал и, приняв подобающую позу, с чувством продекламировал из Пушкина:

Семен Петрович слушал, рассеянно кивая головой. Когда я закончил, он сказал:

– Что ж, по-моему, недурно. Что-то напоминает, правда… Или стиль такой старомодный. А в общем, очень недурно.

Я скромно потупил голову и хотел еще что-нибудь прочитать, но вовремя опомнился и промолчал. Семен Петрович выглядел вполне удовлетворенным.

– Я, пожалуй, пойду, – сказал я. – А то поздно…

Семен Петрович улыбнулся.

– Конечно. – Он проводил меня до дверей кабинета. – Заходи. Может быть, и родителей как-нибудь пригласишь к нам…

– Непременно, – ответил я.

Мы пожали друг другу руки, и я вышел в коридор, где меня поджидала Катя. Когда я увидел ее, мне стало стыдно. Я понял, что совершил чудовищное предательство, и хотел было рассказать ей все, но у меня язык не повернулся. Чувствуя, как лицо скривила нелепая, придуманная усмешка, я пробормотал:

– Все нормально… Поговорили… о том о сем…

Катя истолковала мою интонацию по-своему, и ее взгляд сделался озабоченным и твердым.

– Ты не расстраивайся, – сказала она. – Я тебе позвоню вечером.

Она мне действительно позвонила. Вечером, очень поздно. Я в это время сидел перед телевизором, тупо уставившись в голубой экран.

Катя говорила негромко, но очень отчетливо.

– Как же ты мог, Иван? – спросила она. – Зачем?..

И положила трубку. Если бы она сказала еще хоть одно слово, мне, наверное, было бы легче. Может быть, это только так казалось…

– Кто это? – спросила мама.

– Так… номером ошиблись.

На следующий день, отпросившись с работы, я с утра отправился к МГУ. Я поехал в надежде увидеть Катю, хотя понятия не имел, что скажу ей при встрече.

Погода в тот день переменилась к лучшему. Так бывает, когда осень в самый разгар ненастья вдруг подарит несколько солнечных и теплых дней. В университетском парке по этому поводу было многолюдно. Шурша опавшими листьями, студенты и студентки прогуливались по аллеям; вытянув ноги, сидели на облупленных лавочках, млея под солнцем, глазели по сторонам. Их безмятежное настроение быстро передалось и мне. Я уверовал, что непременно встречу здесь Катю, и это уже нисколько не пугало меня. Однако, когда в третьем часу дня я действительно увидел ее, моя самоуверенность улетучилась в мгновение ока.

Катя шла по центральной аллее в компании двух молодых людей. Я обогнал их по параллельной дорожке и потом с беспечным видом, сунув руки в карманы, направился навстречу. Но за оживленной беседой Катя не обратила на меня ни малейшего внимания. Мне пришлось повторить трюк, но на сей раз, переменив тактику, я изображал человека, погруженного в глубокое раздумье, и, устремив взгляд под ноги, как бы не видя ничего вокруг, ринулся прямо на них, рассчитывая столкнуться с Катей нос к носу. Пройдя таким образом метров сто и ни с кем не столкнувшись, я украдкой осмотрелся и не обнаружил перед собой ни Кати, ни ее кавалеров. Обернувшись, я увидел их уже сидящими на лавочке. Я пошел обратно и, минуя лавочку, где они расположились, громко запел: «Чита-грита, чита-маргарита, а-а…» На этот раз на меня обратили внимание. Один из парней сказал:

– Где-то я уже видел эту рожу… А, Валера?

– Он уже третий раз мимо нас шныряет, – сказал Валера.

Я, словно нехотя, взглянул в их сторону и встретился глазами с Катей.

– О, Катя! – воскликнул я с радостным изумлением. – Привет.

– Привет, – холодно ответила Катя.

– А я вот решил прогуляться немного, – сказал я, доброжелательно улыбнувшись. – Погода хорошая.

Катя молчала. Молодые люди, никак не прояснив своего отношения к погоде, молчали также. Их угрюмые лица не предвещали ничего хорошего.

– Солнце жарит, прямо как летом, – продолжил я свою мысль.

Катя презрительно хмыкнула и, обратившись к парню, который обозвал меня рожей, спросила:

– Что же было дальше, Илья?

– Что?

– Ну, ты рассказывал что-то интересное…

– А-а… Дальше… Мы с Митькой, значит, приходим, а они там все пьяные, валяются кто где… – начал было Илья и тут же замолк. – Нет, – сказал он, – не понимаю, чего этот тип стоит над душой?!

– Может быть, дать ему по рогам? – предложил Валера.

– Не надо, – сказала Катя. – Это мой двоюродный брат. Он только вчера из Витебска приехал. Я ему университет обещала показать.

– Брат? – Валера был озадачен. – Какой-то он у тебя странный.

– Да, – сказала Катя, – он тронутый немного. Его в детстве с третьего этажа уронили.

Илья и Валера с любопытством посмотрели на меня, а я, изображая нервное расстройство, задрыгал правой ногой. Катя поспешно подошла ко мне.

– Ладно, мальчики. Вы идите, а я покажу ему МГУ. – И Катя потащила меня по аллее. – Хватит тебе дергаться, – тихо проговорила она. – Просто шут гороховый. Вечно меня позоришь.

– Так они же смотрят, – сказал я.

Мы свернули в боковую аллею и здесь остановились.

– Зачем ты пришел? – спросила Катя.

Ее вопрос застал меня врасплох. Хотя я ожидал его с самого утра, но в какой-то момент мне показалось, будто все уладилось само собой, и теперь растерялся, не зная, что ответить. Катя смотрела на меня серьезным, внимательным взглядом.

– Я хочу извиниться перед тобой за вчерашнее, – пробормотал я.

– Хорошо, – сказала Катя. – Считай, что я простила тебя. Это все?

Я понял, что она сейчас уйдет, и торопливо сказал:

– Нет, не все. Мне надо поговорить с тобой.

Катя пожала плечами.

– Давай присядем, – предложил я.

Мы сели на лавочку. Я был весь в напряжении и, пытаясь расслабиться, закурил. Катя, словно не испытывая ни малейшего неудобства, положила ногу на ногу, скрестила руки на груди и со скукой на лице смотрела куда-то вдаль.

– О чем ты хотел поговорить? – спросила она с иронией.

– Я тебя прошу извинить меня, – тупо повторил я. – Я больше не буду.

– Фу ты, прямо детский сад какой-то, – неприятно засмеялась Катя. Она отвернулась, потом сказала: – Ты сделал мне очень плохо, Иван. Ты не представляешь, какой разговор у меня был с родителями. Это просто ужасно. Я не понимаю, зачем ты сделал это? Вообще я не понимаю, чего ты добиваешься? Почему ты так себя ведешь? Все время врешь, представляешься кем-то, придумываешь какие-то идиотские затеи… Зачем?

Я молчал.

– Что ты молчишь? – сказала Катя.

– Я представляю себя эстрадным певцом, – ответил я.

– Это очень похоже на тебя, – вздохнула Катя. Она помолчала и затем продолжала: – Мне кажется, Иван, что тебе пора повзрослеть. Что бы мы там ни говорили, но родители в результате правы. Пора устраивать свою жизнь. Надо действительно учиться, много работать, а не витать где-то в облаках.

Она говорила спокойно, не спеша, с убежденностью человека, абсолютно уверенного в своей правоте. Даже тембр голоса ее незаметно переменился. И я с удивлением взглянул на нее, желая убедиться, что со мной говорит семнадцатилетняя девушка, а не обремененная житейским опытом взрослая женщина.

– Мужчина должен работать, делать карьеру. И для этого надо быть сильным и целеустремленным. А ты какой-то… – Она прервалась. – С тобой иногда бывает интересно, но со временем, я думаю, это пройдет…

Ее самоуверенный тон и поучающая интонация разозлили меня. Едва сдерживаясь, чтобы не вспылить, я проговорил:

– С какой стати, интересно, ты мне нотации читаешь? Преподносишь мне свои дурацкие прописные истины, да еще с таким видом, будто сама додумалась до этого? Я что, против работы, что ли? Или против карьеры? Да я такую карьеру могу сделать! С моими-то данными!..

– Ну, сделай, – ядовито предложила Катя.

– Ну и сделаю!.. Если захочу. А может, я не хочу…

– Врешь, – сказала она. – Хочешь. Только это не так просто.

– Да ты сама-то о чем думаешь, интересно?

– Я?.. – Катя помолчала. – Ну, знаешь, женщина – это совсем другое, чем мужчина. Хотя, конечно, и она должна учиться, работать и быть самостоятельной. Но все же для женщины главное – семья. Чтоб был хороший, положительный муж, дети и вообще…

– Чего «вообще»?

– Ну, какой ты! Ну, вообще, чтобы все было нормально.

– Вот ты сама и врешь, – сказал я. – Совсем не об этом ты думаешь.

– Об этом, – упорствовала Катя.

– Нет, не об этом! – Я схватил ее за плечи и крепко встряхнул. – Ну, скажи честно, ведь не об этом же, – проговорил я.

– Пусти! – Катя вывернулась из моих рук и с оскорбленным видом отодвинулась на лавочке.

– Катя, – позвал я.

Она бросила на меня негодующий взгляд, но глаза ее уже стали теплыми и веселыми. Губы дрогнули и улыбнулись.

– Я о таком думаю, – сказала Катя, – что если мой папа узнает, он просто в обморок упадет. – Она огляделась по сторонам, как будто нас могли подслушивать, и заговорила, понизив голос: – Я представляю, как еду в машине. Знаешь, такая красивая спортивная машина… На мне очки от солнца и длинный шарф алого цвета… или голубого… – Катя на минуту задумалась, как бы прикидывая, какой цвет ей выбрать, и продолжала: – В машине играет магнитофон, а на сиденье рядом собачка – маленькая, беленькая, пушистая. И все молодые люди так заискивающе заглядываются на меня, а я еду и в ус себе не дую. И обязательно солнечная погода. И еще… у меня такие здоровые, ослепительные зубы, как на коробках от зубной пасты. Вот…

Катя со смущением посмотрела на меня и, отвернувшись, рассмеялась.

– Здорово, – сказал я.

– Глупо ужасно. Я понимаю. Какая-то пошлость… Но иногда так хочется!.. А ты, – спросила Катя, – ты действительно хотел бы быть эстрадным певцом?

– Да нет, это я так… Иногда я, правда, представляю себя кем-нибудь очень популярным – эстрадным или даже оперным певцом, киноартистом или спортсменом, но чаще всего придумываю какое-нибудь приключение, в котором мог бы участвовать сам, таким, какой есть. К примеру, поздно вечером я возвращаюсь домой. Троллейбусы и автобусы уже не ходят, и я спокойно иду посередине проезжей части. Вдруг сзади слышу: «Вз-з-з!» Визг тормозов… Оборачиваюсь и вижу шикарнейшую спортивную машину и в ней – такую женщину! Супер! На ней длиннющий шарф не то алого, не то голубого цвета, и на сиденье рядом магнитофон, и тут же собачка – такая беленькая, пушистенькая. И это такая роскошная картина, что со всеми мужиками, которые идут мимо, просто катастрофа. Они штабелями ложатся под колеса и заискивающе ждут, пока их переедут. Но я так небрежно спрашиваю: «В чем дело, мадам? Что вы гоняете по ночам как сумасшедшая?» А она в ответ: «Не хотите ли, чтобы я вас подбросила до дома?» А я: «Да нет, увольте. В это время суток я предпочитаю пешую прогулку. Так что – извините и адье!» Спокойно поворачиваюсь к ней спиной и не спеша ухожу прочь…

– Неужели не сел бы? – смеясь, прервала меня Катя.

– Ни за что! – с важностью ответил я.

– Врешь! – не верила Катя.

– Не вру!

– Ладно, – сказала она. – Тогда я не остановлю свою машину, если встречу тебя поздно вечером.

– Да если бы нас сейчас слышали родители, они наверняка бы решили, что мы конченые люди, – проговорил я.

Катя нахмурилась.

– Всё же ты по-свински поступил, – сказала она.

– Я же не отрицаю…

– Мне от этого не легче…

– Ну хочешь, я поеду к твоим родителям и извинюсь перед ними? – предложил я. – В эту же субботу поеду… – Я вопросительно взглянул на нее. Катя молчала, задумавшись.

Солнце уже спустилось за горизонт, оставив воспоминанием о себе розовые пятна на пенной груде облаков. Воздух стал свежим и прохладным. Вечер, крадучись, шел по земле.

Мама вышла из кухни и, опершись плечом о стену, смотрела, как я переодеваюсь в прихожей. Руки у нее были по локоть в муке, и она держала их на весу, пальцами вверх, как хирург перед операционным столом.

– Там тебе отец письмо прислал и подарок какой-то, – сказала она.

Я вошел в комнату и увидел на столе длинный, аккуратно упакованный в бумагу предмет и конверт рядом с ним. Мама, последовав за мной, остановилась в дверях и наблюдала, как я распечатываю конверт. Она никогда не читала писем, которые присылал мне отец, демонстрируя таким образом свое полнейшее равнодушие к его судьбе. С тех пор как они развелись, мама постоянно подчеркивала мое право иметь с отцом собственные отношения и просила уволить ее от участия в них. Поэтому когда я начинал вслух читать его письма, ее лицо приобретало выражение скуки и безразличия. Меня это раздражало и даже злило, потому что я чувствовал неестественность в ее поведении и про себя был уверен, что она ужасно хочет слышать эти письма.

Я обнаружил в конверте не письмо, а открытку. На ней был изображен покрытый причудливыми татуировками негр. В победно поднятой руке он держал копье, а ногой наступал на тушу огромного буйвола, распростертую на земле. На обратной стороне открытки я прочел: «Здравствуй, старина! У нас здесь жара адская. Недавно побывал в саванне и видел, как охотятся настоящие масаи. Жутко интересно. Их вождь подарил мне свое копье. Замечательный мужик. Настоящий Геркулес и к тому же умница. На открытке, конечно, не он – это реклама, – но все же что-то похожее есть. Как дела? Успехи? Скоро приеду в отпуск – обязательно повидаемся. Привет маме. Пиши. Папа».

– А это, надо полагать, и есть то самое копье, которое подарил вождь? – с сарказмом произнесла мама, выслушав меня.

Это было действительно копье. Длинное, с толстым тяжелым древком, покрытым узорчатой резьбой, и с узким железным наконечником. Я взял его в правую руку и поднял над головой.

Я едва расслышал ее слова. Тяжесть копья сладкой усталостью застыла в плече, острый, гладко отполированный наконечник покачивался в воздухе, тая мощь смертоносного удара. Сжимая пальцами шершавое древко, я увидел выгоревшую саванну под расплывшимся шаром солнца. Черные узкобедрые фигуры воинов утопали по пояс в желтой траве, в густом кустарнике над высохшим руслом реки притаился леопард, высоко в небе, раскинув крестом крылья, повис гриф. Все замерло. Ни малейшее движение, ни единый звук не нарушали гармонию этого видения. И только вздох, вдруг вырвавшийся из глубины трав, мелькнул тихим шелестом в раскаленном воздухе и угас.

– Да, он всегда любил такие игрушки, – донесся до меня голос мамы. – Они будили его воображение…

Гриф дрогнул и скользнул вниз. Блеснули наконечники копий в руках воинов, и яростный рык разбил утомленную тишину. Пятнистое тело вознеслось над саванной, коснувшись лапами расплавленного обода солнца, и… И в следующее мгновение я с силой метнул копье.

Узкое лезвие наполовину вошло в полированную дверцу шкафа, и копье протяжно заныло, покачивая древком в воздухе.

– Ты что? – крикнула мама, бросившись ко мне. – Ты что делаешь?

И осеклась. Я закрыл лицо руками и сел на стул. Меня била дрожь. Мама обняла меня за плечи и прижала к себе.

– Ну что ты, Ванечка? – заговорила она. – Успокойся, милый мой. Ну что с тобой? Это я во всем виновата… Я… Прости меня…

– Нет, нет, – бормотал я в ответ. – Это я сам… Сам… Прости меня, мама…

До конца недели я не виделся с Катей. Несколько раз мы с ней разговаривали по телефону, но в беседах этих, носивших самый будничный характер, ни я, ни она ни словом не обмолвились о моем обещании объясниться с ее родителями. Между тем я помнил и постоянно думал о нем.

В субботу после обеда я, тщательно одетый, вышел из дому. По дороге я заехал в цветочный магазин и, завладев большим букетом алых гвоздик, отправился к профессору Кузнецову.

Дверь мне открыла Катя. Но за ее спиной я увидел всю семью Кузнецовых во главе с Семеном Петровичем. Одеты они были по-праздничному, на лицах сияли улыбки. Казалось, будто они только и делали весь день, что ждали меня. Я, совсем не готовый к такому торжественному приему, стушевался.

– Ну наконец-то… – двинулся ко мне, раскрыв объятия, профессор и внезапно остановился. Лицо его вытянулось, улыбка сбежала прочь.

– Что за черт! – воскликнул он, всматриваясь в меня. – Иван?!

Его супруга и мать переглянулись. Катя, словно судья на ринге, поспешно отступила в сторону. Собравшись с духом, я выбросил вперед правую руку, в которой держал букет цветов, и выпалил:

– Уважаемые Семен Петрович, Мария Викторовна, Агнесса Ивановна и ты, Катя, я прошу вас извинить меня за тот случай, когда… когда… – Я запнулся, не находя нужных слов, и вместо продолжения энергично встряхнул цветами под носом профессора.

Семен Петрович, часто заморгав, перевел взгляд на букет, потом посмотрел на своих домочадцев, не менее его озадаченных моим появлением, и вдруг громко расхохотался. Он взял цветы, передал их супруге, затем схватил меня под локоть и буквально втащил в прихожую.

– Ну, здравствуй, герой! – сказал он. – Вот уж не ждали!.. Что ж, раз пришел, раздевайся, проходи, гостем будешь. – Он опять засмеялся и добавил: – Кто старое помянет, тому глаз вон. Катя, – обратился он к дочери, – вот и для тебя кавалер нашелся.

Мария Викторовна с улыбкой протянула мне руку.

– Проходите, Ваня, – сказала она с симпатией. – У нас сегодня гости…

– Вы, как всегда, вовремя, – прервала ее Агнесса Ивановна, но, несмотря на некоторую язвительность своего приветствия, тоже подала мне узкую сухую ладошку.

Я, окончательно потерявшись, пытался возражать, ссылаясь на отсутствие времени, но профессор был неумолим и не желал слушать никаких возражений.

Катя провела меня в гостиную. Там, вдоль одной из стен, стоял накрытый белой кружевной скатертью стол с закусками и напитками.

– У нас а-ля фуршет, – сказала Катя, когда мы присели на диван. – Хочешь чего-нибудь?

– Спасибо, я обедал недавно.

– А яблоко?

– Яблоко давай…

Катя подошла к столу, выбрала в хрустальной вазе с фруктами большое красное яблоко и принесла его мне.

– Я не ожидала, что ты придешь, – сказала она. – Ты бы мог позвонить…

– Я хотел, но потом решил, что лучше так… Сразу покончить с этим делом, и точка.

– В общем, правильно, – согласилась Катя. – Очень удачно всё получилось.

В дверь позвонили. Из прихожей донеслись оживленные голоса и смех. Появились гости. Солидные, хорошо одетые люди с улыбками здоровались с хозяевами, подходили к столу, накладывали в тарелки закуску. Дамы располагались в удобных мягких креслах; мужчины, образовав группки, беседовали друг с другом. Семён Петрович суетился меж них, разливая напитки. Мария Викторовна занималась с женской частью общества. Агнесса Ивановна восседала в гордом одиночестве, время от времени величественно кивая головой, как бы одобряя и подбадривая гостей. Прозвучали тосты. Сперва общие: «За встречу!» и «За дам!». Потом частные: «За оплот науки – Семена Петровича!», «За создательницу этого прекрасного стола – Марию Викторовну!» и так далее. Мы с Катей сидели тихо, как мышки. К нам иногда обращались с вопросами. Мы отвечали на них. Как мы учимся? Хорошо. Сложная в МГУ программа? Сложная. Почему мы не кушаем? Мы кушаем.

Все шло своим чередом и не предвещало никаких осложнений. Кто-то предложил тост: «За Катю!» Гости с готовностью сдвинули бокалы, но Семен Петрович остановил их.

– Минуточку, – сказал он, подойдя к нам. – Мне хотелось бы, чтоб этот тост прозвучал так: «За Катю… и за Ивана!» – Движением руки он поднял меня с места и представил гостям: – Вот Иван, самый большой оригинал из всех друзей моей дочери, с кем мне доводилось общаться…

Неожиданно попав в центр внимания, я был сильно смущен и, кажется, покраснел. Гости заулыбались, с любопытством оглядывая меня, словно ожидая, что я немедленно докажу справедливость слов профессора, а одна интересная дама спросила:

– Что же, это тот самый молодой человек, о котором вы недавно так смешно рассказывали?

– Он, он самый, – весело ответил Семен Петрович и продолжал, обращаясь уже ко всему обществу: – Недавно, например, он объявил мне, что сочиняет стихи, и в качестве доказательства преподнес несколько строк из Пушкина. А я, представьте, купился на этот фокус, как первоклассник.

Он хлопнул меня по плечу и захохотал. Гости тоже засмеялись, а интересная дама сказала:

– Да, молодежь нынче любопытная.

– Вот именно, именно, – подхватил Семен Петрович. – Любопытнейшая у нас молодежь. С ней надо говорить, надо общаться!

– Да уж, ты много общаешься! – засмеялась Мария Викторовна. – Только и знаешь, что работа, работа, работа.

– Каюсь, каюсь! – Семен Петрович поднял руки вверх, как будто собирался сдаваться в плен, и, озорно подмигнув мне, добавил: – Поэтому и попал впросак!

– Это действительно так, – вздохнула интересная дама. – Наступает день, когда нам становится трудно понимать своих детей. Вот скажите мне, Ваня, – повернулась она ко мне. – У меня дочь целыми днями слушает этого певца греческого… Как его? Денис Рус, что ли.

– Демис Руссос, – поправил ее коренастый мужчина со сладким, как сироп, выражением лица.

– Да, да, Демис Руссос, – сказала интересная дама. – Так вот, я спрашиваю ее: «Настя, ну что ты одно и то же слушаешь? У тебя так много других пластинок». А она говорит: «Демис Руссос положительно влияет на женские гормоны». Представляете?

– Ха-ха-ха! – захохотал коренастый мужчина. – Сколько же лет вашей дочери?

– Пятнадцать.

– Ха-ха! Пятнадцать! Молодец! – веселился коренастый.

– Вам смешно, – обиженно продолжала дама. – Но что же это такое?! Ведь у нас роскошная библиотека, много редких и ценных книг. Читай на здоровье! Но она ничегошеньки не хочет… Придет из школы, кое-как уроки сделает, включит своего Руссоса и слушает до вечера.

– Это у них называется «балдеет», – радостно объяснил коренастый.

– А я так думаю, – заявил подтянутый, худощавый мужчина. – И вы, Семен Петрович, и вы, Анна Васильевна, – он кивнул интересной даме, – все усложняете. По-моему, все дело в избалованности. Нынешние молодые люди живут слишком легко, без трудностей. Это банально, но факт. Меня, к примеру, отец порол до семнадцати лет. Крепко порол, и что же? Я его только уважал за это. Жили мы в маленьком провинциальном городе, семья была большая, и сюсюкать с нами родителям было некогда. И ничего, выросли, все в люди вышли и к отцу с матерью, теперь покойным, всегда относились с любовью и почтением.

И он залпом выпил рюмку коньяку, которую в продолжение всей тирады держал в руке.

– Ну, с этим можно поспорить, – вмешалась пожилая дама. – Молодежь разная бывает…

– А-а, все одно, – махнул рукой подтянутый, который успел уже хлопнуть вторую рюмку. – Конечно, есть разные группы и категории молодых людей. Но я вот наблюдаю своего сына. Он у меня спортсмен и вообще хороший парень. Сын есть сын, и плохого о нем я никогда не скажу. Но любит, понимаете, пить молоко из банки. Знаете, такие желтые банки с концентрированным молоком. У них на этикетке еще корова изображена… Я ему, значит, говорю: «Зачем ты пьешь молоко неразбавленным? Оно ведь жирное. Его разбавлять надо». А он в ответ: «Люблю такое, неразбавленное». Любит, понимаете, он…

– О-о, это старая песня, – засмеялась Мария Викторовна. – Получается, если нам было тяжело, то пусть и им будет так же? Глупо!

– Наверное, глупо, – согласился подтянутый, наливая себе третью рюмку. Он хотел еще что-то сказать, но замешкался, выбирая на столе закуску, а в это время в беседу вступила Агнесса Ивановна, до того молча сидевшая в кресле и глазевшая по сторонам, как в зоопарке.

– У нас прекрасная молодежь! – объявила она. – Да, прекрасная! Есть, конечно, некоторые типы… – добавила она, презрительно взглянув в мою сторону. – Стиляги! Но это исключение, подтверждающее правило. А основная масса молодежи у нас превосходная и, можно сказать, героическая. Я каждый день смотрю телевизор и, поверьте, очень хорошо знаю нашу молодежь.

Агнесса Ивановна гордо вскинула голову и обвела всех грозным взглядом, как бы предлагая с ней поспорить. Но спорить с ней никто не стал, а Семен Петрович согласно закивал и бодро сказал:

– Все верно. Это безусловно. Но проблемы, конечно же, есть. Бояться их не надо, а надо о них говорить и решать.

Гости единодушно выразили согласие с выводами Семена Петровича, и, таким образом, казалось, что тема разговора вполне исчерпана, однако подтянутый мужчина, сливая в рюмку остатки коньяка, проговорил словно сам себе, но достаточно громко:

– А молоко-то он все равно пьет из банки. Хоть кол на голове теши!

Все с беспокойством переглянулись, чувствуя, что правила игры нарушены и вечер готов выйти из-под контроля. Анна Васильевна неестественно рассмеялась и, стараясь разрядить обстановку, спросила в шутливом тоне:

– Ну что вы, Олег Николаевич, так расстраиваетесь? Далось вам это молоко!

– Да, далось, далось! – уже не сдерживаясь, воскликнул Олег Николаевич. – Здоровый, как бык! Кулаки – по пуду каждый, бицепсы – с полметра. Дзюдо занимается… Сделает дырку в банке и сосет, сосет себе молоко. А кругом – хоть потоп! Когда говоришь с ним, молчит. Ни да ни нет – ничего! Выслушает, промолчит и новую банку протыкает!.. – Олег Николаевич открыл другую бутылку коньяка. – Учится – абы как! Работать не желает! Может быть, чемпионом по этому своему дзюдо хочет стать?! Тоже не хочет! Я спрашиваю: «Зачем же тебе эти твои бицепсы, трицепсы, двуглавые мышцы? Зачем? Что ты хочешь сделать ими?» И знаете, что он сделал? Взял в руку банку и раздавил ее. В лепешку! И говорит: «Ты так не можешь». И все. Я вас спрашиваю теперь: что это такое?

Олег Николаевич обвел общество вопросительным взглядом. Семен Петрович подошел к нему и дружески взял под локоть.

– Успокойся, Олег, – проговорил он. – Я думаю, ты преувеличиваешь. Я же знаю твоего сына, отличный парень. Ты слишком строг к нему.

– Брось ты, Семен! – махнул рукой Олег Николаевич. – Я хочу одного – мне надо знать, что он хочет. Я хочу знать, кого я вырастил. Я на это имею право. Пусть он скажет мне: «Ты старый, выживший из ума осел. Ты прожил неправильную жизнь. Я буду жить по-другому». Пусть так скажет – я пойму. Пусть совсем уходит из дому. Но он молчит! Пользуется всем и молчит!..

– Это возрастное, – сказала пожилая дама. – Мы с мужем тоже пережили нечто подобное. Знаете, этот момент возмужания у мальчиков, я даже не имею в виду физиологические аспекты, протекает очень болезненно. Наш сын тоже был замкнутым и нелюдимым. А теперь окончил институт, поступил в аспирантуру. Стал активен, деловит, и сейчас его направили на шестимесячную стажировку в Италию, откуда он пишет нам трогательные и нежные письма.

В тоне пожилой дамы прозвучало нескрываемое чувство гордости и превосходства. Олег Николаевич даже как-то сник после ее слов, а Семен Петрович, почуяв возможность переменить тему вечера, провозгласил тост: «За молодежь!». Все с удовольствием выпили по этому поводу, и Олег Николаевич тоже выпил и слегка пошатнулся. Мария Викторовна пригласила его присесть, но он отказался. А Семен Петрович между тем объявил:

– Товарищи, я надеюсь, вы простите мой отцовский эгоизм, если я сейчас попрошу свою дочь что-нибудь спеть для нас?

– Прекрасно, – томно проговорила Анна Васильевна.

– Па-апросим, – вкрадчиво захлопал в ладоши коренастый.

– Отлично, – решил Семен Петрович и повернулся к Кате. – Катюша, давай-ка «Соловья» алябьевского… Она, знаете ли, прекрасно поет «Соловья»! – пояснил он, не замечая угрюмого взгляда, которым наградила его Катя.

В этот момент Олег Николаевич оттолкнулся плечами от стены, прислонившись к которой он стоял, нетвердой походкой пересек комнату и остановился передо мной.

– Вот вы, молодой человек, можете мне сказать, что вы хотите? О чем вы, так сказать, мечтаете? – громко спросил он.

Я, не ожидавший такого поворота, растерялся.

– Что такое? Что такое? – мигом подскочил к нам Семен Петрович. Он был явно раздосадован. – Перестань, Олег.

– Но почему, Семен? – удивился Олег Николаевич. – Я просто хотел узнать, о чем мечтает этот молодой человек. В конце концов, если он не захочет ответить, это его право.

– Это уже становится забавным, – проговорила пожилая дама. – У нас сегодня просто какой-то социологический вечер получается.

– Ты задал безусловно важный и интересный вопрос, Олег, – сказал Семен Петрович. – Однако он требует гораздо более серьезной обстановки. Поэтому я предлагаю отложить его сейчас…

– Действительно не стоит, Олег, – пробормотал коренастый мужчина. – Пусть лучше Катя споет «Соловья».

– Я хочу сказать, – вдруг громко произнесла Катя. Все замолчали и взглянули на нее. Катя поднялась с дивана, нервно теребя пальцами пояс своего платья. – Я хочу сказать, о чем я мечтаю, – твердо повторила она.

– Не надо, Катюша, – попыталась остановить дочь Мария Викторовна. Но Катя не обратила никакого внимания на ее слова.

– Я мечтаю быть очень красивой, чтобы нравиться всем мужчинам и чтобы самой всех презирать!.. – сказала она.

Наступила тишина. Все опустили лица, на которых застыли натянутые улыбки.

– И еще я хочу, – продолжала Катя, – ехать в красивой спортивной машине, и чтобы на мне был длинный алый шарф, а на сиденье рядом – магнитофон и маленькая белая собачка… – она запнулась и добавила: – Это честно…

Все молчали, и Катя опять села на диван. На щеках у нее выступили красные пятна, но глаза были спокойные. Тишина в комнате становилась угнетающей. Об этом поведали звуки, которые обычно никто не замечает: тиканье часов, скрип паркета.

– Ну что ты, Катенька? – промямлил Семен Петрович.

– Я предполагаю, что моя дочь мечтает примерно о том же, – с состраданием в голосе проговорила Анна Васильевна.

– Все это ерунда! – убежденно сказал коренастый. – Дух противоречия. Не более. Я ничего другого не ждал.

Олег Николаевич налил себе очередного коньяку и, разумеется, выпил его. Остальные гости впали в состояние меланхолической грусти. Лица их сделались скорбными, будто они сидели у постели тяжело больного человека.

Тогда Катя вдруг встала и решительно направилась к роялю.

– Я, пожалуй, действительно сыграю, – объявила она, усаживаясь перед ним. – А то сидим как на похоронах.

– Ты хочешь сыграть? – вяло сказал Семен Петрович и обвел взглядом всю компанию.

– Разумеется. Ты же говорил… Значит, «Соловья»? – спросила Катя и сама же ответила: – Ну конечно, «Соловья»!

Она мягко коснулась пальцами клавишей и заиграла вступление. Я взглянул по сторонам и с изумлением обнаружил, что все слушают ее с каким-то, я бы сказал, нервическим остервенением. Тревога, ожидание чего-то, что непременно должно грянуть, взорваться, перевернуть все разом вверх дном, застыли на лицах. Наверное, в былые времена у солдат перед атакой были такие же напряженные и азартные лица.

Катя закончила вступление и запела тоненьким голосом:

Никто ничего сперва не понял, но Катя повторила:

– Что? – растерянно пробормотала Мария Викторовна.

Катя перестала играть и повернулась к нам лицом. Она оглядела всех спокойно, деловито, будто ученый, проверяющий результат эксперимента, и сказала:

– Я этого «Соловья» с пяти лет играю и пою. Как к нам гости – так тут и я со своим «Соловьем»! Меня уже тошнит от него, ей-богу… Я, если бы он мне попался, этот «Соловей», его на медленном огне изжарила бы. Как вы считаете, ребята?

Она опять обвела взглядом гостей. Но оторопевшие «ребята» были как после апоплексического удара. Никто из них не смог вымолвить ни слова.

– Ну ладно, – покровительственно улыбнулась Катя. – Сейчас я вас немножко развеселю. Сейчас я вам мою любимую сбацаю… – Она лихо крутанулась на своем стульчике и заиграла мотив, который я тут же узнал. Слова были тоже знакомые.

спела Катя и еще даже присвистнула.

Я не выдержал и прыснул. На меня посмотрели, как на идиота. А Катя продолжала:

– Да ты что делаешь, Екатерина?! – вдруг рявкнул Семен Петрович. – Прекрати немедленно!

Тут все общество разом вышло из оцепенения. Олег Николаевич громко расхохотался, в результате чего опрокинул себе на брюки тарелку с салатом. «Черт!» – выругался он. Глаза Марии Викторовны наполнились слезами, и она закрыла лицо ладонями. Агнесса Ивановна выставила тощую руку и закричала, указывая пальцем на меня:

– Это все он виноват! Его влияние! Я предупреждала!.. Предупреждала!..

Катя же в ответ что было сил ударила по клавишам и затянула не своим голосом:

Семен Петрович с прытью, неожиданной для его внушительной фигуры, подскочил к роялю, сбросил Катины руки с клавиатуры и с шумом захлопнул крышку. Катя уронила голову на грудь, тихо всхлипнула и вдруг стремительно выбежала из комнаты. Секунду я сомневался, а потом кинулся следом.

Я догнал Катю только на улице. Она выбежала на бульвар, села на скамейку и заплакала. Я набросил на ее плечи свою куртку и присел рядом. Катя никак не ответила на мой жест и продолжала всхлипывать. Так мы просидели долго.

Я слушал бормотание ветра в голых кронах деревьев, шум автомобилей, мелькавших за низкой чугунной оградой, невнятные голоса редких прохожих. Вечер выдался сырой и холодный. Он забрался мне под свитер, потом под рубашку, коснулся кожи и отпрянул, словно не верил своей удаче, потом коснулся смелей, крепко обхватил тело длинными мокрыми пальцами и дерзко полез внутрь, к самому сердцу, которое качало и качало кровь, гнало ее по артериям и венам. Я прислушался к его равномерным ударам и, положив палец на запястье, подсчитал пульс. Получилось семьдесят. Я прикинул, сколько это будет в час и в сутки. Потом – в год. Полученное число помножил еще на семьдесят.

Катя уже не плакала и сидела, устремив неподвижный взгляд в землю. Наконец она повернулась ко мне. Было уже совсем темно. Свет уличного фонаря обвел темными кругами ее глаза и спрятал в густой тени половину лица.

– Замерз? – спросила она.

– Да нет, ничего, – бодро ответил я.

– Прости меня. Возьми… – Она начала стаскивать с плеч мою куртку, но я остановил ее.

– Не надо, мне не холодно, – сказал я. – Знаешь, пока мы сидели здесь, я сосчитал, сколько ударов совершает человеческое сердце в течение всей жизни.

– Ну и сколько же? – равнодушно спросила Катя.

– Много. При пульсе семьдесят ударов в минуту и если принять продолжительность жизни в семьдесят лет, получается 2 575 440 000 ударов.

– Пульс не бывает постоянным, – сказала Катя. – Это же в среднем. В среднем – много.

– Порядочно, – согласился я. – 4200 ударов в час, 100 800 – в сутки… Короче, миллионов по шестьсот мы с тобой уже отстучали…

– Что же мне делать теперь? – спросила Катя.

– Не знаю, – ответил я.

– Я не могу идти домой, – сказала Катя.

– Что же ты, так и будешь жить на этой лавке?

– Да, – согласилась Катя. – Так и буду.

Я увидел профессора Кузнецова. В густой тени деревьев, словно надеясь, что его не заметят, он шел медленно и осторожно. Когда Семен Петрович остановился в двух шагах от нас, я встал. Катя осталась сидеть, сжавшись в комок, стараясь не смотреть на отца. Неловкость ситуации была очевидна. Семен Петрович снял с ее плеч куртку и накинул на них пальто, которое принес с собой. Куртку он вернул мне: «Спасибо». Потом присел на краешек скамейки и достал из кармана сигареты. Заметив, что я все еще стою, кивнул: «Садись, Иван». И, распечатав пачку «Явы», предложил мне сигарету. Мы закурили, но после первой же затяжки Семен Петрович отчаянно закашлялся и, скомкав сигарету, отбросив ее в сторону, проговорил извиняющимся тоном:

– Не получается. Я ведь не курил никогда… Так, побаловаться решил…

Катя сидела неподвижно, втянув голову в плечи. Семен Петрович откашлялся в кулак и деликатно провел ладонью по ее волосам.

– Ничего, Катюша, – сказал он тихо. – Ничего. – Он привлек ее к себе, и Катя уткнулась лицом ему в грудь. – Гости разошлись. Надо идти домой.

– Я не могу, папа, – глухим голосом произнесла Катя. – Не могу. Мне так плохо… Если бы ты знал…

– Я понимаю, понимаю, – сказал Семен Петрович. – Видишь, какая она – наша жизнь? Не знаешь, с какого конца ударит… – он вздохнул и добавил: – Все равно ведь никуда не спрячешься…

– Как мне быть теперь, папа? Как быть?

– Ничего, все пройдет, Катюша… Пойдем домой… Поздно уже…

Они встали. Семен Петрович подал мне руку и сказал:

– До свидания, Иван. Мы пойдем теперь… Но ты не пропадай! Обязательно звони.

– Обязательно позвоню, – обещал я, отвечая на рукопожатие.

Семен Петрович дружески похлопал меня по плечу.

– Эх вы, молодые, зеленые! – отечески произнес он. – Ничего, перемелется – мука будет.

– Конечно, будет, – согласился я.

Семен Петрович улыбнулся и потянул Катю за рукав.

– Пойдем, Катюша.

Катя исподлобья взглянула на меня. Не знаю почему, но в тот момент я вдруг ясно понял, что мы никогда больше не увидимся с ней. Я понял также, что и она думает об этом.

– До свидания, Катя.

– До свидания, Иван.

Я смотрел им вслед. До тех пор, пока их фигуры не растворились в темной глубине бульвара. Был двенадцатый час ночи.

Сергей Степанович Воробьев нисколько не удивился моему позднему визиту. Напротив. С укором в голосе он проговорил:

– А я уже думал, что ты не придешь. Что ж ты?

– Я не мог. Занят был, – ответил я.

– Ладно… Ты как раз вовремя… – сказал Воробьев.

Последовав за ним, я вошел в знакомую комнату, и свет не скрытой абажуром лампы ослепил меня после темного коридора. Сергей Степанович мигом выключил ее и, пройдя к окну, отворил его настежь. Холодный свежий воздух, словно вода в пробоину тонущего корабля, потоком ворвался в комнату. Озадаченный происходящим, я хотел было спросить, что все это значит, но Воробьев, будто догадавшись, приложил палец к губам и поманил меня к окну. Я подошел.

– Смотри – ровно в полночь… Вон то окно – напротив, – шепотом произнес он, указывая в сторону противоположного дома.

Я взглянул на часы – до полуночи оставалось не более двух минут. Улица под нами казалась бездонным ущельем. Редкие фонари плыли над мостовой. Где-то шумели моторами автомобили. Мне стало не по себе. Я почувствовал, как бешено забилось в груди сердце, и подумал, что сегодня оно перевыполнит свою норму ударов.

Но в то же мгновение, забыв обо всем на свете, я увидел, как засветилось окно напротив.

– Вот, смотри, – схватил меня за руку Сергей Степанович и, сейчас же бросив ее, припал животом к подоконнику.

Свет был неяркий, бледно-зеленый. Как в море на небольшой глубине или в аквариуме. Мне даже почудилось, что сейчас откуда-нибудь сбоку, из-за стены, выплывут золотые рыбки с черными хвостами. Но рыбки не выплыли. Вместо них появилась женщина в голубом платье с гусиным пером в правой руке. Она показалась мне хрупкой и прекрасной, как фарфоровая статуэтка. Не спеша прошла она по комнате и присела к столу у окна, так что лицо ее теперь было обращено к нам. На столе лежали листы бумаги, и, обмакнув перо в невидимую чернильницу, она записала что-то на одном из них. Потом, отставив руку с пером в сторону, женщина подняла лицо и задумалась. Ее волосы рассыпались по плечам, и, хотя увидеть ее глаза на таком расстоянии казалось невозможным, мне почудилось, что они направлены прямо на нас.

– Какая красивая! – непроизвольно вырвалось у меня.

– Инопланетянка, – лаконично и уверенно пояснил Сергей Степанович.

– Как – инопланетянка? – удивился я.

– Ну, как, как? Как бывает? Очень просто.

– Что же она здесь делает? – настаивал я.

– Ничего не делает, – проговорил Воробьев, не отрывая глаз от незнакомки, и продолжал: – Их корабль потерпел крушение. Все члены экипажа погибли. Только она спаслась. Приняв образ земной женщины, она загипнотизировала начальника паспортного стола и, получив московскую прописку, поселилась в этой квартире. Каждый вечер, ровно в полночь, пытается выйти на связь со своими, чтобы они прилетели и увезли ее отсюда к чертовой бабушке. Да, видать, что-то у них там не срабатывает.

Я, прямо скажем, сильно усомнился в версии Сергея Степановича. Но он изложил ее столь решительным тоном, что я не отважился ему возражать. Правда, я все же обронил неуверенную фразу:

– Кажется, рассказ такой был. Фантастический…

Но на это Сергей Степанович ответил:

– Жизнь неизмеримо мудрее и неожиданней любой фантастики! – И он хотел еще что-то добавить, но тут его прервал хриплый голос из соседнего окна:

– Чего ты там плетешь, Степанович?! Какая инопланетянка?! Начальника паспортного стола загипнотизировала!!! Поди загипнотизируй его! Тебя так загипнотизирует! Трехнутая она – вот кто! Ино-о-опланетянка!!! Смех!

Воробьев даже опешил на мгновение, а потом закричал:

– Синицын? Ты? Ты чего? Ты куда смотришь?!

– Туда же, куда и ты, – рассудительно ответил Синицын. – Я уже с полгода это оконце караулю. Всё жду – может, она свет позабудет выключить, когда раздеваться начнет. Баба уж больно хороша!

– Как не стыдно! – вдруг заверещал тонкий женский голосок из окна справа. – Как не стыдно такое говорить! Как вас земля только носит! У женщины несчастье: несколько лет назад погиб любимый человек – полярный летчик, – спасая пропавшую экспедицию, пожертвовал собой ради других. У нее осталось подвенечное платье, которое она надевает каждую полночь и пишет ему письма… А вы такое говорите!

– Вот те на! – воскликнул Сергей Степанович и высунулся так, что чуть не вывалился из окна.

Но в ответ откуда-то уже совсем издалека мужской голос решительно объявил, что все это чепуха, что женщина поэтесса и пишет в полночь гусиным пером для вдохновения.

– Это Белла Ахмадулина! – безапелляционно заявили откуда-то снизу.

– Здрасте, я ваша тетя! – возмутились наверху. – Ахмадулина совсем в другом районе живет. У нее семикомнатная квартира и дача в Крыму.

– А вы-то откуда знаете? – не отступался нижний.

– От верблюда, – заявил верхний, и там послышался смех, видимо, домочадцев, которым пришелся по душе удачный ответ их сожителя.

– Что, в одной клетке с ним сидели? – не растерялся его оппонент, и настала очередь нижнего этажа рукоплескать остроумию своего представителя.

Я посмотрел на Сергея Степановича. Он стоял, в задумчивости облокотившись на подоконник, прислушиваясь к голосам соседей. Мне показалось, что он обескуражен их полемикой, и, пытаясь приободрить его, я сказал:

– Вообще-то она очень похожа на инопланетянку…

– Несомненно, – спокойно произнес Воробьев. – А они дураки! Ничего не понимают.

Женщина в голубом сидела в той же позе и была, конечно, так прекрасна, что просто захватывало дух.

Потом я шел домой. Общественный транспорт уже не работал, а на такси у меня не было денег. Я шел, насвистывая от скуки какую-то дурацкую мелодию, и смотрел по сторонам. И видел темные силуэты деревьев с голыми изломанными ветвями, блестящий асфальт, в котором отражались уличные фонари, дома, громоздившиеся вокруг, как египетские пирамиды. Над всем этим было небо. Ветер, родившийся утром над Ледовитым океаном, промчался над Швецией и Норвегией, миновал Ленинград, завернул по пути в Вологду, заставив ее жителей понахлобучивать на головы шапки, и к вечеру объявился в Москве. Он прогнал с ее небосвода тучи, весь день висевшие над городом, и сам скончался от этого последнего усилия. Над Москвой засветились звезды.

Я их видел собственными глазами. Яркие белые точки, они рассыпались в черной бездне, как будто кто-то неосторожно порвал нить с бусами. Теперь их уже не собрать, не нанизать на крепкую суровую нить, не надеть на шею любимой девушке.

Так и будут они вечно висеть над моей головой. Каждая из них – как одинокий глаз тайфуна в штормовом океане. Мне стало грустно. Я вдруг представил себя стариком. Этаким согбенным седым стариканом с мутным слезящимся взглядом. Я сижу в зимнем лесу, опершись подбородком о шершавую ручку древней клюки, и снег лохматыми мокрыми хлопьями падает мне на лысину. Кругом темно и безлюдно. Я вспоминаю все, что было, и собственная жизнь кажется мне хрустом сломанной ветки. Я вспоминаю сегодняшний вечер, и девушку по имени Катя, и ее отца – не помню, как звали, – и интересную даму, и мужчину, что жаловался на сына, который пьет концентрированное молоко неразбавленным. Их всех давно нет в живых: ни дамы, ни мужчины. Нет Воробьева, нет Синицына… И женщина в голубом давно перестала выходить на связь с инопланетной цивилизацией. И мамы нет… И отца…

Остались звезды. И осталась еще дурацкая мелодия, которую я насвистывал в тот далекий осенний вечер. Они все те же. И звезды, и мелодия. Звезды – там, наверху, а мелодия?.. Вот она.

И старик, задрав голову и обратив иссохшее лицо к небу, засвистел что-то ужасно легкомысленное и до боли знакомое.

В конце мая Весна прощается с Москвой. Ласковая и беззащитная, уходит она, уступая место напористому и деловому Лету. Весна оставляет нежный загар на лицах людей и уходит, унося ночную прохладу и теплый ветер, первую любовь и прозрачные дожди.

Москва тоже прощается с Весной.

– До свидания! Надеюсь в следующий раз увидеть вас пораньше.

– Все зависит от Зимы. Старая карга совсем спятила в этом году.

– Да уж, потрепала нервы. Так вы постарайтесь на следующий год…

Конечно. Весна постарается. И на следующий год, и еще через год, и через двадцать и тридцать лет, и еще много-много раз постарается. Как бы мучительно долго ни тянулась Зима, все равно она придет, наша короткая и верная Весна.

И тоже в конце мая светло-желтое малопримечательное здание театрального училища начинает самым невероятным образом демонстрировать свои магнетические свойства, они достигают апогея в июле и сходят на нет к концу августа. Сотни и даже тысячи юношей и девушек, исполненных стремлением к славе и тем благам, какие она незаметно с собой приносит, собираются у дверей с надписью «Приемная комиссия». Они образуют тесные группки вокруг многоопытных абитуриентов, безуспешно поступающих пять лет подряд и знающих все на свете. Закаленные конкурсной борьбой молодые люди чувствуют себя в стенах училища как в родном доме: их знают все преподаватели и секретарши и на экзаменах встречают дружескими улыбками. Несмотря на это, они опять проваливаются и вновь погружаются в странную околотеатральную жизнь, которую ведут вплоть до следующих экзаменов. Слабости и причуды профессоров, набирающих актерские мастерские, известны им до самых интимных подробностей. Впрочем, в конце концов какой-нибудь педагог рассеянно задает им вопрос, полный живого участия:

«Как, вы разве еще не закончили училище?» – И зачисляет к себе на курс.

Но основную массу абитуриентов составляют новички, чрезмерно искренние девочки и задумчивые мальчики, только что окончившие в этом году школу. Провалившись на экзаменах в театральный, они отправятся поступать, скажем, в мясо-молочный, успешно поступят, станут видными работниками общепита и на старости лет будут с грустной улыбкой рассказывать внукам о своей заветной мечте и своем, «в сущности, истинном призвании».

Все они, и многоопытные и зеленые, утверждают, что с детства бредили театром, играли в школьных капустниках и не представляют себе жизни без запаха кулис и того заветного неизвестно чего, какого-то, знаете ли, «внутреннего удовлетворения»; а на самом деле мечтают о том, как они станут знаменитыми, неотразимыми, неподражаемыми, будут ездить на международные форумы, пить там коктейли в обществе самых красивых женщин и мужчин мира и снисходительно отдавать свои пиджаки на растерзание восторженным поклонникам. Они ничего не знают об актерских биржах, о блуждании из одного провинциального театра в другой, обивании порогов киностудий в стремлении получить место в групповке или хотя бы массовке, где на их уже седые головы обрушится со стороны мальчишки-ассистента раздраженная брань.

Среди поступающих немало действительно талантливых и самоотверженных людей, но и они нередко проваливаются, потому что приемная комиссия, просмотрев за неделю тысячи три юных Качаловых и Комиссаржевских, мечтает лишь распустить театры и заняться выращиванием арбузов.

Каждый год у Юры Стукалова портилось настроение, когда он пробирался в институт сквозь толпы абитуриентов. Его охватывало чувство необъяснимого стыда за них и за себя, и не верилось, что так было и с ним. Тогда все произошло настолько удивительно быстро, что, когда он приехал после экзаменов домой, в Куйбышев, никто не поверил, что Стукалов поступил на актерский. После школы и службы в армии лето провалялся он на волжских пляжах, еще с полгода, не зная, куда приткнуться, подрабатывал где попало, а потом поехал в Москву и поступил в театральное училище, покорив комиссию фигурой атлета, выцветшими, как степное небо, глазами и флегматичной тягучей речью коренного волжанина.

Юра прошел заполненное фойе и поднялся на второй этаж в аудиторию, в которой четыре года занималась их мастерская и которую теперь, когда репетиции дипломных спектаклей проводились в актовом зале, приспособили под костюмерную. Здесь трое молодых людей в римских тогах резались в карты, обмениваясь репликами, обличающими все присущие партнерам слабости. Юра поздоровался с сокурсниками, дал им несколько дельных советов, которым, разумеется, никто не последовал, и отправился за ширму переодеваться.

Спустя несколько минут в аудиторию влетел Витя Фарсадов, а следом за ним – Стасик Костенко, отчего в помещении запахло продукцией Бадаевского завода.

– Вы, видимо, всю ночь изучали труды Прудона, герр Костенко? – поинтересовался студент Зубов, оправляя тогу, чтобы прикрыть карту, которая в этот момент упала на пол.

– У вас, Зубов, под тогой карта, и ее появление на столе может совершенно изменить ход матча, – холодно ответил Стасик.

– Нехорошо! – сказал студент Селезнев, испепеляя студента Зубова взглядом.

– Возмутительно! – лаконично подтвердил студент Прибудько, брезгливо бросая на стол все карты, включая и те, что прятал под тогой.

Окончательно посрамленный студент Зубов сказал в ответ несколько колкостей студентам Селезневу и Прибудько, после чего произошла легкая словесная пикировка и был выявлен ряд новых недостатков у заинтересованных лиц. В заключение беседы студенты Зубов, Селезнев, Прибудько, а также принявшие участие в обсуждении Витя Фарсадов и Стасик Костенко пожали друг другу руки и договорились о месте и условиях следующего матча. В этот момент из-за ширмы появился Юра Стукалов в тугих рейтузах и сером колете. Он быстро вошел в курс дела и пересказал содержание какого-то французского фильма из жизни профессиональных картежников.

По этому поводу каждый счел своим долгом припомнить совершенно правдивую историю, приключившуюся с ним либо в крайнем случае с очень близким другом. Беседа заняла не более часа и была прервана появлением педагога мастерской Марьи Ивановны Нестеровой. Она обвинила молодых людей в лени и распущенности. Напомнила об их учителе, народном артисте, который отрывает свой талант от народа, чтобы тратить его вот на таких никчемных болтунов. Она поклялась пальцем о палец не ударить, когда их дипломные спектакли с треском (несомненно) провалятся, а в заключение нарисовала картины ближайшего будущего в столь неприглядном свете, что слабый духом студент Зубов искренне затосковал, а безалаберный студент Прибудько с жалостью вспомнил свое безмятежное детство.

Затем Марья Ивановна потребовала, чтобы все шестеро отправились на репетицию немедля, если, конечно, у них есть еще «грамм совести».

«Грамм совести» был, и все повалили гурьбой в актовый зал, где в это время понапрасну пропадал талант народного артиста, профессора Капустина И. О.

Игнат Олегович Капустин принадлежал к тому разряду людей, которые на вопрос, какая сегодня погода, вне зависимости от происходящего на улице заводят глаза, раздувают ноздри и после длительной паузы значительно ответствуют: «Скверная». В свое время Игнат Олегович был очень красив. Впрочем, и сейчас, в неполные шестьдесят лет, он сохранил благородную осанку и уверенность в своей неотразимости, что и вправду делает мужчину красивым. У него были прекрасные, с сильной проседью, густые волосы, ясные карие глаза, большой чувственный рот и неожиданно крепкий, волевой подбородок, который, может быть, несколько и не подходил к другим, столь одухотворенным чертам, но зато сыграл немаловажную роль в его блестящей карьере.

Сейчас он сидел в двенадцатом ряду актового зала в позе человека, глубоко оскорбленного и униженного. Несколько учеников, наиболее преданных и любимых, притихли вокруг него, изобразив на лицах соответствующее моменту выражение грусти и участия. Появление шестерых блудных сыновей не нарушило безмолвия. Марья Ивановна на цыпочках приблизилась к Игнату Олеговичу и зашептала ему что-то на ухо, отчего тот вздрогнул и даже поморщился, но в следующее мгновение вновь погрузился в глубокое размышление. Так прошло еще с полчаса, на протяжении которых все окружающие хранили почтительное молчание, после чего Игнат Олегович слабо махнул рукой и сказал: «Ну ладно, давайте репетировать». Все скопом бросились на сцену, но Марья Ивановна остерегла:

– Я попрошу участников четвертого акта! Правда, это не значит, что все остальные будут болтаться по коридору. Достаточно поваляли дурака. Всем оставаться на местах. Окна зашторить. Тишина!

– Что у вас там? – томно полюбопытствовал Игнат Олегович.

– «Антоний и Клеопатра», – услужливо сообщила Марья Ивановна.

– Очень хорошо, – кивнул Игнат Олегович. – Посмотрим.

– Так, прогоним шестую сцену! – Марья Ивановна захлопала в ладоши.

Лагерь Цезаря близ Александрии.

Трубы. Входят Цезарь (студент Костенко), Агриппа (студент Фарсадов), Энобарб (студент Прибудько) и свита (студент Селезнев). Сперва они толпой останавливаются посреди сцены, потом Цезарь бродит в раздумье как неприкаянный. Агриппа вкупе с Энобарбом и свитой молча ждут приказаний.

Цезарь хлопает себя по лбу и пальцем подзывает Агриппу, но тот решает, что зовут не его, и выталкивает вперед Энобарба, никуда идти не желающего, в результате чего возникает неразбериха. Наконец недоразумение улажено, и Агриппа почтительно подходит к Цезарю. Тот кладет руку ему на плечо и доверительно бормочет:

Агриппа преданно смотрит Цезарю в глаза и бодро соглашается:

Он уходит, зачем-то подмигивая Энобарбу.

Цезарь пристально смотрит на Энобарба, отчего тот начинает глупо улыбаться. Цезарь, которому, видимо, опостылела тупая физиономия Энобарба. обращает свой взор к немногочисленной свите, но и там не найдя залежей мудрости, поворачивается к зрительному залу:

изрекает он, после чего воцаряется томительная пауза. Цезарь нетерпеливо озирается по сторонам, а Энобарб и свита громко шепчут: «Зубов!» Наконец на сцену выбегает гонец (студент Зубов), проделавший, похоже, утомительный путь из буфета. Он давится сосиской и делает руками знаки, давая понять, что у него очень важное сообщение. Цезарь с достоинством ждет, а Энобарб и свита всячески подбадривают гонца, грозя кулаками. Наконец тот выпаливает:

– Антоний выступил!

Все присутствующие с облегчением вздыхают и радуются этому поразительному известию, после чего Цезарь непонятно кому говорит:

Энобарб, свита и гонец приходят в восторг от столь блестящей стратегии и во главе с Цезарем покидают сцену. Правда, Энобарба в последний момент удается общими усилиями втолкнуть обратно. Он испуганно смотрит в зрительный зал, краснеет, бледнеет и с грехом пополам выкладывает свои заветные мысли:

Проведя этот сеанс самобичевания, Энобарб отирает пот со лба и сморкается в край тоги.

Входит Антоний (студент Стукалов). Впрочем, не успел он и рта раскрыть, как из зала послышался гневный голос Игната Олеговича: «Сто-оп!», – и все замерло.

Игнат Олегович был вне себя. Он стоял, широко расставив ноги, и ноздри его, как пушечные жерла, были нацелены на сцену.

– Что?! Что происходит?! Вы что тут представляете?! Чему вас учили четыре года?! Это же издевательство! Черт знает что! Вы, видимо, забыли, что через месяц у вас диплом? Вы, должно быть, думаете, что с вами будут церемониться? Не-ет, дорогие мои, никто не будет!

– Безобразие! – присоединилась к профессору Марья Ивановна. – Кстати, я не понимаю, почему Стукалов появляется на сцене в костюме испанского гранда? Вы что, думаете, древние римляне носили колеты?

– Ничего я не думаю! – огрызнулся Стукалов. – Я считал, что сегодня у нас Кальдерон.

– Стукалов, голубчик, надо же расписание читать. Ты читать-то умеешь? – возмутилась Марья Ивановна.

– Это две стороны медали, – продолжал Игнат Олегович, – удивляться, Марья Ивановна, тут нечему. Разболтанность, расхлюстанность, и результаты мы видим на сцене. Нет, так продолжаться не может. Или вы будете работать, или пеняйте на себя!

– Да что работать! Каждый день мизансцены меняем, – пробурчал Юра негромко, но достаточно явственно, чтобы слышали в зале.

– Ты текст лучше бы выучил. Текст до сих пор забываешь, – строго сказала ему Марья Ивановна.

Юра пошел за кулисы, где на фирменном ящике сидел, притаившись, Костенко.

– Ну что, бушует? – спросил он.

– Извержение Везувия!

– Куда вы там попрятались? – раздался грозный голос Игната Олеговича. – А ну, все на сцену! Работать будем.

Юные служители Мельпомены, как кроты, начали выползать из укромных местечек, которыми так богаты театральные кулисы. Понурив головы, они сильно смахивали на побитых щенков. Игнат Олегович вернулся на свое место.

– Голубчики мои, – неожиданно спокойно обратился он к студентам, – я понимаю, что вы устали. Все мы устали. Работаем много… Но диплом же, диплом! А как же в театре актеры работают – и репетиции, и спектакли каждый день? Надо собраться, ребята. Ну, давайте еще разок пройдем, по-серьезному!

Игнат Олегович откинулся на спинку стула, шумно вздохнул и сделал знак рукой: «Начали».

Спустя четыре часа Юра Стукалов вышел в холл второго этажа и закурил сигарету в ожидании своих друзей – Стасика Костенко и Вити Фарсадова. Витя появился через несколько минут.

– Чего ты такой пасмурный?

– Да так. – Юра, тщательно прицелившись, метнул окурок в урну, стоявшую в противоположном углу. Не попал.

– Может, пива попьем? – предложил Витя.

– Неохота. Да и денег нет.

– У меня рубль остался. Займем.

– Нет, я уже семьдесят должен.

– Пара рублей ничего не изменит.

– Неохота.

– В чем дело-то? Ты можешь объяснить?

– Отвяжись!

Наконец появился Стасик Костенко. Втроем они вышли на бульвар и уселись на скамейку. Солнце роняло желтые пятна на их лица, а теплый ветер шевелил волосы. Две школьницы прошли мимо, затем пробежал длинный парень в клетчатой рубашке, потом две старушки с палочками, две мамы с колясками, четыре кошки, пять собак, несметное количество голубей и воробьев, маленький толстый мужчина, громко певший арию Мефистофеля на мотив арии Ленского, два солдата и один кавказец с двумя девушками.

Три раза у них спрашивали, который час, два раза просили закурить, один раз узнавали, как добраться до Ваганьковского кладбища, и еще раз – где находится Пушкинский музей, один раз интересовались, где поблизости ресторан.

Наконец Юра сказал:

– Был я вчера в Центральном театре.

– Ну и как? – с полным безразличием спросил Стасик Костенко, прикрывая глаза.

– Они меня берут.

– Ну? – восторженно воскликнул Витя. – Поздравляю!

Веки Стасика слегка дрогнули, он промолчал. Юра посмотрел на него, криво ухмыльнулся, полез за сигаретой, но достал пустую пачку, смял ее и швырнул на землю.

– Прописку они мне сделать не могут, – сказал Юра. – Если бы у меня была прописка… – Он не договорил и вновь посмотрел на Костенко, веки которого остались неподвижными.

– Да-а, – протянул Витя Фарсадов, почесывая лоб. – Неужели не могут?

– Нет, не могут.

– Не каждого приглашают в московский театр, – продолжал Фарсадов.

– Ты им что-нибудь показывал? – спросил Стасик.

– Нет. Главреж сказал, что видел меня на зимнем показе и хотел бы взять, но у театра нет возможности прописать меня в Москве.

Они замолчали.

Витя Фарсадов подумал, что его-то никогда не пригласят в московский театр. Он не страдал чрезмерным честолюбием. Лишь иногда в душе шевельнется чувство не то горечи, не то досады, но так же быстро исчезнет. Сейчас, за полтора месяца до окончания училища, он так же мало представлял себя профессиональным актером, как и четыре года назад.

Его дни летели, как осенние листья, и он с улыбкой смотрел им вслед без сожаления и сомнений.

Витя никому не рассказывал, как погиб его отец, пожилой пожарный из Уфы, оставив троих детей их больной матери. И когда Вите говорили: «Легкий у тебя характер», – он улыбался и ничего не отвечал. Знал, что для его матери и братьев сам факт, что он получил высшее образование, был потрясающим событием, и единственная Витина мечта состояла в том, чтобы они приехали на премьеру дипломного спектакля. Он и сам воспринимал свою учебу в Москве как драгоценный подарок, которого, в сущности, не достоин.

– Послушай, Стук, – сказал Стасик Костенко. – Ты будешь смеяться, но у меня есть гениальная идея.

– Отошли ее в комитет по Нобелевским премиям, – предложил Витя.

– Помолчи, – попросил его Стасик и обратился к Юре: – Почему бы тебе не жениться?

Глаза у Юры округлились, на лице появилась гримаса столь искреннего отвращения, что трусившая мимо дворняга, приняв ее на свой счет, зашлась скорбным воем и опрометью бросилась прочь.

– Ты не понял меня, – ухмыльнулся Стасик, на которого действия дворняги произвели большое впечатление. – Я имею в виду фиктивный брак. Женишься, через пару лет разведешься, но у тебя остается прописка. Знаешь, как это делается?

– Откуда? Я об этом и не думал, – пожал плечами Юра.

– Напрасно, – сказал Стасик. – Это самый простой выход из создавшегося положения.

– Имеет смысл поразмыслить, – глубокомысленно произнес Витя, ковыряя спичкой в зубах. – А знаешь, Заварухин так вот женился. – И многозначительно поднял палец вверх, выражая таким образом свое уважительное отношение к Заварухину.

– Что? Заварухин женился? – заинтересовался Стасик. Судя по тону вопроса, он исключал всякую возможность семейного счастья для Заварухина.

– А ты что, не знал, что ли? – возмутился Витя. – Две недели, как свадьбу справили! В «Праге»! Полторы тысячи угрохали, не меньше!

– Тьфу ты! – засмеялся Юра. – Ну ты, Фарсад, болван какой-то, ей-богу! Что это за фиктивный брак, если они на свадьбу полторы тысячи ухнули?

– Так невеста не знала, что он на ней фиктивно женится, вот они и устроили пир горой, на радостях-то, – объяснил Витя.

– Ну, этак уж совсем не годится, – сказал Юра.

Лицо Стасика Костенко сделалось серьезным и даже несколько надменным. Потянувшись рукой, он машинально сломал веточку липы над своей головой и сильно ударил ею себя по бедру, так что несколько зеленых листиков разлетелись в разные стороны.

– Я не очень понимаю тебя, Стук, – процедил сквозь зубы Стасик. – В конце концов, это нужно тебе, а не мне.

Он замолчал, кончиком ветки ковыряя шнуровку на Витином ботинке.

– Кончай, Стас, – сказал Витя, убирая ногу.

– А ты сходи за сигаретами.

– А сам что, инвалид?

– Тебе трудно пять шагов пройти? – удивился Стасик.

– Почему всегда я?! Пойди купи сам… – Витя неожиданно разволновался, и его чуть раскосые карие глаза заблестели.

Стасик, криво усмехнувшись, встал и не спеша направился к ларьку, на ходу пересчитывая мелочь.

– Всегда я!.. – обиженно обратился Витя к Юре. А тот молча смотрел, как Костенко протягивает деньги в окошечко, берет сигареты, сдачу и идет назад, все так же с полуулыбкой посматривая на прохожих. Витя Фарсадов сидел, отвернув голову, как наказанный, но непокоренный школьник.

– На, – предложил ему сигареты Стасик, улыбнувшись столь же широко, сколь и презрительно.

– Не хочу!

– Хватит вам, – сказал Юра.

Витя потянулся к пачке. Костенко засмеялся, похлопал его по плечу:

– Ты у нас прямо железный канцлер, с характером, – и заговорил с Юрой: – В общем, Стук, дело, конечно, хозяйское, но другого такого случая тебе может не представиться. Кто его знает, как всё обернется, а?

– Да, это шанс, соблазнительно, – пробормотал Витя.

– Только не делай вид, будто с детства мечтаешь о сцене сельского клуба, – сказал Стасик.

– Не буду, – улыбнулся Юра. – Хотя, пожалуй, я уже смирился с мыслью о Куйбышеве. В конце концов, я там вырос… Хороший город…

– Ладно, – махнул Стасик рукой. – Отправляйся в свой Куйбышев. Только тебя предупреждаю, что через двадцать лет нас не спросят, по каким причинам мы не стали теми-то и теми-то, а просто скажут: у этого – есть, а у того – нет. И выберут соответственно… Кого, ты думаешь?

– Того, – смеясь, сказал Юра, – у которого есть… Все есть, чего только не пожелаешь.

– Почему ты не хочешь попробовать?

Юра задумчиво взглянул на товарища, и его глаза, поймав солнечный луч, засветились.

– Сделаем, – уверенно заявил Стасик. – Подыщем какую-нибудь… Время у тебя еще есть, надо только действовать, под лежачий камень вода не течет.

Витя взглянул на часы.

– Сколько там? – поинтересовался Стасик.

– Да пора уже.

– Вагоны, что ли, разгружать? – усмехнулся Юра.

– Угу, – подтвердил Стасик. – Ты поедешь?

– Сегодня нет. Я к Клавдии Ивановне вечером иду.

– Понятно. А Фарсадовым, знаешь, просто овладела страсть к наживе. Печать алчности легла на его лицо, и глаза горят мрачным пламенем при мысли о грудах золота, рассыпанных в подвалах станции «Москва-Сортировочная».

– Страшный человек, – засмеялся Юра.

– Дураки! – сказал Витя. – Нет ничего более чуждого моей высоконравственной натуре, чем страсть к золотому тельцу. Я мечтаю дожить до того времени, когда расплачиваться будут поцелуями.

– Это как? – удивился Юра.

– Ну, как… К примеру, вот едешь в такси. Шофер тебе – бац: «Извольте, молодой человек, с вас два рубля». А ты в ответ: «Пожалуйста» – и целуешь его два раза в щечку. Шофер этак блаженно улыбается, ты тоже радуешься жизни… В общем, гармония.

– В таком случае, – сказал Юра, – самая тяжелая работа будет у кассиров, которые зарплату выдают…

– Ладно, – сказал Юра, поднимаясь. – Ну вас, арлекины!..

Он помахал на прощанье рукой и пошел по бульвару в сторону набережной.

– Ах, арлекино!.. – запел вслед Фарсадов.

…Москва проносилась мимо. Юра ехал в автобусе, поглядывал в окно на залитые весенним солнцем улицы. И то ли от того, что народу в автобусе было мало, или от того, что солнце блестело в окнах домов, а может, от того и от другого – Юре было весело. Он прижался лицом к прохладному стеклу, расплющив об него нос и губы, потом вспомнил недавний разговор на бульваре и задумался.

– Что с вами сегодня, Юра? – спросила Клавдия Ивановна, наливая кипяток в маленький фарфоровый чайничек.

Юра сидел на диване, лениво перелистывая журнал.

– Устал, – ответил он. – Пять часов сегодня репетировали.

– Получается? – участливо поинтересовалась Клавдия Ивановна. – А как ваши друзья?

– Нормально. На Сортировочную поехали, вагоны разгружать.

– Вагоны?

– Угу, поиздержались немного. – Юра бросил журнал, потянулся, сладко зевая.

Клавдия Ивановна, круглолицая старушка с добрыми карими глазами, молча наблюдала за ним. Юра заметил ее взгляд, тряхнул головой, виновато улыбнулся.

Они уселись за стол, и Юра подвинул к себе большую розовую чашку.

– Положительно, вы мне сегодня не нравитесь, – сказала Клавдия Ивановна, пододвигая к нему вазочки с конфетами и печеньем.

– Да я что-то и сам себе перестал нравиться, – угрюмо пробурчал Юра, извлекая из-под груды карамели шоколадный «трюфель».

Клавдия Ивановна покачала головой.

– Знаете, Юрий, – сказала она, – не мое дело вмешиваться в вашу личную жизнь, но мне кажется, что настало для вас время влюбиться в кого-нибудь.

– В кого? – уныло спросил Юра.

– В женщину! Только любовь делает из юноши настоящего мужчину. Я вспоминаю своего мужа… Это был настоящий мужчина! Знаете ли вы, Юра, что такое красный командир?

– Знаю. Я в армии служил.

– Армия!.. – Клавдия Ивановна снисходительно улыбнулась. – Что это за армия? Танки, пушки, бомбы… Видели ли вы когда-нибудь эскадрон красной кавалерии под развернутым знаменем?

– В наше время на лошадях много не навоюешь, – возразил Юра.

– Может быть, – задумчиво проговорила Клавдия Ивановна. – Очень может быть. Но это было так красиво! Пётр, мой будущий супруг, ехал впереди на великолепном гнедом коне. Господи! Я влюбилась в него с первого взгляда. У него были усы… Знаете, такие огромные рыжие усищи. Мы танцевали наш первый вальс, и я, юная комсомолка, готова была плакать от восторга. – Клавдия Ивановна замолчала. Розовая краска, выступившая на ее лице, стала меркнуть. – Он погиб в первые дни Отечественной войны, – сказала она. – Пуля пробила грудь навылет, когда эскадрон шел в атаку.

Клавдия Ивановна всхлипнула, две большие прозрачные капли повисли на ресницах. Юра потянулся через стол и мягко прикоснулся к старчески дряблой руке.

– Успокойтесь, прошу вас, – сказал он.

– Ничего, ничего, – пробормотала Клавдия Ивановна, пытаясь улыбнуться. – Ваня, кажется, пришел, – встрепенулась она, услышав шаги в прихожей.

В комнату вошел высокий худощавый мужчина лет сорока, в отличном костюме, с пухлым портфелем в руках.

– Привет всем! – весело сказал он, целуя Клавдию Ивановну в щеку и крепко пожимая руку Юре. – Как вы тут?

– Прекрасно. Садись пить чай, – сказала Клавдия Ивановна.

– С удовольствием, – проговорил мужчина, усевшись за стол.

– Я пойду, пожалуй, – сказал Юра.

– Что вы, Юрочка? – удивилась Клавдия Ивановна. – Рано еще.

– Одиннадцатый час… Мне еще ехать.

– Когда зайдете?

Юра замялся, взглянул на насупившегося мужчину.

– На следующей неделе, наверное.

– Буду ждать. – Клавдия Ивановна поднялась, чтобы проводить его.

– Я провожу, мама, – опередил ее мужчина, вставая.

Они вышли в прихожую.

– Ну, как она сегодня? – спросил мужчина шепотом. Юра молчал мимо проскользнула остроносая соседка с кастрюлей в руках. Мужчина недовольно посмотрел ей вслед.

– Да ничего, Иван Петрович, – так же тихо ответил Юра. – Расстроилась немного.

– М-да, – пробубнил Иван Петрович. – Знаешь, это такое дело… Жизнь, дружок, сложная штука. Кем он сегодня был?

– Красным командиром, кавалеристом.

– М-да, а в прошлый раз?

– Летчиком.

– М-да.

– Я ведь больше не смогу ходить, – сказал Юра. – У меня диплом.

– Да, да, я помню, – согласился Иван Петрович. – Ты обещал кого-нибудь вместо себя.

– Я подыскал одного парня, второкурсника.

– Ладно, дай ему мой телефон, пусть позвонит.

Юра согласно кивнул.

– А кем он был на самом деле? – спросил он вдруг.

Иван Петрович оторопело посмотрел на него.

– Кто? – спросил он.

– Ну, отец ваш?

– А. – Иван Петрович как-то растерялся. – Да так. Зубным врачом, в Ленинграде. В сорок втором умер. Она была там с ним…

– А вы где были?

– Я? – Иван Петрович почему-то заулыбался. – Да я маленький тогда был, – сказал он извиняющимся тоном. – В эвакуации.

– Понятно, – сказал Юра.

– Ну ладно, – заторопился Иван Петрович. – Ты к ней сколько ходил? Месяц?

– Месяц.

– Каждую неделю? – подозрительно спросил Иван Петрович.

– Да, каждый четверг.

– М-да. – Иван Петрович достал бумажник. – Значит, я должен тебе десятку?

– Десятку, – твердо сказал Юра.

– Неплохая работенка, – хмыкнул Иван Петрович. – Раз в неделю попил чайку, послушал сказки, ну до магазина прогулялся. И червонец… Неплохо?

– Плохо, – сказал Юра, небрежно сунув деньги в карман брюк.

– Осуждаешь? – с нескрываемой иронией спросил Иван Петрович.

Юра, не отвечая, повернулся, чтобы уйти.

– Осуждаешь! – зло продолжал Иван Петрович, хватая его за рукав. – Поживи сперва, а потом осуждай… У меня семья… Жена, дети. Куда я ее к себе возьму, полоумную?.. А ты вот тоже, осуждаешь, а денежки-то взял.

Юра вырвался, открыл дверь и побежал вниз, перескакивая через две ступеньки, по старой, обшарпанной лестнице. Иван Петрович крикнул ему вслед:

– Про паренька-то не забудь!

В общежитии Юра повстречался с Фарсадовым.

– Ну как? – спросил Юра.

– Тридцатку с Костенкой сшибли. Щебенка попалась. Тоска-а! А ты как?

– Червонец.

– Нормально.

– Долги хочу вернуть, – сказал Юра.

– Валяй, хотя на десятку – не больно-то… – безнадежно махнул рукой Фарсадов.

– Долговой ямы с тобой не миновать, – сказал Юра и пихнул Витю кулаком в бок. – А посему…

– А посему, – закричал Витя, – участникам чемпионата мира по борьбе предлагается завтра встретиться в дружеской обстановке за пивными кружками.

Катя, миловидная девушка в очках с толстыми стеклами, нравилась Юре своей беззащитной застенчивостью. Она работала ассистентом режиссера на телевидении. Стасик Костенко познакомился с ней месяца три назад, когда его пригласили пробоваться на роль в телефильме. Сниматься не взяли, но на Катю он произвел большое впечатление. Сидя в кресле в маленькой Катиной комнате, Юра наблюдал за девушкой. Было очевидно, что она влюблена в Стасика Костенко, хотя, боясь выглядеть несовременной, всячески скрывала это.

А Костенко, развалясь в другом кресле, разыгрывал роль султана. Женская привязанность подчас превращает мужчин в наглецов. У Стасика это принимало чудовищные формы, он становился придирчивым и капризным. Почему она носит брюки? Брюки ей совсем не идут… И вообще он посоветовал бы ей реже вставать из-за стола: так, по крайней мере, не заметно, что ноги у нее как у кавалериста. Катя слушала эти замечания с покорностью Шехерезады.

«Костенко понесло», – подумал Юра, наблюдая эту сцену.

Стасика действительно понесло. «Нокаутировав» Катю, он принялся за Фарсадова: ему не нравилось, что тот развалился на диване, как у себя дома. Вообще он давно убедился, что Фарсадов везде чувствует себя как дома, наверное, на этот раз есть веские причины…

– Замолчи, надоело! – не выдержала Катя.

Костенко захлопал в ладоши. Разумеется, он замолчит. Он даже уйти может, благо все, кажется, только и мечтают об этом.

– Хватит паясничать, – сказал Юра. – Что за муха тебя укусила?

Стасик обиженно надулся, но промолчал. Что, собственно, он мог сказать: сам не знал, какая была муха. Наверное, цеце, хотя в наших краях она вроде бы не водится? Это только кажется, что не водится, а на самом деле еще как водится. Человек живет, учится, работает, участвует в общественной деятельности, никого не трогает, а цеце наблюдает. Наблюдает, наблюдает, наблюдает – и вдруг тяп за ногу, или за руку, или за что там придется!.. И человек каким-то не таким становится, некоммуникабельным. Все ему нехорошо делается. Начинает он злиться, нервничать, а иногда запирается где-нибудь в укромном местечке и тоскует. Сам не знает, почему тоскует. Как натоскуется, так ему становится легче.

Костенко переживал первую стадию – злился. В его глазах забрезжил свет новой идеи, которую он высказал с прямотой древнего римлянина:

– Слушай-ка, Екатерина, а что, если тебе за Стукалова замуж выйти?

Катя растерялась. Юра ждал продолжения.

– Фиктивно, Катя, – пояснил Стасик. – Надо помочь таланту. Парня в московский театр приглашают, а у него прописки нет… Ты же, можно сказать, дашь путевку в жизнь будущему народному артисту. А?..

Он хитро подмигнул и засмеялся. Катя выдавила из себя жалкую улыбку.

– Да я не против… – промямлила она, с тревогой следя за Костенко.

– Перестань, Катя, – сказал Юра.

– Что это, мне нужно или тебе? – заорал Стасик.

В стенку громко застучали.

– Прекратите безобразие! – раздался оттуда мужской голос. – Одиннадцатый час!

– Извините! – заискивающе крикнула Катя и умоляюще зашептала: – Тише, ребята, тише.

– Да пропади он!.. – громко сказал Стасик.

– Ну хватит. Надоело. – Юра почувствовал укус мухи цеце. Ему вдруг показалось, что он устал, захотелось лечь куда-нибудь, хотя бы под забор, и впасть в летаргический сон. Яд цеце начинал действовать, Юра встал и пошел к двери.

– Ты куда? – спросила Катя, глаза у нее были печальные.

Юра остановился.

– Домой пора, – сказал он. – Пошли, Фарсад.

Витя оторвался от журнала, который изучал весь вечер, взглянул на часы.

– Рано еще. Чего в общаге делать?

– Да пускай себе едет, Витек. Ему форму держать надо, – вмешался Костенко. – А мы еще посидим.

Юра пожал плечами и вышел из комнаты. Катя пошла его проводить. Две тусклые лампочки освещали длинный коридор, куда выходили двери многочисленных комнат. Вдоль стен стояли велосипеды, какие-то ящики и детские коляски. В самом конце находилась большая кухня, откуда доносились запахи пищи и моющих порошков.

– Ты не обижайся. Катя, – сказал Юра.

Лицо Кати сделалось надменным, и она спросила:

– Почему я должна обижаться? Ведь это тривиально, несовременно.

Юра, подчиняясь внезапному порыву, взял ее за плечи, привлек к себе. Катя усмехнулась, мягко высвободилась из его рук.

– Не надо, – сказала она. – Что ты? Не надо…

Юра почувствовал себя неловким и глупым, открыв дверь, он вышел на лестничную клетку.

Вопреки своему намерению, он не поехал в общежитие. Спустился в метро и доехал до станции «Проспект Вернадского».

Тут он вышел. Очутившись на свежем воздухе, присел на гранитный парапет. Можно было подумать, что Юра не знает, куда теперь идти, но это было не так. Минут через пять он встал и, пройдя несколько шагов по проспекту, свернул в переулок. Здесь замедлил шаг и вскоре остановился у серого пятиэтажного дома. Поднявшись на верхний этаж, подошел к обитой двери и несколько раз нажал кнопку звонка.

Ему долго не открывали, потом послышались шаги, щелкнул замок, дверь широко распахнулась, и Юра увидел Наташу.

Они познакомились три года назад на дне рождения у очередной дамы сердца Стасика Костенко. Наташа в то время была симпатичной двадцатипятилетней русоволосой женщиной, немного полноватой и застенчивой. Она, в общем, понравилась Юре, но он не собирался с ней близко сходиться, так как там же была другая девушка, моложе и красивее. Однако Костенко с присущим ему практицизмом посоветовал Юре «заняться» именно Наташей: мол, живет одна, своя квартира. Юра немного колебался, но был уже изрядно навеселе, и ему хотелось более приятного продолжения вечера, нежели прощальные поцелуи в холодном подъезде.

Он пригласил Наташу на танец, потом еще на один, рассмешил ее, и после этого они поцеловались. Он очистил ей апельсин, и они поехали к ней.

Все получилось так, как того желал Костенко, у которого в этом деле были свои интересы: квартира подруги товарища всегда будет открыта и для него.

Юра прожил у Наташи больше трех недель, потом ушел, не намереваясь возвращаться, но однажды, выпив, сел в такси и приехал к ней, провел у нее ночь, а утром уехал с чувством недовольства собой и ею. После этого он приезжал к ней только ночами и не на трезвую голову, да и то эти поездки были крайне редки. Наташа всегда принимала его, потому что любила, и каждое его появление было для нее праздником. За эти три года она располнела и подурнела. Юра все чаще ловил себя на мысли, что по утрам ему не хочется смотреть на нее.

– Я думала, ты уже никогда не приедешь, – сказала Наташа. – Голодный? Сейчас что-нибудь соображу.

Юра не хотел есть. Он вдруг понял, что ему хочется уйти.

– Я что-то устал, – сказал он и прошел в маленькую спальню.

– Ты всегда как снег на голову. Нет, нет и вдруг – на тебе, появился, – говорила Наташа, целуя его.

Она была совершенно счастлива. Юра нехотя, из приличия отвечал на ее ласки и думал, что дальше так продолжаться не может, нужно как-то объясниться и разойтись навсегда.

Между тем Наташа рассказывала ему, что за ней ухаживает один довольно симпатичный тридцатилетний холостяк.

– Послушай, Ната, – прервал ее Юра, – может быть, нам стоит расстаться?

– О чем ты говоришь? – Улыбка соскользнула с ее губ. – Мы и так видимся не слишком часто.

– Нет, я имею в виду – совсем расстаться.

Наташа внимательно смотрела в потолок.

– Пойми меня правильно, – продолжал он, – я все время чувствую себя виноватым. Мне кажется, ты могла бы быть счастлива и без меня, иметь семью, детей. Я мешаю тебе…

– Я никогда тебя ни в чем не упрекала, – сказала она.

– Но я сам себя упрекаю. Ты могла бы устроить свою жизнь, если бы не было меня.

– Почему ты не спросишь, хочу ли я изменить свою жизнь? Мне хочется видеть тебя каждый день, каждую минуту, но если ты этого не хочешь, меня, в конце концов, устраивают и эти твои налеты. Ты уйдешь утром, наспех поцеловав меня, а я буду ждать, ждать, когда ты снова придешь. Я буду думать о тебе, вспоминать тебя и ждать. Если ты бросишь меня, никто другой никогда не займет твое место. Но ты же не хочешь бросить меня, я же нужна тебе хоть немножко? Раз ты приходишь ко мне, значит, ты меня чуть-чуть, но любишь?

Он посмотрел в глаза, полные слез. Обманывает себя, не желая понять, зачем он к ней приходит. Верит, если он сейчас здесь, то, выходит, «чуть-чуть любит».

– Был у меня тут… один, – продолжала Наташа. – Ну не могу я! Понимаешь, не могу! Просто противно. Сходили мы в театр, в ресторан… Он приставать начал, обниматься… А я не могу, понимаешь! – Наташа рассмеялась. – Я люблю тебя. Просто не могу без тебя жить. Вот тебя нет, а мне кажется, что ты рядом. Знаешь, это какое-то физическое осязание. Я резко так обернусь и глаза зажмурю. Думаю, сейчас открою, а ты здесь. И странная вещь происходит… Нос твой, губы, лоб, волосы помню, а вместе сложить не могу. Хочу, а не могу. Понимаешь, никак не получается. Я тогда думаю, что вот увижу тебя на улице и не узнаю. Мне только бы разочек тебя увидеть… Хоть один-единственный… Я дура! Дура!.. Я знаю… Все как-то устраиваются, привыкают… А я не могу! Да ну, к черту! Пропади всё пропадом! Не хочу я никого, кроме тебя!.. Не хочу!

Наташа снова заплакала. Юра обнял ее, а она, положив голову ему на грудь, бормотала:

– Я умру без тебя… умру…

«Господи, – думал Юра, – что же делать, господи?»

– Юрочка, милый мой… хороший… женись на мне, – сказала вдруг Наташа, поднимая голову. Волосы рассыпались по ее плечам. Она улыбнулась, заметив, как вздрогнул Юра. – Ты не бойся, – проговорила Наташа. – Мне ничего от тебя не надо. Живи как знаешь – это твое дело. Но у тебя диплом. Ты не москвич, распределят тебя куда-нибудь в Тмутаракань. Я не переживу этого. Ну, заедешь раз в месяц, раз в полгода… в год! Но я-то буду знать, что ты где-то здесь, в городе… Где-то рядом. Разведемся потом. Наплевать! Всё равно ведь в Москве останешься! Ты же веришь мне? Да, Юра, да? Ты знаешь, что я никогда не сделаю тебе плохо? Веришь, да? Да?

Юра верил. Верил каждому слову Наташи. И не верилось только в то, что женщина все это чувствует и говорит именно здесь, в двухкомнатной типовой квартире, обставленной типовой мебелью, в типовом пятиэтажном доме, а сам он лежит рядом с Наташей и плачет. Плачет от сознания собственного бессилия и невозможности решить хоть что-нибудь.

И еще не верилось, что там, за потухшими окнами большого города, тысячи людей вот так же страдают и рвут на части свои и без того хрупкие сердца. Не верилось, что завтра они, невыспавшиеся и молчаливые, заполнят вагоны метро и трамваев, троллейбусы и автобусы, поедут, как всегда, по своим делам, выставив на всеобщее обозрение непроницаемые лица.

Беспокойство закрадывалось в душу. Закрадывалось незаметно, как музыка, как длинная-длинная мелодия. Беспокойство обволакивало, как болотный туман, сжимало грудь. «Нет покоя… Нету, нету…»

Он ушел от нее очень рано, и она, провожая его, смеялась, глотая слезы, спрашивала, когда он придет опять, а он, злой и мрачный, сказал:

– Не знаю.

Утро было серое и безлюдное. Первые троллейбусы пели свои тоскливые песни на широких проспектах Москвы, а Юра думал о том, как странно устроен этот мир, в котором можно одновременно быть умным и глупым, добрым и злым, в котором так часто мы отвергаем тех, кто нас любит и предан нам, только для того, чтобы самим мучиться и быть преданным кем-нибудь другим. Еще Юра думал о том, что вот он, идеальный вариант с пропиской. Но от этой мысли у него пробежал мороз по коже. То ли еще залезет в эту проклятую черепную коробку! И не такие мыслишки, подлые и бесстыжие, ютятся по ее углам, выскакивая порой в самую неподходящую минуту, растолкав другие, благородные и величавые. И ведь в каких головах иной раз находишь их, что просто диву даешься: как же это такая-то вот пакость могла пролезть? А ведь пролезла, и поди от нее избавься!

Стасик Костенко жил в массивном доме, фасадной стороной выходящем на Фрунзенскую набережную. Его родители, по профессии химики, уже несколько лет работали в Воскресенске, и он жил с дедом.

Николай Иванович Костенко, полковник в отставке, прошел суровую армейскую школу, начав службу рядовым, и с недоумением и озабоченностью наблюдал за безалаберной жизнью внука. С давних пор мечтая о его военной карьере и приучая к порядку и дисциплине, дед никак не мог теперь понять, почему его наследник не только не усвоил этих похвальных качеств, но, наоборот, назло, казалось, приобрел множество других, вовсе противоположных. Будущую профессию внука он в основном воспринимал как наказание господне, делая в этом случае небольшое отступление от своего атеизма, и Стасик только благодаря поддержке матери, Анны Тимофеевны, женщины добродушной и демократичной, а также собственной настойчивости в свое время смог поступить в театральное училище.

Ныне, однако, по прошествии четырех лет, Николай Иванович все же обнаружил некоторые положительные аспекты актерской профессии и даже иногда припоминал историю о собственном участии в концерте гарнизонной самодеятельности в качестве конферансье.

Друзья поднялись на четвертый этаж. Стасик открыл обшитую дерматином дверь, и они оказались в небольшой опрятной прихожей, со стен которой на них строго взирали победоносные Кутузов, Суворов, Ушаков и Нахимов.

В гостиной среди ковров и тяжелых гардин в таинственном полумраке терялись очертания мягких кресел. Следующая комната, совсем маленькая, была полной противоположностью предыдущей. Светло-желтые обои почти сплошь залеплены картинками, изображавшими полную приключений жизнь звезд кино, поп-музыки, спорта. В углу помещался платяной шкаф с наполовину разбитым зеркалом, причем уцелевшая половина была нижнею, отчего каждый желающий увидеть свое лицо вынужден был приседать. В другом углу расположился новый мягкий диван, покрытый клетчатым верблюжьим пледом. Обстановку дополняли несколько стульев разнообразной формы и прочности, маленький журнальный столик, заваленный учебниками, и магнитофон «Яуза», стоявший прямо на полу, около стены, накрытый соломенной шляпой вместо крышки (должно быть, чтобы не перегревался).

По прибытии в эти живописные апартаменты Витя Фарсадов немедленно плюхнулся на диван. Юра обосновался на полу, снял с магнитофона шляпу и нахлобучил на себя, а Стасик притащил из соседней комнаты телефон на длинном шнуре и уселся с ним на один из стульев, положив для удобства ноги на другой.

– Вруби-ка «Криденс», – потребовал Витя.

– А они на этой пленке?

– Нет, здесь «Дип пёпл».

– Да ну их! Давай-ка найди «Криденс».

– Не дергай так! Пленку порвешь.

– Чего он не тянет?

– Дай нагреться.

– Ля-ля, су, йе, йе…

Стукалов достал из заднего кармана маленькое зеркальце, поймал солнечный луч и направил его в глаз Фарсадову.

– Стук, кончай…

– Хе-хе…

Фарсадов запустил подушку в голову Стукалову.

– Хватит вам.

– Ему скажи.

– Ладно…

– Как сегодня Игнат разорался? Довели шефа, придурки.

– К черту! Каждый день переделывают и хотят, чтобы что-то получилось. Месяц до диплома остался, а никто толком мизансцен не знает…

– Кальдерон вроде бы получается.

– Вообще, если два спектакля из трех будут нормальными, – это уже хорошо.

– Ладно, посмотрим…

– О, Род Стюарт!..

– Сделай погромче.

– У меня тоже диск был. Я его на Бари Уайта обменял.

пел Род Стюарт.

– Давай Стуку невесту искать.

– С машиной…

– С квартирой…

– С дачей!..

– Чтобы…

– Оставила в наследство…

– Ему…

– И нам… Также… Заодно…

– Машину…

– Квартиру…

– Дачу…

Толстый голубь уселся на карниз окна и круглым черным глазом заглянул в комнату.

«Лоботрясы, – подумал он. – Мне, может быть, тоже хочется отдохнуть на диване, послушать музыку. Чем не жизнь? А я в поте лица добываю хлеб насущный! А почему? А потому, что у меня есть цель – стать самым толстым голубем в мире. И я добьюсь своего. А эти… Ну их… Такие могут и камнем запустить… Полечу, пожалуй…»

Голубь лихорадочно замахал крыльями и, оттолкнувшись от карниза, тяжело полетел.

«Глупая птица, – подумал Костенко, посмотрев ему вслед. – Роется целый день в мусорных кучах и жиреет, как пиявка».

Его холодные серые глаза слегка щурились, губы презрительно кривились в нагловатой усмешке, и широкие скулы натягивали тонкую красноватую кожу так, что, казалось, она сию минуту лопнет. Таким был Стасик Костенко, терпеливо несущий на худых плечах бремя Честолюбия и надеющийся сменить его на бремя Славы.

В результате полутора десятков телефонных разговоров, которые осуществил Стасик, удалось установить, что у его друзей огромное количество знакомых девиц, жаждущих заключить фиктивный брак. Ему надавали множество телефонов, по которым, как выяснилось, можно было узнать сводку погоды на завтра, начало вечерних сеансов в кинотеатре «Ереван» и много других, не менее полезных вещей, но Тани, Тамары, Гали там никогда не жили и, видимо, никогда не будут жить.

– К черту, – сказал Стасик. – На сегодня все!

Юра сидел на полу рядом с магнитофоном, вытянув длинные ноги и упершись затылком и плечами в стену. Солнце спустилось теперь совсем низко и огненно-красным шаром висело над самыми крышами домов. Его лучи слепили Юре глаза, но ему было лень переменить позу, и он только щурился и слегка отворачивал лицо.

– М-да… – произнес он.

– Что «м-да»? – передразнил его Стасик.

– Да нет, ничего.

– Дай-ка я попробую позвонить, – робко сказал Витя Фарсадов.

– Ты-то куда собрался звонить, звонарь? – ехидно поинтересовался Костенко.

– Есть у меня один приятель. В Парке культуры прошлой осенью познакомились. Очень хороший человек.

Стасик презрительно фыркнул и переставил телефон ближе к дивану.

Сперва Витя долго вспоминал номер, так как не имел привычки записывать телефоны.

– Первые две цифры – троллейбус, нет, автобус, – бормотал он себе под нос. – А может быть, троллейбус? Да, троллейбус. Наполеон родился… Нет, умер! Святая Елена… Карл у Клары украл кораллы… Значит, Карл… Бог троицу любит…

– Вот умник! – засмеялся Стасик.

– Молчать! Всё, вспомнил! Имя, имя… Имя позабыл.

– Он тебя помнит? – спросил Стукалов.

– Наверняка!

– Тогда позвони и представься, а потом наводящими вопросами узнаешь, как его зовут.

Следуя этому мудрому совету, Фарсадов набрал вспомнившийся номер. Ему долго не отвечали. Лица Стасика и Юры опять расплылись в иронических улыбках. Наконец раздался щелчок.

– Здравствуйте, – вежливо сказал Фарсадов.

– Аллё! – раздалось в трубке.

– Я говорю – здравствуйте, – повысил голос Витя.

– Аллё! – взревели на другом конце провода.

– Тьфу ты, – выругался Фарсадов в сторону. – Это Витя. Вы меня не помните? Витя, Витя, Валентин, Игнат, Татьяна, Яков.

– Я ща приеду, – безапелляционно заявил некто.

– Куда?

– К вам.

– Зачем?

– Яшка, это ты, что ль?

– Нет, это Витя: Виктория, Илларион, Тимофей, Ялта.

– В Ялту?.. Ну да, я ща вылетаю. Вы где там?

– На набережной сидим.

– Меня обождите… Я ща в аэропорт.

– Давай, давай. Ты мне только одну вещь скажи. Нет ли у тебя знакомой, которая пошла бы на фиктивный брак? Парню одному прописка нужна.

– Это можно. Есть одна такая…

– Может, ты поговоришь с ней?

– Поговорю. Ты запиши телефон, через часок позвонишь, а я пока с ней поговорю. Женщина она хорошая – официанткой на Ярославском вокзале работает. Вообще-то у нее хахаль есть, но это ничего. Записывай номер…

– Готово.

– Только вы меня ждите.

– До утра, на набережной.

Витя положил трубку и с некоторой гордостью во взгляде посмотрел на своих друзей.

– А его ты, значит, на отдых отправил? – спросил Костенко.

Фарсадов сокрушенно покачал головой:

– Что я могу сделать, если человеку хочется в Крым?

– Правильно, – согласился Юра. – Только я почему-то не уверен, что ты разговаривал со своим товарищем.

– Видишь ли, Стук, – задумчиво произнес Витя, – первые две цифры телефона, по которому я звонил, должны соответствовать номеру не то троллейбуса, не то автобуса. Мне кажется, что это троллейбус, но полной уверенности у меня нет.

– Понятно, – кивнул головой Стасик, – в любом случае ты сделал доброе дело.

Спустя два часа друзья двигались по направлению к Водному стадиону. Неизвестный благожелатель не подвел Фарсадова. Витя действительно дозвонился и получил приглашение немедленно явиться по такому-то адресу для личного знакомства с некой Марией, желавшей стать членом первичной общественной ячейки.

Витя находился в состоянии приятного возбуждения, вызванного чувством исполненного долга. Это состояние характеризовалось вспышками безумного веселья по поводу некоторых аспектов будущей семейной жизни молодых. Стукалов воспринимал возможность обрести счастье более сдержанно, как человек, который его вполне заслужил. Что касается Костенко, то он сказал: «Поживем – увидим».

Немало воды утекло с тех времен, когда на месте нынешнего Водного стадиона простирались дикие леса, полные кабанов и медведей. А теперь здесь большой и благоустроенный жилой массив, где живут тысячи людей, и каких людей! С такими можно и о смысле жизни поговорить, и помечтать вместе о делах, которые еще предстоит сделать, и спеть задушевную песню. Очень хороший район раскинулся в окрестностях Водного стадиона.

Здесь трое молодых людей провели полтора незабываемых часа в поисках дома, в котором проживала счастливая невеста. Наконец, к удовольствию многочисленных аборигенов, принявших активное участие в поисках, дом был найден, и друзья поднялись на шестой этаж, где Витя Фарсадов без труда нашел нужную квартиру.

Дверь открыла полная дама лет тридцати в голубом олимпийском костюме и резиновых сапогах. В первую минуту в лице ее проявилось некоторое замешательство, которое, впрочем, немедленно сменилось любезной улыбкой, обнажившей длинный ряд ровных золотых зубов.

– Витя, если не ошибаюсь? – сказала она, протягивая руку Стасику.

– Стас, – представился Костенко, ответив крепким рукопожатием.

– Ой, ой, какой вы сильный! – жеманно засмеялась дама, алчно оглядывая ладную фигуру Стасика. – А я вас заждалась.

– Извиняемся, – развязно расшаркался Витя. – Кстати, вы, видимо, и есть та самая Мария? А это и есть тот самый Юра.

– А-а, – задумчиво произнесла Мария и проникновенно добавила: – Очень приятно.

– Взаимно, – пробубнил Юра, видимо, совершенно растерявшийся от счастья.

– Ну вот что, лапочки, проходите на кухню, а я пока в гастроном слетаю.

– Может, вас проводить? – предложил Витя.

– Да что, я сама не дойду, что ль? – удивилась Мария. – Проходите на кухню, там еще один пацан сидит. Я скоро.

Она схватила потрепанную хозяйственную сумку, дверь захлопнулась, и друзья остались в прихожей одни.

– Симпатичная, – сказал Стасик.

– Куда там! Лоллобриджида! – подтвердил Юра.

Витя пожал плечами и открыл дверь в кухню. За квадратным кухонным столом сидел двухметровый детина и с мрачным упорством катал хлебные шарики по покрытой пятнами клеенке. На вошедших он поглядел с нескрываемым презрением и сурово представился:

– Я – ейный хахаль.

– Очень приятно, – промямлил Фарсадов.

Детина уставился на него, как удав на кролика, и спросил:

– Это ты, что ль, жених?

– Нет, что вы, – засуетился Витя, льстиво хохотнув.

Воцарилось гнетущее молчание.

– У нас шампанское есть, – неуверенно сказал Костенко.

Детина поднял на него потеплевший взгляд:

– Как звать?

– Стасик.

Это имя вызвало у детины приступ смеха.

– Ха-ха, Стасик! Кореш у меня был, тоже Стасик. Бывало, пьяного разденет и голым по городу так и пустит. Умора!

– Н-да, забавно, – согласился Костенко.

– А у меня тоже один такой знакомый был. Пьяного увидит, одежду с него снимет, вывернет наизнанку и опять наденет… Смеху было! – вмешался Витя.

Это сообщение вызвало у громилы новый приступ радости:

– Мо-ло-дец!

Почувствовав под ногами почву, Витя Фарсадов присел на стол. Спустя десять минут детина уже дружески похлопывал Витю по спине, называл его «клевым». Ему наконец представили Юру как жениха, и он воспринял это с чувством юмора.

Разговор был прерван появлением запыхавшейся Марии с двумя бутылками портвейна, банкой сайры и сообщением, что в магазине народу «про́пасть». Детина назвал ее «гирькой» и усадил на колени. Гости зааплодировали. Машка вскочила и удалилась из кухни. Следом исчез и ее приятель.

– Интересно, зачем мы вообще сюда пришли? – мрачно осведомился Костенко.

– Как зачем? – возмутился Витя. – Прекрасный вариант для женитьбы.

– Да замечательный, – съязвил Юра, – до свадьбы только бы дожить.

– Зря ты, зря. Она, конечно, не красавица, но тебе-то что: ты ее не видишь, и она тебя не знает. Все довольны: у тебя прописка, ей за излишки площади не платить. Потом разведешься, и готов. Не понимаю, что тебе не нравится?

– А этот громила? С ним что делать? – поинтересовался Стасик.

– По-моему, прекрасный малый. Кроме того, нас сразу предупредили.

– Нет, Витя, тебе, пожалуй, это и подошло бы, ты у нас с кем хочешь договоришься, а я повременю со свадьбой, – сказал Юра.

– Ну и дурак!

– Ладно, – сказал Стасик, – давайте отсюда сматываться потихонечку.

Они бесшумно проскользнули в прихожую, оттуда на лестничную клетку и мячиками скатились вниз и вылетели на улицу, как дирижабли… Молодые дирижабли.

Был второй час ночи. Редкие автомобили бешено неслись по пустынному Ленинградскому проспекту. Теплый липкий воздух тяжело повис над землей. Чудилась гроза.

Вдруг толстые круглые капли упали на головы трех молодых людей, бодро продвигавшихся в сторону центра. И в следующий миг черная бездна неба раскололась надвое, откуда-то издалека пришел глухой раскат грома, потоки дождя обрушились на крыши, деревья, улицы. Казалось, будто сам Господь Бог с молодецким криком «Эх, окачу!» опрокинул ушат небесной воды на головы злополучных землян.

Но им от этого стало не грустно, а, напротив, очень весело, и они подставляли свои лица свежему весеннему дождю.

пели они.

На следующий день Стукалов был занят в трех репетициях и работал с малым перерывом до четырех часов. Фарсадов репетировал с двенадцати до двух, а Костенко вообще был свободен и с утра отправился в бар «Жигули», где его и нашел Фарсадов в четырнадцать тридцать и в шестнадцать тридцать – Стукалов. Рядом со Стасиком сидел худощавый мужчина в поношенном пиджаке, которого Стасик называл Георгием, а Витя – просто Жорой.

Это был человек, голова которого несколько напоминала по форме среднеазиатскую дыню. Возраст Жоры, судя по тому, что колыбельные ему пел Шаляпин, а Немирович-Данченко частенько делал «козу», был весьма почтенным. Вообще, как выяснилось, у Жоры было трудное детство. Все великие люди, от Горького до Эйзенштейна, считали необходимым подержать его на руках. Если же добавить, что мать его исполнила партию Амнерис в Гранд-опера (старушка скончалась в Авиньоне, сам Карузо присутствовал на ее похоронах и до конца жизни не мог оправиться от этого потрясения), то станет ясно, какая необыкновенная судьба выпала на долю Георгия Бурова. Тем не менее он был совсем прост в общении и просил новых своих друзей «не стесняться».

– Мечтал и я когда-то стать актером, – рассказывал Буров. – О, юность! Надежды, дерзания, мечты! Пробовал, и, что греха таить, получалось, и недурно, весьма недурно. Выхожу на сцену. Тысячи глаз устремлены на меня, ни одного шевеления в зале, ловят, злодеи, каждый вздох. Иногда чихнешь, так, для смеху, – плачут, как дети. Потом овации – часами не отпускали. После представления сам Качалов заходит в гримерную, и цап за ухо: «Ты, говорит, меня переплюнуть хочешь!» Потом заулыбается, засопит, засмеется своим чудным, удивительным смехом и так легонько в поддых кулаком – р-раз.

Дерзай, мол. А то вдруг задумается, покачает головой и бочком, бочком в дверь, да из театра вон. Я выпью еще кружечку? – Не дожидаясь ответа, Буров задумчиво пододвинул к себе кружку, дунул на пену так, что она разлетелась во все стороны, и, изрядно отхлебнув, продолжил: – Затем в режиссуру потянуло. Мейерхольд к себе звал, думал, я для него буду каштаны из огня таскать. Не таков я. Взял труппу в Рязани… Два спектакля – аншлаг. Трое задавлено, раненых не счесть. В Москву приглашают… Но… Интрига, интрига. Бросил все и влюбился по уши. Она – красавица, сюита. Меня любила страстно. Мчится ко мне в поезде. Катастрофа. Еще два часа дышит. Ее последние слова: «Георгий…» Что делать? Пытаюсь покончить с собой… Откачали! Уезжаю на Дальний Восток. Там – на пароход, простым матросом. Выучился на капитана… Ходил в Гонконг. Тонул и чуть было не утонул… Лучше бы я погиб тогда!.. – Тут Буров извлек из нагрудного кармана элегантный дамский платочек, на котором были изображены два мопса, и, приложив его к носу, издал столь мощный звук, что мопсы будто бы разбежались, поджав куцые хвосты. – Однако об этом в другой раз, – заключил Буров, многозначительно погрозив собеседникам корявым пальцем. – Как-нибудь расскажу вам полную историю моей жизни. Масса приключений, бездна романтики… А ваша история, – вдруг обратился он к Юре, – взволновала меня. Поверьте, вы не найдете человека, который смог бы понять вас лучше, чем Георгий Буров. Я сам не раз был вынужден вступать в законный брак, но никогда, запомните, никогда Георгий Буров не поднял руки на этот священный институт. Развод – это возмутительное попустительство нравственной распущенности. Итальянцы – героический народ, держались до последнего!

– Постойте, Георгий, – прервал его Стасик. – Вы хотите сказать, что несколько раз женились и ни разу не разводились?

Буров утвердительно кивнул:

– Именно так, мои молодые друзья. Вам, вероятно, известно, что в нашей стране женское население превышает мужское. Это значит, что сотни тысяч честных, добрых женщин лишены радостей семейной жизни и счастья материнства. А между тем страна нуждается в людских ресурсах, темпы прироста населения падают. Что же получается? Парадокс? Нет, бесхозяйственность. А решение проблемы простое, как все гениальное: если бы некоторые мужчины обязались уделять часть времени, помимо жен, этим бедолагам, открылся бы путь к счастью тысячам тружениц и значительно пополнились бы ряды строителей светлого будущего. Это, наконец, позволило бы изжить такие отрицательные, мелкобуржуазные по своей природе явления, как ревность и эгоизм. Уже сейчас многие наиболее сознательные мужчины стихийно пришли к пониманию своей миссии и на свой страх и риск начали борьбу за счастье одиноких женщин. Я не раз писал записки с изложением моего мнения по этому вопросу в центральные газеты. Сейчас работаю практически и собираюсь написать большую книгу, которая станет теоретическим фундаментом…

– Послушайте, Жора, – перебил Фарсадов, – а вы не могли бы назвать точное число ваших жен?

Буров задумался, сморщив лоб.

– Восемь, нет, девять, – сказал он, – а может быть, и десять. Впрочем, кажется, все же восемь.

– А вы сидели, Буров? – любезно осведомился Стукалов.

– Что же, это не позорный факт для биографии такого человека, как я. Да, дважды.

– Дважды? – переспросил Юра.

– Ну, от силы трижды.

– Понятно, – кивнул Стукалов. – Вас, наверное, скоро опять посадят?

Это замечание привело Бурова в некоторое замешательство. Он заерзал, замотал головой и, кажется, хотел даже заплакать.

– А ну-ка плати за пиво! – зарычал на него Юра. – За просто так решил пивка попить?

– Разумеется, я заплачу, – засуетился Буров, лазая по карманам. – Я не понимаю, однако…

– Что не понимаешь? Расплачивайся за пиво и мотай отсюда. Учти, что я занимался боксом.

– Да, да, – немедленно согласился Буров. – Сколько с меня? – обратился он к подошедшему в этот момент официанту.

– Сколько пива брали?

– Две… три… нет, две…

– Ты же, хомяк, восемь кружек высадил!.. – закричал Юра.

Буров поспешил расплатиться. Через секунду след его простыл.

Последние лучи солнца отражались в витринах Калининского проспекта, когда трое друзей покинули бар «Жигули». Вдыхая аромат вечернего беспокойства, уже повисшего над городом, они шли по квадратным плитам широкого тротуара, обгоняемые потоком людей. Около кафе «Метелица» вынесли на воздух голубые столики. Под разноцветными зонтами несколько парочек доедали мороженое. Друзья тоже присели за столик. Время от времени они что-то говорили, и фразы, словно улитки, переползали от одного к другому. С полчаса сидели так, лениво балансируя на задних ножках своих стульев, испытывая чувство собственной ущербности перед целеустремленностью людей, спешивших кругом. Расходиться по домам не хотелось, но чего хотелось взамен, никто не знал. Может быть, погладить кошку, пожать руку Мохаммеду Али, покушать куропаток в белом вине… Желания, неясные, затейливые, бродили в голове, как хмель в бочке с холодным вином, рвались наружу. Отвечая на их зов, друзья наполнили карманы мелочью и звонили во все концы Москвы, разменивая монетки на голоса приятелей.

Сумерки набросили черную шаль на проспект, и он ответил светом неоновых ламп.

Люди устремились в кафе и рестораны. Уверенные в завтрашнем, чем-то разочарованные во вчерашнем, они все-таки надеялись на сегодняшний вечер. Целыми компаниями приехали девушки из Подмосковья. Сгрудившись вокруг столов, они будут обсуждать новые кинофильмы, ловя уголками глаз мужские взгляды, надеясь на… что?! На принца, наверное, в джинсовом костюме. А «принцы», словно сошедшие с обложек журнала мод, и «принцессы» – оттуда же, с каменным равнодушием взирая красивыми глазами на смертных, будут ждать своего часа. А потом станут веселиться, ждать приключений, искать ту единственную или того единственного, что должен находиться в этом прокуренном зале.

А вдруг и правда они здесь? Вон тот, лихо дрыгающий ногами, вон та, рыжая. А у дрыгающего, между прочим, лицо честное, а у рыжей, между прочим, глаза добрые. Им бы остановиться на минутку, посмотреть друг другу в глаза. Посмотреть, не боясь быть смешными и сентиментальными. Нет, кажется, не посмотрят. Он так и будет дрыгать ногами, надеясь поразить хоть кого-нибудь, а она, искурив полпачки, пожалуй, и поразит того толстого малого с осоловевшим взглядом. Он вроде бы ничего, смешной такой… И вообще, кто сказал, что принцы обязательно должны быть худыми? Кто сказал, что принцессы не могут быть рыжими? Всякие есть. Толстые и худые, рыжие и голубые, принцы и принцессы, короли и королевы по всей планете ищут друг друга тысячи лет и еще тысячи лет будут искать.

Стукалов наблюдал за людьми. Ему нравилось наблюдать за ними, угадывать их желания и надежды. Ему казалось, что он понимал их, вернее сказать, пытался понять. А понять было сложно!.. Юра следил за лицами, ловя движения глаз, неожиданный жест, загадочный поворот головы. Пытаясь подражать им, жил тысячью жизней, одновременно мучаясь этим и пытаясь найти свою собственную. Собственная не находилась, ускользала, как песок сквозь несжатые пальцы. Изречение «весь мир лицедействует» превращалось в реальность. Сюжеты были старые, слова тоже, почти. Менялись костюмы и декорации. Только рождались и умирали по-настоящему.

«Славы хочу, – думал Стасик Костенко. – Обожания!» – «Зачем?» – думал Стукалов. – «Не знаю. Скорее всего, незачем. Глупо, понимаю. Но хочу!» – «В этом смысл? Что такое слава?» – «Кто его знает! Сам не знаю, но хочется до слез. Пустое, наверное. Что же не пустое? Совесть? Вера? Любовь? Надежда? Из чего это все сделано? Кто это придумал? Все – звук, кроме смерти». – «И рождения». – «При чем здесь рождение?» – «Не знаю». – «Скорее бы диплом, – думал Витя Фарсадов. – Домой хочу, в Уфу. Маму давно не видел, братьев. У Сабита свадьба через неделю. Николаю осенью в армию идти. Ну ничего, скоро уже… Домой, на реку Белую».

«Худые чаще становятся великими, чем толстые, – думал Костенко. – А Бальзак? Фанатизма побольше надо… Ван Гог ухо себе отрезал!» – «Отец говорит: “Умей влезть в шкуру другого”, – думал Стукалов. – Если бы это было так просто…»

Огромный город светился огнями. Огромный мир делал очередной оборот вокруг своей оси. Стремления и мысли сплетались в тугой комок, сшибались лбами до крови. И мир, сочась кровью, ворочался на орбите, натужно пыхтел и полз, полз вперед. Мир был мудр, как деревенский дед. Усмехаясь в седую бороду, он бормотал: «Думайте, мучайтесь, страдайте, – только живите».

Костенко вернулся домой поздно. Он осторожно открыл дверь и, не зажигая света, пробрался к себе в комнату. Спать ему не хотелось. Он сел на диван. Легкий теплый ветерок забирался в комнату через незатворенное окно. Фары редких автомобилей мимолетно освещали потолок и, скользнув по стенам, оставляли за собой тень еще гуще, чем прежде. Стасик смотрел в окно, на черный квадрат неба, где одиноко сияла яркая белая точка.

«Что это – планета или звезда? – думал он. – А если планета, не сидит ли там некто вроде меня в такой же темной комнате, направив свой взор на белую точку, какой кажется ему Земля? Может быть, ему так же грустно и не хочется спать, как и мне? А если так, то было бы чертовски здорово поговорить сейчас с ним. Конечно, я понимаю, как глупо надеяться на чудеса в наше время. Но до чего же, однако, мне хочется, чтобы он сейчас услышал меня! Что ж здесь такого? За двадцать два года со мной еще не случилось ничего необыкновенного или хотя бы удивительного. Отчего бы сейчас не совершиться чуду?»

Стасик приподнялся, не отрывая глаз от белой точки на небосводе, крикнул:

– Эй, там! Ты!.. – И тут же замолчал, испугавшись своего голоса.

Напряженно прислушался к тишине. И вдруг далекий-далекий звук долетел до него: «Эй!..» Стасик вздрогнул, резко обернулся. Он был по-прежнему один.

– Ты что, оглох, приятель? – теперь уже совсем отчетливо услышал он.

– Нет, – ответил Стасик, не разжимая губ.

– А чего молчишь? – не унимался голос.

– А тебе-то что?

– Да я так, ничего. – В голосе прозвучали примирительные нотки.

– Это же просто потрясающе, как мы разговариваем! – сказал Стасик.

– Я сам ошалел малость, – согласился голос.

– Тебя как зовут?

– Бартундаксантугаркимоно. А тебя?

– Стасик.

– Ну и имя! Черт ногу сломит!

– Чего ты там делаешь? – спросил Костенко.

– Ничего. Сижу просто так, – ответил Бартундаксантугаркимоно.

– Я тоже. Тебе не грустно?

– Грустно.

– И мне! А спать хочется?

– Не-а.

Стасик засмеялся и, мягко оттолкнувшись кончиками пальцев от дивана, легко поднялся в воздух и повис в полуметре над полом.

– Эй! – закричал он в окно. – Я лечу к тебе!

– Давай!.. – донесся далекий голос.

Теперь Стасик заметил, как сгущается мрак в его комнате и как, наоборот, светлеет черный до этого проем окна. В нем, словно в позолоченной раме музейной картины, серебром засветились вершины гор. Стасик медленно проплыл над подоконником и зажмурился от страха: под ним были скалы. Сиреневые и розовые, они волновались, будто живые, то сбиваясь в одну громадную кучу, то рассыпаясь на части, образуя глубокие пропасти и ущелья. Беспокойство, на секунду овладевшее Стасиком, улетучилось. Он открыл глаза и взглянул вверх, надеясь найти на небосклоне белую звезду. Но звезды не было. Вместо нее Стасик увидел огромный синий глаз. Вытянув вперед руки, он влетел в самую середину черного зрачка. Прохладные струйки воды брызнули ему в лицо и потекли за шиворот, щекоча спину. Еще мгновение, и он, потрясенный, задыхающийся, вынырнул на поверхность неведомого океана. Бескрайняя водная гладь простерлась во все стороны от него. Ни малейшего намека на берег, лишь два огнедышащих дракона безмятежно дремали, лениво помахивая чешуйчатыми хвостами, покачиваемые легким бризом. Стасик пожал плечами, насколько он смог это сделать, находясь по горло в воде, и лег на спину. Тогда он увидел огромного орла, парившего над ним, и услышал знакомый голос:

– Привет!

«Ага, – подумал Костенко. – Это он».

Вслух же сказал:

– А ты, оказывается, эта самая… Как его? Птица!

– Да какая разница-то?! – неожиданно бесшабашно заявил орел, снижаясь и ухмыляясь во весь клюв.

Той же ночью Витя Фарсадов долго слонялся по общежитию, пытаясь раздобыть почтовый конверт. Он хотел написать письмо домой. Однако подавляющее большинство студентов не собиралось просыпаться по такому ничтожному поводу. Напрасно Витя бегал по коридорам, колотил в двери и ругался почем зря – конверта ему так никто и не дал. Вконец расстроенный, он спустился в холл, где в застекленной «дежурке» дремал вахтер Петр Селиванов.

– Дядя Петя! – позвал Фарсадов.

Вахтер заворочался на жесткой кушетке, потом резко вскочил и начал шарить ногами по полу в поисках ботинок.

– Дядя Петя, – снова позвал Витя.

Вахтер тряхнул головой, зевнул подобно пустынному льву и, не мигая, уставился на студента.

– Фарсадов, ты? Чего тебя носит по ночам, яко пса блудливого?

– Конверта нет у вас?

– Есть. Да зачем надо-то?

– Письмо матери напишу.

– Вот те на! То полгода не пишут, то приспичит им ночью писать. А утром нельзя? – заворчал дядя Петя, полез в тумбочку, достал конверт с маркой, чистый лист бумаги и шариковую ручку. – На, пиши!

Витя Фарсадов пошел к столу, расположенному напротив дежурки. Сперва он аккуратно написал адрес на конверте, потом придвинул к себе лист бумаги.

«Здравствуй, мама!» – вывел он большими красивыми буквами. После этого надолго задумался, положив голову на руки.

Дядя Петя наблюдал за ним. Неслышно ступая, он подошел к Фарсадову и мягко провел рукой по темным рассыпавшимся волосам. Витя не шелохнулся. Он спал.

Дядя Петя хотел было что-то сказать, но промолчал. Думал ли старый вахтер произнести сакраментальное: «Эхма! Молодость, молодость!» либо высказать иную, не менее мудрую мысль, – навсегда останется тайной.

Юра Стукалов взглянул на часы – было начало девятого. Он постарался припомнить, какие у него сегодня дела, и пришел к заключению, что ничего важного нет. В институте была одна репетиция, его туда вызывали на подмену, так что он мог и не являться. Таким образом, день был практически свободным, и предстояло как-то занять его.

Для начала Юра решил отправиться на почту: надо было послать домой телеграмму. В метро ему ехать не хотелось, поэтому он сел на троллейбус, транспорт, хотя и менее быстрый, нежели метро, но более приятный.

Народу в троллейбусе набралось порядочно. Юра остановился на задней площадке у кассы и незаметно для себя задремал. Ему приснилось, что он превратился в лягушку, сидит посредине большой лужи и квакает. Потом к луже подошел какой-то здоровенный малый и начал кидать в него палки. «Не было печали, так черти накачали», – подумал Юра, и это была его последняя мысль в образе земноводного. Потому что в следующий момент кто-то довольно чувствительно ткнул его в бок и молодой женский голос потребовал: «Молодой человек, не наваливайтесь, пожалуйста!»

Юра открыл глаза и по устремленным на себя взглядам понял, что требование не наваливаться относится именно к нему. Он обернулся и увидел прелестную фею с васильковыми глазами и вздернутым носиком.

– Я же прошу вас не наваливаться! – сказала фея, надув губки.

– Да я не наваливаюсь.

– Как же не наваливаетесь, когда наваливаетесь!

– Да, ей-богу, не наваливаюсь!

Юра обвел взглядом пассажиров, как бы призывая их в свидетели.

– Вы лучше, молодой человек, объясните нам, – строго спросил его пожилой худощавый мужчина в шляпе, – почему вы квакаете в общественном транспорте?

– Я?

– Да, да, именно вы, – подтвердил мужчина. – Вы что, лягушка?

– Это бывает, – весело щурясь, встрял в разговор мужичок из тех, которым известны все пивные точки города. – Это бывает, не то что квакать – хрюкать начнешь!

Тут он сочувственно и понимающе подмигнул Юре.

Но это пришлось не по душе мужчине в шляпе.

– Нам такие, кто хрюкает, не нужны, – сказал он. – Мы таких, кто хрюкает, – на сосиски!

– Как на сосиски? – возмутилась вдруг полная женщина, сидевшая у окна. – У меня супруг, к примеру, уставший с работы приходит, спать ложится и по ночам лает. Так его что ж, тоже на сосиски?

– Его на цепь, мамаша, – раздался молодой голос с передней площадки.

Весь троллейбус засмеялся, не удержался даже мужчина в шляпе. Однако, когда смех утих, он объяснил полной женщине, что ее супруг – честный труженик, а его ночной лай – форма нервной разрядки. После этого они разговорились и познакомились, так что, когда полная женщина стала сходить у кинотеатра «Горизонт», мужчина в шляпе неожиданно вспомнил, что у него в этом районе важное дело, стал благодарить всех за то, что ему про это напомнили, хотя никто ничего ему не напоминал, и тоже сошел.

Юра между тем успел хорошенько разглядеть фею. «Очень симпатичная девушка», – решил он про себя.

Троллейбус остановился на конечной, у станции метро «Парк культуры». Пассажиры потихоньку выходили. Васильковые глаза задумчиво смотрели на Юру, потом длинные пушистые ресницы прикрыли их, и васильки завяли.

Девушка вышла из троллейбуса и направилась к подземному переходу через Садовое кольцо. Юра шел следом и думал:

Если глаза твои синие, синие.

Так прошли они подземный переход, свернули на Метростроевскую и дошли до Института иностранных языков. Девушка вошла в подъезд, а Юра крикнул, что он подождет ее здесь. В ответ васильки глянули на него, но ничего не сказали.

Юра уселся на скамейку в институтском скверике. Было пасмурно и тепло. В такую погоду все ждут дождя и нервничают, если его все нет и нет. Людьми овладевает беспокойство оттого, что каждый знает, как неминуем этот дождь, что его придется пережить, и хочется, чтобы это случилось как можно скорее…

Юру снова потянуло в сон, он так и заснул на скамейке, а проснулся, когда чья-то прохладная ладонь ласково коснулась его виска. Он открыл глаза и снова увидел васильки.

– Здравствуйте, – сказала девушка, улыбаясь. – Вы так и проспали здесь с самого утра?

– Да, видимо, так, – ответил Юра, взглянув на часы. Была половина четвертого. – Что-то я сегодня весь день сплю.

– Замечательно. И вас никто ни разу не побеспокоил?

– Нет. Более того, я даже совершенно не промок, хотя, судя по лужам, шел дождь, и не слабый.

– Это вам надо благодарить меня.

– Как так?

– Очень просто. Я проходила мимо и не хотела вас будить, но тут начался дождь. Мне стало вас жалко. Я вернулась, открыла зонтик и держала его над вами все время, пока он шел. А потом я опять хотела уйти…

– Но не ушли, – прервал ее Юра. – Почему?

Девушка задумчиво посмотрела на него:

– Вы произнесли во сне одну фразу. Может быть, я и скажу вам когда-нибудь, какую.

Юра хотел было выпытать у девушки, что именно он брякнул во сне, но почел за благо повременить с вопросом.

– А почему мы пошли в эту сторону? – спросила вдруг девушка уже не столь простодушно, как прежде, а с изрядной долей кокетства.

Действительно, это получилось как-то само собой, что они пошли вместе по Метростроевской к Волхонке.

– Не знаю, – ответил Юра.

– У вас есть какая-нибудь цель?

Юра промолчал. Ему всегда было трудно разговаривать с девушками, которые ему нравились. Хотелось вести легкую, остроумную беседу, а на ум приходили какие-то неуклюжие, дубовые фразы. На сей раз он тоже сплоховал. Вместо того чтобы, обаятельно улыбнувшись, сказать: «Да, у меня есть благородная цель, крошка. Я хочу похитить вас, упрятать в трюм своей яхты и отправить по течению в Астрахань, куда сам прибуду поездом, в мягком купе», – Юра мрачно спросил:

– А вас как звать?

– Светлана, – с готовностью ответила девушка, хотя сам Юра на ее месте не стал бы дальше тратить время с таким долдоном.

– А меня – Юра, – сказал он.

– Вот и познакомились, – засмеялась Светлана. – Что мы будем теперь делать, Юра?

«Да кто его знает, что теперь делать? – подумал Юра. – Только и остается, что повеситься на фонаре».

– Вот что, – не унималась Светлана, – давайте пойдем в музей Пушкина?

Они прошли мимо бассейна «Москва», свернули на огороженную чугунной изгородью территорию музея и поднялись по гранитным ступеням к высоким массивным дверям, обитым бронзой. В вестибюле Юра выгреб из кармана последнюю мелочь, которой еле-еле хватило на два билета. А в голове в это время свербила неприятная мысль: «А вдруг она в буфет захочет?! Вот стыдоба-то будет!»

Но в буфет Светлана не захотела. Она радостно вздохнула, когда они вошли в первый зал. Ее синие глаза с восторгом оглядывали каменных великанов, обступавших их со всех сторон.

– Тысячу раз сюда ходила, и все равно интересно. Правда?

– Да, замечательно, – поспешил ответить Юра и зачем-то добавил: – Я тоже часто музеи посещаю…

И хотя это было сущей правдой – Юра действительно часто ходил в музеи и вообще довольно прилично знал изобразительное искусство, – последняя реплика прозвучала как-то фальшиво и напыщенно. А может быть, ему только показалось?

Светлана остановилась у конной статуи Кондотьера. Запрокинув голову, пристально всматривалась в его каменное лицо, через века пронесшее презрительный изгиб губ, неумолимый подбородок и хищно изогнутый нос. Ничто не умерило его беспощадного высокомерия, ничто не заставило улыбнуться, не разгладило глубоких морщин в углах тонких губ. Все с той же злобной отвагой взирал он на мир с высокого седла своего могучего коня, заставляя людей двадцатого века трепетать так же, как трепетали люди шестнадцатого. Одинокий и бесстрашный, продолжал он свой бесконечный путь, презирая людей, равнодушный к их любви и ненависти.

– Замечательное лицо… – проговорила Светлана.

– Да, – согласился Юра, – с таким не забалуешь. – И тут же понял, что сморозил чушь. Но Светлана, взглянув на него краем глаза, рассмеялась.

– Пойдемте, – сказала она, – я покажу вам свою любимую картину.

– Да, да, – закивал Юра, а про себя подумал: «Надо хотя бы предложить ей сходить в буфет. А то, может, она хочет, но стесняется?»

Они остановились в зале французской живописи у небольшой картины, изображающей молодую девушку. Мягкий овал лица, казалось, растворялся в красках пастельного фона, и спокойные ясные глаза с мечтательной грустью смотрели из-под чуть сдвинутых бровей.

– Я так люблю портреты, – прошептала Светлана. – А этот… Правда, она хороша?

– Да, очень, – ответил Юра и даже не заметил, как искренне на сей раз прозвучали его слова.

– Это так страшно, так странно и так интересно, – вновь заговорила Светлана. – Вот эта девушка… Она была юная, прекрасная, живая… Она сидела в мастерской художника, а окно, наверное, было открыто. На улице жарко, теплый ветер шевелил кроны деревьев в саду, мимо проезжал человек на лошади и еще шли какие-то прохожие… И они все были живыми… Целый мир вокруг них тоже живой, настоящий и совсем не похожий на наш. И эта девушка была именно такой, какая сейчас, на картине. Может быть, она была влюблена в художника… Да, наверное, они любили друг друга, иначе просто невозможно написать такой портрет. Она, сидя на стуле, смотрела, как он опускает кисть на палитру, как подносит к холсту… А ей, наверное, было ужасно скучно сидеть вот так неподвижно перед ним, и она, капризничая, вертела головой, а он, смеясь, уговаривал потерпеть еще минутку. Минутку… А прошло триста лет… И эта девушка, такая юная и прелестная, сперва стала женщиной, потом старухой, а потом вообще взяла и… умерла. И ее возлюбленный, этот художник, тоже умер. И тот день исчез, исчез навсегда, как будто его никогда не было…

– Этот день, – сказал Юра, – все же принадлежал ей. Ни у кого никогда не будет ни такого дня, как у нее, ни таких глаз, губ, волос… Никого никогда уже не полюбит этот художник.

– Да, – сказала Светлана, – никого, никогда.

Они бродили по светлым залам, вглядываясь в лица людей на потемневших картинах, и было грустно оттого, что эти люди, исчезнув, унесли с собой какую-то очень важную и недоступную никому, кроме них, тайну. Они не хотели, чтобы их тревожили. Безмолвные, они не хотели, чтобы живые, вглядываясь в их лица, разгадали мысли, страсти и желания, бурлившие когда-то в их головах и сердцах. Покрытые сумраком веков, они спали в могилах, разбросанных по всей земле, и стремились к забвению, чтобы самим забыть все, что знали: своих родителей, любимых, мужей и жен, детей, друзей и врагов, грусть, радость, несчастья и удачу, подлость и благородство, свою короткую, как у снежинки в руке, жизнь и свою вечную, как падающий снег, смерть.

Был вечер, когда Светлана и Юра вышли из музея. Небо над Москвой прояснилось, и закат разбросал багровые пятна среди длинных густых теней.

– Спасибо, – сказала Светлана, – я чудесно провела время.

– Да что вы, – смутился Юра, – это была ваша идея.

– Все равно спасибо.

– Может быть, погуляем теперь?

– Нет, Юра, к сожалению, это невозможно. У меня завтра трудный день.

– Тогда я вас провожу хотя бы.

Они медленно пошли в сторону «Кропоткинской», молчали, изредка улыбаясь друг другу. У метро Светлана остановилась и протянула руку. Улыбнулась, и Юра понял, что она сейчас уйдет.

– Светлана, – произнес он поспешно. – Светлана, мы должны с вами встретиться. У вас есть телефон?

– Есть, – ответила девушка, – и я вам его дам, только не звоните раньше, чем через два дня. У меня послезавтра госэкзамен, и мне нужно готовиться. Хорошо?

Она продиктовала Юре номер своего телефона, по цифрам которого он догадался, что живет она где-то на Юго-Западе, и, еще раз улыбнувшись, исчезла в метро.

Два дня прошли для Юры невероятно тоскливо. Он даже не ожидал, что ему так захочется увидеть Светлану, и проводил время, представляя себе возможные варианты их встречи. Фарсадова и Костенко он эти два дня почти не видел. У них было какое-то важное дело, в связи с чем они носились как угорелые по всей Москве и крайне редко посещали училище. Игнат Олегович Капустин охарактеризовал их поведение как «крайне легкомысленное», а Марья Ивановна со свойственной ей прозорливостью предрекла тяжелые последствия. Юре, впрочем, это было на руку. Ему не хотелось сейчас ни с кем общаться, и он был рад, что вся затея с поисками невесты сама собой затухла.

На третий день, как и было уговорено, он позвонил Светлане. Первый раз – утром, часов в одиннадцать – старческий голос ответил, что «их нет». Это «их нет» заставило Юру задуматься. «Кого это – “их”? – размышлял он. – Не ее, а именно их». Может, она замужем? В таком случае, сдав госэкзамен, она с мужем могла отправиться за город, удить рыбу например. С другой стороны, не похоже, чтобы она любила удить рыбу, к тому же вряд ли она захотела бы знакомиться с ним, Стукаловым, если бы была замужем. Тогда, возможно, под «их» подразумевались родители. Если дочка сдала блестяще экзамен, логично всей семьей отправиться на дачу, чтобы на свежем воздухе побегать с сачком за бабочками. Кроме того, остается самый грустный вариант: она мать-одиночка и, кое-как спихнув экзамен, отправляется с сыном Васей в Парк культуры и отдыха покататься на каруселях и пососать сахарных петушков…

Так и не придя к твердому заключению. Юра позвонил еще раз в половине третьего.

Ответ был такой же, с той лишь разницей, что вместо «их нет» старческий голос проскрипел: «Они не приходили».

Юра решил позвонить последний раз в семь часов и направился в общежитие. Там он повстречал студента Прибудько, бесцельно слонявшегося по коридорам, и они уговорились сыграть «пару-тройку» партий в шахматы.

Прибудько был одним из самых слабых шахматистов мира, но Юра играл сегодня весьма рассеянно и в первых двух партиях быстро сдался. После этого он разозлился, позабыл на время даже Светлану и третью партию выиграл. Основная борьба развернулась в четвертой партии. Сначала всё складывалось удачно для Юры. В дебюте Прибудько «зевнул» ферзя, решив почему-то, что это не ферзь, а слон, к тому же надежно защищенный конем, которого на самом деле не было на десять миль поблизости. Юра к этому моменту «зевнул» только ладью, и то совершенно случайно, подставив ее под удар вражеской пешки. Эта ситуация вызвала разногласие. Юра утверждал, что он хотел поставить ладью совершенно не туда, куда поставил, а Прибудько ссылался на трагический инцидент с ферзем. В конце концов Юра сказал, что он «предупреждает», а Прибудько ответил, что он тоже «предупреждает». В дальнейшем партия велась с беспощадной жестокостью с обеих сторон. Пленных не брали. Стоило игроку на какое-то мгновение оставить без присмотра фигуру, как она немедленно становилась жертвой противника, не принимавшего в расчет никаких объяснений и, напротив, сотрясавшего воздух злодейским смехом.

Обстановка в комнате накалилась до такой степени, что начали тлеть занавески на окнах. К счастью, в это время на сцене появился Витя Фарсадов. Он моментально оценил накал борьбы и, недолго думая, перевернул шахматную доску, смешав все фигуры. Это был поступок, достойный Муция Сцеволы, ибо злоба, кипевшая в соперниках, целиком обрушилась на злополучную Витину голову.

Когда страсти немного улеглись, он обратился к Юре:

– Слышь, Стук, дай мне джинсы на вечер.

– А я в чем ходить буду? В пижаме?

– Ты же никуда не собираешься?

– С чего ты это взял? Собираюсь… У меня дела вечером…

– Да ладно тебе, как не свой, ей-богу. Сидел, сидел, дела теперь у него появились. Как человека прошу – позарез надо, так нет же… Чтоб я тебе что-нибудь дал еще!

– Бери… – Юра вдруг как-то сник, с необычной уверенностью решив про себя, что Светланы по-прежнему нет дома и вряд ли она скоро придет. Он молча снял джинсы и бросил их Вите.

Тот заметил эту неожиданную перемену и сам почувствовал неловкость.

– Оставить тебе свои брюки? – спросил он как-то даже заискивающе.

– Да нет, я спортивный костюм надену. – Юра лег на кровать, заложив руки за голову, и закрыл глаза.

Витя ушел, за ним следом исчез Прибудько, предупредив, что он еще «заскочит через полчасика».

Юра полежал несколько минут, потом встал, сунул ноги в тапочки и спустился вниз к «дежурке». Там был телефон. Он набрал номер. Сперва долго не соединяли, потом раздался щелчок, послышались гудки. На том конце подняли трубку. Юра сказал:

– Здравствуйте! Свету можно?

– Их нет! – услышал он.

Вернулся в комнату, лег на кровать и неожиданно заснул. Неожиданно не потому, что не собирался спать, наоборот. Только этого он сейчас и хотел, а потому совершенно не предполагал, что сможет так быстро и безоглядно уснуть.

Проснулся Стукалов уже за полночь. Заметил, что был уже не один, – соседи вернулись и спали. Юра взглянул на часы – начало первого. Потянулся, чувствуя ломоту во всем теле и необычную тяжесть.

Какая-то мысль вертелась в голове, но он никак не мог ее поймать. Что-то на «у»? Нет, на «а» или на «о». Да, кажется, на «о» – один, одиночество. Странная мысль, даже не мысль – фраза, и не фраза – просто слова. Так, чепуха. Надо позвонить Светлане. Поздно, но всё равно надо. Он должен поговорить с ней.

Долго не отвечали, потом он услышал тихий-тихий голос, который не то спрашивал, не то отвечал:

– Да?

– Алло… Светлана… Здравствуйте… Мне Светлану…

– Здравствуйте, Юра, – услышал он, – это я.

– Вы?

– Конечно. Видите, я вас сразу узнала, а вы вот…

– Да нет… я тоже вас узнал… Вы извините, что я так поздно. Вы тогда сказали, чтобы я позвонил через два дня, я звонил сегодня, но не застал вас… Я просто хотел узнать, как ваши дела.

– Самое подходящее время для этого. – Он услышал ее смех. – Спасибо, экзамен я сдала успешно, так что всё в порядке. А вообще, если мне не изменяет память, вы очень хотели встретиться со мной?

– Да… Хотел.

– А сейчас уже, наверное, передумали?

– Да нет… совсем нет… Я очень хочу вас увидеть.

– Ну, давайте встретимся.

– Когда?

– Сейчас. Или вы чем-нибудь заняты?

– Нет, что вы!.. Конечно… Давайте сейчас.

– Метро, еще кажется, работает. Мы можем встретиться, ну, скажем, через сорок минут на площади Революции. Хорошо?

– Превосходно. – Юра уже несколько пришел в себя, и на его лице появилась улыбка.

– До встречи, Юра.

– До встречи, Света.

Юра пешком дошел до площади Революции и там еще минут двадцать ждал, прислонившись спиной к кирпичной стене. Светлана приехала не на метро, а на такси. Юра сразу решил, что это она, когда светло-зеленая «Волга» с шашечками на передних дверцах остановилась у тротуара. Зеленый огонек зажегся в правом верхнем углу ветрового стекла, из машины вышла Светлана в коротенькой сиреневой юбочке и бежевой кофте с треугольным вырезом на груди. Она остановилась, машинально теребя прядь волос у виска, и внимательно осмотрелась. Юра пошел ей навстречу.

– Здравствуйте, – сказала она, весело улыбнувшись. – Я опоздала?

– Да, немного. Это ничего.

– Так уж и ничего! Я больше не буду.

– Будете. Все девушки опаздывают. Иногда они это делают нарочно.

– Только не я!

Кругом было безлюдно. Лишь они вдвоем шли и разговаривали.

– Вы очень удивились моему предложению? – спросила Светлана.

– Честно говоря, да. Обычно девушки спешат вернуться домой до наступления полуночи.

– Это странно! Ведь именно в полночь начинается самое интересное. Об этом даже во всех книжках пишут.

– Видимо, не все в это верят.

– И вы тоже?

– Это зависит от моего состояния.

– Ну, какой вы реалист! Посмотрите, посмотрите внимательно вокруг. Разве вы не видите, что мы с вами здесь не одни? Взгляните же! Я не шучу.

Юра, улыбаясь, обернулся. Кремлевские куранты пробили два часа. Было пустынно, но неожиданно он начал замечать какое-то едва уловимое движение. Чья-то тень мелькнула в вязком ночном воздухе, и вдруг табун диких лошадей, совершенно неслышно, вылетел галопом из черного зева улицы Горького и унесся, растекаясь по Манежной. Казалось, что лошади летят над землей и их спины разнолоскутным ковром покрыли площадь.

– Вы волшебница, Светлана?

– Я здесь ни при чем.

Люди и предметы стали заполнять все пространство вокруг них, и не было уже ни метра пустого асфальта.

– Что это?

– Сны, – ответила Света. – Москва спит, и ей снятся сны. Представьте, восемь миллионов человек, и у каждого свой сон. Ведь все их видят! Восемь миллионов снов – цветных и черно-белых. Когда люди спят, живут их сны.

Симфонический оркестр исполнял польку, а дирижировал пустой черный фрак. Улицы превращались в реки, дома в замки, площади в города – и все это тут же рассыпалось, исчезая. Люди, одетые странно и обычно, смеялись и пели, читали стихи, спорили, не слушая друг друга, и говорили о чем-то непонятном. То тут, то там разворачивались трагедии, игрались фарсы, и их герои исчезали так же вдруг, как появились, на полуслове вырванные из действия.

Молчаливые красноармейцы в окровавленных гимнастерках, с лицами, потемневшими от усталости, шли своей суровой дорогой. Какие-то старые женщины рыдали и бросали им вслед цветы, но они, не оборачиваясь, не обращая внимания на толпу, расступавшуюся перед ними, все шли и шли. И были их тысячи.

Молодые солдаты и матросы, смеясь, обнимали девушек, а те плакали от счастья.

Химические формулы взрывались, как петарды, разноцветно освещая мир. Математические вычисления пылали в небе, как бенгальские огни.

Дети встречали умерших отцов, матери видели погибших сыновей. Не было прошлого, не было настоящего, не было будущего. Были восемь миллионов снов, которые рождались и умирали, опять рождались и опять умирали, а в промежутках жили, чуть-чуть жили.

Светало. Сны бесшумно расходились и разбивались, как хрустальные вазы, брошенные о камень. Их осколки мутнели и таяли.

Небо на востоке слегка порозовело, но в вышине оставалось еще темно-синим. Розовая полоска становилась всё шире и шире, и небо линяло, как весенний заяц. Наконец желтая дуга сверкнула над домами, выползло солнце и повисло над городом. Москва, розовая и нежная, легла на ладонях, как две половинки свежеразрезанного яблока.

«Хорошо», – думала Светлана.

«Хорошо», – думал Юра.

День начинался, пора было расставаться, но прежде чем сказать друг другу «до свидания», они долго целовались, с упоением вдыхая аромат зубной пасты «Рэд-уайт».

– Подъем! Вставай, несчастный!

Юра зарылся носом в подушку и натянул одеяло на уши. Цепляясь за остатки сна, он с интересом прислушивался к голосам в комнате.

– Окати-ка его водой!

– Это банально. Лучше вынесем в коридор вместе с кроватью.

– Ну и что?

– Ничего. Так, для смеху.

«Эх, сейчас встать бы да выписать каждому по тыкве…» – подумал Юра, но не сделал ни того ни другого.

– Ладно, давай графин…

Послышались возня, шаги, сдавленный смех и звук воды, переливаемой из одного сосуда в другой. Дело принимало серьезный оборот.

«Неужели обольют?! Не может быть…» Шаги приблизились и затихли у самого изголовья. «Да, видимо, обольют!» – решил Юра, и, как бы в подтверждение этой догадки, холодная струйка воды упала ему на темя и ручейками растеклась по всей голове, а заодно и подушке.

Не открывая глаз, Юра тяжело перевернулся на другой бок, правой рукой нащупал под кроватью ботинок и метнул его в сторону предполагаемого противника.

В следующее мгновение где-то далеко раздался истошный вопль: «А-а!» Юра открыл глаза, увидел раскрытое настежь окно и все понял.

– Молодец! – сказал Костенко, похлопывая его по плечу.

– Вот это бросок! – восхищался Фарсадов.

– Кто открыл окно? – с убийственным спокойствием спросил Юра.

– Вредно спать в такой духоте.

– Если бы оно было закрыто, ты бы разбил стекло.

– Идиоты! – мрачно брякнул Юра, вылезая из-под одеяла.

С улицы между тем доносились возмущенные крики.

Юра сокрушенно покачал головой, вздохнул и подошел к окну. Внизу, на противоположной стороне улицы, стоял очень полный мужчина в рубашке навыпуск и соломенной шляпе. Медно-красное лицо его сливалось с кирпичной стеной, отчего казалось, будто шляпа висит в воздухе. В одной руке он держал большой черный портфель, а в другой – злополучный ботинок. Время от времени мужчина потрясал им над головой и кричал: «Хулиганы!» Завидев в окне Юру, он настороженно замолчал.

– Здравствуйте, – как можно любезнее обратился к нему Юра.

– В меня попали ботинком! – сообщил мужчина неожиданно спокойно.

– Я понимаю, что это неприятно, – согласился Юра, стараясь говорить как можно мягче.

– В меня попали ботинком! – повторил мужчина.

– Театр абсурда, – сказал Костенко, с интересом следивший за диалогом.

– Ладно, помолчи, – буркнул Юра, после чего вновь обратился к мужчине на улице: – Я знаю, что в вас попали ботинком, но, поверьте, это произошло случайно.

– Это ваш ботинок? – спросил мужчина.

– Да, это мой ботинок. Я очень устал сегодня и хотел прилечь отдохнуть. Когда я снимал ботинки, один из них случайно выпал из окна и угодил в вас.

Мужчина растерянно посмотрел на ботинок, потом на окно.

– Не могли бы вы вернуть мне его? – продолжал Юра. – Иначе мне не в чем будет пойти в Зоологический музей, куда мы собрались с девочками из нашего класса.

– Я попробую, – согласился мужчина.

– Будьте так добры, – попросил Юра, – только не выбейте стекло у соседей.

После этого замечания мужчина, занесший было руку для броска, на секунду замешкался, но потом, как бы устыдившись своей нерешительности, метнул ботинок, стараясь попасть в открытое окно. Однако первая попытка оказалась неудачной. Ботинок ударился о стену ниже подоконника и шлепнулся на тротуар.

– Не волнуйтесь, – успокоил его Юра, – возьмите прицел чуть выше.

Мужчина поспешно подобрал ботинок и, тщательно прицелившись, кинул еще раз.

– Теперь высоковато…

Третья попытка оказалась блестящей. Юра едва успел пригнуться, и ботинок, пущенный со скоростью пули, угодил в лоб Фарсадову.

– Вдвойне спасибо! – сказал Юра мужчине, пока Костенко сдерживал возмущенного Фарсадова.

– Интересно, сколько сейчас времени? – Юра сел на кровать, вытянув ноги.

– Час, – сказал Стасик, не глядя на часы.

– А если уточнить?

Юра потянулся и начал одеваться. Костенко и Фарсадов молча наблюдали за ним. Одевшись, Юра спросил:

– А в чем, собственно, дело?

– Да ни в чем, – медленно произнес Витя. – Мы нашли…

– Невесту тебе, – пояснил Стасик. – Ты, кажется, не очень рад?

– Во сколько у нас генеральный прогон?

– В пять. Мы обещали привезти тебя к девяти.

– Понятно. Но я не поеду.

Нельзя назвать удивлением гримасу, которая появилась на лице Стасика, скорее это была усмешка. Такая еле приметная, почти не ощутимая.

– Что же с тобой произошло? – спросил он.

– Ничего особенного. Дело в том, что я тоже нашел…

Усмешка разрослась и почти достигла размеров натянутой улыбки.

– Однако, – продолжал Юра, – никаких последствий не будет.

– Ты хочешь сказать… – начал было Витя.

– Именно, – прервал его Стасик, – именно так. Ему постыла сама идея фиктивного брака, а вместе с нею и мы с тобою. Но ты, Витя, не знаешь главного. Наш друг влюблен, во всяком случае, он желает, чтобы все придерживались такого мнения. А Джульетта, видимо, умна, недурна собой и имеет московскую прописку, о которой, впрочем, теперь не говорится вслух, ибо это может несколько подпортить фундамент того прекрасного здания, которое будет возведено.

Натянутая улыбка на лице Стасика сменилась радостной, она не покинула его и тогда, когда Юра, подойдя к нему вплотную, левой рукой крепко ухватился за край куртки и легко стащил его с подоконника, а правой, слегка развернувшись, ударил.

Голова Стасика откинулась назад. Он нанес ответный удар, но промахнулся, на какой-то миг потеряв равновесие. Упершись ладонями в пол, он попытался подняться.

Фарсадов бросился между ними:

– Хватит! С ума посходили!

– Пусти его, Витя, – сказал Стасик, поднимаясь. – Пускай потешится, благородный мальчик.

– Подлец, какой же ты подлец, – твердил Юра. – Я давно это знал…

– Валяй дальше! Еще что-нибудь в этом же духе! Я скотина! Ладно, я этого хотя бы не скрываю. А ты…

– Бросьте! Из-за чего сыр-бор? – суетился Витя.

Юра махнул рукой и пошел к двери. На мгновение остановившись, он обернулся, хотел было что-то сказать, но промолчал и вышел из комнаты. Фарсадов догнал его в коридоре:

– В пять нам надо быть в институте.

– Знаю. Буду ровно в пять.

– Может быть, не стоит?

– Что «не стоит?»

– Не знаю.

– Все в порядке, Витек. Все в порядке.

В детстве нас учат быть честными. В это время мы еще не можем оценить ни пользы, ни вреда, ни тем более общественной значимости сего похвального человеческого качества. Мы еще не осознаем ответственности за свои поступки – отвечает кто-нибудь другой: семья, школа или общественность ЖЭКа.

Одна волшебная фраза «я больше не буду» прекращает все муки маленького сердца. Но оно растет, становится большим, и ему уже тесно в груди: взламывая ребра, сердце рвется наружу в этот огромный мир с его радостями и заботами. Мы узнаём, что такое страх, сила, напористость, хамство, обман, и детский росток честности иногда бывает погребен под толстым слоем этих новых понятий. Нет, мы не забываем о ней, просто она прячется где-то там, в глубине, подчас одинокая и беспомощная, потому что нет рядом с ней ни силы, ни отваги. И только иногда, оставаясь наедине с собой, мы извлекаем ее из-под спуда повседневных забот, чтобы стряхнуть пыль, подновить, почистить и упрятать обратно до лучших времен.

Но бывает, что взглянешь на нее, всплеснешь руками и подумаешь: «Батюшки, как же ты, милая, пообносилась за эти годы, заплата на заплате!» Тут-то и вспомнишь, что было и чего могло не быть, и после этого, пожалуй, махнешь рукой и скажешь: «А, будь что будет! Ты долго ждала, и вот твой звездный час наступил». Конечно, давно бы пора, но лучше поздно, чем никогда…

В третьем часу дня Юра очутился на Метростроевской улице, напротив Института иностранных языков. В скверике, где несколько дней назад состоялось его знакомство со Светланой, сидели на лавочках студенты и студентки. Пролетающие над ними птицы заглядывали в раскрытые книжки и тетрадки, лежавшие на коленях. Студенты и студентки смотрели вслед птицам и тяжело вздыхали.

Стукалов вошел в темное здание института. Вахтер не обратил на него внимания, и Юра спокойно направился в холл первого этажа. Здесь он остановился, раздумывая, как быть дальше. Чтобы найти Светлану, если она сегодня в институте, в чем он тоже не был уверен, следовало обратиться в отдел кадров или, на худой конец, в деканат. Но, во-первых, он не знал ее фамилию, а во-вторых, ему просто не хотелось искать ее таким, несколько официальным образом. Поэтому Юра выбрал путь наиболее простой и наименее гарантирующий успех. Положившись на русское «авось», он отправился по коридорам в надежде на случайную встречу.

Коридоры – длинные, полутемные, с овальными потолками – напоминали подземелье старинной крепости. Шаги студентов и педагогов звучали в них, как поступь рыцарей, закованных в латы. Причудливые тени, отбрасываемые тусклым светом редких лампочек, мелькали на каменных стенах.

Не успел Юра сделать десяти шагов, как недалеко от него отворилась дверь, из которой вышел пожилой человек в очках, а следом – Светлана. Они остановились, разговаривая по-французски. Девушка увидела Юру и, улыбнувшись одними глазами, сделала знак подождать. Юра прислонился к стене и стал прислушиваться к разговору, из которого понял только два последних слова: «мерси» и «адьё». Мужчина ушел, тяжело прихрамывая на левую ногу. Светлана, улыбаясь, повернулась к Юре. Она поцеловала его в щеку и сказала:

– Здравствуй! Как ты меня отыскал?

– Очень просто, зашел и тут же тебя увидел.

Светлана внимательно посмотрела ему в глаза.

– Что-нибудь случилось? – спросила она.

– Мне надо поговорить с тобой.

– Хорошо. Идем на улицу, погуляем…

– Нет. Давай здесь…

– Здесь? О чем же ты хочешь со мной поговорить?

– Мне надо тебе рассказать о себе. Ты ничего не знаешь. – Юра запнулся. «А зачем, собственно? – подумал он. – Кому это нужно? Ведь она действительно ничего не знает». – Началось все с того, что меня пригласили в Центральный театр…

Светлана внимательно слушала. Она слегка склонила голову набок, отчего русая прядь пересекла лицо, скрывая губы и подбородок. Юра как-то незаметно для себя перестал ловить ее взгляд и смотрел только на эту прядь. Он рассказывал, как они решили сделать ему прописку, заключив для этого фиктивный брак, как искали невесту, ездили на Водный стадион… И чем дольше он рассказывал, тем свободнее становилась его речь, тем красивее сплетались слова во фразы, а фразы в эпизоды, и получалась интересная история, чуть грустная и чуть смешная.

«Что-то не то», – думал Юра. Но эта прядь! Он хотел понравиться Светлане во что бы то ни стало. Это было необходимо. Это было сейчас самым главным, а все остальное ушло куда-то, осталось далеко-далеко, как ненужный хлам.

Он замолчал. Светлана выпрямила голову и убрала прядь за ухо.

– Ну и что? – спросила она спокойно. – Ты же не из-за этого знакомился со мной? Ведь нет?

– Ты не понимаешь, – сказал Юра. – Ты ничего не понимаешь. Все равно получается, что из-за этого. И никому не докажешь, что это было не так, – ни себе, ни мне.

– Почему же? Не понимаю…

«А ведь она действительно не понимает, – подумал Юра. – И не поймет. А как быть мне?»

Она ждала, что он скажет дальше. Он начал говорить, и первые его слова она встретила радостной улыбкой.

– Я тебя люблю, Света. И, наверное, спустя много лет, когда стану старым и дряхлым, когда жизнь моя будет прожита, когда ни осень, ни весна не смогут заставить меня грустить или радоваться, я буду в бессильной злобе биться лысой головой об стенку и проклинать день, когда погубил свою любовь к тебе…

И все же я буду считать его и самым прекрасным днем в моей жизни, днем, когда я сумел остаться человеком до самой точки. Потому что за право быть честным надо платить самой звонкой монетой, которая есть в твоих карманах.

– А в твоих карманах звенит любовь ко мне?

– Это погребальный звон, Светлана.

– Хорошо. Уходи.

Она сама повернулась, чтобы уйти, но Юра поймал ее за локоть:

– Подожди. – Он легко обнял ее, так, что его губы почти касались ее волос.

– В чем дело? – спросила Светлана. – Ты передумал? Или просто ты хочешь, чтобы я сказала: останься со мной, мой любимый, мой благородный, мой замечательный?

– А ведь ты права, Света. Ей-богу, ведь хотел, чтобы ты сказала именно так.

– И ты бы остался?

– Нет.

– Тогда слушай. Я тебя люблю и хочу, чтобы ты был со мной. Всегда.

Юра внимательно смотрел в спокойные синие глаза:

– Ты все правильно говоришь, Света. Все так и есть. И все же я должен уйти.

– Ты пожалеешь.

– Наверняка.

– Ты разобьешь свою голову об стенку!

– Наплевать.

– Ты дурак! Инфантильный дурак!

– Конечно.

Он мягко пожал ей локоть и, повернувшись, направился к выходу. Он шел быстро, и его шаги гулко разносились под сводами полутемного коридора, но они не могли заглушить всего того, что кричала ему Светлана. А когда уже нельзя было расслышать ее голос, Юра остановился и долго и пристально смотрел назад, туда, где осталась она. Но он ничего не мог увидеть, только показалось, будто кто-то плачет далеко-далеко отсюда…

На генеральный прогон все явились вовремя.

– Господи, Стасик, что с тобой? – изумилась Марья Ивановна, разглядывая опухшую физиономию Костенко. – Такого карикатуристы не придумают. Как же ты так! Перед самым прогоном!

– Упал, – угрюмо проворчал Стасик, осторожно прикрывая ладонью синяк под глазом. – Шел по улице и тр-рах… об асфальт.

– По-моему, это даже оригинально, – ввязался в разговор Прибудько. – Цезарь с фонарем под глазом! Просто находка!

– Прибудько, вы почему до сих пор не одеты? – строго спросила Марья Ивановна. – Марш переодеваться!

Марья Ивановна ободряюще улыбнулась Костенко:

– Ничего, Стасик. Загримируйтесь получше, а к премьере все пройдет.

Спустя полчаса весь курс собрался в актовом зале. На сцене среди декораций расположились современные юноши и девушки в костюмах древних римлян и египтян. В темном зале появилась крупная фигура Игната Олеговича Капустина.

– Что вам сказать? – задумчиво произнес он. – Что вам сказать?

Игнат Олегович сел в кресло в первом ряду, развел руками и смущенно улыбнулся. Десятки серьезных глаз, внимательно следивших за ним, улыбнулись в ответ.

– Сегодня я прощаюсь с вами, – тихо продолжал Игнат Олегович. – Мне грустно оттого, что так быстро пролетели четыре года.

Он замолчал. Откуда-то издалека донеслась грустная мелодия – первокурсники готовились к экзамену по пантомиме. Игнат Олегович встал и медленно пошел по проходу между пустыми рядами. Его седую голову еще не успела поглотить темнота зала, когда он остановился и вновь обернулся к освещенной сцене.

– Я завидую вам, – сказал он громко. – Вы молоды…

Он сел на свое место, за режиссерский пульт. Его лицо в свете маленькой лампы, прикрепленной к столику, выглядело усталым.

– Да, вот что еще… В силу своей профессии вы всегда будете на виду – старайтесь, чтобы ваша сценическая и реальная жизни, независимо от того, как они сложатся, не слишком конфликтовали друг с другом. Старайтесь быть достойными тех мудрых и благородных слов, которые вы каждый вечер будете говорить людям, заполнившим зрительный зал. Оставайтесь прежде всего порядочными, и это поможет вам быть искренними во всем, что бы вы ни делали на сцене. Это принесет вам самое высокое вознаграждение – власть над человеческими сердцами, власть искусства, вечную и непререкаемую, с помощью которой вы сможете сделать из труса храбреца и, может быть, даже, при известной удаче, из лицемера – честного человека… Судьба уже уготовила каждому из вас его место: кому-то в первом ряду, а кому – в последнем. Иным суждены шумные премьеры, а для других нынешние дипломные спектакли останутся чуть ли не самым большим в жизни праздником. И в том и в другом случае не теряйте достоинства… – Игнат Олегович встал. – Генеральный прогон! – неожиданно звонко прозвучал его голос. – Все по местам!

Актеры один за другим исчезли за кулисами, закашлялся осветитель, на которого шикнула Марья Ивановна, свет стал гаснуть, и сцена погрузилась в сумрак.

– Начали! – крикнул Игнат Олегович.

Тонкий луч софита разрезал тьму, осветив неподвижное и бесстрастное лицо сфинкса.

Легким, почти неслышным шагом вышли на сцену женщина и мужчина. Они держались за руки.

– Любовь? Насколько ж велика она? – спросила женщина.

– Любовь ничтожна, если есть ей мера, – ответил мужчина.

– Но я хочу найти ее границы, – продолжала женщина.

– Ищи их за пределами Вселенной, – сказал мужчина.

Ослепительный свет хлынул в зал. Стены рухнули, и пустыня, разрезанная голубой лентой Нила, простерлась от края и до края земли.

Говорят, что толстые смешные собаки ньюфаундленды – спасатели людей – вымирают. Они исчезают, как исчезли густые хвойные леса, населенные индейцами, бесконечные стада бизонов, быстрокрылые парусники, открыватели новых земель, громоздкие дирижабли, покорители полюсов Земли и многое другое, ставшее сейчас ненужным людям.

Но почему же наши сердца бьются быстрее, когда мы видим маленький белый парус среди стальных гигантов-пароходов? Почему так замирают они, когда сквозь гул бетонных магистралей донесется до нас далекий шум леса? И рвутся вслед одинокому дирижаблю, неуклюже и медленно уходящему в голубую высь…