Василий Жуковский Стихотворения и баллады

Стихотворения

Сельское кладбище<a l:href="#n1" type="note">[1]</a> ЭлегияУже бледнеет день, скрываясь за горою;Шумящие стада толпятся над рекой;Усталый селянин медлительной стопоюИдет, задумавшись, в шалаш спокойный свой.В туманном сумраке окрестность исчезает…Повсюду тишина; повсюду мертвый сон;Лишь изредка, жужжа, вечерний жук мелькает,Лишь слышится вдали рогов унылый звон.Лишь дикая сова, таясь под древним сводомТой башни, сетует, внимаема луной,На возмутившего полуночным приходомЕе безмолвного владычества покой.Под кровом черных сосн и вязов наклоненных,Которые окрест, развесившись, стоят,Здесь праотцы села, в гробах уединенныхНавеки затворясь, сном непробудным спят.Денницы тихий глас, дня юного дыханье,Ни крики петуха, ни звучный гул рогов,Ни ранней ласточки на кровле щебетанье —Ничто не вызовет почивших из гробов.На дымном очаге трескучий огнь, сверкая,Их в зимни вечера не будет веселить,И дети резвые, встречать их выбегая,Не будут с жадностью лобзаний их ловить.Как часто их серпы златую ниву жалиИ плуг их побеждал упорные поля!Как часто их секир дубравы трепеталиИ пóтом их лица кропилася земля!Пускай рабы сует их жребий унижают,Смеяся в слепоте полезным их трудам,Пускай с холодностью презрения внимаютТаящимся во тьме убогого делам;На всех ярится смерть – царя, любимца славы,Всех ищет грозная… и некогда найдет;Всемощныя судьбы незыблемы уставы:И путь величия ко гробу нас ведет!А вы, наперсники фортуны ослепленны,Напрасно спящих здесь спешите презиратьЗа то, что грóбы их непышны и забвенны,Что лесть им алтарей не мыслит воздвигать.Вотще над мертвыми, истлевшими костямиТрофеи зиждутся, надгробия блестят,Вотще глас почестей гремит перед гробами —Угасший пепел наш они не воспалят.Ужель смягчится смерть сплетаемой хвалоюИ невозвратную добычу возвратит?Не слаще мертвых сон под мраморной доскою;Надменный мавзолей лишь персть их бременит.Ах! может быть, под сей могилою таитсяПрах сердца нежного, умевшего любить,И гробожитель-червь в сухой главе гнездится,Рожденной быть в венце иль мыслями парить!Но просвещенья храм, воздвигнутый веками,Угрюмою судьбой для них был затворен.Их рок обременил убожества цепями,Их гений строгою нуждою умерщвлен.Как часто редкий перл, волнами сокровенный,В бездонной пропасти сияет красотой;Как часто лилия цветет уединенно,В пустынном воздухе теряя запах свой.Быть может, пылью сей покрыт Гампден[2]надменный,Защитник сограждан, тиранства смелый враг;Иль кровию граждан Кромвель[3] необагренный,Или Мильтон[4] немой, без славы скрытый в прах.Отечество хранить державною рукою,Сражаться с бурей бед, фортуну презирать,Дары обилия на смертных лить рекою,В слезах признательных дела свои читать —Того им не дал рок; но вместе преступленьямОн с доблестями их круг тесный положил;Бежать стезей убийств ко славе, наслажденьямИ быть жестокими к страдальцам запретил;Таить в душе своей глас совести и чести,Румянец робкия стыдливости терятьИ, раболепствуя, на жертвенниках лестиДары небесных муз гордыне посвящать.Скрываясь от мирских погибельных смятений,Без страха и надежд, в долине жизни сей,Не зная горести, не зная наслаждений,Они беспечно шли тропинкою своей.И здесь спокойно спят под сенью гробовою —И скромный памятник, в приюте сосн густых,С непышной надписью и резьбою простою,Прохожего зовет вздохнуть над прахом их.Любовь на камне сем их память сохранила,Их лéта, имена потщившись начертать;Окрест библейскую мораль изобразила,По коей мы должны учиться умирать.И кто с сей жизнию без горя расставался?Кто прах свой по себе забвенью предавал?Кто в час последний свой сим миром не пленялсяИ взора томного назад не обращал?Ах! нежная душа, природу покидая,Надеется друзьям оставить пламень свой;И взоры тусклые, навеки угасая,Еще стремятся к ним с последнею слезой;Их сердце милый глас в могиле нашей слышит;Наш камень гробовой для них одушевлен;Для них наш мертвый прах в холодной урне дышит,Еще огнем любви для них воспламенен.А ты, почивших друг, певец уединенный,И твой ударит час, последний, роковой;И к гробу твоему, мечтой сопровожденный,Чувствительный придет услышать жребий твой.Быть может, селянин с почтенной сединоюТак будет о тебе пришельцу говорить:«Он часто по утрам встречался здесь со мною,Когда спешил на холм зарю предупредить.Там в полдень он сидел под дремлющею ивой,Поднявшей из земли косматый корень свой;Там часто, в горести беспечной, молчаливой,Лежал, задумавшись, над светлою рекой;Нередко в вечеру, скитаясь меж кустами, —Когда мы с поля шли и в роще соловейСвистал вечерню песнь, – он томными очамиУныло следовал за тихою зарей.Прискорбный, сумрачный, с главою наклоненной,Он часто уходил в дубраву слезы лить,Как странник, родины, друзей, всего лишенный,Которому ничем души не усладить.Взошла заря – но он с зарею не являлся,Ни к иве, ни на холм, ни в лес не приходил;Опять заря взошла – нигде он не встречался;Мой взор его искал – искал – не находил.Наутро пение мы слышим гробовое…Несчастного несут в могилу положить.Приблизься, прочитай надгробие простое,Чтоб память доброго слезой благословить».Здесь пепел юноши безвременно сокрыли,Что слава, счастие, не знал он в мире сем.Но музы от него лица не отвратили,И меланхолии печать была на нем.Он кроток сердцем был, чувствителен душою —Чувствительным Творец награду положил.Дарил несчастных он – чем только мог – слезою;В награду от Творца он друга получил.Прохожий, помолись над этою могилой;Он в ней нашел приют от всех земных тревог;Здесь все оставил он, что в нем греховно было,С надеждою, что жив его Спаситель-Бог.

1802

Стихи, сочиненные в день моего рождения К моей лире и к друзьям моимО лира, друг мой неизменный,Поверенный души моей!В часы тоски уединеннойУтешь меня игрой своей!С тобой всегда я неразлучен,О лира милая моя!Для одиноких мир сей скучен,А в нем один скитаюсь я!Мое младенчество сокрылось;Уж вянет юности цветок;Без горя сердце истощилось,Вперед присудит что-то рок!Но я пред ним не побледнею:Пусть будет то, что должно быть!Судьба ужасна лишь злодею,Судьба меня не устрашит.Не нужны мне венцы вселенной,Мне дорог ваш, друзья, венок!На что чертог мне позлащенный?Простой, укромный уголок,В тени лесов уединенный,Где бы свободно я дышал,Всем милым сердцу окруженный,И лирой дух свой услаждал, —Вот всё – я больше не желаю,В душе моей цветет мой рай.Я бурный мир сей презираю.О лира, друг мой! утешайМеня в моем уединеньи;А вы, друзья мои, скорей,Оставя свет сей треволненный,Сберитесь к хижине моей.Там, в мире сердца благодатном,Наш век как ясный день пройдет;С друзьями и тоска приятна,Но и тоска нас не найдет.Когда ж придет нам расставаться,Не будем слез мы проливать:Недолго на земле скитаться;Друзья! увидимся опять.

1803

Песня Когда я был любим, в восторгах, в наслажденье,Как сон пленительный, вся жизнь моя текла.Но я тобой забыт, – где счастья привиденье?Ах! счастием моим любовь твоя была!Когда я был любим, тобою вдохновенный,Я пел, моя душа хвалой твоей жила.Но я тобой забыт, погиб мой дар мгновенный:Ах! гением моим любовь твоя была!Когда я был любим, дары благодеяньяВ обитель нищеты рука моя несла.Но я тобой забыт, нет в сердце состраданья!Ах! благостью моей любовь твоя была!

1806

Отрывок (Подражание)[5]О счастье дней моих! Куда, куда стремишься?Златая, быстрая, фантазия, постой!Неумолимая! ужель не возвратишься?Ужель навек?.. Летит, все манит за собой!Сокрылись сердца привиденья!Сокрылись сладкие души моей мечты!Надежды смелые, в надеждах наслажденья!Увы! прелестный мир, разрушился и ты!Где луч, которым озарялсяПуть юноши среди весенних пылких дней,Где идеал святой, которым я пленялся?О вы, творения фантазии моей!Вас нет, вас нет! Существенностью злоюЧто некогда цвело столь пышно предо мною,Что я божественным, бессмертным почитал,Навек разрушено! – Стремление к блаженству,О Вера сладкая земному совершенству,О Жизнь, которою весь мир я наполнял,Где вы? Погибло все! погиб творящий гений!Погибли призраки волшебных заблуждений!Как некогда Пигмалион,С надеждой и тоской объемля хладный камень,Мечтая слышать в нем любви унылый стон,Стремился перелить весь жар,весь страстный пламень,Всю жизнь своей души в создание резца,Так я, воспитанник свободы,С любовью, с радостным волнением певца,Дышал в объятиях природыИ мнил бездушную согреть, одушевить!Она подвиглась, воспылала!Безмолвная могла со мною говоритьИ пламенным моим лобзаньям отвечала!. . .

1806

Вечер ЭлегияРучей, виющийся по светлому песку,Как тихая твоя гармония приятна!С каким сверканием катишься ты в реку!Приди, о муза благодатна,В венке из юных роз, с цевницею златой;Склонись задумчиво на пенистые водыИ, звуки оживив, туманный вечер пойНа лоне дремлющей природы.Как солнца за горой пленителен закат, —Когда поля в тени, а рощи отдаленныИ в зеркале воды колеблющийся градБагряным блеском озаренны;Когда с холмов златых стада бегут к рекеИ рева гул гремит звучнее над водами;И, сети склав, рыбак на легком челнокеПлывет у брега меж кустами;Когда пловцы шумят, скликаясь по стругам,И веслами струи согласно рассекают;И, плуги обратив, по глыбистым браздамС полей оратаи съезжают…Уж вечер… облаков померкнули края,Последний луч зари на башнях умирает;Последняя в реке блестящая струяС потухшим небом угасает.Все тихо: рощи спят; в окрестности покой;Простершись на траве под ивой наклоненной,Внимаю, как журчит, сливаяся с рекой,Поток, кустами осененный.Как слит с прохладою растений фимиам!Как сладко в тишине у брега струй плесканье!Как тихо веянье зефира по водамИ гибкой ивы трепетанье!Чуть слышно над ручьем колышется тростник;Глас петела вдали уснувши будит селы;В траве коростеля я слышу дикий крик,В лесу стенанье филомелы…Но что?.. Какой вдали мелькнул волшебный луч?Восточных облаков хребты воспламенились;Осыпан искрами во тьме журчащий ключ;В реке дубравы отразились.Луны ущербный лик встает из-за холмов…О тихое небес задумчивых светило,Как зыблется твой блеск на сумраке лесов!Как бледно брег ты озлатило!Сижу задумавшись; в душе моей мечты;К протекшим временам лечу воспоминаньем…О дней моих весна, как быстро скрылась тыС твоим блаженством и страданьем!Где вы, мои друзья, вы, спутники мои?Ужели никогда не зреть соединенья?Ужель иссякнули всех радостей струи?О вы, погибши наслажденья!О братья! о друзья! где наш священный круг?Где песни пламенны и музам и свободе?Где Вакховы пиры при шуме зимних вьюг?Где клятвы, данные природе,Хранить с огнем души нетленность братских уз?И где же вы, друзья?.. Иль всяк своей тропою,Лишенный спутников, влача сомнений груз,Разочарованный душою,Тащиться осужден до бездны гробовой?..Один – минутный цвет – почил, и непробудно,И гроб безвременный любовь кропит слезой.Другой… о небо правосудно!..А мы… ужель дерзнем друг другу чужды быть?Ужель красавиц взор, иль почестей исканье,Иль суетная честь приятным в свете слытьЗагладят в сердце вспоминаньеО радостях души, о счастье юных дней,И дружбе, и любви, и музам посвященных?Нет, нет! пусть всяк идет вослед судьбе своей,Но в сердце любит незабвенных…Мне рок судил: брести неведомой стезей,Быть другом мирных сел, любить красы природы,Дышать под сумраком дубравной тишинойИ, взор склонив на пенны воды,Творца, друзей, любовь и счастье воспевать.О песни, чистый плод невинности сердечной!Блажен, кому дано цевницей оживлятьЧасы сей жизни скоротечной!Кто, в тихий утра час, когда туманный дымЛожится по полям и холмы облачаетИ солнце, восходя, по рощам голубымСпокойно блеск свой разливает,Спешит, восторженный, оставя сельский кров,В дубраве упредить пернатых пробужденьеИ, лиру соглася с свирелью пастухов,Поет светила возрожденье!Так, петь есть мой удел… но долго ль?..Как узнать?..Ах! скоро, может быть, с Минваною унылойПридет сюда Альпин в час вечера мечтатьНад тихой юноши могилой!

1806

Опять вы, птички, прилетели… Опять вы, птички, прилетелиС весною на кусточек мой,Опять вы веселы, запели.А я… все с прежнею тоской!Ах, птички, сжальтесь, замолчите!Уже со мною друга нет!Или его мне возвратите,Или за ним пуститесь вслед.Меня оставил он, жестокой,И в край безвестный улетел!Чего искать в стране далекой,Когда в своей он все нашел?..

1806

Тоска по милом<a l:href="#n6" type="note">[6]</a> ПесняДубрава шумит;Сбираются тучи;На берег зыбучийСклонившись, сидитВ слезах, пригорюнясь, девица-краса;И полночь и буря мрачат небеса;И черные волны, вздымаясь, бушуют;И тяжкие вздохи грудь белу волнуют.«Душа отцвела;Природа уныла;Любовь изменила,Любовь унеслаНадежду, надежду – мой сладкий удел.Куда ты, мой ангел, куда улетел?Ах, полно! я счастьем мирским насладилась:Жила, и любила… и друга лишилась.Теките струейВы, слезы горючи;Дубравы дремучи,Тоскуйте со мной.Уж боле не встретить мне радостных дней;Простилась, простилась я с жизнью моей:Мой друг не воскреснет; что было, не будет…И бывшего сердце вовек не забудет.Ах! скоро ль пройдутУнылые годы?С весною – природыКрасы расцветут…Но сладкое счастье не дважды цветет.Пускай же драгое в слезах оживет;Любовь, ты погибла; ты, радость, умчалась;Одна о минувшем тоска мне осталась».

1807

Песня<a l:href="#n7" type="note">[7]</a> Мой друг, хранитель-ангел мой,О ты, с которой нет сравненья,Люблю тебя, дышу тобой;Но где для страсти выраженья?Во всех природы красотахТвой образ милый я встречаю;Прелестных вижу – в их чертахОдну тебя воображаю.Беру перо – им начертатьМогу лишь имя незабвенной;Одну тебя лишь прославлятьМогу на лире восхищенной:С тобой, один, вблизи, вдали.Тебя любить – одна мне радость;Ты мне все блага на земли;Ты сердцу жизнь, ты жизни сладость.В пустыне, в шуме городскомОдной тебе внимать мечтаю;Твой образ, забываясь сном,С последней мыслию сливаю;Приятный звук твоих речейСо мной во сне не расстается;Проснусь – и ты в душе моейСкорей, чем день очам коснется.Ах! мне ль разлуку знать с тобой?Ты всюду спутник мой незримый;Молчишь – мне взор понятен твой,Для всех других неизъяснимый;Я в сердце твой приемлю глас;Я пью любовь в твоем дыханье…Восторги, кто постигнет вас,Тебя, души очарованье?Тобой и для одной тебяЖиву и жизнью наслаждаюсь;Тобою чувствую себя;В тебе природе удивляюсь.И с чем мне жребий мой сравнить?Чего желать в толь сладкой доле?Любовь мне жизнь – ах! я любитьЕще стократ желал бы боле.

1809

К Нине<a l:href="#n8" type="note">[8]</a> РомансО Нина, о мой друг! ужель без сожаленьяПокинешь для меня и свет и пышный град?И в бедном шалаше, обители смиренья,На сельский променяв блестящий свой наряд,Не украшенная ни златом, ни парчою,Сияя для пустынь невидимой красою,Не вспомнишь прежних лет, как в городе цвелаИ несравненною в кругу Прелест слыла?..Ужель, направя путь в далекую долину,Назад не обратишь очей своих с тоской?Готова ль пренести убожества судьбину,Зимы жестокий хлад, палящий лета зной?О ты, рожденная быть прелестью природы!Ужель, затворница, в весенни жизни годыНе вспомнишь сладких дней, как в городе цвелаИ несравненною в кругу Прелест слыла?Ах! будешь ли в бедах мне верная подруга?Опасности со мной дерзнешь ли разделить?И, в горький жизни час, прискорбного супругаУсмешкою любви придешь ли оживить?Ужель, во глубине души тая страданья,О Нина! в страшную минуту испытаньяНе вспомнишь прежних лет, как в городе цвелаИ несравненною в кругу Прелест слыла?В последнее любви и радостей мгновенье,Когда мой Нину взор уже не различит,Утешит ли меня твое благословеньеИ смертную мою постелю усладит?Придешь ли украшать мой тихий гроб цветами?Ужель, простертая на прах мой со слезами,Не вспомнишь прежних лет, как в городе цвелаИ несравненною в кругу Прелест слыла?

1808

Мальвина<a l:href="#n9" type="note">[9]</a> ПесняС тех пор, как ты пленен другою,Мальвина вянет в цвете лет;Мне свет прелестен был тобою;Теперь – прости, прелестный свет!Ах! не отринь любви моленья:Приди… не сердце мне отдать,Но взор потухший мой принятьВ минуту смертного томленья.Спеши, спеши! близка кончина;Смотри, как в час последний свойТвоя терзается МальвинаСтыдом, любовью и тоской;Не смерти страшной содроганье,Не тусклый, безответный взглядТебе, о милый, возвестят,Что жизни кончилось страданье.Ах, нет!.. когда ж Мальвины мукуНе услаждает твой приход;Когда хладеющую рукуОна тебе не подает;Когда забыт мой друг единый,Мой взор престал его искать,Душа престала обожать:Тогда – тогда уж нет Мальвины!

1808

Монах Там, где бьет источник чистойВ берег светлою волной, —Там, под рощею тенистой,С томной, томною душой,Я грустил уединенный!Там прекрасную узрел! —Призрак милый, но мгновенный,Чуть блеснул и улетел!Вслед за ним душа умчалась!С той поры прости, покой!Жизнь изгнанием казалась, —Келья бездной гробовой!О страданье! О мученье!Сладкий сон, возобновись!Где ты, райское виденье?..Ангел Божий, воротись!..Мир лесов, дубравны сени,Вечный мрак ужасных стен,Старцы – горестные тени,Крест, обеты, сердца плен, —Вы ли страсти усмиренье?..Здесь, в могиле дней моих,В божества изображенье,На обломках гробовых,Пред святыней преклоненный,В самый жертвы страшный час, —Вижу образ незабвенный,Слышу милый, милый глас!..

1808

Расстройка семейственного согласия<a type="note" l:href="#n10">[10]</a> Жил муж в согласии с женой,И в доме их ничто покоя не смущало!Ребенок, моська, кот, сурок и чиж ручнойВ таком ладу, какого не бывалоИ в самом Ноевом ковчеге никогда!Но вот беда!Случился праздник! муж хлебнул —и в спор с женою!Что ж вышло? За язык вступилася рука!Супруг супруге дал щелчка!Жена сечь сына, сын бить моську, моська с боюДушить и мять кота, кот лапою сурка,Сурок перекусил чижу с досады шею.Нередко целый край один глупец смущал!И в наказание могущему злодеюНередко без вины бессильный погибал.

1808

Плач Людмилы<a l:href="#n11" type="note">[11]</a> Ангел был он красотою!Маем кроткий взор блистал!Все великою душоюНесравненный превышал!Поцелуи – сладость рая,Слитых пламеней струя,Горних арф игра святая!Небеса вкушала я!Взором взор, душа душоюРаспалялись – все цвело!Мир сиял для нас весною,Все нам радость в дар несло!

1809

Путешественник<a l:href="#n12" type="note">[12]</a> ПесняДней моих еще весноюОтчий дом покинул я;Все забыто было мною —И семейство и друзья.В ризе странника убогой,С детской в сердце простотой,Я пошел путем-дорогой —Вера был вожатый мой.И в надежде, в увереньеПуть казался недалек,«Странник, – слышалось, – терпенье!Прямо, прямо на восток.Ты увидишь храм чудесный;Ты в святилище войдешь;Там в нетленности небеснойВсе земное обретешь».Утро вечером сменялось;Вечер утру уступал;Неизвестное скрывалось;Я искал – не обретал.Там встречались мне пучины;Здесь высоких гор хребты;Я взбирался на стремнины;Чрез потоки стлал мосты.Вдруг река передо мною —Вод склоненье на восток;Вижу зыблемый струеюПодле берега челнок.Я в надежде, я в смятенье;Предаю себя волнам;Счастье вижу в отдаленье;Все, что мило, – мнится – там!Ах! в безвестном океанеОчутился мой челнок;Даль по-прежнему в тумане;Брег невидим и далек.И вовеки надо мноюНе сольется, как поднесь,Небо светлое с землею…Там не будет вечно здесь.

1809

Певец В тени дерев, над чистыми водамиДерновый холм вы видите ль, друзья?Чуть слышно там плескает в брег струя;Чуть ветерок там дышит меж листами;На ветвях лира и венец…Увы! друзья, сей холм – могила;Здесь прах певца земля сокрыла;Бедный певец!Он сердцем прост, он нежен был душою —Но в мире он минутный странник был;Едва расцвел – и жизнь уж разлюбилИ ждал конца с волненьем и тоскою;И рано встретил он конец,Заснул желанным сном могилы…Твой век был миг, но миг унылый,Бедный певец!Он дружбу пел, дав другу нежну руку, —Но верный друг во цвете лет угас;Он пел любовь – но был печален глас;Увы! он знал любви одну лишь муку;Теперь всему, всему конец;Твоя душа покой вкусила;Ты спишь; тиха твоя могила,Бедный певец!Здесь, у ручья, вечернею пороюПрощальну песнь он заунывно пел:«О красный мир, где я вотще расцвел,Прости навек; с обманутой душоюЯ счастья ждал – мечтам конец;Погибло все, умолкни, лира;Скорей, скорей в обитель мира,Бедный певец!Что жизнь, когда в ней нет очарованья?Блаженство знать, к нему лететь душой,Но пропасть зреть меж ним и меж собой;Желать всяк час и трепетать желанья…О пристань горестных сердец,Могила, верный путь к покою,Когда же будет взят тобоюБедный певец?»И нет певца… его не слышно лиры…Его следы исчезли в сих местах;И скорбно все в долине, на холмах;И все молчит… лишь тихие зефиры,Колебля вянущий венец,Порою веют над могилой,И лира вторит им уныло:Бедный певец!

1811

Цветок<a type="note" l:href="#n13">[13]</a> РомансМинутная краса полей,Цветок увядший, одинокий,Лишен ты прелести своейРукою осени жестокой.Увы! нам тот же дан удел,И тот же рок нас угнетает:С тебя листочек облетел —От нас веселье отлетает.Отъемлет каждый день у насИли мечту, иль наслажденье.И каждый разрушает часДрагое сердцу заблужденье.Смотри… очарованья нет;Звезда надежды угасает…Увы! кто скажет: жизнь иль цветБыстрее в мире исчезает?

1811

Песня<a type="note" l:href="#n14">[14]</a> О милый друг! теперь с тобою радость!А я один – и мой печален путь;Живи, вкушай невинной жизни сладость;В душе не изменись; достойна счастья будь…Но не отринь, в толпе пленяемых тобою,Ты друга прежнего, увядшего душою;Веселья их дели – ему отрадой будь;Его, мой друг, не позабудь.О милый друг, нам рок велел разлуку:Дни, месяцы и годы пролетят,Вотще к тебе простру от сердца руку —Ни голос твой, ни взор меня не усладят.Но и вдали моя душа с твоей согласна;Любовь ни времени, ни месту не подвластна;Всегда, везде ты мой хранитель-ангел будь,Меня, мой друг, не позабудь.О милый друг, пусть будет прах холодныйТо сердце, где любовь к тебе жила:Есть лучший мир; там мы любить свободны;Туда моя душа уж все перенесла;Туда всечасное влечет меня желанье;Там свидимся опять; там наше воздаянье;Сей верой сладкою полна в разлуке будьМеня, мой друг, не позабудь.

1811

Желание<a type="note" l:href="#n15">[15]</a> РомансОзарися, дол туманный;Расступися, мрак густой;Где найду исход желанный?Где воскресну я душой?Испещренные цветами,Красны холмы вижу там…Ах! зачем я не с крылами?Полетел бы я к холмам.Там поют согласны лиры;Там обитель тишины;Мчат ко мне оттоль зефирыБлаговония весны;Там блестят плоды златыеНа сенистых деревах;Там не слышны вихри злыеНа пригорках, на лугах.О предел очарованья!Как прелестна там весна!Как от юных роз дыханьяТам душа оживлена!Полечу туда… напрасно!Нет путей к сим берегам;Предо мной поток ужасныйГрозно мчится по скалам.Лодку вижу… где ж вожатый?Едем!.. будь, что суждено…Паруса ее крылаты,И весло оживлено.Верь тому, что сердце скажет;Нет залогов от небес;Нам лишь чудо путь укажетВ сей волшебный край чудес.

1811

Мечты<a type="note" l:href="#n16">[16]</a> ПесняЗачем так рано изменила?С мечтами, радостью, тоскойКуда полет свой устремила?Неумолимая, постой!О дней моих весна златая,Постой… тебе возврата нет…Летит, молитве не внимая;И все за ней помчалось вслед.О! где ты, луч, путеводительВеселых юношеских дней?Где ты, надежда, обольстительНеопытной души моей?Уж нет ее, сей веры милойК твореньям пламенной мечты…Добыча истине унылойПризраков прежних красоты.Как древле рук своих созданьеБоготворил Пигмалион —И мрамор внял любви стенанье,И мертвый был одушевлен —Так пламенно объята мноюПрирода хладная была;И, полная моей душою,Она подвиглась, ожила.И, юноши деля желанье,Немая обрела язык:Мне отвечала на лобзанье,И сердца глас в нее проник.Тогда и древо жизнь прияло,И чувство ощутил ручей,И мертвое отзывом сталоПылающей души моей.И неестественным стремленьемВесь мир в мою теснился грудь;Картиной, звуком, выраженьемВо все я жизнь хотел вдохнуть.И в нежном семени сокрытый,Сколь пышным мне казался свет…Но ах! сколь мало в нем развито!И малое – сколь бедный цвет.Как бодро, следом за мечтоюВолшебным очарован сном,Забот не связанный уздою,Я жизни полетел путем.Желанье было – исполненье;Успех отвагу пламенил:Ни высота, ни отдаленьеНе ужасали смелых крыл.И быстро жизни колесницаСтезею младости текла;Ее воздушная станицаВеселых призраков влекла:Любовь с прелестными дарами,С алмазным Счастие ключом,И Слава с звездными венцами,И с ярким Истина лучом.Но, ах!.. еще с полудороги,Наскучив резвою игрой,Вожди отстали быстроноги…За роем вслед умчался рой.Украдкой Счастие сокрылось,Изменой Знание ушло;Сомненья тучей обложилосьСвященной Истины чело.Я зрел, как дерзкою рукоюПрезренный славу похищал;И быстро с быстрою весноюПрелестный цвет Любви увял.И все пустынно, тихо сталоОкрест меня и предо мной!Едва Надежды лишь сиялоСветило над моей тропой.Но кто ж из сей толпы крылатойОдин с любовью мне вослед,Мой до могилы провожатый,Участник радостей и бед?..Ты, уз житейских облегчитель,В душевном мраке милый свет,Ты, Дружба, сердца исцелитель,Мой добрый гений с юных лет.И ты, товарищ мой любимый,Души хранитель, как она,Друг верный, Труд неутомимый,Кому святая власть дана:Всегда творить не разрушая,Мирить печального с судьбойИ, силу в сердце водворяя,Беречь в нем ясность и покой.

1812

Пловец Вихрем бедствия гонимый,Без кормила и весла,В океан неисходимыйБуря челн мой занесла.В тучах звездочка светилась;«Не скрывайся!» – я взывал;Непреклонная сокрылась;Якорь был – и тот пропал.Все оделось черной мглою;Всколыхалися валы;Бездны в мраке предо мною;Вкруг ужасные скалы.«Нет надежды на спасенье!» —Я роптал, уныв душой…О безумец! ПровиденьеБыло тайный кормщик твой.Невидимою рукою,Сквозь ревущие валы,Сквозь одеты бездны мглоюИ грозящие скалы,Мощный вел меня хранитель.Вдруг – все тихо! мрак исчез;Вижу райскую обитель…В ней трех ангелов небес,О спаситель-Провиденье!Скорбный ропот мой утих;На коленах, в восхищенье,Я смотрю на образ их.О! кто прелесть их опишет,Кто их силу над душой?Все окрест их небом дышитИ невинностью святой.Неиспытанная радость —Ими жить, для них дышать;Их речей, их взоров сладостьВ душу, в сердце принимать.О судьба! Одно желанье:Дай все блага им вкусить;Пусть им радость – мне страданье;Но… не дай их пережить.

1812

Певец во стане русских воинов ПевецНа поле бранном тишина;Огни между шатрами;Друзья, здесь светит нам луна,Здесь кров небес над нами.Наполним кубок круговой!Дружнее! руку в руку!..Запьем вином кровавый бойИ с падшими разлуку.Кто любит видеть в чашах дно,Тот бодро ищет боя…О всемогущее вино,Веселие героя!ВоиныКто любит видеть в чашах дно,Тот бодро ищет боя…О всемогущее вино,Веселие героя!ПевецСей кубок чадам древних лет!Вам слава, наши деды!Друзья, уже могущих нет;Уж нет вождей победы;Их домы вихорь разметал;Их гробы срыли плуги;И пламень ржавчины сожралИх шлемы и кольчуги;Но дух отцов воскрес в сынах;Их поприще пред нами…Мы там найдем их славный прахС их славными делами.Смотрите, в грозной красоте,Воздушными полками,Их тени мчатся в высотеНад нашими шатрами…О Святослав[17], бич древних лет,Се твой полет орлиный.«Погибнем! мертвым срама нет!» —Гремит перед дружиной.И ты, неверных страх, Донской[18],С четой двух соименных,Летишь погибельной грозойНа рать иноплеменных.И ты, наш Петр, в толпе вождей.Внимайте клич: Полтава![19]Орды пришельца, снедь мечей,И мир взывает: слава!Давно ль, о хищник, пожиралТы взором наши грады?Беги! твой конь и всадник пал:Твой след – костей громады;Беги! и стыд и страх сокройВ лесу с твоим сарматом[20];Отчизны враг сопутник твой;Злодей владыке братом.Но кто сей рьяный великан[21],Сей витязь полуночи?Друзья, на спящий вражий станВперил он страшны очи;Его завидя в облаках,Шумящим, смутным роемНа снежных Альпов высотахВзлетели тени с воем;Бледнеет галл, дрожит сарматВ шатрах от гневных взоров…О горе! горе, супостат!То грозный наш Суворов.Хвала вам, чада прежних лет,Хвала вам, чада славы!Дружиной смелой вам воследБежим на пир кровавый;Да мчится ваш победный стройПред нашими орлами;Да сеет, нам предтеча в бой,Погибель над врагами;Наполним кубок! меч во длань!Внимай нам, вечный мститель!За гибель – гибель, брань – за брань,И казнь тебе, губитель!ВоиныНаполним кубок! меч во длань!Внимай нам, вечный мститель!За гибель – гибель, брань – за брань,И казнь тебе, губитель!ПевецОтчизне кубок сей, друзья!Страна, где мы впервыеВкусили сладость бытия,Поля, холмы родные,Родного неба милый свет,Знакомые потоки,Златые игры первых летИ первых лет уроки,Что вашу прелесть заменит?О родина святая,Какое сердце не дрожит,Тебя благословляя?Там все – там родших милый дом;Там наши жены, чада;О нас их слезы пред Творцом;Мы жизни их ограда;Там девы – прелесть наших дней,И сонм друзей бесценный,И царский трон, и прах царей,И предков прах священный.За них, друзья, всю нашу кровь!На вражьи грянем силы;Да в чадах к родине любовьЗажгут отцов могилы.ВоиныЗа них, за них всю нашу кровь!На вражьи грянем силы;Да в чадах к родине любовьЗажгут отцов могилы.ПевецТебе сей кубок, русский царь!Цвети твоя держава;Священный трон твой нам алтарь;Пред ним обет наш: слава.Не изменим; мы от отцовПрияли верность с кровью;О царь, здесь сонм твоих сынов,К тебе горим любовью;Наш каждый ратник славянин;Все долгу здесь послушны;Бежит предатель сих дружин,И чужд им малодушный.ВоиныНе изменим; мы от отцовПрияли верность с кровью;О царь, здесь сонм твоих сынов,К тебе горим любовью.ПевецСей кубок ратным и вождям!В шатрах, на поле чести,И жизнь и смерть – все пополам;Там дружество без лести,Решимость, правда, простота,И нравов непритворство,И смелость – бранных красота,И твердость, и покорство.Друзья, мы чужды низких уз;К венцам стезею правой!Опасность – твердый наш союз;Одной пылаем славой.Тот наш, кто первый в бой летитНа гибель супостата,Кто слабость падшего щадитИ грозно мстит за брата;Он взором жизнь дает полкам;Он махом мощной дланиИх мчит во сретенье врагам,В средину шумной брани:Ему веселье битвы глас,Спокоен под громами:Он свой последний видит часБесстрашными очами.Хвала тебе, наш бодрый вождь,Герой под сединами![22]Как юный ратник, вихрь, и дождь,И труд он делит с нами.О сколь с израненным челомПред строем он прекрасен!И сколь он хладен пред врагом,И сколь врагу ужасен!О диво! се орел пронзилНад ним небес равнины…Могущий вождь главу склонил;Ура! кричат дружины.Лети ко прадедам, орел,Пророком славной мести!Мы тверды: вождь наш перешелПуть гибели и чести;С ним опыт, сын труда и лет;Он бодр и с сединою;Ему знаком победы след…Доверенность к герою!Нет, други, нет! не преданаМосква на расхищенье;Там стены!.. в россах вся она;Мы здесь – и бог наш мщенье.Хвала сподвижникам-вождям![23]Ермолов, витязь юный,Ты ратным брат, ты жизнь полкам,И страх твои перуны.Раевский, слава наших дней,Хвала! перед рядамиОн первый грудь против мечейС отважными сынами.Наш Милорадович, хвала!Где он промчался с бранью,Там, мнится, смерть сама прошлаС губительною дланью.Наш Витгенштеин, вождь-герой,Петрополя спаситель,Хвала!.. Он щит стране родной,Он хищных истребитель.О сколь величественный вид,Когда перед рядами,Один, склонясь на твердый щит,Он грозными очамиБлюдет противников полки,Им гибель устрояетИ вдруг… движением рукиИх сонмы рассыпает.Хвала тебе, славян любовь,Наш Коновницын смелый!..Ничто ему толпы врагов,Ничто мечи и стрелы;Пред ним, за ним перун гремит,И пышет пламень боя…Он весел, он на гибель зритС спокойствием героя;Себя забыл… одним врагамГотовит истребленье;Пример и ратным и вождямИ смелым удивленье.Хвала, наш Вихорь-атаман;Вождь невредимых, Платов!Твой очарованный арканГроза для супостатов.Орлом шумишь по облакам,По полю волком рыщешь,Летаешь страхом в тыл врагам,Бедой им в уши свищешь;Они лишь к лесу – ожил лес,Деревья сыплют стрелы;Они лишь к мосту – мост исчез;Лишь к селам – пышут селы.Хвала, наш Нестор-Бенингсон!И вождь и муж совета,Блюдет врагов не дремля он,Как змей орел с полета.Хвала, наш Остерман-герой,В час битвы ратник смелый!И Тормасов, летящий в бой,Как юноша веселый!И Багговут, среди громов,Средь копий безмятежный!И Дохтуров, гроза врагов,К победе вождь надежный!Наш твердый Воронцов, хвала!О други, сколь смутиласьВся рать славян, когда стрелаВ бесстрашного вонзилась;Когда полмертв, окровавлен;С потухшими очами,Он на щите был изнесенЗа ратный строй друзьями.Смотрите… язвой роковойК постеле пригвожденный,Он страждет, братскою толпойУвечных окруженный.Ему возглавье – бранный щит;Незыблемый в мученье,Он с ясным взором говорит:«Друзья, бедам презренье!»И в их сердцах героя речьВеселье пробуждает,И, оживясь, до полы мечРука их обнажает.Спеши ж, о витязь наш! воспрянь;Уж ангел истребленьяГоре подъял ужасну длань,И близок час отмщенья.Хвала, Щербатов, вождь младой!Среди грозы военной,Друзья, он сетует душойО трате незабвенной.О витязь, ободрись… онаТвой спутник невидимый,И ею свыше знаменаДружин твоих хранимы.Любви и скорби оживитьТвои для мщенья силы:Рази дерзнувших возмутитьПокой ее могилы.Хвала наш Пален, чести сын!Как бурею носимый,Везде впреди своих дружинРазит, неотразимый.Наш смелый Строгонов, хвала!Он жаждет чистой славы;Она из мира увлеклаЕго на путь кровавый…О храбрых сонм, хвала и честь!Свершайте истребленье,Отчизна к вам взывает: месть!Вселенная: спасенье!Хвала бестрепетных вождям![24]На конях окрыленныхПо долам скачут, по горамВослед врагов смятенных;Днем мчатся строй на строй; в ночиСтрашат, как привиденья;Блистают смертью их мечи;От стрел их нет спасенья;По всем рассыпаны путям,Невидимы и зримы;Сломили здесь, сражают тамИ всюду невредимы.Наш Фигнер старцем в стан враговИдет во мраке ночи;Как тень прокрался вкруг шатров,Всё зрели быстры очи…И стан еще в глубоком сне,День светлый не проглянул —А он уж, витязь, на коне,Уже с дружиной грянул.Сеславин – где ни пролетитС крылатыми полками:Там брошен в прах и меч, и щит,И устлан путь врагами.Давыдов, пламенный боец,Он вихрем в бой кровавый;Он в мире счастливый певецВина, любви и славы.Кудашев скоком через ровИ лётом на стремнину;Бросает взглядом ЧернышевНа меч и гром дружину;Орлов отважностью орел;И мчит грозу ударовСквозь дым и огнь, по грудам тел,В среду врагов Кайсаров.ВоиныВожди славян, хвала и честь!Свершайте истребленье,Отчизна к вам взывает: месть!Вселенная: спасенье!ПевецДрузья, кипящий кубок сейВождям, сраженным в бое[25].Уже не придут в сонм друзей,Не станут в ратном строе,Уж для врага их грозный ликНе будет вестник мщенья,И не помчит их мощный кликДружину в пыл сраженья;Их празден меч, безмолвен щит,Их ратники унылы;И сир могучих конь стоитБлиз тихой их могилы.Где Кульнев наш, рушитель сил,Свирепый пламень брани?Он пал – главу на щит склонилИ стиснул меч во длани.Где жизнь судьба ему дала,Там брань его сразила;Где колыбель его была,Там днесь его могила.И тих его последний час:С молитвою священнойО милой матери угасГерой наш незабвенный.А ты, Кутайсов, вождь младой…Где прелести? где младость?Увы! он видом и душойПрекрасен был, как радость;В броне ли, грозный, выступал —Бросали смерть перуны;Во струны ль арфы ударял —Одушевлялись струны…О горе! верный конь бежитОкровавлен из боя;На нем его разбитый щит…И нет на нем героя.И где же твой, о витязь, прах?Какою взят могилой?..Пойдет прекрасная в слезахИскать, где пепел милый…Там чище ранняя роса,Там зелень ароматней,И сладостней цветов краса,И светлый день приятней,И тихий дух твой прилетитИз таинственной сени;И трепет сердца возвеститЕй близость дружней тени.И ты… и ты, Багратион?Вотще друзей молитвы,Вотще их плач… во гробе он,Добыча лютой битвы.Еще дружин надежда в нем;Все мнит: с одра восстанет;И робко шепчет враг с врагом:«Увы нам! скоро грянет».А он… навеки взор смежил,Решитель бранных споров,Он в область храбрых воспарил,К тебе, отец Суворов.И честь вам, падшие друзья!Ликуйте в горней сени;Там ваша верная семья —Вождей минувших тени.Хвала вам будет оживлятьИ поздних лет беседы.«От них учитесь умирать!» —Так скажут внукам деды;При вашем имени вскипитВ вожде ретивом пламя;Он на твердыню с ним взлетитИ водрузит там знамя.ВоиныПри вашем имени вскипитВ вожде ретивом пламя;Он на твердыню с ним взлетитИ водрузит там знамя.ПевецСей кубок мщенью! други, в строй!И к небу грозны длани!Сразить иль пасть! наш роковойОбет пред богом брани.Вотще, о враг, из тьмы племенТы зиждешь ополченья:Они бегут твоих знаменИ жаждут низложенья.Сокровищ нет у нас в домах;Там стрелы и кольчуги;Мы села – в пепел; грады – в прах;В мечи – серпы и плуги.Злодей! он лестью приманилК Москве свои дружины;Он низким миром нам грозилС кремлевския вершины.«Пойду по стогнам с торжеством!Пойду… и все восплещет!И в прах падут с своим царем!..»Пришел… и сам трепещет;Подвигло мщение Москву:Вспылала пред врагамиИ грянулась на их главуГубящими стенами.Веди ж своих царей-рабовС их стаей в область хлада;Пробей тропу среди снеговВо сретение глада…Зима, союзник наш, гряди!Им заперт путь возвратный;Пустыни в пепле позади;Пред ними сонмы ратны.Отведай, хищник, что сильней:Дух алчности иль мщенье?Пришлец, мы в родине своей;За правых Провиденье!ВоиныОтведай, хищник, что сильней:Дух алчности иль мщенье?Пришлец, мы в родине своей;За правых Провиденье!ПевецСвятому братству сей фиалОт верных братий круга!Блажен, кому Создатель далУсладу жизни, друга;С ним счастье вдвое; в скорбный часОн сердцу утешенье;Он наша совесть; он для насВторое провиденье.О! будь же, други, святость узЗакон наш под шатрами;Написан кровью наш союз:И жить и пасть друзьями.ВоиныО! будь же, други, святость узЗакон наш под шатрами;Написан кровью наш союз:И жить и пасть друзьями.ПевецЛюбви сей полный кубок в дар!Среди борьбы кровавой,Друзья, святой питайте жар:Любовь одно со славой.Кому здесь жребий уделенЗнать тайну страсти милой,Кто сердцем сердцу обручен:Тот смело, с бодрой силойНа все великое летит;Нет страха; нет преграды;Чего-чего не совершитДля сладостной награды?Ах! мысль о той, кто все для нас,Нам спутник неизменный;Везде знакомый слышим глас,Зрим образ незабвенный!Она на бранных знаменах,Она в пылу сраженья;И в шуме стана, и в мечтахВеселых сновиденья.Отведай, враг, исторгнуть щит,Рукою данный милой;Святой обет на нем горит:Твоя и за могилой!О сладость тайныя мечты!Там, там за синей дальюТвой ангел, дева красоты,Одна с своей печалью,Грустит, о друге слезы льет;Душа ее в молитве,Боится вести, вести ждет:«Увы! не пал ли в битве?»И мыслит: «Скоро ль, дружний глас,Твои мне слышать звуки?Лети, лети, свиданья час,Сменить тоску разлуки».Друзья! блаженнейшая часть:Любезных быть спасеньем.Когда ж предел наш в битве пасть —Погибнем с наслажденьем;Святое имя призовемВ минуты смертной муки;Кем мы дышали в мире сем,С той нет и там разлуки:Туда душа перенесетЛюбовь и образ милой…О други, смерть не все возьмет;Есть жизнь и за могилой.ВоиныВ тот мир душа перенесетЛюбовь и образ милой…О други, смерть не все возьмет;Есть жизнь и за могилой.ПевецСей кубок чистым музам в дар!Друзья, они в герояВливают бодрость, славы жар,И месть, и жажду боя.Гремят их лиры – стар и младОделись в бранны латы:Ничто им стрел свистящих град,Ничто твердынь раскаты.Певцы – сотрудники вождям;Их песни – жизнь победам,И внуки, внемля их струнам,В слезах дивятся дедам.О, радость древних лет, Боян!Ты, арфой ополченный,Летал пред строями славян,И гимн гремел священный;Петру возник среди снеговПевец – податель славы[26];Честь Задунайскому – Петров[27];О камские дубравы,Гордитесь, ваш Державин сын!Готовь свои перуны,Суворов, чудо-исполин, —Державин грянет в струны.О старец! да услышим твойДнесь голос лебединый[28];Не тщетной славы пред тобой,Но мщения дружины;Простерли не к добычам длань,Бегут не за венками —Их подвиг свят: то правых браньС злодейскими ордами.Пришло разрушить их мечамПлемен порабощенье;Самим губителя рабамПобеды их спасенье.Так, братья, чадам муз хвала!..Но я, певец ваш юный…Увы! почто судьба далаНезвучные мне струны?Доселе тихим лишь полямМоя играла лира…Вдруг жребий выпал: к знаменам!Прости, и сладость мира,И отчий край, и круг друзей,И труд уединенный,И все… я там, где стук мечей,Где ужасы военны.Но буду ль ваши петь делаИ хищных истребленье?Быть может, ждет меня стрелаИ мне удел – паденье.Но что ж… навеки ль смертный часМой след изгладит в мире?Останется привычный гласВ осиротевшей лире.Пускай губителя во прахНизринет месть кровава —Родится жизнь в ее струнах,И звучно грянут: слава!ВоиныХвала возвышенным певцам!Их песни – жизнь победам;И внуки, внемля их струнам,В слезах дивятся дедам.ПевецПодымем чашу!.. Богу сил!О братья, на колена!Он искони благословилСлавянские знамена.Бессильным щит его законИ гибнущим спаситель;Всегда союзник правых онИ гордых истребитель.О братья, взоры к небесам!Там жизни сей награда!Оттоль Отец незримый намГласит: мужайтесь, чада!Бессмертье, тихий, светлый брег;Наш путь – к нему стремленье.Покойся, кто свой кончил бег!Вы, странники, терпенье!Блажен, кого постигнул бой!Пусть долго, с жизнью хилой,Старик трепещущей ногойВлачится над могилой;Сын брани мигом ношу в прахС могучих плеч свергаетИ, бодр, на молнийных крылахВ мир лучший улетает.А мы?.. Доверенность к Творцу!Что б ни было – НезримыйВедет нас к лучшему концуСтезей непостижимой.Ему, друзья, отважно вслед!Прочь, низкое! прочь, злоба!Дух бодрый на дороге бед,До самой двери гроба;В высокой доле – простота;Нежадность – в наслажденье;В союзе с ровным – правота;В могуществе – смиренье..Обетам – вечность; чести – честь;Покорность – правой власти;Для дружбы – все, что в мире есть;Любви – весь пламень страсти;Утеха – скорби; просьбе – дань,Погибели – спасенье;Могущему пороку – брань;Бессильному – презренье;Неправде – грозный правды глас;Заслуге – воздаянье;Спокойствие – в последний час;При гробе – упованье.О! будь же, русский бог, нам щит!Прострешь твою десницу —И мститель-гром твой раздробитКоня и колесницу.Как воск перед лицом огня,Растает враг пред нами…О страх карающего дня!Бродя окрест очами,Речет пришлец: «Врагов я зрел;И мнил: земли им мало;И взор их гибелью горел;Протек – врагов не стало!»ВоиныРечет пришлец: «Врагов я зрел;И мнил: земли им мало;И взор их гибелью горел;Протек – врагов не стало!»ПевецНо светлых облаков грядаУж утро возвещает;Уже восточная звездаНад хóлмами играет;Редеет сумрак; сквозь туманПроглянули равнины,И дальний лес, и тихий стан,И спящие дружины.О други, скоро!.. день грядет…Недвижны рати бурны…Но… Рок уж жребии беретИз тáинственной урны.О новый день, когда твой светИсчезнет за холмами,Сколь многих взор наш не найдетМеж нашими рядами!..И он блеснул!.. Чу!.. вестовойПерун по хóлмам грянул;Внимайте: в поле шум глухой!Смотрите: стан воспрянул!И кони ржут, грызя бразды;И строй сомкнулся с строем;И вождь летит перед ряды;И пышет ратник боем.Друзья, прощанью кубок сей!И смело в бой кровавыйПод вихорь стрел, на ряд мечей,За смертью иль за славой…О вы, которых и вдалиБоготворим сердцами,Вам, вам все блага на земли!Щит промысла над вами!..Всевышний Царь, благослови!А вы, друзья, лобзаньеВ завет: здесь верныя любви,Там сладкого свиданья!ВоиныВсевышний Царь, благослови!А вы, друзья, лобзаньеВ завет: здесь верныя любви,Там сладкого свиданья!

1812

Светлане<a l:href="#n29" type="note">[29]</a> Хочешь видеть жребий свойВ зеркале, Светлана?Ты спросись с своей душой!Скажет без обмана,Что тебе здесь суждено!Нам душа – зерцало!Все в ней, все заключено,Что нам обещалоПровиденье в жизни сей!Милый друг, в душе твоей,Непорочной, ясной,С восхищеньем вижу я,Что сходна судьба твояС сей душой прекрасной!Непорочность – спутник твойИ веселость – генийВсюду будут пред тобойС чашей наслаждений.Лишь тому, в ком чувства нет,Путь земной ужасен!Счастье в нас, и божий светНами лишь прекрасен.Милый друг, спокойна будь,Безопасен твой здесь путь:Сердце твой хранитель!Все судьбою в нем дано:Будет здесь тебе оноК счастью предводитель!

1813

Узник к мотыльку, влетевшему в его темницу<a l:href="#n30" type="note">[30]</a> Откуда ты, эфира житель?Скажи, нежданный гость небес,Какой зефир тебя занесВ мою печальную обитель?Увы! денницы милый светДо сводов сих не достигает;В сей бездне ужас обитает;Веселья здесь и следу нет.Сколь сладостно твое явленье!Знать, милый гость мой, с высотыСтрадальца вздох услышал ты —Тебя примчало сожаленье;Увы! убитая тоскойДуша весь мир в тебе узрела,Надежда ясная влетелаВ темницу к узнику с тобой.Скажи ж, любимый друг природы,Все те же ль неба красоты?По-прежнему ль в лугах цветы?Душисты ль рощи? ясны ль воды?По-прежнему ль в тиши ночнойПоет дубравная певица?Увы! скажи мне, где денница?Скажи, что сделалось с весной?Дай весть услышать о свободе;Слыхал ли песнь ее в горах?Ее видал ли на лугахВ одушевленном хороводе?Ах! зрел ли милую страну,Где я был счастлив в прежни годы?Все та же ль там краса природы?Все так ли там, как в старину?Весна сих сводов не видала:Ты не найдешь на них цветка;На них затворников рукаСтраданий повесть начертала;Не долетает к сим стенамЗефира легкое дыханье:Ты внемлешь здесь одно стенанье.Ты здесь порхаешь по цепям.Лети ж, лети к свободе в поле;Оставь сей бездны глубину;Спеши прожить твою весну —Другой весны не будет боле;Спеши, творения краса!Тебя зовут луга шелковы:Там прихоти – твои оковы;Твоя темница – небеса.Будь весел, гость мой легкокрылый,Резвяся в поле по цветам…Быть может, двух младенцев тамТы встретишь с матерью унылой.Ах! если б мог ты усладитьИх муку радости словами;Сказать: он жив! он дышит вами!Но… ты не можешь говорить.Увы! хоть крыльями златымиМоих младенцев ты прельсти;По травке тихо полети,Как бы хотел быть пойман ими;Тебе помчатся вслед они,Добычи милыя желая;Ты их, с цветка на цвет порхая,К моей темнице примани.Забав их зритель равнодушный,Пойдет за ними вслед их мать —Ты будешь путь их услаждатьСвоею резвостью воздушной.Любовь их – мой последний щит:Они страдальцу Провиденье;Сирот священное моленьеТюремных стражей победит.Падут железные затворы —Детей, супругу, небеса,Родимый край, холмы, лесаОпять мои увидят взоры…Но что?.. я цепью загремел;Сокрылся призрак-обольститель…Вспорхнул эфирный посетитель…Постой!.. но он уж улетел.

1813

К самому себе Ты унываешь о днях, невозвратно протекших,Горестной мыслью, тоской безнадежнойих призывая, —Будь настоящее твой утешительный гений!Веря ему, свой день проводи безмятежно!Легким полетом несутся дни быстрые жизни!Только успеем достигнуть до полныя зрелостимыслей,Только увидим достойную цель пред очами —Все уж для нас прошло, как мечта сновиденья,Призрак фантазии, то представляющей взоруЛуг, испещренный цветами, веселые холмы, долины;То пролетающей в мрачной одежде печалиДикую степь, леса и ужасные бездны.Следуй же мудрым! всегда неизменный душою,Что посылает судьба, принимай и не сетуй! БезумноСкорбью бесплодной о благе, навеки погибшем,То отвергать, что нам предлагает минута!

1813

Долбинские стихотворения

Добрый совет В альбом В. А. Азбукину[31]Любовь, надежда и терпенье:На жизнь порядочный запас.Вперед без страха; в добрый час!За все порукой Провиденье.Блажен, кому Любовь вослед,Она веселье в жизнь вливаетИ счастья радугу являетНа самой грозной туче бед.Пока заря не воссияла —Бездушен, хладен, тих Мемнон;Заря взошла – и дышит он!И радость в мраморе взыграла!Таков Любви волшебный свет,Великих чувств животворитель,К делам возвышенным стремитель!Любви нет в сердце – жизни нет!Надежда с чашею отрадыНам добрый спутник – верь, но знай,Что не земля, а небо рай;Верней быть добрым без награды!Когда ж Надежда улетит —Взгляни на тихое Терпенье;Оно утехи обольщеньяПрямою силой заменит.Лишь бы, сокровище святое,Добрóта сохранилась нам;Достоин будь – а небесамОставь на волю остальное!

1814

Расписка Маши Что ни пошлет судьба, все пополам!Без робости, дорогою одною,В душе добро и вера к небесам,Идти – тебе вперед, нам за тобою!Лишь вместе бы, лишь только б заодно,Лишь в час один, одна бы нам могила! —Что, впрочем, здесь ни встретим – все равно!Я в том за всех и руку приложила.

1814

Мотылек<a type="note" l:href="#n32">[32]</a> Вчера я долго веселился,Смотря, как мотылекМелькал на солнышке, носилсяС цветочка на цветок.И милый цвет его менялсяВсечасно предо мной,То алой тенью отливался,То нежной голубой.Я вслед за ним… но он быстрееВиляет и кружит!И вижу, вдруг, прильнув к лилее,Недвижимый блестит!Беру… и мой летун вертлянойДрожит в моих руках.Но где же блеск его румяной?Где краски на крылах?Увы! коснувшись к ним перстами,Я стер их нежный цвет!И мотылек… он все с крылами.Но красоты уж нет!«Так наслажденье изменяет!» —Вздохнувши я сказал:«Пока не тронуто – блистает!Дотронься – блеск пропал!»

1814

Младенец (В альбом графини О. П.)[33]В бурю, в легком челноке,Окруженный тучи мглою,Плыл младенец по реке,И несло челнок волною.Буря вкруг него кипит,Челн ужасно колыхает —Беззаботно он сидитИ веслом своим играет.Волны плещут на челнок —Он веселыми глазамиСмотрит, бросив в них цветок,Как цветок кружит волнами.Челн, ударясь у бреговОб утесы, развалился,И на бреге меж цветовМореходец очутился.Челн забыт… а гибель, страх?Их невинность и не знает.Улыбаясь, на цветахМой младенец засыпает.Вот пример! Беспечно в свет!Пусть гроза, пускай волненье;Нам погибели здесь нет;Правит челн наш Провиденье.Здесь стезя твоя верна;Меньше, чем другим, опасна;Жизнь красой души красна,А твоя душа прекрасна.

1814

Ноябрь, зимы посол, подчас лихой старик… Ноябрь, зимы посол, подчас лихой старикИ очень страшный в гневе,Но милостивый к нам, напудрил свой парикИ вас уже встречать готовится в Белеве;Уж в Долбине давно,В двойное мы смотря окноНа обнаженную природу,Молились, чтоб седой БорейПрислал к нам поскорейСестру свою метель и беглую бы водуВ оковы льдяные сковал;Борей услышал наш молебен: уж крошитсяНа землю мелкий снег с небес;Ощипанный белеет лес,Прозрачная река уж боле не струится,И растопорщивши оглобли, сани ждут,Когда их запрягут.Иному будет жаль дней ясных, —А я жду не дождусь холодных и ненастных.Милей мне светлого природы мрачный вид!Пусть вьюга на поле кипитИ снег в нас шапками бросает,Пускай нас за носы хватаетМороз, зимы сердитой кум.Сквозь страшный вихрей шумМне голос сладостный взывает:«Увидишь скоро их! сей час недалеко!И будет на душе легко!»Ах! то знакомый глас надежды неименной!..Как часто вьюгою несчастья окруженной,С дороги сбившися, пришлец земной,Пути не видя пред собой(Передний путь во мгле,покрыт обратный мглой),Робеет, света ждет, дождется ли, не знает,И в нетерпенье унывает…И вдруг… надежды глас!.. душа ободрена!Стал веселее мрак ужасной,И уж незримая дорога не страшна!..Он верит, что она проложенаВождем всезнающим и к куще безопасной,И с милым ангелом-надеждой он идет,И, не дойдя еще, уж счастлив ожиданьемТого, что в пристани обетованной ждет!Так для меня своим волшебным обещаньемНадежда и зиме красу весны дает!О! жизнь моя верна, и цель моя прекрасна,И неизвестность мне нимало не ужасна,Когда все милое со мной!..Но вот и утро встало!О, радость! на земле из снега одеяло!Друзья, домой!

1814

Максим<a type="note" l:href="#n34">[34]</a> Скажу вам сказку в добрый час!Друзья, извольте все собраться!Я рассмешу, наверно, вас —Как скоро станете смеяться.Жил-был Максим, он был неглуп;Прекрасен так, что заглядеться!Всегда он надевал тулуп —Когда в тулуп хотел одеться.Имел он очень скромный вид;Был вежлив, не любил гордиться;И лишь тогда бывал сердит —Когда случалось рассердиться.Максим за пятерых едал,И более всего окрошку;И рот уж, верно, раскрывал —Когда в него совал он ложку.Он был кухмистер, господа,Такой, каких на свете мало, —И без яиц уж никогдаЕго яишниц не бывало.Красавиц восхищал МаксимГубами пухлыми своими;Они, бывало, все за ним —Когда гулял он перед ними.Максим жениться рассудил,Чтоб быть при случае рогатым:Но он до тех пор холост был —Пока не сделался женатым.Осьмое чудо был МаксимВ оригинале и портрете;Никто б не мог сравниться с ним —Когда б он был один на свете.Максим талантами блисталИ просвещения дарами;И вечно прозой сочинял —Когда не сочинял стихами.Он жизнь свободную любил,В деревню часто удалялся;Когда же он в деревне жил —То в городе не попадался.Всегда учтивость сохранял,Был обхождения простова;Когда он в обществе молчал —Тогда не говорил ни слова.Он бегло по складам читал,Читая, шевелил губами;Когда же книгу в руки брал —То вечно брал ее руками.Однажды бодро поскакалОн на коне по карусели,И тут себя он показал —Всем тем, кто на него смотрели.Ни от кого не трепетал,А к трусости не знал и следу;И вечно тех он побеждал —Над кем одерживал победу.Он жив еще и проживетНа свете, сколько сам рассудит;Когда ж, друзья, Максим умретТогда он, верно, жив не будет.

1814

Воспоминание<a type="note" l:href="#n35">[35]</a> Прошли, прошли вы, дни очарованья!Подобных вам уж сердцу не нажить!Ваш след в одной тоске воспоминанья!Ах! лучше б вас совсем мне позабыть!К вам часто мчит привычное желанье —И слез любви нет сил остановить!Несчастие – об вас воспоминанье!Но более несчастье – вас забыть!О, будь же грусть заменой упованья!Отрада нам – о счастье слезы лить!Мне умереть с тоски воспоминанья!Но можно ль жить, – увы! и позабыть!

1816

Весеннее чувство Легкий, легкий ветерок,Что так сладко, тихо веешь?Что играешь, что светлеешь,Очарованный поток?Чем опять душа полна?Что опять в ней пробудилось?Что с тобой к ней возвратилось,Перелетная весна?Я смотрю на небеса…Облака, летя, сияютИ, сияя, улетаютЗа далекие леса.Иль опять от вышиныВесть знакомая несется?Или снова раздаетсяМилый голос старины?Или там, куда летитПтичка, странник поднебесный,Все еще сей неизвестныйКрай желанного сокрыт?..Кто ж к неведомым брегамПуть неведомый укажет?Ах! найдется ль, кто мне скажет,Очарованное Там?

1816

Там небеса и воды ясны! Там небеса и воды ясны![36]Там песни птичек сладкогласны!О родина! все дни твои прекрасны!Где б ни был я, но все с тобойДушой.Ты помнишь ли, как под горою,Осеребряемый росою,Белелся луч вечернею пороюИ тишина слетала в лесС небес?Ты помнишь ли наш пруд спокойный,И тень от ив в час полдня знойный,И над водой от стада гул нестройный,И в лоне вод, как сквозь стекло,Село?Там на заре пичужка пела;Даль озарялась и светлела;Туда, туда душа моя летела:Казалось сердцу и очам —Все там!..

1816

Сон<a l:href="#n37" type="note">[37]</a> Заснув на холме луговом,Вблизи большой дороги,Я унесен был легким сномТуда, где жили боги.Но я проснулся наконецИ смутно озирался:Дорогой шел младой певецИ с пеньем удалялся.Вдали пропал за рощей он —Но струны все звенели.Ах! не они ли дивный сонМне на душу напели?

1816

Песня бедняка<a l:href="#n38" type="note">[38]</a> Куда мне голову склонить?Покинут я и сир;Хотел бы весело хоть разВзглянуть на божий мир.И я в семье моих родныхКогда-то счастлив был;Но горе спутник мой с тех пор,Как я их схоронил.Я вижу замки богачейИ их сады кругом…Моя ж дорога мимо ихС заботой и трудом.Но я счастливых не дичусь;Моя печаль в тиши;Я всем веселым рад сказать:Бог помочь! от души.О щедрый бог, не вовсе ж яТобою позабыт;Источник милости твоейДля всех равно открыт.В селенье каждом есть твой храмС сияющим крестом,С молитвой сладкой и с твоимДоступным алтарем.Мне светит солнце и луна;Любуюсь на зарю;И, слыша благовест, с тобой,Создатель, говорю.И знаю: будет добрым пирВ небесной стороне;Там буду праздновать и я;Там место есть и мне.

1816

Счастие во сне<a l:href="#n39" type="note">[39]</a> Дорогой шла девица;С ней друг ее младой;Болезненны их лица;Наполнен взор тоской.Друг друга лобызаютИ в очи и в уста —И снова расцветаютВ них жизнь и красота.Минутное веселье!Двух колоколов звон:Она проснулась в келье;В тюрьме проснулся он.

1816

Три путника<a type="note" l:href="#n40">[40]</a> В свой край возвратяся из дальней земли,Три путника в гости к старушке зашли.«Прими, приюти нас на темную ночь;Но где же красавица? Где твоя дочь?»«Принять, приютить вас готова, друзья;Скончалась красавица дочка моя».В светлице свеча пред иконой горит:В светлице красавица в гробе лежит.И первый поднявший покров гробовойНа мертвую смотрит с унылой душой:«Ах! если б на свете еще ты жила,Ты мною б отныне любима была!»Другой покрывало опять наложил,И горько заплакал, и взор опустил:«Ах, милая, милая, ты ль умерла?Ты мною так долго любима была!»Но третий опять покрывало поднялИ мертвую в бледны уста целовал:«Тебя я любил; мне тебя не забыть;Тебя я и в вечности буду любить!»

1816

Голос с того света<a type="note" l:href="#n41">[41]</a> Не узнавай, куда я путь склонила,В какой предел из мира перешла.О друг, я все земное совершила;Я на земле любила и жила.Нашла ли их? Сбылись ли ожиданья?Без страха верь; обмана сердцу нет;Сбылося все; я в стороне свиданья;И знаю здесь, сколь ваш прекрасен свет.Друг, на земле великое не тщетно;Будь тверд, а здесь тебе не изменят;О милый, здесь не будет безответноНичто, ничто: ни мысль, ни вздох, ни взгляд.Не унывай: минувшее с тобою;Незрима я, но в мире мы одном;Будь верен мне прекрасною душою;Сверши один начатое вдвоем.

1817

К месяцу<a l:href="#n42" type="note">[42]</a> Снова лес и дол покрылБлеск туманный твой:Он мне душу растворилСладкой тишиной.Ты блеснул… и просветлелТихо темный луг:Так улыбкой наш уделОзаряет друг.Скорбь и радость давних летОтозвались мне,И минувшего приветСлышу в тишине.Лейся, мой ручей, стремись!Жизнь уж отцвела;Так надежды пронеслись;Так любовь ушла.Ах! то было и моим,Чем так сладко жить,То, чего, расставшись с ним,Вечно не забыть.Лейся, лейся, мой ручей,И журчанье струйС одинокою моейЛирой согласуй.Счастлив, кто от хлада летСердце охранил,Кто без ненависти светБросил и забыл,Кто делит с душой родной,Втайне от людей,То, что презрено толпойИли чуждо ей.

1817

Утешение в слезах<a l:href="#n43" type="note">[43]</a> «Скажи, что так задумчив ты?Все весело вокруг;В твоих глазах печали след;Ты, верно, плакал, друг?»«О чем грущу, то в сердце мнеЗапало глубоко;А слезы… слезы в сладость нам;От них душе легко».«К тебе ласкаются друзья,Их ласки не дичись;И что бы ни утратил ты,Утратой поделись».«Как вам, счастливцам, то понять,Что понял я тоской?О чем… но нет! оно мое,Хотя и не со мной».«Не унывай же, ободрись;Еще ты в цвете лет;Ищи – найдешь; отважным, друг,Несбыточного нет».«Увы! напрасные слова!Найдешь – сказать легко;Мне до него, как до звездыНебесной, далеко».«На что ж искать далеких звезд?Для неба их краса;Любуйся ими в ясну ночь,Не мысли в небеса».«Ax! я любуюсь в ясный день;Нет сил и глаз отвесть;А ночью… ночью плакать мне,Покуда слезы есть».

1817

Жалоба пастуха<a type="note" l:href="#n44">[44]</a> На ту знакомую горуСто раз я в день прихожу,Стою, склоняся на посох,И в дол с вершины гляжу.Вздохнув, медлительным шагомИду вослед я овцамИ часто, часто в долинуСхожу, не чувствуя сам.Весь луг по-прежнему полонМладой цветов красоты;Я рву их – сам же не знаю,Кому отдать мне цветы.Здесь часто в дождик и в грозуСтою, к земле пригвожден;Все жду, чтоб дверь отворилась…Но то обманчивый сон.Над милой хижинкой светит,Видаю, радуга мне…К чему? Она удалилась!Она в чужой стороне!Она все дале! все дале!И скоро слух замолчит!Бегите ж, овцы, бегите!Здесь горе душу томит!

1817

Мина<a type="note" l:href="#n45">[45]</a> РомансЯ знаю край! там негой дышит лес,Златой лимон горит во мгле древес,И ветерок жар неба холодит,И тихо мирт и гордо лавр стоит…Там счастье, друг! туда! тудаМечта зовет! Там сердцем я всегда!Там светлый дом! на мраморных столбахПоставлен свод; чертог горит в лучах;И ликов ряд недвижимых стоит;И, мнится, их молчанье говорит…Там счастье, друг! туда! тудаМечта зовет! Там сердцем я всегда!Гора там есть с заоблачной тропой!В туманах мул там путь находит свой;Драконы там мутят ночную мглу;Летит скала и воды на скалу!..О друг, пойдем! туда! тудаМечта зовет!.. Но быть ли там когда?

1817

Кто слез на хлеб свой не ронял… Кто слез на хлеб свой не ронял,Кто близ одра, как близ могилы,В ночи, бессонный, не рыдал, —Тот вас не знает, вышни силы!На жизнь мы брошены от вас!И вы ж, дав знаться нам с виною,Страданью выдаете нас,Вину преследуете мздою.

1817

Песня<a type="note" l:href="#n46">[46]</a> Кольцо души-девицыЯ в море уронил;С моим кольцом я счастьеЗемное погубил.Мне, дав его, сказала:«Носи! не забывай!Пока твое колечко,Меня своей считай!»Не в добрый час я неводСтал в море полоскать;Кольцо юркнуло в воду;Искал… но где сыскать!..С тех пор мы как чужие!Приду к ней – не глядит!С тех пор мое весельеНа дне морском лежит!О ветер полуночный,Проснися! будь мне друг!Схвати со дна колечкоИ выкати на луг.Вчера ей жалко стало:Нашла меня в слезах!И что-то, как бывало,Зажглось у ней в глазах!Ко мне подсела с лаской,Мне руку подала,И что-то ей хотелосьСказать, но не могла!На что твоя мне ласка!На что мне твой привет!Любви, любви хочу я…Любви-то мне и нет!Ищи, кто хочет, в мореБогатых янтарей…А мне мое колечкоС надеждою моей.

1817

К ней<a l:href="#n47" type="note">[47]</a> Имя где для тебя?Не сильно смертных искусствоВыразить прелесть твою!Лиры нет для тебя!Что песни? Отзыв неверныйПоздней молвы об тебе!Если бы сердце могло бытьИм слышно, каждое чувствоБыло бы гимном тебе!Прелесть жизни твоей,Сей образ чистый, священный,В сердце, как тайну, ношу.Я могу лишь любить,Сказать же, как ты любима,Может лишь вечность одна!

1817

Листок<a l:href="#n48" type="note">[48]</a> От дружной ветки отлученный,Скажи, листок уединенный,Куда летишь?.. «Не знаю сам;Гроза разбила дуб родимый;С тех пор, по долам, по горамПо воле случая носимый,Стремлюсь, куда велит мне рок,Куда на свете все стремится,Куда и лист лавровый мчитсяИ легкий розовый листок».

1818

Новая любовь – новая жизнь<a l:href="#n49" type="note">[49]</a> Что с тобой вдруг, сердце, стало?Что ты ноешь? Что опятьЗакипело, запылало?Как тебя растолковать?Все исчезло, чем ты жило,Чем так сладостно грустило!Где беспечность? где покой?..Ах, что сделалось с тобой?Расцветающая ль младость,Речи ль, полные душой,Взора ль пламенная сладостьОвладели так тобой?Захочу ли ободриться,Оторваться, удалиться —Бросить томный, томный взгляд!Ах! я к ней лечу назад!Я неволен, очарован!Я к неволе золотой,Обессиленный, прикованШелковинкою одной!И бежать очарованьяНет ни силы, ни желанья!Рад тоске! хочу любить!..Видно, сердце, так и быть!

1818

Горная дорога<a type="note" l:href="#n50">[50]</a> Над страшною бездной дорога бежит,Меж жизнью и смертию мчится;Толпа великанов ее сторожит;Погибель над нею гнездится.Страшись пробужденья лавины ужасной:В молчанье пройди по дороге опасной.Там мост через бездну отважной дугойС скалы на скалу перегнулся;Не смертною был он поставлен рукой —Кто смертный к нему бы коснулся?Поток под него разъяренный бежит;Сразить его рвется и ввек не сразит.Там, грозно раздавшись, стоят ворота:Мнишь: область теней пред тобою;Пройди их – долина, долин красота,Там осень играет с весною.Приют сокровенный! желанный предел!Туда бы от жизни ушел, улетел.Четыре потока оттуда шумят —Не зрели их выхода очи.Стремятся они на восток, на закат,Стремятся к полудню, к полночи;Рождаются вместе; родясь, расстаются;Бегут без возврата и ввек не сольются.Там в блеске небес два утеса стоят,Превыше всего, что земное;Кругом облака золотые кипят,Эфира семейство младое;Ведут хороводы в стране голубой;Там не был, не будет свидетель земной.Царица сидит высоко и светлоНа вечно незыблемом троне;Чудесной красой обвивает челоИ блещет в алмазной короне;Напрасно там солнцу сиять и гореть:Ее золотит, но не может согреть.

1818

Песня Минувших дней очарованье,Зачем опять воскресло ты?Кто разбудил воспоминаньеИ замолчавшие мечты?Шепнул душе привет бывалой;Душе блеснул знакомый взор;И зримо ей минуту сталоНезримое с давнишних пор.О милый гость, святое Прежде,Зачем в мою теснишься грудь?Могу ль сказать: живи надежде?Скажу ль тому, что было: будь?Могу ль узреть во блеске новомМечты увядшей красоту?Могу ль опять одеть покровомЗнакомой жизни наготу?Зачем душа в тот край стремится,Где были дни, каких уж нет?Пустынный край не населится,Не ýзрит он минувших лет;Там есть один жилец безгласный,Свидетель милой старины;Там вместе с ним все дни прекрасныВ единый гроб положены.

1818

Утешение<a type="note" l:href="#n51">[51]</a> Светит месяц; на кладбищеДева в черной власяницеОдинокая стоит,И слеза любви дрожитНа густой ее реснице.«Нет его; на том он свете;Сердцу смерть его утешна:Он достался небесам,Будет чистый ангел там —И любовь моя безгрешна».Скорбь ее к святому ликуБогоматери подводит:Он стоит в огне лучей,И на деву из очейМилость тихая нисходит.Пала дева пред иконойИ безмолвно упованьяОт Пречистыя ждала…И душою перешлаНеприметно в мир свиданья.

1818

Невыразимое (Отрывок)Что наш язык земной пред дивною природой?С какой небрежною и легкою свободойОна рассыпала повсюду красотуИ разновидное с единством согласила!Но где, какая кисть ее изобразила?Едва-едва одну ее чертуС усилием поймать удастся вдохновенью…Но льзя ли в мертвое живое передать?Кто мог создание в словах пересоздать?Невыразимое подвластно ль выраженью?..Святые таинства, лишь сердце знает вас.Не часто ли в величественный часВечернего земли преображенья,Когда душа смятенная полнаПророчеством великого виденьяИ в беспредельное унесена, —Спирается в груди болезненное чувство,Хотим прекрасное в полете удержать,Ненареченному хотим названье дать —И обессиленно безмолвствует искусство?Что видимо очам – сей пламень облаков,По небу тихому летящих,Сие дрожанье вод блестящих,Сии картины береговВ пожаре пышного заката —Сии столь яркие черты —Легко их ловит мысль крылата,И есть слова для их блестящей красоты.Но то, что слито с сей блестящей красотою —Сие столь смутное, волнующее нас,Сей внемлемый одной душоюОбворожающего глас,Сие к далекому стремленье,Сей миновавшего привет(Как прилетевшее незапно дуновеньеОт луга родины, где был когда-то цвет,Святая молодость, где жило упованье),Сие шепнувшее душе воспоминаньеО милом радостном и скорбном старины,Сия сходящая святыня с вышины,Сие присутствие Создателя в созданье —Какой для них язык?.. Горé душа летит,Все необъятное в единый вздох теснится,И лишь молчание понятно говорит.

1819

Цвет завета Мой милый цвет, былинка полевая,Скорей покинь приют твой луговой:Теперь тебя рука нашла родная;Доселе ты с непышной красотойЦвела в тиши, очей не привлекаяИ путника не радуя собой;Ты здесь была желанью неприметна,Чужда любви и сердцу безответна.Но для меня твой вид – очарованье;В твоих листах вся жизнь минувших лет;В них милое цветет воспоминанье;С них веет мне давнишнего привет;Смотрю… и все, что мило, на свиданьеС моей душой, к тебе, родимый цвет,Воздушною слетелося толпою,И прошлое воскресло предо мною.И всех друзей душа моя узнала…Но где ж они? На миг с путей земныхНа север мой мечта вас прикликала,Сопутников младенчества родных…Вас жадная рука не удержала,И голос ваш, пленив меня, затих.О, будь же вам заменою свиданьяМой северный цветок воспоминанья!Он вспомнит вам союза час священный,Он возвратит вам прошлы времена…О сладкий час! о вечер незабвенный!Как божий рай, цвела там сторона;Безоблачен был запад озаренный,И свежая на землю тишина,Как ясное предчувствие, сходила;Природа вся с душою говорила.И к нам тогда, как Гений, прилеталоЗа песнею веселой стариныПрекрасное, что некогда бывалоТоварищем младенческой весны;Отжившее нам снова оживало;Минувших лет семьей окружены,Все лучшее мы зрели настоящим;И время нам казалось нелетящим.И Верная была незримо с нами…Сии окрест волшебные места,Сей тихий блеск заката за горами,Сия небес вечерних чистота,Сей мир души, согласный с небесами,Со всем была, как таинство, слитаЕе душа присутствием священным,Невидимым, но сердцу откровенным.И нас Ее любовь благословляла;И ободрял на благо тихий глас…Друзья, тогда Судьба еще молчалаО жребиях, назначенных для нас;Неизбранны, на дне ее фиалаОни еще таились в оный час;Играли мы на тайном праге света…Тогда был дан вам мною цвет завета.И где же вы?.. Разрознен круг наш тесный;Разлучена веселая семья;Из области младенчества прелестнойРазведены мы в разные края…Но розно ль мы? Повсюду в поднебесной,О верные, далекие друзья,Прекрасная всех благ земных примета,Для нас цветет наш милый цвет завета.Из северной, любовию избраннойИ промыслом указанной страныК вам ныне шлю мой дар обетованный;Да скажет он друзьям моей весны,Что выпал мне на часть удел желанный:Что младости мечты совершены;Что не вотще доверенность к надеждеИ что Теперь пленительно, как Прежде.Да скажет он, что в наш союз прекрасныйЕще один товарищ приведен…На путь земной из люльки безопаснойНам подает младую руку он;Его лицо невинностию ясно,И жизнь над ним как легкий веет сон;Беспечному предав его веселью,Судьба молчит над тихой колыбелью.Но сладостным предчувствием теснитсяНа сердце мне грядущего мечта:Младенчества веселый сон промчится,Разоблачат житейское лета,Огнем души сей взор воспламенитсяИ мужески созреет красота;Дойдут к нему возвышенные вестиО праотцах, о доблести, о чести…О! да поймет он их знаменованье,И жизнь его да будет им верна!Да перейдет, как чистое преданьеПрекрасных дел, в другие времена!Что б ни было судьбы обетованье,Лишь благом будь она освящена!..Вы ж, милые, товарища примитеИ путь его земной благословите.А ты, наш цвет, питомец скромный луга,Символ любви и жизни молодой,От севера, от запада, от югаЛетай к друзьям желанною молвой;Будь голосом, приветствующим друга;Посол души, внимаемый душой,О верный цвет, без слов беседуй с намиО том, чего не выразить словами.

1819

К мимопролетевшему знакомому гению Скажи, кто ты, пленитель безымянный?С каких небес примчался ты ко мне?Зачем опять влечешь к обетованной,Давно, давно покинутой стране?Не ты ли тот, который жизнь младуюТак сладостно мечтами усыплялИ в старину про гостью неземную —Про милую надежду ей шептал?Не ты ли тот, кем всё во дни прекрасныТак жило там, в счастливых тех краях,Где луг душист, где воды светло-ясны,Где весел день на чистых небесах?Не ты ль во грудь с живым весны дыханьемТаинственной унылостью влетал,Ее теснил томительным желаньемИ трепетным весельем волновал?Поэзии священным вдохновеньемНе ты ль с душой носился в высоту,Пред ней горел божественным виденьем,Разоблачал ей жизни красоту?В часы утрат, в часы печали тайной,Не ты ль всегда беседой сердца был,Его смирял утехою случайнойИ тихою надеждою целил?И не тебе ль всегда она внималаВ чистейшие минуты бытия,Когда судьбы святыню постигала,Когда лишь Бог свидетель был ея?Какую ж весть принес ты, мой пленитель?Или опять мечтой лишь поманишьИ, прежних дум напрасный пробудитель,О счастии шепнешь и замолчишь?О Гений мой, побудь еще со мною;Бывалый друг, отлетом не спеши;Останься, будь мне жизнию земною;Будь ангелом-хранителем души.

1819

К портрету Батюшкова С ним дружен бог войны, с ним дружен Аполлон!Певец любви, отважный воин,По дарованию достоин славы он,По сердцу счастия достоин.

1819

К портрету Гёте Свободу смелую приняв себе в закон,Всезрящей мыслию над миром он носился.И в мире все постигнул он —И ничему не покорился.

1819

О дивной розе без шипов… О дивной розе без шиповДавно твердят в стихах и прозе;Издревле молим мы боговОткрыть нам путь к чудесной розе:Ее в далекой сторонеЦветущею воображаем;На грозной мыслим вышине,К которой доступ охраняемТолпой драконов и духов,Средь ужасов уединенья —Таится роза без шипов;Но то обман воображенья —Очаровательный цветокК нам близко! В райский уголок,Где он в тиши благоухает,Дракон путей не заграждает:Его святилище хранитБогиня-благость с ясным взором,Приветливость – сестра харит —С приятным, сладким разговором,С обворожающим лицом —И скромное БлаготвореньеС тем очарованным жезлом,Которого прикосновеньеВелит сквозь слез сиять очамИ сжатым горестью устамУлыбку счастья возвращает.Там невидимкой расцветаетСозданье лучшее богов —Святая Роза без шипов.

1819

Взошла заря. Дыханием приятным… Взошла заря. Дыханием приятнымСманила сон с моих она очей;Из хижины за гостем благодатнымЯ восходил на верх горы моей;Жемчуг росы по травкам ароматнымУже блистал младым огнем лучей,И день взлетел, как гений светлокрылый!И жизнью все живому сердцу было.Я восходил; вдруг тихо закурилсяТуманный дым в долине над рекой;Густел, редел, тянулся, и клубился,И вдруг взлетел, крылатый, надо мной,И яркий день с ним в бледный сумрак слился,Задернулась окрестность пеленой,И, влажною пустыней окруженный,Я в облаках исчез, уединенный…

1819

Песня<a type="note" l:href="#n52">[52]</a> К востоку, все к востокуСтремление земли —К востоку, все к востокуЛетит моя душа;Далеко на востоке,За синевой лесов,За синими горамиПрекрасная живет.И мне в разлуке с неюВсе мнится, что она —Прекрасное преданьеЧудесной старины,Что мне она явиласьКогда-то в древни дни,Чтоб мне об ней осталсяОдин блаженный сон.

1819–1820

Лалла Рук Милый сон, души пленитель,Гость прекрасный с вышины,Благодатный посетительПоднебесной стороны,Я тобою насладилсяНа минуту, но вполне:Добрым вестником явилсяЗдесь небесного ты мне.Мнил я быть в обетованнойТой земле, где вечный мир;Мнил я зреть благоуханныйБезмятежный Кашемир;Видел я: торжествовалиПраздник розы и весныИ пришелицу встречалиИз далекой стороны.И блистая и пленяя —Словно ангел неземной —Непорочность молодаяПоявилась предо мной;Светлый завес покрывалаОтенял ее черты,И застенчиво склонялаВзор умильный с высоты.Все – и робкая стыдливостьПод сиянием венца,И младенческая живость,И величие лица,И в чертах глубокость чувстваС безмятежной тишиной —Все в ней было без искусстваНеописанной красой!Я смотрел – а призрак мимо(Увлекая душу вслед)Пролетал невозвратимо;Я за ним – его уж нет!Посетил, как упованье;Жизнь минуту озарил;И оставил лишь преданье,Что когда-то в жизни был!Ах! не с нами обитаетГений чистый красоты;Лишь порой он навещаетНас с небесной высоты;Он поспешен, как мечтанье,Как воздушный утра сон;Но в святом воспоминаньеНеразлучен с сердцем он!Он лишь в чистые мгновеньяБытия бывает к намИ приносит откровенья,Благотворные сердцам;Чтоб о небе сердце зналоВ темной области земной,Нам туда сквозь покрывалоОн дает взглянуть порой;И во всем, что здесь прекрасно,Что наш мир животворит,Убедительно и ясноОн с душою говорит;А когда нас покидает,В дар любви у нас в видуВ нашем небе зажигаетОн прощальную звезду.

Теснятся все к тебе во храм… Теснятся все к тебе во храм,И все с коленопреклоненьемТебе приносят фимиам,Тебя гремящим славят пеньем;Я одинок в углу стою,Как жизнью, полон я тобою,И жертву тайную моюЯ приношу тебе душою.

1821

Воспоминание О милых спутниках, которые наш светСвоим сопутствием для нас животворили,Не говори с тоской: их нет;Но с благодарностию: были.

1821

Море ЭлегияБезмолвное море, лазурное море,Стою очарован над бездной твоей.Ты живо; ты дышишь; смятенной любовью,Тревожною думой наполнено ты.Безмолвное море, лазурное море,Открой мне глубокую тайну твою:Что движет твое необъятное лоно?Чем дышит твоя напряженная грудь?Иль тянет тебя из земныя неволиДалекое светлое небо к себе?..Таинственной, сладостной полное жизни,Ты чисто в присутствии чистом его:Ты льешься его светозарной лазурью,Вечерним и утренним светом горишь,Ласкаешь его облака золотыеИ радостно блещешь звездами его.Когда же сбираются темные тучи,Чтоб ясное небо отнять у тебя —Ты бьешься, ты воешь, ты волны подъемлешь,Ты рвешь и терзаешь враждебную мглу…И мгла исчезает, и тучи уходят,Но, полное прошлой тревоги своей,Ты долго вздымаешь испуганны волны,И сладостный блеск возвращенных небесНе вовсе тебе тишину возвращает;Обманчив твоей неподвижности вид:Ты в бездне покойной скрываешь смятенье,Ты, небом любуясь, дрожишь за него.

1821

Победитель<a type="note" l:href="#n53">[53]</a> Сто красавиц светлоокихПредседали на турнире.Все – цветочки полевые;А моя одна как роза.На нее глядел я смело,Как орел глядит на солнце.Как от щек моих горячихРазгоралося забрало!Как рвалось пробиться сердцеСквозь тяжелый, твердый панцирь!Светлых взоров тихий пламеньСтал душе моей пожаром;Сладкошепчущие речиСтали сердцу бурным вихрем;И она – младое утро —Стала мне грозой могучей;Я помчался, я ударил —И ничто не устояло.

1822

19 марта 1823<a l:href="#n54" type="note">[54]</a> Ты предо мноюСтояла тихо.Твой взор унылыйБыл полон чувства.Он мне напомнилО милом прошлом…Он был последнийНа здешнем свете.Ты удалилась,Как тихий ангел;Твоя могила,Как рай, спокойна!Там все земныеВоспоминанья,Там все святыеО небе мысли.Звезды небес,Тихая ночь!..

1823

Привидение В тени дерев, при звуке струн, в сияньеВечерних гаснущих лучей,Как первыя любви очарованье,Как прелесть первых юных дней —Явилася она передо мноюВ одежде белой, как туман;Воздушною лазурной пеленоюБыл окружен воздушный стан;Таинственно она ее свивалаИ развивала над собой;То, сняв ее, открытая стоялаС темнокудрявой головой;То, вдруг всю ткань чудесно распустивши,Как призрак, исчезала в ней;То, перст к устам и голову склонивши,Огнем задумчивых очейЗадумчивость на сердце наводила.Вдруг… покрывало подняла…Трикраты им куда-то поманила…И скрылася… как не была!Вотще продлить хотелось упоенье…Не возвратилася она;Лишь грустию по милом привиденьеДуша осталася полна.

1823

Я Музу юную, бывало… Я Музу юную, бывало,Встречал в подлунной стороне,И Вдохновение леталоС небес, незваное, ко мне;На все земное наводилоЖивотворящий луч оно —И для меня в то время былоЖизнь и Поэзия одно.Но дарователь песнопенийМеня давно не посещал;Бывалых нет в душе видений,И голос арфы замолчал.Его желанного возвратаДождаться ль мне когда опять?Или навек моя утратаИ вечно арфе не звучать?Но все, что от времен прекрасных,Когда он мне доступен был,Все, что от милых темных, ясныхМинувших дней я сохранил —Цветы мечты уединеннойИ жизни лучшие цветы, —Кладу на твой алтарь священный,О Гений чистой красоты!Не знаю, светлых вдохновенийКогда воротится чреда, —Но ты знаком мне, чистый Гений!И светит мне твоя звезда!Пока еще ее сияньеДуша умеет различать:Не умерло очарованье!Былое сбудется опять.

1823

Таинственный посетитель Кто ты, призрак, гость прекрасный?К нам откуда прилетал?Безответно и безгласноДля чего от нас пропал?Где ты? Где твое селенье?Что с тобой? Куда исчез?И зачем твое явленьеВ поднебесную с небес?Не Надежда ль ты младая,Приходящая поройИз неведомого краяПод волшебной пеленой?Как она, неумолимоРадость милую на часПоказал ты, с нею мимоПролетел и бросил нас.Не Любовь ли нам собоюТайно ты изобразил?..Дни любви, когда одноюМир для нас прекрасен был,Ах! тогда сквозь покрывалоНеземным казался он…Снят покров; любви не стало;Жизнь пуста, и счастье – сон.Не волшебница ли ДумаЗдесь в тебе явилась нам?Удаленная от шумаИ мечтательно к устамПриложивши перст, приходитК нам, как ты, она поройИ в минувшее уводитНас безмолвно за собой.Иль в тебе сама святаяЗдесь Поэзия была?..К нам, как ты, она из раяДва покрова принесла:Для небес лазурно-ясный,Чистый, белый для земли:С ней все близкое прекрасно;Все знакомо, что вдали.Иль Предчувствие сходилоК нам во образе твоемИ понятно говорилоО небесном, о святом?Часто в жизни так бывало:Кто-то светлый к нам летит,Подымает покрывалоИ в далекое манит.

1824

Мотылек и цветы Поляны мирной украшение,Благоуханные цветы,Минутное изображениеЗемной, минутной красоты;Вы равнодушно расцветаете,Глядяся в воды ручейка,И равнодушно упрекаетеВ непостоянстве мотылька.Во дни весны с востока ясного,Младой денницей пробужден,В пределы бытия прекрасногоОт высоты спустился он.Исполненный воспоминаниемНебесной, чистой красоты,Он вашим радостным сияниемПленился, милые цветы.Он мнил, что вы с ним однородныеПереселенцы с вышины,Что вам, как и ему, свободныеИ крылья и душа даны;Но вы к земле, цветы, прикованы;Вам на земле и умереть;Глаза лишь вами очарованы,А сердца вам не разогреть.Не рождены вы для внимания;Вам непонятен чувства глас;Стремишься к вам без упования;Без горя забываешь вас.Пускай же к вам, резвясь, ласкается,Как вы, минутный ветерок;Иною прелестью пленяетсяБессмертья вестник мотылек…Но есть меж вами два избранные,Два ненадменные цветка:Их имена, им сердцем данные,К ним привлекают мотылька.Они без пышного сияния;Едва приметны красотой:Один есть цвет воспоминания,Сердечной думы цвет другой.О милое воспоминаниеО том, чего уж в мире нет!О дума сердца – упованиеНа лучший, неизменный свет!Блажен, кто вас среди губящегоВолненья жизни сохранилИ с вами низость настоящегоИ пренебрег и позабыл.

1824

К Гёте Творец великих вдохновений!Я сохраню в душе моейОчарование мгновений,Столь счастливых в близи твоей!Твое вечернее сияньеНе о закате говорит!Ты юноша среди созданья!Твой гений, как творил, творит.Я в сердце уношу надеждуЕще здесь встретиться с тобой:Земле знакомую одеждуНе скоро скинет гений твой.В далеком полуночном светеТвоею Музою я жил.И для меня мой гений ГётеЖивотворитель жизни был!Почто судьба мне запретилаТебя узреть в моей весне?Тогда душа бы воспалилаСвой пламень на твоем огне.Тогда б вокруг меня создалсяИной, чудесно-пышный свет;Тогда б и обо мне осталсяВ потомстве слух: он был поэт!

1827

Солнце и Борей Солнцу раз сказал Борей:«Солнце, ярко ты сияешь!Ты всю землю оживляешьТеплотой своих лучей!..Но сравнишься ль ты со мною?Я сто раз тебя сильней!Захочу – пущусь, завоюИ в минуту мраком тучПотемню твой яркий луч.Всей земле свое сияньеТы без шума раздаешь,Тихо на небо взойдешь,Продолжаешь путь в молчанье,И закат спокоен твой!Мой обычай не такой!С ревом, свистом я летаю,Всем верчу, все возмущаю,Все дрожит передо мной!Так не я ли царь земной?..И труда не будет многоТо на деле доказать!Хочешь власть мою узнать?Вот, гляди: большой дорогойПутешественник идет;Кто скорей с него сорветПлащ, которым он накрылся,Ты иль я?..» И вмиг БорейВсею силою своей,Как неистовый, пустилсяС путешественником в бой.Тянет плащ с него долой.Но напрасно он хлопочет…Путешественник впередВсе идет себе, идет,Уступить никак не хочетИ плаща не отдает.Наконец Борей в досадеЗамолчал; и вдруг из тучПоказало Солнце луч,И при первом Солнца взгляде,Оживленный теплотой,Путешественник по волеПлащ, ему не нужный боле,Снял с себя своей рукой.Солнце весело блеснулоИ сопернику шепнуло:«Безрассудный мой Борей!Ты расхвастался напрасно!Видишь: злобы самовластнойМилость кроткая сильней!»

1828

Homer<a type="note" l:href="#n55">[55]</a> Веки идут, и веки уходят, а пенье ГомераВсе раздается, и свеж, вечен Гомеров венец.Долго думав, природа вдруг создала и, создавши,Молвила так: одного будет Гомера земле!

1829

Замок на берегу моря<a type="note" l:href="#n56">[56]</a> «Ты видел ли замок на бреге морском?Играют, сияют над ним облака;Лазурное море прекрасно кругом».«Я замок тот видел на бреге морском;Сияла над ним одиноко луна;Над морем клубился холодный туман».«Шумели ль, плескали ль морские валы?С их шумом, с их плеском сливался ли гласВеселого пенья, торжественных струн?»«Выл ветер спокоен; молчала волна;Мне слышалась в замке печальная песнь;Я плакал от жалобных звуков ее».«Царя и царицу ты видел ли там?Ты видел ли с ними их милую дочь,Младую, как утро весеннего дня?»«Царя и царицу я видел… ВдвоемБезгласны, печальны сидели они;Но милой их дочери не было там».

1831

Остров Цветет и расцветаетМой милый островок;Там веет и летаетДушистый ветерок.Сплела там роща своды;В тени их тишина;Кругом покойны воды,Прозрачные до дна.Там знойными лучамиДень летний не палит;Там сладостно листамиПрохлада шевелит.Там звезды ясной ночиСквозь темный свод древесГлядят, как будто очиБлестящие небес.Пленительно сквозь сениЛуна сияет там,Раскидывая тениДерев по берегам.Там гении крылатыИграют при луне,Пьют листьев ароматыИ плещутся в волне.Там нас встречает радость;Там все забава нам:Подруга наша младостьИграет с нами там.

1831

Старая песня на новый лад<a type="note" l:href="#n57">[57]</a> (На голос: «Гром победы, раздавайся!»)Раздавайся, гром победы!Пойте песню старины:Бились храбро наши деды;Бьются храбро их сыны.Пробуждай, вражда, измену!Подымай знамена, бунт!Не прорвать вам нашу стену,Наш железный Русский фрунт!Мы под теми же орлами;Те же с нами знамена;Лях, бунтующий пред нами[58],Помнит Русских имена.Где вы? где вы? Строем станьте!Просит боя Русский крик.В стену слейтесь, тучей гряньте,Грудь на грудь и штык на штык.Нет врага… но здесь Варшава!Развернися, Русский стан!Братья, слышите ли? Слава!Бьет на приступ барабан.С Богом! Час ударил Рока,Час ожиданный давно.Сбор гремят – а издалёкаРусь кричит: Бородино!Чу! как, пламенея, тромбы,Поднялися и летятНаши мстительные бомбыНа кипящий бунтом град.Что нам ваши палисады!Здесь не нужно лестниц нам!Мы штыки вонзим в оградыИ взберемся по штыкам.Спи во гробе, Забалканский!Честь тебе! Стамбул дрожал!Путь твой кончил ЭриванскийИ на грудь Варшавы стал[59].«Эриванский! князь Варшавы!»Клик один во всех устах.О, как много Русской славыВ сих волшебных именах!За Араксом[60] наши грани;Арарат, чудесный пленАрзерума[61], Эривани[62]И разгром Варшавских стен.Спор решен! дана управа!Пала бунта голова!И святая наша слава,Слава Русская жива!Преклоните же знамена,Братья, долг свой сотворя,Перед новой славой тронаИ поздравьте с ней Царя.На Него надежна вера:В мирный час – Он в душу льетПламень чистого примера;В час беды – Он сам вперед!Славу, взятую отцами,Сбережет Он царски нам,И с своими сыновьямиНашим даст ее сынам.

1831

Народные песни IБоже, Царя храни!Сильный, державный,Царствуй на славу нам,Царствуй на страх врагам,Царь православный;Боже, Царя храни!IIСлава на небе солнцу высокому —На земле Государю великому!Слава на небе утру прекрасному —На земле Государыне ласковой!Слава на небе ясному месяцу —На земле Государю Наследнику!Слава ярким светилам полуночи —Сыновьям, дочерям государевымИ Великому Князю с Княгинею!Слава громам, играющим на небе —Слава храброму Русскому воинству!Слава небу всему лучезарному —Слава Русскому царству великому!Веселися ты, солнце небесное —Многи лета Царю благоверному!IIIБоже, Царя храни!Славному долги дниДай на земли;Гордых смирителю,Слабых хранителю,Всех утешителюВсё ниспошли!

1833–1834

Ночной смотр<a l:href="#n63" type="note">[63]</a> В двенадцать часов по ночамИз гроба встает барабанщик;И ходит он взад и вперед,И бьет он проворно тревогу.И в темных гробах барабанМогучую будит пехоту:Встают молодцы егеря,Встают старики гренадеры,Встают из-под русских снегов,С роскошных полей италийских,Встают с африканских степей,С горючих песков Палестины.В двенадцать часов по ночамВыходит трубач из могилы;И скачет он взад и вперед,И громко трубит он тревогу.И в темных могилах трубаМогучую конницу будит:Седые гусары встают,Встают усачи кирасиры;И с севера, с юга летят,С востока и с запада мчатсяНа легких воздушных коняхОдин за другим эскадроны.В двенадцать часов по ночамИз гроба встает полководец;На нем сверх мундира сюртук;Он с маленькой шляпой и шпагой;На старом коне боевомОн медленно едет по фрунту:И маршалы едут за ним,И едут за ним адъютанты;И армия честь отдает.Становится он перед нею;И с музыкой мимо егоПроходят полки за полками.И всех генералов своихПотом он в кружок собирает,И ближнему на ухо самОн шепчет пароль свой и лозунг;И армии всей отдаютОни тот пароль и тот лозунг:И Франция – тот их пароль,Тот лозунг – Святая Елена.Так к старым солдатам своимНа смотр генеральный из гробаВ двенадцать часов по ночамВстает император усопший.

1836

Стихотворения, посвященные Павлу Васильевичу и Александре Васильевне Жуковским<a type="note" l:href="#n64">[64]</a>

Птичка Птичка летает,Птичка играет,Птичка поет;Птичка летала,Птичка играла,Птички уж нет!Где же ты, птичка?Где ты, певичка?В дальнем краюГнездышко вьешь ты;Там и поешь тыПесню свою.

Котик и козлик Там котик усатыйПо садику бродит,А козлик рогатыйЗа котиком ходит;И лапочкой котикПомадит свой ротик;А козлик седоюТрясет бородою.

Жаворонок На солнце темный лес зардел,В долине пар белеет тонкий,И песню раннюю запелВ лазури жаворонок звонкий.Он голосисто с вышиныПоет, на солнышке сверкая:Весна пришла к нам молодая,Я здесь пою приход весны;Здесь так легко мне, так радушно,Так беспредельно, так воздушно;Весь Божий мир здесь вижу я.И славит Бога песнь моя!

Мальчик с пальчик СказкаЖил маленький мальчик:Был ростом он с пальчик,Лицом был красавчик,Как искры глазенки,Как пух волосенки;Он жил меж цветочков;В тени их листочковВ жары отдыхал он,И ночью там спал он;С зарей просыпался,Живой умывалсяРосой, наряжалсяВ листочек атласныйЛилеи прекрасной;Проворную пчелкуВ свою одноколкуИз легкой скорлупкиПотом запрягал он,И с пчелкой летал он,И жадные губкиС ней вместе впивал онВ цветы луговые.К нему золотыеЦикады слеталисьИ с ним забавлялись,Кружась с мотыльками,Жужжа, и порхая,И ярко сверкаяНа солнце крылами;Ночною ж порою,Когда темнотоюЗемля покрываласьИ в небе с луноюОдна за другоюЗвезда зажигалась,На луг благовонныйС лампадой зажженной,Лазурно-блестящий,К малютке являлсяСветляк; и сбиралсяК нему в круговуюНа пляску ночнуюРой альфов летучий;Они – как бегучийИсточник волнами —Шумели крылами,Свивались, сплетались,Проворно качалисьНа тонких былинках,В перловых купалисьНа травке росинках,Как искры сверкалиИ шумно плясалиПред ним до полночи.Когда же на очиЕму усыпленье,Под пляску, под пенье,Сходило – смолкалиИ вмиг исчезалиПлясуньи ночные;Тогда, под живыеЦветы угнездившисьИ в сон погрузившись,Он спал под защитойИх кровли, омытойРосой, до восходаЗари лучезарнойС границы янтарнойНебесного свода.Так милый красавчикЖил мальчик наш с пальчик…

1851

Царскосельский лебедь Лебедь белогрудый, лебедь белокрылый,Как же нелюдимо ты, отшельник хилый,Здесь сидишь на лоне вод уединенных!Спутников давнишних, прежней современныхЖизни, переживши, сетуя глубоко,Их ты поминаешь думой одинокой!Сумрачный пустынник, из уединеньяТы на молодое смотришь поколеньеГрустными очами; прежнего единыйБрошенный обломок, в новый лебединыйСвет на пир веселый гость не приглашенный,Ты вступить дичишься в круг неблагосклонныйРезвой молодежи. На водах широких,На виду царевых теремов высоких,Пред Чесменской гордо блещущей колонной,Лебеди младые голубое лоноОзера тревожат плаваньем, плесканьем,Боем крыл могучих, белых шей купаньем;День они встречают, звонко окликаясь;В зеркале прозрачной влаги отражаясь,Длинной вереницей, белым флотом стройноПлавают в сиянье солнца по спокойнойОзера лазури; ночью ж меж звездамиВ небе, повторенном тихими водами,Облаком перловым, вод не зыбля, реютИль двойною тенью, дремля, в них белеют;А когда гуляет месяц меж звездами,Влагу расшибая сильными крылами,В блеске волн, зажженных месячным сияньем,Окруженны брызгов огненных сверканьем,Кажутся волшебным призраков явленьем —Племя молодое, полное кипеньемЖизни своевольной. Ты ж старик печальный,Молодость их образ твой монументальныйРезвую пугает; он на них наводитСкуку, и в приют твой ни один не входитГость из молодежи, ветрено летящейВслед за быстрым мигом жизни настоящей.Но не сетуй, старец, пращур лебединый:Ты родился в славный век Екатерины,Был ее ласкаем царскою рукою, —Памятников гордых битве под Чесмою,Битве при Кагуле воздвиженье зрел ты;С веком Александра тихо устарел ты;И, почти столетний, в веке НиколаяВидишь, угасая, как вся Русь святаяВкруг царевой силы, – вековой зеленыйПлющ вкруг силы дуба, – вьется под коронойЦарской, от окрестных бурь ища защиты.Дни текли за днями. Лебедь позабытыйТаял одиноко; а младое племяВ шуме резвой жизни забывало время…Раз среди их шума раздался чудесноГолос, всю пронзивший бездну поднебесной;Лебеди, услышав голос, присмирелиИ, стремимы тайной силой, полетелиНа голос: пред ними, вновь помолоделый,Радостно вздымая перья груди белой,Голову на шее гордо распрямленнойК небесам подъемля, – весь воспламененный,Лебедь благородный дней ЕкатериныПел, прощаясь с жизнью, гимн свой лебединый!А когда допел он – на небо взглянувшиИ крылами сильно дряхлыми взмахнувши —К небу, как во время оное бывало,Он с земли рванулся… и его не сталоВ высоте… и навзничь с высоты упал он;И прекрасен мертвый на хребте лежал он,Широко раскинув крылья, как летящий,В небеса вперяя взор, уж не горящий.

1851

Баллады и стихотворные повести

Людмила<a type="note" l:href="#n65">[65]</a> «Где ты, милый? Что с тобою?С чужеземною красою,Знать, в далекой сторонеИзменил, неверный, мне;Иль безвременно могилаСветлый взор твой угасила».Так Людмила, приуныв,К персям очи преклонив,На распутии вздыхала.«Возвратится ль он, – мечтала, —Из далеких, чуждых странС грозной ратию славян?»Пыль туманит отдаленье;Светит ратных ополченье;Топот, ржание коней;Трубный треск и стук мечей;Прахом панцири покрыты;Шлемы лаврами обвиты;Близко, близко ратных строй;Мчатся шумною толпойЖены, чада, обрученны…«Возвратились незабвенны!..»А Людмила?.. Ждет-пождет…«Там дружину он ведет;Сладкий час – соединенье!..»Вот проходит ополченье;Миновался ратных строй…Где ж, Людмила, твой герой?Где твоя, Людмила, радость?Ах! прости, надежда-сладость!Все погибло: друга нет.Тихо в терем свой идет,Томну голову склонила:«Расступись, моя могила;Гроб, откройся; полно жить:Дважды сердцу не любить».«Что с тобой, моя Людмила? —Мать со страхом возопила. —О, спокой тебя Творец!» —«Милый друг, всему конец;Что прошло – невозвратимо;Небо к нам неумолимо;Царь небесный нас забыл…Мне ль он счастья не сулил?Где ж обетов исполненье?Где святое Провиденье?Нет, немилостив Творец:Все прости; всему конец».«О Людмила, грех роптанье;Скорбь – Создателя посланье;Зла создатель не творит:Мертвых стой не воскресит». —«Ах! родная, миновалось!Сердце варить отказалось!Я ль, с надеждой и мольбой,Пред иконою святойНе точила слез ручьями?Нет, бесплодными мольбамиНе призвать минувших дней;Не цвести душе моей.Рано жизнью насладилась,Рано жизнь моя затмилась,Рано прежних лет краса.Что взирать на небеса?Что молить неумолимых?Возвращу ль невозвратимых?» —«Царь Небес, то скорби глас!Дочь, воспомни смертный час;Кратко жизни сей страданье;Рай – смиренным воздаянье,Ад – бунтующим сердцам;Будь послушна Небесам».«Что, родная, муки ада?Что небесная награда?С милым вместе – всюду рай;С милым розно – райский крайБезотрадная обитель.Нет, забыл меня Спаситель!» —Так Людмила жизнь кляла,Так Творца на суд звала…Вот уж солнце за горами;Вот усыпала звездамиНочь спокойный свод небес;Мрачен дол, и мрачен лес.Вот и месяц величавыйВстал над тихою дубравой:То из облака блеснет,То за облако зайдет;С гор простерты длинны тени;И лесов дремучих сени,И зерцало зыбких вод,И небес далекий сводВ светлый сумрак облеченны…Спят пригорки отдаленны,Бор заснул, долина спит…Чу!.. полночный час звучит.Потряслись дубов вершины;Вот повеял от долиныПерелетный ветерок…Скачет по полю ездок:Борзый конь и ржет и пышет.Вдруг… идут… (Людмила слышит)На чугунное крыльцо…Тихо брякнуло кольцо…Тихим шепотом сказали…(Все в ней жилки задрожали.)То знакомый голос был,То ей милый говорил:«Спит иль нет моя Людмила?Помнит друга иль забыла?Весела иль слезы льет?Встань, жених тебя зовет». —«Ты ль? Откуда в час полночи?Ах! едва прискорбны очиНе потухнули от слез.Знать, трóнулся Царь НебесБедной девицы тоскою?Точно ль милый предо мною?Где же был? Какой судьбойТы опять в стране родной?»«Близ Наревы дом мой тесный.Только месяц поднебесныйНад долиною взойдет,Лишь полночный час пробьет —Мы коней своих седлаем,Темны кельи покидаем.Поздно я пустился в путь.Ты моя; моею будь…Чу! совы пустынной крики.Слышишь? Пенье, брачны лики.Слышишь? Борзый конь заржал.Едем, едем, час настал».«Переждем хоть время ночи;Ветер встал от полуночи;Хладно в поле, бор шумит;Месяц тучами закрыт». —«Ветер буйный перестанет;Стихнет бор, луна проглянет;Едем, нам сто верст езды.Слышишь? Конь грызет бразды,Бьет копытом с нетерпенья.Миг нам страшен замедленья;Краткий, краткий дан мне срок;Едем, едем, путь далек».«Ночь давно ли наступила?Полночь только что пробила.Слышишь? Колокол гудит». —«Ветер стихнул; бор молчит;Месяц в водный ток глядится;Мигом борзый конь домчится». —«Где ж, скажи, твой тесный дом?» —«Там, в Литве, краю чужом:Хладен, тих, уединенный,Свежим дерном покровенный;Саван, крест, и шесть досток.Едем, едем, путь далек».Мчатся всадник и Людмила.Робко дева обхватилаДруга нежною рукой,Прислонясь к нему главой.Скоком, лётом по долинам,По буграм и по равнинам;Пышет конь, земля дрожит;Брызжут искры от копыт;Пыль катится вслед клубами;Скачут мимо них рядамиРвы, поля, бугры, кусты;С громом зыблются мосты.«Светит месяц, дол сребрится;Мертвый с девицею мчится;Путь их к келье гробовой.Страшно ль, девица, со мной?» —«Что до мертвых? что до гроба?Мертвых дом земли утроба». —«Чу! в лесу потрясся лист.Чу! в глуши раздался свист.Черный ворон встрепенулся;Вздрогнул конь и отшатнулся;Вспыхнул в поле огонек». —«Близко ль, милый?» – «Путь далек».Слышат шорох тихих теней:В час полуночных видений,В дыме облака, толпой,Прах оставя гробовойС поздним месяца восходом,Легким, светлым хороводомВ цепь воздушную свились;Вот за ними понеслись;Вот поют воздушны лики:Будто в листьях повиликиВьется легкий ветерок;Будто плещет ручеек.«Светит месяц, дол сребрится;Мертвый с девицею мчится;Путь их к келье гробовой.Страшно ль, девица, со мной?» —«Что до мертвых? что до гроба?Мертвых дом земли утроба». —«Конь, мой конь, бежит песок;Чую ранний ветерок;Конь, мой конь, быстрее мчися;Звезды утренни зажглися,Месяц в облаке потух.Конь, мой конь, кричит петух».«Близко ль, милый?» – «Вот примчались».Слышат: сосны зашатались;Слышат: спал с ворот запор;Борзый конь стрелой на двор.Что же, что в очах Людмилы?Камней ряд, кресты, могилы,И среди них Божий храм.Конь несется по гробам;Стены звонкий вторят топот;И в траве чуть слышный шепот,Как усопших тихий глас…Вот денница занялась.Что же чудится Людмиле?..К свежей конь примчась могилеБух в нее и с седоком.Вдруг – глухой подземный гром;Страшно доски затрещали;Кости в кости застучали;Пыль взвилася; обруч хлоп;Тихо, тихо вскрылся гроб…Что же, что в очах Людмилы?..Ах, невеста, где твой милый?Где венчальный твой венец?Дом твой – гроб; жених – мертвец.Видит труп оцепенелый;Прям, недвижим, посинелый,Длинным саваном обвит.Страшен милый прежде вид;Впалы мертвые ланиты;Мутен взор полуоткрытый;Руки сложены крестом.Вдруг привстал… манит перстом…«Кончен путь: ко мне, Людмила;Нам постель – темна могила;Зáвес – саван гробовой;Сладко спать в земле сырой».Что ж Людмила?.. Каменеет,Меркнут очи, кровь хладеет,Пала мертвая на прах.Стон и вопли в облаках,Визг и скрежет под землею;Вдруг усопшие толпоюПотянулись из могил;Тихий, страшный хор завыл:«Смертных ропот безрассуден;Царь всевышний правосуден;Твой услышал стон творец;Час твой бил, настал конец».

1808

Светлана А. А. Воейковой[66]Раз в крещенский вечерокДевушки гадали:За ворота башмачок,Сняв с ноги, бросали;Снег пололи; под окномСлушали; кормилиСчетным курицу зерном;Ярый воск топили;В чашу с чистою водойКлали перстень золотой,Серьга изумрудны;Расстилали белый платИ над чашей пели в ладПесенки подблюдны.Тускло светится лунаВ сумраке тумана —Молчалива и грустнаМилая Светлана.«Что, подруженька, с тобой?Вымолви словечко;Слушай песни круговой;Вынь себе колечко.Пой, красавица: „Кузнец,Скуй мне злат и нов венец,Скуй кольцо златое;Мне венчаться тем венцом,Обручаться тем кольцомПри святом налое“».«Как могу, подружки, петь?Милый друг далёко;Мне судьбина умеретьВ грусти одинокой.Год промчался – вести нет;Он ко мне не пишет;Ах! а им лишь красен свет,Им лишь сердце дышит…Иль не вспомнишь обо мне?Где, в какой ты стороне?Где твоя обитель?Я молюсь и слезы лью!Утоли печаль мою,Ангел-утешитель».Вот в светлице стол накрытБелой пеленою;И на том столе стоитЗеркало с свечою;Два прибора на столе.«Загадай, Светлана;В чистом зеркала стеклеВ полночь, без обманаТы узнаешь жребий свой:Стукнет в двери милый твойЛегкою рукою;Упадет с дверей запор;Сядет он за свой приборУжинать с тобою».Вот красавица одна;К зеркалу садится;С тайной робостью онаВ зеркало глядится;Темно в зеркале; кругомМертвое молчанье;Свечка трепетным огнемЧуть лиет сиянье…Робость в ней волнует грудь,Страшно ей назад взглянуть,Страх туманит очи…С треском пыхнул огонек,Крикнул жалобно сверчок,Вестник полуночи.Подпершися локотком,Чуть Светлана дышит…Вот… легохонько замкомКто-то стукнул, слышит;Робко в зеркало глядит:За ее плечамиКто-то, чудилось, блеститЯркими глазами…Занялся от страха дух…Вдруг в ее влетает слухТихий, легкий шепот:«Я с тобой, моя краса;Укротились небеса;Твой услышан ропот!»Оглянулась… милый к нейПростирает руки.«Радость, свет моих очей,Нет для нас разлуки.Едем! Поп уж в церкви ждетС дьяконом, дьячками;Хор венчальну песнь поет;Храм блестит свечами».Был в ответ умильный взор;Идут на широкий двор,В ворота тесовы:У ворот их санки ждут;С нетерпенья кони рвутПовода шелковы.Сели… кони с места враз;Пышут дым ноздрями;От копыт их подняласьВьюга над санями.Скачут… пусто все вокруг,Степь в очах Светланы:На луне туманный круг;Чуть блестят поляны.Сердце вещее дрожит;Робко дева говорит:«Что ты смолкнул, милый?»Ни полслова ей в ответ:Он глядит на лунный свет,Бледен и унылый.Кони мчатся по буграм;Топчут снег глубокий…Вот в сторонке Божий храмВиден одинокий;Двери вихорь отворил;Тьма людей во храме;Яркий свет паникадилТускнет в фимиаме;На средине черный гроб;И гласит протяжно поп:«Буди взят могилой!»Пуще девица дрожит;Кони мимо; друг молчит,Бледен и унылый.Вдруг метелица кругом;Снег валит клоками;Черный вран, свистя крылом,Вьется над санями;Ворон каркает: печаль!Кони торопливыЧутко смотрят в темну даль,Подымая гривы;Брезжит в поле огонек;Виден мирный уголок,Хижинка под снегом.Кони борзые быстрей,Снег взрывая, прямо к нейМчатся дружным бегом.Вот примчалися… и вмигИз очей пропали:Кони, сани и женихБудто не бывали.Одинокая, впотьмах.Брошена от друга,В страшных девица местах;Вкруг метель и вьюга.Возвратиться – следу нет…Виден ей в избушке свет:Вот перекрестилась;В дверь с молитвою стучит…Дверь шатнулася… скрыпит…Тихо растворилась.Что ж?.. В избушке гроб; накрытБелою запоной;Спасов лик в ногах стоит;Свечка пред иконой…Ах! Светлана, что с тобой?В чью зашла обитель?Страшен хижины пустойБезответный житель.Входит с трепетом, в слезах;Пред иконой пала в прах,Спасу помолилась;И с крестом своим в руке,Под святыми в уголкеРобко притаилась.Все утихло… вьюги нет…Слабо свечка тлится,То прольет дрожащий свет,То опять затмится…Все в глубоком, мертвом сне,Страшное молчанье…Чу, Светлана!.. в тишинеЛегкое журчанье…Вот глядит: к ней в уголокБелоснежный голубокС светлыми глазами,Тихо вея, прилетел,К ней на перси тихо сел,Обнял их крылами.Смолкло все опять кругом…Вот Светлане мнится,Что под белым полотномМертвый шевелится…Сорвался покров; мертвец(Лик мрачнее ночи)Виден весь – на лбу венец,Затворены очи.Вдруг… в устах сомкнутых стон;Силится раздвинуть онРуки охладелы…Что же девица?.. Дрожит…Гибель близко… но не спитГолубочек белый.Встрепенулся, развернулЛегкие он крилы;К мертвецу на грудь вспорхнул…Всей лишенный силы,Простонав, заскрежеталСтрашно он зубамиИ на деву засверкалГрозными очами…Снова бледность на устах;В закатившихся глазахСмерть изобразилась…Глядь, Светлана… о творец!Милый друг ее – мертвец!Ах!.. и пробудилась.Где ж?.. У зеркала, однаПосреди светлицы;В тонкий занавес окнаСветит луч денницы;Шумным бьет крылом петух,День встречая пеньем;Все блестит… Светланин духСмутен сновиденьем.«Ах! ужасный, грозный сон!Не добро вещает он —Горькую судьбину;Тайный мрак грядущих дней,Что сулишь душе моей,Радость иль кручину?»Села (тяжко ноет грудь)Под окном Светлана;Из окна широкий путьВиден сквозь тумана;Снег на солнышке блестит,Пар алеет тонкий…Чу!.. в дали пустой гремитКолокольчик звонкий;На дороге снежный прах;Мчат, как будто на крылах,Санки кони рьяны;Ближе; вот уж у ворот;Статный гость к крыльцу идет…Кто?.. Жених Светланы.Что же твой, Светлана, сон,Прорицатель муки?Друг с тобой; все тот же онВ опыте разлуки;Та ж любовь в его очах,Те ж приятны взоры;Те ж на сладостных устахМилы разговоры.Отворяйся ж, Божий храм;Вы летите к небесам,Верные обеты;Соберитесь, стар и млад:Сдвинув звонки чаши, в ладПойте: многи леты!Улыбнись, моя краса,На мою балладу;В ней большие чудеса.Очень мало складу.Взором счастливый твоим,Не хочу и славы:Слава – нас учили – дым;Свет – судья лукавый.Вот баллады толк моей:«Лучший друг нам в жизни сейВера в Провиденье.Благ Зиждителя закон:Здесь несчастье – лживый сон;Счастье – пробужденье».О! не знай сих страшных сновТы, моя Светлана…Будь, Создатель, ей покров!Ни печали рана,Ни минутной грусти теньК ней да не коснется;В ней душа как ясный день;Ах! да пронесетсяМимо – Бедствия рука;Как приятный ручейкаБлеск на лоне луга,Будь вся жизнь ее светла,Будь веселость, как была,Дней ее подруга.

1808–1812

Ивиковы журавли<a l:href="#n67" type="note">[67]</a> На Посидонов пир веселый,Куда стекались чада Гелы[68]Зреть бег коней и бой певцов,Шел Ивик, скромный друг богов.Ему с крылатою мечтоюПослал дар песней Аполлон:И с лирой, с легкою клюкою,Шел, вдохновенный, к Истму он.Уже его открыли взорыВдали Акрокоринф и горы,Слиянны с синевой небес.Он входит в Посидонов лес…Все тихо: лист не колыхнется;Лишь журавлей по вышинеШумящая станица вьетсяВ страны полуденны к весне.«О спутники, ваш рой крылатый,Досель мой верный провожатый,Будь добрым знамением мне.Сказав: прости! родной стране,Чужого брега посетитель,Ищу приюта, как и вы;Да отвратит Зевес-хранительБеду от странничьей главы».И с твердой верою в ЗевесаОн в глубину вступает леса;Идет заглохшею тропой…И зрит убийц перед собой.Готов сразиться он с врагами;Но час судьбы его приспел:Знакомый с лирными струнами,Напрячь он лука не умел.К богам и к людям он взывает…Лишь эхо стоны повторяет —В ужасном лесе жизни нет.«И так погибну в цвете лет,Истлею здесь без погребеньяИ не оплакан от друзей;И сим врагам не будет мщеньяНи от богов, ни от людей».И он боролся уж с кончиной…Вдруг… шум от стаи журавлиной;Он слышит (взор уже угас)Их жалобно-стенящий глас.«Вы, журавли под небесами,Я вас в свидетели зову!Да грянет, привлеченный вами,Зевесов гром на их главу».И труп узрели обнаженный:Рукой убийцы искаженныЧерты прекрасного лица.Коринфский друг узнал певца.«И ты ль недвижим предо мною?II на главу твою, певец,Я мнил торжественной рукоюСосновый положить венец».И внемлют гости Посидона,Что пал наперсник Аполлона…Вся Греция поражена;Для всех сердец печаль одна.И с диким ревом исступленьяПританов окружил народ,И вóпит: «Старцы, мщенья, мщенья!Злодеям казнь, их сгибни род!»Но где их след? Кому приметноЛицо врага в толпе несметнойПритекших в Посидонов храм?Они ругаются богам.И кто ж – разбойник ли презренныйИль тайный враг удар нанес?Лишь Гелиос то зрел священный,Все озаряющий с небес.С подъятой, может быть, главою,Между шумящею толпою,Злодей сокрыт в сей самый часИ хладно внемлет скорби глас;Иль в капище, склонив колени,Жжет ладан гнусною рукой;Или теснится на ступениАмфитеатра за толпой,Где, устремив на сцену взоры(Чуть могут их сдержать подпоры),Пришед из ближних, дальных стран,Шумя, как смутный океан,Над рядом ряд, сидят народы;И движутся, как в бурю лес,Людьми кипящи переходы,Всходя до синевы небес.И кто сочтет разноплеменных,Сим торжеством соединенных?Пришли отвсюду: от Афин,От древней Спарты, от Микин,С пределов Азии далекой,С Эгейских вод, с Фракийских гор…И сели в тишине глубокой,И тихо выступает хор[69].По древнему обряду, важно,Походкой мерной и протяжной,Священным страхом окружен,Обходит вкруг театра он.Не шествуют так персти чада;Не здесь их колыбель была.Их стана дивная громадаПредел земного перешла.Идут с поникшими главамиИ движут тощими рукамиСвечи, от коих темный свет;И в их ланитах крови нет;Их мертвы лица, очи впалы;И свитые меж их власовЭхидны движут с свистом жалы,Являя страшный ряд зубов.И стали вкруг, сверкая взором;И гимн запели диким хором,В сердца вонзающий боязнь;И в нем преступник слышит: казнь!Гроза души, ума смутитель,Эринний страшный хор гремит;И, цепенея, внемлет зритель;И лира, онемев, молчит:«Блажен, кто незнаком с виною,Кто чист младенчески душою!Мы не дерзнем ему вослед;Ему чужда дорога бед.Но вам, убийцы, горе, горе!Как тень, за вами всюду мы,С грозою мщения во взоре,Ужасные созданья тьмы.Не мните скрыться – мы с крылами;Вы в лес, вы в бездну – мы за вами;И, спутав вас в своих сетях,Растерзанных бросаем в прах.Вам покаянье не защита;Ваш стон, ваш плач – веселье нам;Терзать вас будем до Коцита,Но не покинем вас и там».И песнь ужасных замолчала;И над внимавшими лежала,Богинь присутствием полна,Как над могилой, тишина.И тихой, мерною стопоюОни обратно потекли,Склонив главы, рука с рукою,И скрылись медленно вдали.И зритель – зыблемый сомненьемМеж истиной и заблужденьем —Со страхом мнит о Силе той,Которая, во мгле густойСкрываяся, неизбежима,Вьет нити роковых сетей,Во глубине лишь сердца зрима,Но скрыта от дневных лучей.И всё, и всё еще в молчанье…Вдруг на ступенях восклицанье:«Парфений, слышишь?.. Крик вдали —То Ивиковы журавли!..»И небо вдруг покрылось тьмою;И воздух весь от крыл шумит;И видят… черной полосоюСтаница журавлей летит.«Что? Ивик!..» Все поколебалось —И имя Ивика помчалосьИз уст в уста… шумит народ,Как бурная пучина вод.«Наш добрый Ивик! наш сраженныйВрагом незнаемым поэт!..Что, что в сем слове сокровенно?И что сих журавлей полет?»И всем сердцам в одно мгновенье,Как будто свыше откровенье,Блеснула мысль: «Убийца тут;То Эвменид ужасных суд;Отмщенье за певца готово;Себе преступник изменил.К суду и тот, кто молвил слово,И тот, кем он внимаем был!»И бледен, трепетен, смятенный,Незапной речью обличенный,Исторгнут из толпы злодей:Перед седалище судейОн привлечен с своим клевретом;Смущенный вид, склоненный взорИ тщетный плач был их ответом;И смерть была им приговор.

1813

Эолова арфа Владыко Морвены,Жил в дедовском замке могучий Ордал;Над озером стеныЗубчатые замок с холма возвышал;Прибрежны дубравыСклонялись к водам,И стлался кудрявыйКустарник по злачным окрестным холмам.Спокойствие сенейДубравных там часто лай псов нарушал;Рогатых еленей,И вепрей, и ланей могучий ОрдалС отважными псамиГонял по холмам;И долы с холмами,Шумя, отвечали зовущим рогам.В жилище ОрдалаВеселость из ближних и дальних краевГостей собирала;И убраны были чертоги пировЕленей рогами;И в память отцамВисели рядамиИх шлемы, кольчуги, щиты по стенам.И в дружных беседахЛюбил за бокалом рассказы ОрдалО древних победахИ взоры на брони отцов устремлял:Чеканны их латыВ глубоких рубцах;Мечи их зубчаты;Щиты их и шлемы избиты в боях.Младая МинванаКрасой озаряла родительский дом;Как зыби тумана,Зарею златимы над свежим холмом,Так кудри густыеС главы молодойНа перси младые,Вияся, бежали струей золотой.Приятней денницыЗадумчивый пламень во взорах сиял:Сквозь темны ресницыОн сладкое в душу смятенье вливал;Потока журчанье —Приятность речей;Как роза дыханье;Душа же прекрасней и прелестей в ней.Гремела красоюМинвана и в ближних и в дальних краях;В Морвену толпоюСтекалися витязи, славны в боях;И дщерью гордилсяПред ними отец…Но втайне делилсяДушою с Минваной Арминий-певец.Младой и прекрасный,Как свежая роза – утеха долин,Певец сладкогласный…Но родом не знатный, не княжеский сын:Минвана забылаО сане своемИ сердцем любила,Невинная, сердце невинное в нем.На темные сводыБагряным щитом покатилась луна;И озера водыСтруистым сияньем покрыла она;От замка, от сенейДубрав по брегамОгромные тенейЛегли великаны по гладким водам.На холме, где чистымПотоком источник бежал из кустов,Под дубом ветвистым —Свидетелем тайных свиданья часов —Минвана младаяСидела одна,Певца ожидая,И в страхе таила дыханье она.И с арфою стройнойКо древу к Минване приходит певец.Все было спокойно,Как тихая радость их юных сердец:Прохлада и нега,Мерцанье луны,И ропот у брегаДробимыя с легким плесканьем волны.И долго, безмолвны,Певец и Минвана с унылой душойСмотрели на волны,Златимые тихо блестящей луной.«Как быстрые водыПоток свой лиют —Так быстрые годыВеселье младое с любовью несут».«Что ж сердце уныло?Пусть воды лиются, пусть годы бегут,О верный! о милый!С любовию годы и жизнь унесут». —«Минвана, Минвана,Я бедный певец;Ты ж царского сана,И предками славен твой гордый отец».«Что в славе и сане?Любовь – мой высокий, мой царский венец.О милый, МинванеВсех витязей краше смиренный певец.Зачем же унылоНа радость глядеть?Все близко, что мило;Оставим годам за годами лететь».«Минутная сладостьВеселого вместе, помедли, постой;Кто скажет, что радостьНавек не умчится с грядущей зарей!Проглянет денница —Блаженству конец;Опять ты царица,Опять я ничтожный и бедный певец».«Пускай возвратитсяВеселое утро, сияние дня;Зарей озаритсяТот свет, где мой милый живет для меня.Лишь царским уборомЯ буду с толпой;А мыслию, взором,И сердцем, и жизнью, о милый, с тобой».«Прости, уж бледнеетРассветом далекий, Минвана, восток;Уж утренний веетС вершины кудрявых холмов ветерок». —«О нет! то зарницаБлестит в облаках;Не скоро денница;И тих ветерок на кудрявых холмах».«Уж в замке проснулись;Мне слышался шорох и звук голосов». —«О нет! встрепенулисьДремавшие пташки на ветвях кустов». —«Заря уж багряна». —«О милый, постой». —«Минвана, Минвана,Почто ж замирает так сердце тоской?»И арфу унылыйПевец привязал под наклоном ветвей:«Будь, арфа, для милойЗалогом прекрасных минувшего дней;И сладкие звукиЛюбви не забудь;Услада разлукиИ вестник души неизменныя будь.Когда же мой юный,Убитый печалию, цвет опадет,О верные струны,В вас с прежней любовью душа перейдет.Как прежде, взыграетВеселие в вас,И друг мой узнаетПривычный, зовущий к свиданию глас.И думай, их пеньюВнимая вечерней, Минвана, порой,Что легкою тенью,Все верный, летает твой друг над тобой;Что прежние муки:Превратности страх,Томленье разлуки,Все с трепетной жизнью он бросил во прах.Что, жизнь переживши,Любовь лишь одна не рассталась с душой;Что робко любившийБез робости любит и более твой.А ты, дуб ветвистый,Ее осеняй;И, ветер душистый,На грудь молодую дышать прилетай».Умолк – и с прелестнойЗадумчивых долго очей не сводил…Как бы неизвестныйВ нем голос: навеки прости! говорил.Горячей рукоюЕй руку пожалИ, тихой стопоюОт ней удаляся, как призрак пропал…Луна воссияла…Минвана у древа… но где же певец?Увы! предузналаДуша, унывая, что счастью конец;Молва о свиданьеДостигла отца…И мчит уж в изгнаньеЛадья через море младого певца.И поздно и раноПод древом свиданья Минвана грустит.Уныло с МинванойОдин лишь нагорный поток говорит;Все пусто; день ясныйВзойдет и зайдет —Певец сладкогласныйМинваны под древом свиданья не ждет.Прохладою дышитТам ветер вечерний, и в листьях шумит,И ветви колышет,И арфу лобзает… но арфа молчит.Творения радость,Настала весна —И в свежую младость,Красу и веселье земля убрана.И ярким сияньемХолмы осыпал вечереющий день:На землю с молчаньемСходила ночная, росистая тень;Уж синие сводыБлистали в звездах;Сравнялися воды;И ветер улегся на спящих листах.Сидела унылоМинвана у древа… душой вдалеке…И тихо все было…Вдруг… к пламенной что-то коснулось щеке;И что-то шатнулоБез ветра листы;И что-то прильнулоК струнам, невидимо слетев с высоты…И вдруг… из молчаньяПоднялся протяжно задумчивый звон;И тише дыханьяИграющей в листьях прохлады был он.В ней сердце смутилось:То друга привет!Свершилось, свершилось!..Земля опустела, и милого нет.От тяжкия мукиМинвана упала без чувства на прах,И жалобней звукиНад ней застенали в смятенных струнах.Когда ж возвратилаДыханье она,Уже восходилаЗаря, и над нею была тишина.С тех пор, унывая,Минвана, лишь вечер, ходила на холмИ, звукам внимая,Мечтала о милом, о свете другом,Где жизнь без разлуки,Где все не на час —И мнились ей звуки,Как будто летящий от родины глас.«О милые струны,Играйте, играйте… мой час недалек;Уж клонится юныйГлавой недоцветшей ко праху цветок.И странник унылыйЗаутра придетИ спросит: где милыйЦветок мой?.. и боле цветка не найдет».И нет уж Минваны…Когда от потоков, холмов и полейВосходят туманыИ светит, как в дыме, луна без лучей, —Две видятся тени:Слиявшись, летятК знакомой им сени…И дуб шевелится, и струны звучат.

1814

Рыцарь Тогенбург<a l:href="#n70" type="note">[70]</a> «Сладко мне твоей сестрою,Милый рыцарь, быть;Но любовию иноюНе могу любить:При разлуке, при свиданьеСердце в тишине —И любви твоей страданьеНепонятно мне».Он глядит с немой печалью —Участь решена;Руку сжал ей; крепкой стальюГрудь обложена;Звонкий рог созвал дружину;Все уж на конях;И помчались в Палестину,Крест на раменах.Уж в толпе врагов сверкаютГрозно шлемы их;Уж отвагой изумляютЧуждых и своих.Тогенбург лишь выйдет к бою:Сарацин бежит…Но душа в нем все тоскоюПрежнею болит.Год прошел без утоленья…Нет уж сил страдать;Не найти ему забвенья —И покинул рать.Зрит корабль – шумят ветрилы,Бьет в корму волна —Сел и пóплыл в край тот милый,Где цветет она.Но стучится к ней напрасноВ двери пилигрим;Ах, они с молвой ужаснойОтперлись пред ним:«Узы вечного обетаПриняла она;И, погибшая для света,Богу отдана».Пышны праотцев палатыБросить он спешит;Навсегда покинул латы;Конь навек забыт;Власяной покрыт одеждой,Инок в цвете лет,Неукрашенный надеждойОн оставил свет.И в убогой келье скрылсяБлиз долины той,Где меж темных лип светилсяМонастырь святой:Там – сияло ль утро ясно,Вечер ли темнел —В ожиданье, с мукой страстной,Он один сидел.И душе его унылойСчастье там одно:Дожидаться, чтоб у милойСтукнуло окно,Чтоб прекрасная явилась,Чтоб от вышиныВ тихий дол лицом склонилась,Ангел тишины.И дождавшися, на ложеПростирался он;И надежда: завтра то же!Услаждала сон.Время годы уводило…Для него ж одно:Ждать, как ждал он, чтоб у милойСтукнуло окно;Чтоб прекрасная явилась;Чтоб от вышиныВ тихий дол лицом склонилась,Ангел тишины.Раз – туманно утро было —Мертв он там сидел,Бледен ликом, и унылоНа окно глядел.

1817–1818

Лесной царь<a l:href="#n71" type="note">[71]</a> Кто скачет, кто мчится под хладною мглой?Ездок запоздалый, с ним сын молодой.К отцу, весь издрогнув, малютка приник;Обняв, его держит и греет старик.«Дитя, что ко мне ты так робко прильнул?» —«Родимый, лесной царь в глаза мне сверкнул:Он в темной короне, с густой бородой». —«О нет, то белеет туман над водой».«Дитя, оглянися; младенец, ко мне;Веселого много в моей стороне:Цветы бирюзовы, жемчужны струи;Из золота слиты чертоги мои».«Родимый, лесной царь со мной говорит:Он золото, перлы и радость сулит». —«О нет, мой младенец, ослышался ты:То ветер, проснувшись, колыхнул листы».«Ко мне, мой младенец; в дуброве моейУзнаешь прекрасных моих дочерей:При месяце будут играть и летать,Играя, летая, тебя усыплять».«Родимый, лесной царь созвал дочерей:Мне, вижу, кивают из темных ветвей». —«О нет, все спокойно в ночной глубине:То ветлы седые стоят в стороне».«Дитя, я пленился твоей красотой:Неволей иль волей, а будешь ты мой». —«Родимый, лесной царь нас хочет догнать;Уж вот он: мне душно, мне тяжко дышать».Ездок оробелый не скачет, летит;Младенец тоскует, младенец кричит;Ездок погоняет, ездок доскакал…В руках его мертвый младенец лежал.

1818

Кубок<a l:href="#n72" type="note">[72]</a> «Кто, рыцарь ли знатный иль латник простой,В ту бездну прыгнет с вышины?Бросаю мой кубок туда золотой:Кто сыщет во тьме глубиныМой кубок и с ним возвратится безвредно,Тому он и будет наградой победной».Так царь возгласил, и с высокой скалы,Висевшей над бездной морской,В пучину бездонной, зияющей мглыОн бросил свой кубок златой.«Кто, смелый, на подвиг опасный решится?Кто сыщет мой кубок и с ним возвратится?»Но рыцарь и латник недвижно стоят;Молчанье – на вызов ответ;В молчанье на грозное море глядят;За кубком отважного нет.И в третий раз царь возгласил громогласно:«Отыщется ль смелый на подвиг опасный?»И все безответны… вдруг паж молодойСмиренно и дерзко вперед;Он снял епанчу, и снял пояс он свой;Их молча на землю кладет…И дамы и рыцари мыслят, безгласны:«Ах! юноша, кто ты? Куда ты, прекрасный?»И он подступает к наклону скалыИ взор устремил в глубину…Из чрева пучины бежали валы,Шумя и гремя, в вышину;И волны спирались и пена кипела:Как будто гроза, наступая, ревела.И воет, и свищет, и бьет, и шипит,Как влага, мешаясь с огнем,Волна за волною; и к небу летитДымящимся пена столбом;Пучина бунтует, пучина клокочет…Не море ль из моря извергнуться хочет?И вдруг, успокоясь, волненье легло;И грозно из пены седойРазинулось черною щелью жерло;И воды обратно толпойПомчались во глубь истощенного чрева;И глубь застонала от грома и рева.И он, упредя разъяренный прилив,Спасителя-Бога призвал,И дрогнули зрители, все возопив, —Уж юноша в бездне пропал.И бездна таинственно зев свой закрыла:Его не спасет никакая уж сила.Над бездной утихло… в ней глухо шумит…И каждый, очей отвестиНе смея от бездны, печально твердит:«Красавец отважный, прости!»Все тише и тише на дне ее воет…И сердце у всех ожиданием ноет.«Хоть брось ты туда свой венец золотой,Сказав: кто венец возвратит,Тот с ним и престол мой разделит со мной! —Меня твой престол не прельстит.Того, что скрывает та бездна немая,Ничья здесь душа не расскажет живая.Немало судов, закруженных волной,Глотала ее глубина:Все мелкой назад вылетали щепойС ее неприступного дна…»Но слышится снова в пучине глубокойКак будто роптанье грозы недалекой.И воет, и свищет, и бьет, и шипит,Как влага, мешаясь с огнем,Волна за волною; и к небу летит.Дымящимся пена столбом…И брызнул поток с оглушительным ревом,Извергнутый бездны зияющим зевом.Вдруг… что-то сквозь пену седой глубиныМелькнуло живой белизной…Мелькнула рука и плечо из волны…И борется, спорит с волной…И видят – весь берег потрясся от клича —Он левою правит, а в правой добыча.И долго дышал он, и тяжко дышал,И божий приветствовал свет…И каждый с весельем: «Он жив! – повторял. —Чудеснее подвига нет!Из темного гроба, из пропасти влажнойСпас душу живую красавец отважный».Он на берег вышел; он встречен толпой;К царевым ногам он упал;И кубок у ног положил золотой;И дочери царь приказал:Дать юноше кубок с струей винограда;И в сладость была для него та награда.«Да здравствует царь! Кто живет на земле,Тот жизнью земной веселись!Но страшно в подземной таинственной мгле.И смертный пред Богом смирись:И мыслью своей не желай дерзновенноЗнать тайны, им мудро от нас сокровенной.Стрелою стремглав полетел я туда…И вдруг мне навстречу поток;Из трещины камня лилася вода;И вихорь ужасный повлекМеня в глубину с непонятною силой…И страшно меня там кружило и било.Но Богу молитву тогда я принес,И он мне спасителем был:Торчащий из мглы я увидел утесИ крепко его обхватил;Висел там и кубок на ветви коралла:В бездонное влага его не умчала.И смутно все было внизу подо мнойВ пурпуровом сумраке там;Все спало для слуха в той бездне глухой;Но виделось страшно очам,Как двигались в ней безобразные груды,Морской глубины несказанные чуды.Я видел, как в черной пучине кипят,В громадный свиваяся клуб,И млат водяной, и уродливый скат,И ужас морей однозуб;И смертью грозил мне, зубами сверкая,Мокой ненасытный, гиена морская.И был я один с неизбежной судьбой,От взора людей далеко;Один меж чудовищ с любящей душой,Во чреве земли, глубокоПод звуком живым человечьего слова,Меж страшных жильцов подземелья немова.И я содрогался… вдруг слышу: ползетСтоногое грозно из мглы,И хочет схватить, и разинулся рот…Я в ужасе прочь от скалы!..То было спасеньем: я схвачен приливомИ выброшен вверх водомета порывом».Чудесен рассказ показался царю:«Мой кубок возьми золотой;Но с ним я и перстень тебе подарю,В котором алмаз дорогой,Когда ты на подвиг отважишься сноваИ тайны все дна перескажешь морскова».То слыша, царевна с волненьем в груди,Краснея, царю говорит:«Довольно, родитель, его пощади!Подобное кто совершит?И если уж должно быть опыту снова,То рыцаря вышли, не пажа младова».Но царь, не внимая, свой кубок златойВ пучину швырнул с высоты:«И будешь здесь рыцарь любимейший мой,Когда с ним воротишься, ты;И дочь моя, ныне твоя предо мноюЗаступница, будет твоею женою».В нем жизнью небесной душа зажжена;Отважность сверкнула в очах;Он видит: краснеет, бледнеет она;Он видит: в ней жалость и страх…Тогда, неописанной радостью полный,На жизнь и погибель он кинулся в волны..Утихнула бездна… и снова шумит…И пеною снова полна…И с трепетом в бездну царевна глядит…И бьет за волною волна…Приходит, уходит волна быстротечно:А юноши нет и не будет уж вечно.

1831

Поликратов перстень<a l:href="#n73" type="note">[73]</a> На кровле он стоял высокоИ на Самос богатый окоС весельем гордым преклонял:«Сколь щедро взыскан я богами!Сколь счастлив я между царями!» —Царю Египта он сказал.«Тебе благоприятны боги;Они к твоим врагам лишь строгиИ всех их предали тебе;Но жив один, опасный мститель;Пока он дышит… победитель,Не доверяй своей судьбе».Еще не кончил он ответа,Как из союзного МилетаЯвился присланный гонец:«Победой ты украшен новой;Да обовьет опять лавровыйГлаву властителя венец;Твой враг постигнут строгой местью;Меня послал к вам с этой вестьюНаш полководец Полидор».Рука гонца сосуд держала:В сосуде голова лежала;Врага узнал в ней царский взор.И гость воскликнул с содроганьем:«Страшись! Судьба очарованьемТебя к погибели влечет.Неверные морские волныОбломков корабельных полны:Еще не в пристани твой флот».Еще слова его звучали…А клики брег уж оглашали,Народ на пристани кипел;И в пристань, царь морей крылатый,Дарами дальних стран богатый,Флот торжествующий влетел.И гость, увидя то, бледнеет.«Тебе Фортуна благодеет…Но ты не верь, здесь хитрый ков,Здесь тайная погибель скрыта:Разбойники морские КритаОт здешних близко берегов».И только выронил он слово,Гонец вбегает с вестью новой:«Победа, царь! Судьбе хвала!Мы торжествуем над врагами:Флот критский истреблен богами;Его их буря пожрала».Испуган гость нежданной вестью…«Ты счастлив; но судьбины лестьюТакое счастье мнится мне:Здесь вечны блага не бывали,И никогда нам без печалиНе доставалися оне.И мне все в жизни улыбалось;Неизменяемо, казалось,Я силой вышней был храним;Все блага прочил я для сына…Его, его взяла судьбина;Я долг мой сыном заплатил.Чтоб верной избежать напасти,Моли невидимые властиПодлить печали в твой фиал.Судьба и в милостях мздоимец:Какой, какой ее любимецСвой век не бедственно кончал?Когда ж в несчастье рок откажет,Исполни то, что друг твой скажет:Ты призови несчастье сам.Твои сокровища несметны:Из них скорей, как дар заветный,Отдай любимое богам».Он гостю внемлет с содроганьем:«Моим избранным достояньемДоныне этот перстень был;Но я готов властям незримымДобром пожертвовать любимым…»И перстень в море он пустил.Наутро, только луч денницыОзолотил верхи столицы,К царю является рыбарь:«Я рыбу, пойманную мною,Чудовище величиною,Тебе принес в подарок, царь!»Царь изъявил благоволенье.Вдруг царский повар в исступленьеС нежданной вестию бежит:«Найден твой перстень драгоценный,Огромной рыбой поглощенный,Он в ней ножом моим открыт».Тут гость, как пораженный громом,Сказал: «Беда над этим домом!Нельзя мне другом быть твоим;На смерть ты обречен судьбою:Бегу, чтоб здесь не пасть с тобою…»Сказал и разлучился с ним.

1831

Суд Божий над епископом<a type="note" l:href="#n74">[74]</a> Были и лето и осень дождливы;Были потоплены пажити, нивы;Хлеб на полях не созрел и пропал;Сделался голод; народ умирал.Но у епископа милостью небаПолны амбары огромные хлеба;Жито сберег прошлогоднее он:Был осторожен епископ Гаттон.Рвутся толпой и голодный и нищийВ двери епископа, требуя пищи;Скуп и жесток был епископ Гаттон:Общей бедою не тронулся он.Слушать их вопли ему надоело;Вот он решился на страшное дело:Бедных из ближних и дальних сторон,Слышно, скликает епископ Гаттон.«Дожили мы до нежданного чуда:Вынул епископ добро из-под спуда;Бедных к себе на пирушку зовет», —Так говорил изумленный народ.К сроку собралися званые гости,Бледные, чахлые, кожа да кости;Старый, огромный сарай отворён:В нем угостит их епископ Гаттон.Вот уж столпились под кровлей сараяВсе пришлецы из окружного края…Как же их принял епископ Гаттон?Был им сарай и с гостями сожжен.Глядя епископ на пепел пожарныйДумает: «Будут мне все благодарны;Разом избавил я шуткой моейКрай наш голодный от жадных мышей».В замок епископ к себе возвратился,Ужинать сел, пировал, веселился,Спал, как невинный, и снов не видал…Правда! но боле с тех пор он не спал.Утром он входит в покой, где виселиПредков портреты, и видит, что съелиМыши его живописный портрет,Так, что холстины и признака нет.Он обомлел; он от страха чуть дышит…Вдруг он чудесную ведомость слышит:«Наша округа мышами полна,В житницах съеден весь хлеб до зерна».Вот и другое в ушах загремело:«Бог на тебя за вчерашнее дело!Крепкий твой замок, епископ Гаттон,Мыши со всех осаждают сторон».Ход был до Реина от замка подземный;В страхе епископ дорогою темнойК берегу выйти из замка спешит:«В Реинской башне спасусь» (говорит).Башня из реинских вод подымалась;Издали острым утесом казалась,Грозно из пены торчащим, она;Стены кругом ограждала волна.В легкую лодку епископ садится;К башне причалил, дверь запер и мчитсяВверх по гранитным крутым ступеням;В страхе один затворился он там.Стены из стали казалися слиты,Были решетками окна забиты,Ставни чугунные, каменный свод,Дверью железною запертый вход.Узник не знает, куда приютиться;На пол, зажмурив глаза, он ложится…Вдруг он испуган стенаньем глухим:Вспыхнули ярко два глаза над ним.Смотрит он… кошка сидит и мяучит;Голос тот грешника давит и мучит;Мечется кошка; невесело ей:Чует она приближенье мышей.Пал на колени епископ и крикомБога зовет в исступлении диком.Воет преступник… а мыши плывут…Ближе и ближе… доплыли… ползут.Вот уж ему в расстоянии близкомСлышно, как лезут с роптаньем и писком;Слышно, как стену их лапки скребут;Слышно, как камень их зубы грызут.Вдруг ворвались неизбежные звери;Сыплются градом сквозь окна, сквозь двери,Спереди, сзади, с боков, с высоты…Что тут, епископ, почувствовал ты?Зубы об камни они навострили,Грешнику в кости их жадно впустили,Весь по суставам раздернут был он…Так был наказан епископ Гаттон.

1831

Перчатка<a type="note" l:href="#n75">[75]</a> ПовестьПеред своим зверинцем,С баронами, с наследным принцем,Король Франциск[76] сидел;С высокого балкона он гляделНа поприще, сраженья ожидая;За королем, обворожаяЦветущей прелестию взгляд,Придворных дам являлся пышный ряд.Король дал знак рукою —Со стуком растворилась дверь,И грозный зверьС огромной головою,Косматый левВыходит;Кругом глаза угрюмо водит;И вот, все оглядев,Наморщил лоб с осанкой горделивой,Пошевелил густою гривой,И потянулся, и зевнул,И лег. Король опять рукой махнул —Затвор железной двери грянул,И смелый тигр из-за решетки прянул;Но видит льва, робеет и ревет,Себя хвостом по ребрам бьет,И крадется, косяся взглядом,И лижет морду языком,И, обошедши льва кругом,Рычит и с ним ложится рядом.И в третий раз король махнул рукой —Два барса дружною четойВ один прыжок над тигром очутились;Но он удар им тяжкой лапой дал,А лев с рыканьем встал…Они смирились,Оскалив зубы, отошли,И зарычали, и легли.И гости ждут, чтоб битва началася.Вдруг женская с балкона сорваласяПерчатка… все глядят за ней…Она упала меж зверей.Тогда на рыцаря Делоржа с лицемернойИ колкою улыбкою глядитЕго красавица и говорит:«Когда меня, мой рыцарь верной,Ты любишь так, как говоришь,Ты мне перчатку возвратишь».Делорж, не отвечав ни слова,К зверям идет,Перчатку смело он беретИ возвращается к собранью снова.У рыцарей и дам при дерзости такойОт страха сердце помутилось;А витязь молодой,Как будто ничего с ним не случилось,Спокойно всходит на балкон;Рукоплесканьем встречен он;Его приветствуют красавицыны взгляды…Но, холодно приняв привет ее очей,В лицо перчатку ейОн бросил и сказал: «Не требую награды».

1831

Ундина<a type="note" l:href="#n77">[77]</a> Старинная повестьБывали дни восторженных видений;Моя душа поэзией цвела;Ко мне летал с вестями чудный Гений;Природа вся мне песнию была.Оно прошло, то время золотое;С природы снят магический венец;Свет узнанный свое лицо земноеРазоблачил, и призракам конец.Но о Мечте, как о весенней птичке,Певавшей мне, с усладой помню я;И Прелести явленьем по привычкеЛюбуется, как встарь, душа моя.Здесь есть Одна – жива как вдохновенье,Как ясная надежда молода —На душу мне ея одно явленьеПоэзию наводит завсегда…Перед пустой когда-то колыбельюЗадумчиво-безмолвен я стоял.«Кто обречен святому новосельюТобой в жильцы?» – Судьбу я вопрошал,И с первою блеснувшей мне денницейУж милый гость в той колыбели был;Он в ней лежал под царской багряницей,Прекрасен, тих, как Божий ангел мил.Года прошли – и мой расцвел младенец,Прекрасен, тих, как Божий ангел мил;И мнится мне, что неба уроженецУтехой в нем на землю прислан был.Его-то я порою здесь встречаю,Как чистую Поэзию мою;Им иногда я душу воскрешаю;При нем подчас, забывшись, и пою.

Глава I О том, как рыцарь приехал в хижину рыбака Лет за пятьсот и поболе случилось, что в ясный,весеннийВечер сидел перед дверью избушкисвоей престарелый,Честный рыбак и починивал сеть. Сторона та,в которойЖил он, была прекрасное место. Луг, где стоялаХижина, длинной косою входил в широкое лоноМоря: можно было подумать, что берег душистыйВ светло-лазурные, чудно-прозрачные водыс любовьюНежной теснился, что море, влажной трепещущейгрудьюНежно прижавшись к нему и его обнимая, пленялосьСвежестью шелковой зелени, блеском цветови прохладойТемных сеней древесных. Правда, в краю томнемногоБыло людей: рыбак с женою, и только; дремучийЛес отделял полуостров от твердой земли. И ужасенБыл тот лес своей темнотой неприступной; и слухиСтрашные были об нем в народе; там было нечисто:Злые духи гнездилися в нем и пугали прохожихТак, что не смели и близко к нему подходить.Но смиренный,Старый рыбак не боялся враждебных духов;на продажуРыбу носил он в город, лежавший за лесом; полонНабожных мыслей, входил он в его глубину, и ни разуТам ничего он не встретил, хранимыйнебесною силой.Сидя беспечно в тот вечер за неводом,вдруг он услышалШум в лесу, как будто бы топот коня и железнойБрони звук; он слушает: шум приближается; робостьИм овладела, и все, что до тех пор в ненастные ночиСнилось ему о таинственном лесе,представилось разомМыслям его; особливо ж один, великанского роста,Белый, всегда головою странно кивающий.В темныйЛес он со страхом глядит, и ему показалось,что в самомДеле сквозь черные ветви смотрит кивающийпризрак.Вспомнив, однако, что все никакой еще не случилосьС ним беды ни в лесу, ни в избушке,в которой так долгоЖил он с женою вдвоем, что нечистый над нимине властен,Он ободрился, прочел молитву, и сделалось скороДаже ему и смешно, когда он увидел, какуюШутку с ним глупая робость сыграла:кивающий образБыл не что иное, как быстрый ручей, из срединыЛеса бегущий и с пеной впадающий в озеро; шум же,Слышанный им, был от рыцаря: шагом на белом,Бодром коне из чащи лесной он ехал и прямоК хижине их приближался. Мантией алого цветаБыл покрыт его фиолетовый, золотом шитый,Стройный колет; на бархатном черном беретевилисяБелые перья; висел у бедра на цепи драгоценнойМеч с золотой рукоятью искусной работы; а белыйРыцарев конь был статен, силен и жив; он, копытомЛегким едва к луговой мураве прикасаясь,воздушнойПоступью шел и, сгибая красивую шею, как лебедь,Грыз узду, облитую пеной. Старик, пораженныйВидом статного рыцаря, невод покинул и, снявшиШляпу, смотрел на него с приветной улыбкой.Приближась,Рыцарь сказал: «Могу ль я с конем найти здесьна этуНочь убежище?» – «Милости просим,гость благородный;Лучшим стойлом будет коню твоему наш зеленыйЛуг, под кровлей ветвистых дерев; а вкусную пищуСам он найдет у себя под ногами; тебе ж мы охотноУгол очистим в нашем убогом жилище и ужинСкудный с тобою разделим».Рыцарь, кивнув головою,Спрыгнул с коня, его разнуздал и по свежему лугуБегать пустил; потом сказал рыбаку: «Ты охотно,Добрый старик, принимаешь меня, но когда би не столькоБыл ты сговорчив, то все бы со мной не разделалсянынче:Море, вижу я, здесь перед нами, и дале дорогиНет никакой; а вечером поздно в этот проклятыйЛес возвращаться, избави Боже!» —«Не станем об этомСлишком много теперь говорить», – сказал,озираясь,Старый рыбак и в хижину ввел усталого гостя.Там, перед ярким огнем, горевшим в каминеи в чистойГорнице трепетный блеск разливавшим,на стуле широкомС спинкой резною сидела жена рыбака пожилая.Гостя увидев, старушка встала, ему поклониласьЧинно и села опять, ему отдать не подумавМесто свое. Рыбак, засмеявшись, сказал:«БлагородныйРыцарь, прошу не взыскать, что хозяйка моясвой покойныйСтул для себя сберегла: у нас такой уж обычай;Лучшее место всегда старикам уступается». —«Что ты,Дедушка! – с кроткой усмешкой сказала хозяйка. —Ведь гость наш,Верно, такой же Христов человек, как и мы,и придет ли,Сам ты скажи, молодому на ум, чтоб ему уступалиСтарые люди лучшее место? Садися, мой добрыйРыцарь, на эту скамейку, – она продолжала, —да толькоТише сиди, не ворочайся, ножка одна ненадежна».Рыцарь взял осторожно скамейку,придвинул к камину,Сел, и сердцу его так стало приютно, как будто бБыл он у милых родных, возвратяся из чужив отчизну.Стали они разговаривать. Рыцарь разведатьо страшномЛесе хотел, но рыбак ночною порою боялсяРечь о нем заводить; зато о своей одинокойЖизни и промысле трудном своемрассказывал много.С жадностью слушали муж и жена, когда говорил имРыцарь о том, как в разных землях он бывал,как отцовскийЗамок его у истоков Дуная стоит, как прекраснаТа сторона; он прибавил: «Меня называютГульбрандом,Имя же замка Рингштеттен». Так говоря, не однаждыРыцарь слышал какой-то шорох и плеск за окошком,Точно как будто водой кто опрыскивал стекласнаружи.Всякий раз с досадой нахмуривал брови,послышав плесканье,Старый рыбак; но когда же как ливнем вдругобдало стекла,Так, что окно зазвенело и в горницу брызги влетели,С сердцем вскочил он и крикнул в окошко с угрозой:«Ундина!Полно проказничать; стыдно; в хижине гости».При этомСлове стало там тихо, лишь изредка слышен быллегкийШепот, как будто бы кто потихоньку смеялся.«ПочтенныйГость, не взыщи, – сказал рыбак,возвратившись на место. —Может быть, шалостей много еще ты увидишь,но злогоУмысла нет у нее. То наша дочка Ундина,Только не дочка родная, а найденыш;сущий младенец,Все проказит, а будет ей лет уж осьмнадцать;но сердцеСамое доброе в ней». Покачав головою, старушкаМолвила: «Так говорить ты волен; когда ты усталыйС ловли приходишь домой, то тебе на досуге забавныЭти проказы; но, с утра до вечера дома глаз на глазС нею пробыв, от нее не добиться путного слова —Дело иное; тут и святой потеряет терпенье». —«Полно, старуха, – рыбак отвечал, – ты бьешьсяс Ундиной,Я с причудливым морем: разве не часто мой неводПортит оно и плотины мои размывает, а все мнеЛюбо с ним; то же и ты, хоть порою и охнешь, однакоВсе Ундиночку любишь. Не так ли?» – «Что правда,то правда;Вовсе ее разлюбить уж нельзя», – кивнув головою,Кротко сказала старушка. Вдруг раствориласянастежьДверь; и в нее, белокурая, легкая станом, с веселымСмехом впорхнула Ундина, как что-то воздушное.«Где жеГости, отец? Зачем ты меня обманул?» Но, увидяРыцаря, вдруг замолчала она, и глаза голубые,Вспыхнув звездами под сумраком черных ресниц,устремилисьБыстро на гостя, а он, изумленный чудным явленьем,Был как вкопанный, жадно смотрел на нее и боялсяВзор отвести: он думал, что видит сон, вглядетьсяВ образ прекрасный спешил, пока он не скрылся.УндинаДолго смотрела, пурпурные губки раскрыв,как младенец;Вдруг, встрепенувшись резвою птичкой,она подбежалаК рыцарю, стала пред ним на колена и,цепью блестящей,К коей привешен был меч, играя, сказала:«Прекрасный,Милый гость, какою судьбой очутился ты в нашейХижине? Долго ты по свету должен былстранствовать, преждеНежели к нам дорогу найти? Скажи, через лес нашКак ты проехал?» Но он отвечать не успел; на УндинуКрикнула с сердцем старушка: «Оставь в покое,Ундина,Гостя; встань и возьмись за работу». Ундина, ни словаЕй не сказавши в ответ, схватила скамейку и, севшиПодле Гульбранда с своим рукодельем,тихонько шепнула:«Вот где я буду работать». Старик притворясь,что не видитНовой проказы ее, хотел продолжать; но УндинаРечь перебила его: «У тебя я спросила, мой милыйГость, откуда приехал ты к нам? Дождусь лиответа?» —«Из лесу прямо приехал я, прелесть моя». —«Расскажи же,Как ты в лесу очутился и что в нем чудного видел?»Трепет почувствовал рыцарь, вспомнив о лесе;невольноОн обратил глаза на окошко, в которое кто-тоБелый, ему показалось, глядел; но было в окошкеПусто, за стеклами ночь густая чернела.СобравшисьС духом, рассказ он готов был начать, но старикторопливоМолвил ему: «Недоброе время теперь нам об лесеРечь заводить; расскажешь нам завтра».Услышавши это,С места вскочила Ундина, и глазки ее засверкали.«Нынче, не завтра он должен рассказывать!нынче, теперь же!» —Вскрикнула с сердцем она и,бровки угрюмо нахмурив,Топнула маленькой ножкою об пол; и в эту минутуТак забавно мила и прелестна была, что в ГульбрандеВспыхнуло сердце, и он еще боле пленился смешною,Детской ее запальчивостью, нежели резвостьюпрежней.Но рыбак, рассердясь не на шутку, причудницу началКрепко журить за ее упрямство и дерзкую вольностьС гостем. Старушка пристала к нему.Тут Ундина сказала:«Если браниться хотите со мной, а того не хотитеСделать, о чем я прошу, так прощайте ж;одни оставайтесьВ вашей скучной, дымной лачужке». С сими словамиПрыгнула в двери она и в минуту во мраке пропала.

Глава II О том, как Ундина в первый раз явилась в хижине рыбака Рыцарь вскочил, за ним и рыбак, и бросились обаВ дверь, чтоб ее удержать, но напрасно:Ундина так быстроСкрылась, что даже было нельзя догадаться, в какуюСторону вздумалось ей побежать.Испуганным взоромРыцарь спросил рыбака: «Что делать?» —«Уж это не в первыйРаз, – рыбак проворчал, – такими побегами частоНас забавляет она; теперь опять мне придетсяЦелую ночь напролет без сна проворочаться с бокуНа бок на жесткой постеле моей: ведь мало льчто можетВстретиться ночью!» – «Зачем же медлить?Пойдем поскорееСами за нею». – «Труд бесполезный; ты видишь,какаяТьма на дворе: куда мы пойдем? И кто угадает,Где она спряталась?» – «Будем, по крайней мере, —прибавилРыцарь, – хоть кликать ее». И кричать он начал:«Ундина!Где ты, Ундина?» Старик покачал головою:«Как хочешь,Рыцарь, кричи, она не откликнется нам, а уж верноГде-нибудь близко сидит; еще ты не знаешь, какаяЭто упрямица». Так говоря, старик с беспокойствомВ темную ночь глядел и не мог утерпеть, чтоб туда жеВслед за Гульбрандом не крикнуть:«Ундиночка! милая! где ты?»Правду, однако, он предсказал: никакой там УндиныНе было. Долго кричав понапрасну, они наконецвозвратилисьОба в хижину; там уж было темно, и старушка,Менее мужа о том, что с Ундиной случится,заботясь,Спать улеглась, и в камине огонь, догоревши,потухнул;Только немногие уголья тлели, и синее пламя,Изредка вспыхнув, трепещущий свет разливалои гасло.Снова разведши огонь, рыбак наполнил большуюКружку вином и поставил ее перед гостем.«Мы оба,Рыцарь, едва ли заснем; так не лучше ли будет,когда мы,Вместо того чтоб в бессоннице жесткой рогожейГрешное тело тереть, посидим у огня и за добройКружкой вина о том и другом побеседуем? Как тыДумаешь, добрый мой гость?» Гульбранд согласилсяохотно.Сесть принудив его на почетном оставленном стуле,Честный старик поместился с ним рядом,и вот дружелюбноСтали они разговаривать; только при каждоммалейшемШорохе – стукнет ли что в окошко, и даже нередкоПросто без всякого стука и шороха – вдруг умолкалиОба и, палец поднявши, глаза неподвижно уставивВ двери, слушали; каждый шептал: «идет!» —и не тут-тоБыло; не шел никто; и, вздохнувши, они начиналиСнова свой разговор. «Расскажи мне, —сказал напоследокРыцарь, – как вам случилось найти Ундину?» —«А вот какЭто случилось, – рыбак отвечал. —Тому уж двенадцатьБудет лет, как я с товаром моим через этотЛес был должен отправиться в город; жену я оставилДома, как то бывало всегда, а в то время и нужноБыло ей дома остаться. Зачем, ты спросишь?Господь намВ поздние наши лета даровал прекрасную дочку;Как же было покинуть ее? Товар мой продавши,Я возвращался домой, и, солгать не хочу,не случилосьМне ничего, как и прежде, в лесунедоброго встретить;Бог мне сопутствовал всякий раз, когда через этотСтрашный лес мне идти удавалось, а с Ними опасныйПуть не опасен». При этом слове старик с умиленнымВидом шапочку снял с головы и, руки сложивши,В набожных мыслях минуты на две умолкнул;потом онШапочку снова надел и так продолжал: «Я с веселымСердцем домой возвращался, а домаждало несчастье:Вся в слезах навстречу ко мне жена прибежала.„Царь небесный! что случилось? – я воскликнул. —Где нашаДочка?“ – „Она у того, чье имя ты в эту минуту,Бедный мой муж, призываешь“, – жена отвечала.И молча,Горько заплакав, пошел я за нею в хижину; телаМилой малютки моей я глазами искал там, но телаНе было. Вот как это случилось: с нашим младенцемПодле воды на траве жена спокойно сидела;С ним в беззаботном веселье играла она;вдруг малюткаСильно к воде протянулась, как будто чудесное что-тоВ светлых приметя струях; и видит жена,что наш милыйАнгел смеется, ручонками что-то хватая; но в этотМиг как будто какой невидимой силой швырнулоВ волны дитя, и в их глубине бедняжка пропала.Долго я тела искал, но напрасно, нигде и приметыНе было. Вот мы, на старости две сироты,в безотрадномГоре сидели в тот вечер вдвоем у огня и молчали:Если б и можно было от слез говорить, то не стало бДуху; и так мы оба молчали, глаза устремившиВ тусклый огонь; как вдруг в дверях послышалсялегкийШорох; они растворились – и что же видим мы?ЧуднойПрелести девочка, лет шести, в богатом уборе,Нам улыбаясь, как ангел, стоит на пороге. СначалаМы в изумленье не знали, живой ли то был человечекИли обманчивый призрак какой; но скоро приметилЯ, что вода с золотых кудрей и с платья малюткиКапала; я подумал, что, верно, младенец недавноБыл в воде и что скорая помощь нужна.И, вздохнувши,Так сказал я жене: „Никто не подумал спасти намМилое наше дитя; по крайней мере, мы самиСделаем то для других, чего не могли нам другиеСделать, и что на земле блаженствомбыло бы нашим“.Мы раздели малютку, ее положили в постельи напитьсяДали горячего ей; а она все молчала и только,Светло-небесными глазками глядя на нас,улыбалась.Скоро заснула она и свежа, как цветочек весенний,Утром проснулась; когда ж мы расспрашивать стали,откудаРодом она и как попала к нам в хижину, толкуНе было в странных ответах ее никакого; и вот ужРовно двенадцать лет, как с нами живет, а добитьсяПутного мы не могли от нее ничего; по рассказамВздорным ее подумать легко, что она к нам упалаПрямо с луны: о каких-то замках прозрачных,жемчужныхГротах, коралловых рощах и разных другихнебылицахВсе твердит и теперь, как твердила тогда; удалосяВыведать только одно, что, катаясь по морю в лодке,С матерью, в воду упала она и что волны на здешнийБерег ее принесли, где она и очнулась… В сомненьеТяжком осталися мы: хотя и было нетрудноНам решиться наместо родной потерянной дочкиВзять чужую, нам данную Богом самим; но не зналиМы, крещена ли она иль нет? Сказать же об этомНам ничего не умела бедняжка, хотя и понятноБыло ей, что она жила по воле ГосподнейВ здешнем свете, хотя и была смиренно готоваВсе то исполнить, что с волей Господней согласно.И вот чтоМы в таком затрудненье придумали вместе с женою:Если она еще не была крещена, то не должноМедлить минуты; а если уже крещена, то и дваждыДолг святой совершить не будет греха. Но какоеДать ей имя? И в ум нам пришло, что ее ДоротеейБыло б всего приличней назвать: мы слыхали,что значитЭто имя дар Божий, она же была милосердымГосподом Богом дарована горести нашей в отраду.Но об имени этом она и знать не хотела. „УндинойЗвали меня отец мой и мать; хочу и остатьсяВечно Ундиной!“ Но было ли то христианское имя,Мы не знали. И вот я пошел за священником в город;Он согласился прийти к нам; сначала имя УндиныБыло противно ему, как и нам; но наша малютка,В платьице странном своем, была так чудеснокрасива,Так ласкалась к нему и в то же время так мило,Так забавно спорила с ним, что сам он не в силахБыл противиться ей, – и ее окрестили Ундиной.Сладостно было смотреть на нее в продолженьесвятогоТаинства: дикая резвость исчезла, и тихим,смиреннымАгнцем стояла она, как будто бы чувствуя, что с нейВ это время творилось. Правду молвить, немалоС нею хлопот нам, и если бы все рассказать мне…»Но рыцарьТут перервал рыбака; он шепнул: «Послушай!послушай!Что там?» Не раз уж во время рассказа был онвстревоженШумом воды; но в эту минуту был явственно слышенРев потока, который бежал с возрастающей силойМимо хижины. Оба вскочили и бросились в двери;В месячном свете открылося им, что ручей,выходящийИз леса, сильно разлившись, ворочая камни, ломаяС треском деревья, в море бежал; и было все небо,Так же как море, взволновано; тучи горами катилисьМимо луны, поминутно ее заслоняя, и чудноВся окрестность под блеском и тьмой трепетала;при свистеВихря было внятно, как море свирепое голосСвой воздымало и как, скрыпя от вершины до корня,Гнулись и шумно сшибались ветвями деревья.«Ундина!..Царь мой небесный!.. Ундина!» – старик закричал;но ответаНе было. Оба тогда побежали, забывши о буре,Каждый своею дорогою, к лесу, и громко при шумеВетра в ночной глубине раздавалось: «Ундина!Ундина!»

Глава III О том, как была найдена Ундина Странное что-то чувствовал рыцарь,скитаясь во мракеНочи, под шумом бури, один, в бесполезном исканье:Снова стало казаться ему, что Ундина лишь призрак,В темном лесу его обманувший, была; и при свистеВихря, при громе воды, при треске деревьев,при чудномВсей за минуту столь мирно-прекрасной страныпревращеньеНачал он думать, что море, луг, источник, рыбачьяХижина, старый рыбак и все, что с ним ни случилось,Было обман; но жалобный крик старика,зовущий Ундину,Все ему издали слышался. Вот наконец очутилсяОн на самом краю лесного ручья, который в разливеБурном своем бежал широкою, мутной рекою,Так, что от леса отрезанный мыс, на котором стоялаХижина, сделался островом. «Боже! —рыцарь подумал, —Что, когда Ундина отважилась в лес, и назад ейНет оттуда дороги, и там у злых привиденийПлачет она одна в темноте?» От ужаса вскрикнув,Он поспешно поднял с земли огромный дубовый,Бурей оторванный сук, чтоб, держась за него,перебратьсяВ лес через воду. Хотя и сам он дрожал, вспоминаяВсе, что там видел прошедшим днем; хотя и казалосьВ эту минуту ему, что стоял там, ровéн с деревами,Белый, слишком знакомый ему великан и, оскаливЗубы, кивал ему головою, – но самый сей ужасТолько что с большею силою влек его в лес:там УндинаВ страхе, одна, без защиты была. И вот уж ступил онСмелой ногою в кипучую воду, как вдруг недалекоСладостный голос сказал: «Не ходи, не ходи, берегисяЗлого потока; старик сердит и обманчив». ЗнакомыРыцарю были прелестные звуки; они замолчали;Он же стоял в воде, озирался и слушал; но месяцТемной задернуло тучей, и волны быстро неслися,Ноги его подмывая, и он, через силу держася,Был как в чаду, и кружилась его голова; и глазамиДолго искав в темноте, наконец он воскликнул:«Ундина!Ты ли? Где ты? Если не хочешь явиться, я брошусьСам в поток за тобой; откликнись;мне лучше погибнуть,Нежели быть без тебя». И глубже в воду пошел он.Тот же голос и так же близко сказал: «Оглянися!» —В эту минуту вышел месяц из тучи, и рыцарьВ блеске его увидел Ундину. Был маленький островПодле берега быстрым разливом ручья образован;Там, под навесом деревьев густых,в траве угнездившись,Призраком светлым сидела Ундина. Было нетрудноВ этом месте поток перейти, и Гульбранд очутилсяВмиг близ Ундины на мягкой траве; она ж,приподнявшись,Руки вкруг шеи его обвила и его поневолеРядом с собой посадила. «Теперь ты расскажешь мне,милый,Повесть свою, – шепнула она, – мы одни;старики насЗдесь не услышат и скучным своим ворчаньемне могутНам помешать; а эта густая древесная кровляСтоит их хижины дымной». – «Здесь рай,Ундина!» – воскликнулРыцарь, прижавши ко груди ее с поцелуем горячим.В эту минуту рыбак, проискавши напрасно Ундину,К месту тому подошел и увидел их с берега.«Рыцарь! —Он закричал, – непохвальное дело ты делаешь;намиБыл ты доверчиво принят; а ты теперь, обнимаясьС нашей дочкой, шепчешься с нею тайком и оставилВ страхе меня, старика, одного по-пустому за неюБегать в потемках». – «Я сам, —ответствовал рыцарь, – лишь толькоВ эту минуту встретился с нею». – «Тем лучше;скорее жОба ко мне перейдите сюда на твердую землю».Но Ундина о том не хотела и слышать; и лучшеВ страшный лес она соглашалася с милым,прекраснымГостем пойти, чем в несносную хижину,где не хотелиДелать того, о чем просила она, и откудаРано иль поздно прекрасный гость удалится.ПрижавшисьКрепко к нему, она гармонически, тихо запела:«В душной долине волна печально трепещет и бьется;Влившися в море, она из моря назад не польется».Горько заплакал рыбак, услышав ту песню; ее жеСлезы его как будто не трогали: к рыцарю с детскойЛаской она прижималась. Но рыцарь сказал ей:«Ундина,Разве не видишь, как плачет отец? Не упрямься ж;нам должно,Должно к нему возвратиться». В немом изумленьеУндинаБыстро свои голубые глаза на него устремила,Кротко сказала потом: «Когда ты так думаешь,милый,Я согласна». И с видом покорным, глаза опустивши,Встала она; и, на руки взявши ее, безопасноРыцарь поток перешел. Старик со слезами на шеюКинулся к ней и в радости был, как дитя; прибежалаСкоро к ним и старушка; свою возвращенную дочкуНежно они целовали; упреков не было; в добромСердце Ундины все также утихло, и их обнималаС лаской сердечной она, просила прощенья,смеялась,Плакала, милые все имена им давала. А утроТою порой занялось, и буря умолкла, и птицыНачали петь на свежих,дождем ожемчуженных ветках;Стало светло, и опять приступать принялася УндинаК рыцарю с просьбой, чтоб начал рассказ свой.И так согласилисьЗавтрак принесть под деревья.Ундина проворно уселасьПодле Гульбрандовых ног на траве; другого же местаВыбрать никак не хотела; и рыцарьрассказывать начал.

Глава IV О том, что случилось с рыцарем в лесу «Вот уж боле недели, как я в тот вольный имперскийГород, который лежит за вашим лесом, приехал;Там был турнир, и рыцари копья ломали усердно.Я не щадил ни себя, ни коня. Подошедши к оградеПоля, дабы отдохнуть от веселой работы, я шлем свойСнял и отдал его щитоносцу; и в эту минутуВижу на ближнем алтане девицу, в богатом уборе,Чудной прелести. Это была молодая Бертальда —Мне сказали – питомица знатного герцога,в ближнемЗамке живущего. Мне показалось,что с ласковым видомСмотрит она на меня, и во мне загорелась двойнаяБодрость; усердно бился я прежде, но с этой минутыДело пошло уж иначе. А вечером с нею одноюЯ танцевал; и так продолжалось во все остальныеДни турнира». В эту минуту почувствовал рыцарьСильную боль в опущенной левой руке;оглянувшись,Видит он, что Ундина, жемчужными зубками стиснувПалец ему, сердито нахмурила бровки, и в глазках,Ярко светившихся, бегали слезки; потом,на ГульбрандаС грустным упреком взглянув, она ему погрозилаПальцем; потом вздохнула, потом наклонила головку.Рыцарь, смутившись, умолк на минуту;потом он рассказ свойТак продолжал: «Бертальда прекрасна,нельзя не признаться;Но чересчур уж горда и причудлива;мне во второй разНравилась мене она, чем в первый,а в третий раз мене,Чем во второй. Однако мне показалось, что болеВсех других я замечен был ею, и это мне льстило.Вот мне вздумалось в шутку ее попросить,чтоб перчаткуМне свою подарила она. „Подарю, – отвечалаС гордой усмешкой Бертальда, – если осмелишься,рыцарь,Съездить один в заколдованный лес наши верные вестиМне принесешь о том, что в нем происходит“.ПерчаткаМне дорога не была; но было бы рыцарю стыдноВызов такой от себя отклонить, и я согласился». —«Разве тебя не любила она?» – спросила Ундина.«Я ей нравился, – рыцарь ответствовал, —так мне казалось». —«О! так она сумасшедшая, —вскрикнула громко Ундина,С радостным смехом захлопав в ладоши. —Кто ж не безумныйС милым себя разлучит и его добровольнов волшебныйЛес на опасное дело пошлет? От меня б не дождалсяЭтот лес такой неслыханной почести». – «РаноУтром вчера, – продолжал Гульбранд,улыбнувшись Ундине, —Я отправился в путь. Спокойно сияли деревьяВ блеске зари, полосами лежавшем на зелени дерна;Было свежо; благовонные листья так сладкошептались,Все так манило под сумрак прозрачный,что я поневолеЗлился на глупых людей, которым страшилищав райскомМесте таком могли померещиться. Въехал я в чащу;Мало-помалу все стало пустынно и тихо; густея,Лес предо мной и за мною сдвигался,как будто хватаяТысячью рук волшебных меня. Опасаясь возвратныйПуть потерять, я коня удержал: посмотреть,высоко лиБыло солнце, хотел я; глаза подымаю, и что жеВижу? Черное что-то колышется в ветвях дубовых.Я подумал, что то был медведь; обнажаю поспешноМеч. Но вдруг человеческим голосом, диким,визгливым,Мне закричали: „Кстати пожаловал;милости просим;Мы уж и веток сухих наломали, чтоб было на чем намВашу милость изжарить“.Потом, с отвратительно-дикимСмехом оскаливши зубы, чудовище так зашумелоВетвями дуба, что конь мой, шарахнувшись,бросился мимоВскачь, и я не успел разглядеть, какой там гнездилсяДьявол». При имени этом рыбак и старушкас молитвойПерекрестились; Ундина ж тихонько шепнула:«Всего здесьЛучше, по-моему, то, что ты не изжарен, мой милыйРыцарь, и то, что ты с нами. Рассказывай далее». —«Конь мойМчался как бешеный, – рыцарь сказал, —им владеть не имел яСилы; вдруг перед нами стремнина, и скачетсо мной онПрямо в нее; но в самое ж это мгновение кто-тоДлинный, огромный, седой,перерезавши нашу дорогу,Вдруг перед диким конем повалился, и конь,отшатнувшись,Стал, и снова я им овладел. Озираюся – что же?Мой спаситель был не седой великан, а блестящийПенный ручей, бежавший с холма». —«Благодарствую, милый,Добрый ручей», – закричала, захлопав в ладоши,Ундина.Тяжко вздохнув и нахмурясь, рыбак покачал головою;Рыцарь рассказывал дале: «Собрав повода, укрепилсяЯ на седле. Вдруг вижу, какой-то стоит человечекРядом с конем, отвратительный, грязный горбун,земляногоЦвета лицо, и нос огромный такой, что, казалось,Был он длиною со все остальное тело урода.Он хохотал, оскаливал зубы, шаркал ногами,Гнулся в дугу. Я его оттолкнул и, коня повернувши,Был готов пуститься в обратный путь(уж склонилосьСолнце, покуда я мчался, далеко за полдень);но карлик,Прянув как кошка, дорогу коню заслонил.„Берегися, —Я закричал, – раздавлю“. Но урод,исковеркавшись снова,Начал визжать: „Сперва заплати за работу;ты в пропастьВместе с конем бы слетел, когда бы не яподвернулся“. —„Лжешь ты, кривляка, – сказал я, – не ты,а этот источникНас сохранил от паденья. Но вот тебе деньги;оставь нас,Дай дорогу“. И, бросив одну золотую монетуВ шапку уроду, поехал я шибче; но снова явилсяРядом со мной он; я шпорю коня; конь скачет,но сбокуСкачет и карлик, кривляясь, коверкаясь, с хохотом,с визгом,Высунув красный, с локоть длиною язык. Чтоб скорееС ним развязаться, бросаю опять золотую монетуВ шапку ему; но, с хохотом диким оскаливши зубы,Начал кричать он: „Поддельное золото! золота многоЕсть у меня! погляди! полюбуйся!“ И в эту минутуМне показалось, что вдруг просветлелаземная утроба;Дерн изумрудом прозрачным сделался; взор мойсвободноМог сквозь него проницать в глубину; и тогда мнеоткрыласьОбласть подземная гномов: они гомозились, роились,Комкались в клубы, вились, развивались,сгребали металлы,Сыпали в кучи рубин, и сапфир, и смарагд и пускалиВихри песка золотого друг другу в глаза.Мой сопутникБыстро метался то вниз, то вверх; и ему подавалиСлитки огромные золота; мне показав их со смехом,Каждый он в бездну бросал, и, из пропастив пропасть со звономПадая, все в глубине исчезали. Тогда он монету,Данную мною, швырнул с пронзительным хохотомв бездну;Хохотом, шиканьем, свистом ему отвечалииз бездны.Вдруг взгомозилися все и, толпяся, толкаясь, полезлиКверху, когтистые, пылью металловпокрытые пальцыВсе на меня растопорщив; вся пропасть, казалось,кипела;Куча за кучей, гуще и гуще, ближе и 6лиже…Ужас меня одолел; дав шпоры коню, без оглядкиЯ поскакал… и не знаю, долго ль скакал;но очнувшись,Вижу, что нет никого; привиденья исчезли;прохладноБыло в лесу, и вечер уже наступил. Сквозь деревьяБледно мелькала тропинка, ведущая из лесу в город.Взъехать спешу я на эту тропинку; но что-то седое,Зыбкое, дым не дым, туман не туман, поминутноВид свой меняя, стало меж ветвей и мне заслонилоПуть; я пытаюсь объехать его, но, куда ни поеду,Там и оно; рассердившись, скачу напролом;но навстречуПрыщет мне пена, и ливнем холодным я обдан,и рветсяКонь мой назад; ослеплен, промочен до костей,я бросаюсьВправо и влево, но все не могу попасть на тропинку.Белый никак на нее не пускает меня. ПопытаюсьЕхать обратно – за мной по пятам он, но смирени волюПуть продолжать мне дает; но лишь только опятьна тропинкуВзъеду – он тут, и опять заслоняет ее, и холоднойПеной меня обдает. Наконец поневоле я выбралТу дорогу, к которой меня он теснил так упорно;Он унялся, но все от меня не отстал и за мноюБледно-туманным столбом подвигался;когда же случалосьМне оглянуться, то чудилось мне, что этот огромныйСтолб с головой, что в меня упирались тусклои зоркоС чудным каким-то миганьем глаза и кивалаВсякий раз голова, как будто меня понукаяЕхать вперед. Но порою мне просто казалось, что этотСтранный гонитель мой был лесной водопад.Наконец я,Выехав из лесу, здесь очутился и встретился с вами,Добрые люди. Тогда пропал и упрямый мой спутник».Рыцарь кончил рассказ свой. «Мы рады тебе,благородныйГость наш, – сказал рыбак, – но пора и о томнам подумать,Как бы тебе возвратиться в город». Ундина, услышавЭти слова, начала про себя тихомолком смеятьсяС видом довольным. То рыцарь заметив, сказал ей:«Ундина,Разве ты рада разлуке со мною?Чему ты смеешься?» —«Я уж знаю чему, – отвечала Ундина. – ОтведайЭтот сердитый поток переплыть – верхомиль на лодке,Как угодно – ан нет, не удастся! а морем… давно яЗнаю, что этого сделать нельзя; и отец недалекоВ море уходит с лодкой своею. Итак, оставайсяС нами, рад ли, не рад ли. Вот чему я смеюся».Рыцарь с улыбкою встал, чтоб видеть, так ли то было,Что говорила Ундина; встал и рыбак; а за нимиВслед и она. И подлинно, все опрокинуто былоБурей в лесу; поток разлился, и стал полуостровОстровом. Рыцарь не мог о возврате и думать,и долженБыл поневоле он ждать, пока в берега не вольетсяСнова поток. Возвращаяся в хижинурядом с Ундиной,Он ей шепнул: «Что скажешь, Ундиночка? Рада ль,что с вамиЯ остаюся?» – «Полно, полно, – она проворчала,Бровки нахмурив, – не вздумай тебя укусить яза палец,Ты бы не то рассказал нам об этой несноснойБертальде».

Глава V О том, как рыцарь жил у рыбака в хижине Может быть, добрый читатель, тебе случалосяв жизни,Долго скитавшись туда и сюда, попадать на такоеМесто, где было тебе хорошо, где живущая в каждомСердце любовь к домашнему быту, к семейному мируС новою силой в тебе пробуждалась; и снова ты виделКрай родимый; и все обаяния младости, благаПервой, чистой любви на могилах минувшего сноваВ прежней красе расцветали, и ты говорил, отдыхая:Здесь живется сладко, здесь сердцу будет приютно.Вспомнив такую минуту, когда очарованной думойТы обнимал безыменное, тайное счастье земное,Ты, читатель, поймешь, что должен былчувствовать рыцарь,Вдруг поселившися в этом пределе, далеко от света.Часто он с радостью тайной смотрел, как поток,свирепея,День ото дня расширялся и остров все дале и далеВ море входил, разлучаяся с твердой землею;казалось,Мир кончался за ним. На сердце рыцаря сталоТихо, светло и легко. Рыбак был мудрецпростодушный;Зная людей, изведав тревоги житейские, бывшиРатником сам в молодых летах, на досуге он многоМог рассказать про войну и про счастье,несчастье земное;Словом, он был живая летопись; время без скукиШло в разговорах меж старцем отжившим и юношей,полнымПламенной жизни: мудрость смиренная,прямо из жизниВзятая здравым рассудком и верою в Бога, вливаласьВ душу Гульбранда и в ней поселялаблаженную ясность.Бодрый старик промышлял по-прежнемурыбною ловлей;Был не без дела и рыцарь: в хижине, к счастью,нашелсяСтарый доспех рыбака, самострел; его починивши,С ним ежедневно рыцарь ходил на охоту; а вечерВместе все перед ярким огнем проводили, и полныйКубок тогда частенько постукивал в кубок: в запасеБыло вино, и нередко с ним длилась беседадо позднейНочи. Но мирной сей жизни была душою Ундина.В этом жилище, куда суеты не входили, каким-тоРайским виденьем сияла она: чистота херувима,Резвость младенца, застенчивость девы,причудливость никсы,Свежесть цветка, порхливость сильфиды,изменчивость струйки…Словом, Ундина была несравненным,мучительно-милым,Чудным созданьем; и прелесть ее проницала, томилаДушу Гульбранда, как прелесть весны,как волшебствоЗвуков, когда мы так полныболезненно-сладкою думой.Но вертлявый, проказливый нрави смешные причуды УндиныБыли подчас и докучливой мукой; зато и журилиКрепко ее старики; и тогда шалунья так милоДулась на них, так забавно ворчала;потом так сердечноС ними, раскаясь, мирилась; потом проказила снова,и сноваЕй доставалось; и все то было волшебною, тайнойСетью, которою мало-помалу опуталось сердцеРыцаря. С нею он стал неразлучен; с каждою мыслью,С каждым чувством слилась Ундина. Но, им обладая,Той же силе она и сама покорялась; хотя в нейВсе осталось по-прежнему, резвость, причуды,упрямство,Вздорные выдумки, детские шалости,взбалмошный хохот,Но Ундина любила – любила беспечно, как любитПтичка, летая средь чистого неба. Старик и старушка,Видя Ундину и рыцаря вместе, невольно привыклиИх почитать женихом и невестой. И рыцарю такжеЧасто на мысль приходило, что в мир для негоневозвратноВход загражден, что с людьми никогда уж емуне встречаться.Если ж случалось, что рыцарев конь,на свободе бродившийПо лугу, ржаньем своим его пробуждал и как будтоСпрашивал: скоро ли в битву? иль если ему попадалсяБрошенный щит на глаза иль празднона стенке висевшийМеч, ненароком сорвавшись с гвоздя,из ножон выдвигалсяВ звонком паденье – дума о славе и подвигахбранныхДушу его шевелила. Но в этой тревоге себя онТем утешал, что возврат для него невозможен;к тому же,Мнилось ему, что Ундина была рожденане для низкойДоли; и, словом, он верил, что все то не случай,а БожийПромысел было. И так один за другим неприметноДни уходили, ясные, тихие. Но и в спокойномЭтом быту напоследок случилось расстройство:привыклиКаждый вечер рыбак и рыцарь, отужинав, с полнымКубком час-другой проводить в разговоре радушном;Вдруг недостало вина: запас рыбака небогатыйВышел; взять же нового было негде. НаморщивЛбы, сидели Гульбранд и рыбак за столом; а Ундина,Глядя на них, умирала со смеху. Скучен и дологБыл тот вечер, и рано все разошлись. На другой деньОколо ужина вышла Ундина из хижины. «Вы мнеОба несносны, – сказала она, – не хочу я на вашиДлинные лица смотреть и слушать вашу зевоту».С этим словом захлопнула двери и скрылась. А вечерБыл ненастен, ветер шумел, и море сердилось.В страхе рыбак и рыцарь вскочили, вспомнив,как первыйРаз они перепуганы были Ундиной. Но толькоВ двери за нею они собрались побежать, как УндинаИм навстречу явилась сама. «За мною! за мноюВсе! – закричала она, – гостинец прислало намморе;Бочка, и, верно, с вином, лежит на песке».За УндинойВсе пошли, и, подлинно, бочка нашлася; поспешноРыцарь, старик и с ними Ундина ее покатилиК хижине: буря сбиралась; сквозь сумерки былоВидно, как на море волны свои подымали седыеГоловы, дождь вызывая из туч; и тучи бежалиШибко и шумно, как будто грозяся напастьна идущих;Вот уж начали сыпаться первые капли. УндинаВдруг повернула головку и, пальчик поднявши,сердитоИм погрозила туче и ей закричала: «Смотри ты,Туча, не смей замочить нас; еще нам далёко до дома».С сердцем рыбак ей сказал: «Уймися, Ундина, грех!»И, умолкнув,Стала она про себя потихоньку смеяться. ОднакоЗасухо все добралися до места; но только успелиБочку под кровлю поставить, и вскрыть,и отведать, какоеБыло вино в ней, как дождь проливной зашумел,зашаталисьС скрыпом деревья, и море дико завыло. Но бурюВ хижине скоро забыли; за полными кружками сноваУм разогрелся, и ожили шутки; и этой беседеПрелесть двойную давал огонек,всегда столь приятныйВ теплом приюте, при шуме ветра и моря, во времяНочи ненастной. Но вдруг старик, как будточто вспомнив,Стал задумчив; потом, помолчавши минуту,сказал он:«Царь небесный, помилуй нас, грешных!мы здесь на досугеШутим и этим прекрасным вином веселимся;а бедныйПрежний хозяин его, быть может, погиб и, волнамиБрошенный бог весть куда, лишен погребенья».При этомСлове Ундина с лукавой усмешкой подвинула кружкуК рыцарю. «Пей, не бойся», – она прошептала.Но рыцарьЗа руку взял старика и воскликнул:«Я честью клянуся,Если б могли мы его отыскать и спасти, то ночнаяБуря помехою мне не была бы; с опасностью жизниЯ бы на помощь к нему побежал; зато обещаюсь,Если когда возвращуся в край обитаемый, вдвое,Втрое ему иль детям его заплатить за прекрасныйЭтот напиток, который без воли его нам достался».Добрый старик кивнул головою в знак одобренья;В нем успокоилась совесть, и с большим вкусомон допилКружку. Но тут Ундина сказала Гульбранду:«Ты денегСколько угодно можешь за это вино рассорить;но бросатьсяВ воду и жизни своей не жалеть… вот это уж глупоСказано было; что же будет со мною, когда ты,Милый, погибнешь? Не правда ль, не правда ль,ты лучше с УндинойЗдесь останешься?» – «Правда, Ундиночка», —рыцарь с улыбкойЕй отвечал. «Признайся ж, что глупо сказал ты;ведь каждыйСам себе ближе; и что до других нам?..»Старушка, услышавЭто, тяжко вздохнула; а добрый рыбак, не стерпевши,Начал кричать на Ундину: «У турков, у нехристей,что ли,Выросла ты, прости мне, Господи? Что за горячкуСнова ты нам говоришь, греховодница?»Вдруг замолчавши,Робко Ундина прижалась к Гульбранду;потом прошептала:«Что же такое сказала я им? Уж и ты не сердит ли,Милый мой рыцарь?» Но рыцарь, пожавши ей руку,расправилКудри, упавшие кольцами ей на глаза, и ни словаЕй не ответствовал: брань рыбака его оскорбила.Так сидели все четверо, молча, нахмуривши брови;Добрую четверть часа продолжалося это молчанье.

Глава VI О том, как рыцарь женился Вдруг, шатнувшись, тихохонько стукнула дверь;и невольноВздрогнули все, как будто недоброе что-то почуя:Страшный лес был близко, а к хижинедоступ разливомБыл загражден человеку живому; кому же в такуюПозднюю пору зайти к ним? Они с беспокойствомсмотрелиДруг на друга. Снова послышался стук; и поспешноРыцарь схватился за меч. «Не поможет твой меч, —сотворившиКрест, рыбак прошептал, – когда здесь случаетсяс намиТо, о чем и подумать боюсь я». Но в эту минутуПрыгнула с места Ундина и в дверь закричаласердито:«Кто там? Если то ваши проказы, духи земные,Будет беда вам; мой дядя Струй вас порядкомпроучит».Пуще прежнего все оробели, слова те услышав.Друг на друга взглянули старик и старушка; а рыцарьВстал и хотел уж Ундину спросить, но тут из-за двериГолос сказал: «Я не дух – человек, христианин;впуститеРади Господа Бога меня». При этом поспешно УндинаДверь отперла и, поднявши ночник,во внутренность темнойНочи стала светить: престарелый священникстоял там.Он, при виде Ундины, назад отступил, приведенныйВ робость ее поразительной прелестью;в бедной лачужкеВстречу такой красоты он волшебством иль деломбесовскимСчел и воскликнул: «С нами Господьи Пречистая Дева!» —«Я не бес, – засмеявшись, сказала Ундина, —не бойся;Милости просим, отец; войди, здесь добрые люди».Патер вошел и ласково всем поклонился; приятенБыл он лицом; веселая кротость сияла во взорах.Но по складкам длинного платья его, с распущенныхБелых волос и седой бороды катилися градомКапли: его промочило дождем. В боковую каморкуТотчас его отвели, чтоб раздеть; а старушкас УндинойНачали мокрое платье сушить на огне.С благодарнымЧувством услуги старик принимал;он, надев рыбаковоВерхнее платье, довольно потертое, вышел, и сноваВсе за столом перед светлым камином уселись;старушкаГостю сама уступила почетный стул, а УндинаВ ноги ему свою скамейку подвинула. Рыцарь,То увидя, шепнул ей шутливое слово; но с важнымВидом она отвечала: «Он Божий служитель;не должноЭтим шутить». Поужинав, добрым виномподкрепившиСилы свои, священник рассказывать начал,каким онОбразом свой монастырь, лежащий близ моря,вчерашнимУтром покинул. «Я был к епископу нашему в городПослан, – сказал он. – Хотя и есть по изгибу заливаПуть, но морем ближе: и я с гребцами надежнымилодкуНанял; с Богом мы съездили; нынче ж поутрув обратныйПоплыли путь; но сделался ветер противный;а к ночиБуря – и буря, какой мне ни разу видатьне случалось;Ветром вырвало весла из рук у гребцов; беспомощноБыли мы преданы морю, которого волны как щепкуНаш челнок подымали с хребта на хребет;и несло насПрямо сюда; сквозь туман и сквозь пену чернелв отдаленьеЭтот берег: уж были мы близко; но бедную лодкуНашу так и кружило; вдруг поднялась и на насповалиласьС страшным шумом большая волна; и сам яне знаю,Лодку ль она опрокинула, я ли выпал из лодки,Только я вдруг очутился в воде. Господь не дозволилМне погибнуть… я был принесен невредимо на этотОстров». – «Да, остров, – сказал со вздохомрыбак, – но давно лиБыл он твердой землею? Как же не скажешь,что мореС нашим потоком бурлит заодно?» – «И сам яподумалЧто-то подобное, – патер сказал. – Когда я тащилсяБерегом вашим впотьмах, предо мноюмелькнула тропинка;Я по ней и пошел; но эта тропинка исчезлаВдруг перед лесом; ее перерезал поток.Тут сверкнул мнеВ вашей хижине свет, и тотчас сюда повернул я.Слава Господу Богу! меня он спас, да и к добрымЛюдям еще мне путь указал; но зато уж отныне,Кроме вас, никого на земле не встречать мне;отнынеВ этом углу весь мир для меня заключен». —«Почему же?» —Рыцарь спросил. «Да кто ж, – ответствовал патер, —узнает,Скоро ли кончится эта война беспорядочных стихий?Я же стар, и силы мои, конечно, иссякнутПрежде, чем этот разлившийся бурный поток;да случитьсяМожет и то, что день ото дня все шире и шире,Глубже и глубже он делаться будет, и вы напоследокТак далеко от земли отодвинетесь в море,что в людяхДаже и память об вас совсем пропадет; и тем легчеМожет это случиться, что вас от земли заслоняетЛес дремучий; поток же, я видел, так дики порывист,Так широк, что и крепкому судну не будет возможноСилы его одолеть». – «Сохрани нас Господьи помилуй», —Крест сотворивши, сказала старушка.«Чего же хозяйкаТак испугалась? – рыбак возразил. —Не то же ли будетС нами, что было? Чудное дело желанья людские!Разве не всё одни мы здесь жили? Ни разу во столькоЛет не ходила ты дале опушки нашего леса.Кроме меня, старика, и Ундины, кого ты видала?Ныне же стало у нас и людно: Господь Бог послал намДобрых гостей на житье. Пускай совсем разлучитсяОстров наш с твердой землею, и людио нас позабудут.Нам же прибыль». – «Что правда, то правда, —сказала старушка, —Только, признаться, мне как-то страшно подумать,что вечноНам уж с людьми не сойтись, что земле навсегда мычужие».То услыша, Ундина прижалася к рыцарю, жаркойРучкой стиснула руку ему и, уставивши глазки,Полные острых лучей, на него, нараспев прошептала:«Ты останешься с нами, ты останешься с нами».Рыцарь молчал; он был очарованкаким-то виденьем;Был глубоко в себя погружен и, Ундиной, желанным,Найденным счастием жизни полный в душе,не расслушалСлов Ундины, проказницы резвой,сидевшей с ним рядом;Миг настал роковой: священник своими словамиВсе сомненья решил; все дале и дале за темныйЛес убегал обитаемый свет; а остров цветущий,Где так сладко жилось, все свежей, зеленей,все приютнейСердцу его становился – невеста, как чистая роза,Там расцветала; и к ним как будто бы свышебыл посланБожий священник: то явно было не случай.К тому же,Рыцарь заметил, как строго старик погляделна УндинуВ ту минуту, когда, позабыв о служителе церкви,Так беззаботно она к нему приласкалась. УндинуСильной рукой обхвативши, рыцарь встали воскликнул:«Честный отец, мы жених и невеста; во имя ГосподнеБлагослови нас, если дадут позволение этиДобрые люди». Рыбак и старушка весьма изумились.Правда, им часто входило на мысль,что такая развязкаРано иль поздно случиться должна;но об этом молчалиДаже друг с другом они; и в это мгновение былоВовсе нежданным для них предложение рыцаря.ДолгоСлова ему отвечать они не умели. Ундина жВдруг присмирела, задумалась, глазки потупилав землю.Тою порою священник, спросясь с старикоми старушкой,Начал готовить венчальный обряд;старушка, очистивНаскоро горницу ту, где жила с рыбаком, отыскалаДве восковые свечки, которые были во времяОно на свадьбе ее зажжены; а рыцарь из звеньевЦепи своей золотой отделил два кольца,чтоб с невестойБыло чем обручиться. Все устроив, священникБрачные свечи зажег и сказал жениху и невесте:«Дайте руку друг другу». Ундина,как будто проснувшись,Робко взглянула на рыцаря, вся покраснела и, рукуДавши ему, стыдливо и трепетно стала с ним рядом.Кончив венчальный обряд, новобрачных отец ихдуховныйПерекрестил; старики ж молодую жену и ГульбрандаОбняли с чувством родительским, громко рыдая.Но в этотМиг священник сказал: «Вы странные люди!не сами льВы говорили, что этот остров безлюден, что, кромеВас четверых, не живет никого здесь?А я в продолженьеСлужбы все видел, что кто-то в это окошко,в широкомБелом платье, седой и длинный, глядел; за дверями,Верно, стоит и теперь он и ждет, чтоб впустили». —«Спаси насДева Пречистая, Божия Матерь», —сказала старушка;Молча рыбак покачал головою; а рыцарь к окошкуБросился: не было там никого; но что-то в потемках,Видел он, белой струею мелькнуло и скрылось.«Отец мой,Ты ошибся», – сказал он священнику. Все беззаботноС этим словом кругом огонька по-прежнему сели.

Глава VII О том, что случилось в свадебный вечер Смирно стояла Ундина во все продолженье обряда;Но лишь только он кончился, вдруг,как будто волшебнойСилой какой, что ни было в ней причуд и беспутныхВыдумок, все забродило и вспенилось;вдруг приняласяВсех тормошить, старика, старушку и рыцаря, не былДаже и сам священник оставлен в покое. СуровымСловом хотела хозяйка шалунью унять, как бывало;но рыцарьС значащим взглядом назвал ее своею женою;Та замолчала. И сам он, однако, таким поведеньемНе был доволен; но тут ни его увещанья, ни ласки,Ниже упреки, ничто помочь не могло. Унималась,Правда, она на минуту, когда замечала досадуРыцаря: нежно тогда к нему прижимаясь, ручонкойМилой своею трепала его по щеке и шепталаНа ухо слово любви с небесной улыбкой; но сноваС первою взбалмошной мыслию то ж начиналось,и пуще,Нежели прежде. Священник сказал напоследок:«Ундина,Резвость такая забавна, но в эту минуту приличнейБыло бы вам, новобрачной, подумать о том,как с душоюДанного Богом супруга свою сочетать христианскиДушу». – «Душу? – смеясь, закричала Ундина. —ТакоеСлово приятно звучит; но много ли в этом приятномЗвуке смысла? А если кому души не досталось,Что тому делать? Еще сама я не знаю, была ли,Есть ли душа у меня?» Оскорбленный глубоко,священник,Строго взглянув на нее, замолчал; испугавшись,УндинаС детским смиреньем к нему подошла и шепнула:«Послушай,Добрый отец, не сердися, мне это так грустно,так грустно,Что и сказать не могу я; не будь же со мною,незлобным,Робким созданьем, так строг; напротив того,с снисхождениемВыслушай то, что хочу исповедатьискренним сердцем».Видно было, что тяжкая тайна лежалана сердце Ундины;Что-то хотела сказать, но вдруг побледнела и горько,Горько заплакала. Все на нее с любопытствомсмотрели;Что творилося с нею, не ведал никто. НапоследокСлезы обтерла она и священнику, в сильном волненьеСжавши руки, сказала: «Отец мой, не правда ль,ужасноДушу живую иметь? И не лучше ль, скажи мне,не лучше льВечно пробыть без души?..» Она замолчала, уставивОстрый, расстроенный взор на священника.Все поднялисяС мест, как будто дичася ее; не дождавшись ответа,С тяжким вздохом она продолжала: «Великое бремя,Страшное бремя душа! при одном уж ее ожиданьеГрусть и тоска терзают меня; а доныне мне былоТак легко, так свободно». Она опять зарыдала,Скрыла в ладони лицо и, свою наклонивши головку,Плакала горько, а светлые кудри, скатясьна прекрасныйЛоб и на жаркие щеки, повисли густым покрывалом.С строгим лицом подошел к ней священник.«Ундина, – сказал он, —Именем Господа Бога тебе говорю: исповедуйДушу свою перед нами, и если таится в ней злое,Бог милосерд, Он помилует».Тихим, покорным младенцемСтала она перед ним на колена, и, руки сложивши,Набожно к небу глаза подняла, и крестилась, и, имяБожие славя, твердила, что не было зла никакогоВ сердце ее. Священник сказал, обратясяк Гульбранду:«Рыцарь, вам поверяю я ту, с которою нынеСам сочетал вас: душою она беспорочна, но многоЧудного в ней. Примите мой добрый совет:осторожность,Твердость, любовь; остальное на властьмилосердого БогаС верой оставьте». Сказав, новобрачных священникПерекрестил и вышел; за ним рыбак и старушка,Также крестясь и молитву читая, вышли. УндинаВсе еще на коленах стояла в молчанье; когда жеВсе удалились, она потихоньку лицом обернуласьК рыцарю, кудри раздвинула, мало-помалу, как будтоВ чувство входя, головку свою подняла и унылоОчи лазурные, полные слез, на него устремила.«Милый, ты, верно, также покинешь меня, —прошепталаРобко она, – но чем же я, бедная, чем виновата?»Руки ее так призывно, так жарко к нему поднялися,Взоры ее так похожи на небо прекрасное стали,Голос ее так глубоко из сердца раздался, что рыцарьВсе позабыл и в порыве любви протянул к нейобъятья;Вскрикнула, вспрыгнула, кинулась к милому в рукиУндина,Грудью прильнула ко груди его и на ней онемела.

Глава VIII О том, что случилось на другой день свадьбы Свежий утренний луч разбудил новобрачных;блаженствомЯсные очи Ундины горели; а рыцарь в глубокойДуме молчал про себя; всю ночь он видел какой-тоСтранный, мучительный сон: все снилось ему,что хотелиБесы его обольстить под видом красавиц, что в змеевАдских красавицы все перед ним обращались.ПроснувшисьВ страхе, он начал смотреть недоверчиво:тут ли Ундина?Нет ли в ней какой перемены?.. Но было все тихо,Буря кончилась; полный месяц светил, и УндинаСном глубоким спала, положивши горячую щекуНа руку; вольно дышала она, и сквозь сон,как журчанье,Шепот невнятный бродил по жарко раскрывшимсягубкам.Видом таким успокоенный, рыцарь заснул,но в другой разТот же сон! наконец засияла заря, и проснулися оба.Сон рассказавши, рыцарь просил,чтоб Ундина простилаСтрах безрассудный ему.Вздохнувши, прекрасную рукуС грустью она ему подала, и ни слова; но сладкий,Полный глубокой любовию взгляд, какого дотолеРыцарь в лазоревых глазках ее не встречал,безответноВыразил все. С довольным сердцем он встали к домашнимВышел; все трое сидели молча, на лицах их видноБыло, что тяжко тревожило их ожиданье развязки;Видно было, что внутренне Бога священник молил:да поможетИм защититься от козней врага. Но как скоро явилсяС ясным лицом новобрачный, то вмиг и у нихпросиялиДуши и лица; рыбак и старушка заплакали; к небуВзор благодарный поднял священник.Потом и УндинаВышла; они хотели пойти к ней навстречу, но сталиВсе неподвижны: так знакома и так незнакомаИм в красоте довершенной она показалась.СвященникПервый к ней подошел; но лишь только он руку,чтоб дать ейБлагословение, поднял, она ему поклониласьВ землю и стала прощенья проситьв словах безрассудных,Сказанных ею вчера; потом промолвила: «ДобрыйДруг, помолись о спасенье моей душимногогрешной».Вставши, она обняла стариков, и то, что сказалаИм, было так полно души, так было их слухуНово и так далеко от всего, что прежде пленялоВ ней, не касаясь до сердца, что оба они, зарыдавши,Стали молиться вслух и ее называли небеснымАнгелом, дочкой родною; она жес сердечным смиреньемИх целовала; такой и осталась она с той минуты:Кроткой, покорной женою, хозяйкой заботливой,в то жеВремя девственно-чистым, божественно-милымсозданьем.Рыцарь, старик и старушка, давно уж привыкнувк причудамДетским ее, всё ждали, что снова она, как и прежде,Станет проказить, но в этот раз они обманулись:Ангелом тихим осталась Ундина.Священник, любуясьЕю, воскликнул: «Радуйтесь, рыцарь;Господь милосердыйВам даровал чрез меня, недостойного,редкое счастье;Будет добро вам и в здешней и в будущей жизни,когда выЧистым его сохраните. Господь помоги вам обоим».Около вечера с нежностью робкой Ундина,взявши ГульбрандаЗа руку, тихо его повлекла за собою на вольныйВоздух. Безоблачно солнце садилось,светя на зеленыйДерн сквозь чащу дерев, за которыми тихо горелоМоре вдали. Во взорах жены молодой трепеталоПламя любви, как роса на лазурных листках;но, казалось,Грустная тайна уста ей смыкала, порой выражаясьВздохом невнятным. В молчанье она вела за собоюРыцаря дале; когда же с ней говорил он, ответаНе было, взор один отвечал; но в этом сердечномВзоре целое небо любви и смиренья лежало.Так подошли напоследок они к лесному потоку…Что же рыцарь увидел? Разлив уже миновался;Мелким ручьем стремился поток. «Он исчезнетК утру совсем, – сказала Ундина,скрывая рыданье, —Завтра кончится все, и тебе уж препятствия боле,Милый, не будет отсель удалиться,как скоро захочешь». —«Вместе с тобою, Ундиночка», —рыцарь ответствовал. «ЭтоВ воле твоей, – шепнула она,усмехаясь сквозь слезы. —Друг, я знаю, что ты Ундиночку любишь. Она жеВсею душою твоя, и навек. Но, милый, послушай,Перенеси меня на руках на этот зеленыйОстров; там приютней. Хотя и самой мнесквозь волныБыло б нетрудно туда проскользнуть, но, друг,мне так сладкоБыть на руках у тебя. И если нам должно расстаться,То хоть в последние счастьем земным подышу яЗдесь у тебя на груди». И, растроган, встревожен,Рыцарь Ундину на руки взял и понес через воду.Было то место знакомо, то был островок, на которомВстретился рыцарь с Ундиною в бурю. Ее опустил онТихо на шелковый дерн и хотел поместитьсяс ней рядом.«Нет, не рядом со мной, а против меня ты садися,Милый, – сказала она, – хочу я прежде, чем словомБудешь ответствовать мне, твой ответв непритворныхВзорах твоих заране угадывать. Слушай. Ты долженЗнать, уж на деле узнал ты, что есть на светесозданья,Вам подобные видом, но с вами различного свойства.Редко их видите вы. В огне живут саламандры,Чудные, резвые, легкие; в недрах земли,неприступныхСвету, водятся хитрые гномы; в воздухе веютСильфы; лоно морей, озер и ручьев населяютДухи веселые вод. Прекрасно и вольно живетсяТам, под звонко-кристальными сводами;небо и солнцеСветят сквозь них; и небесные звездытуда проницают;Там на высоких деревьях коралловыхпурпуром ярким,Темным сапфиром блистают плоды; там гуляешьпо мягким,Свежим песочным коврам, узорами раковин пестрыхХитро украшенным; многое, бывшее чудомминувшихЛет, облеченное тайным серебряных водпокрывалом,Видится там в величавых развалинах:влага с любовьюИх объемлет, в мох и цветы водяные их рядит,Пышным венцом тростника их седые главы обвивает.Жители стран водяных обольстительно-милы,прекраснейСамых людей. Случалось не раз, что рыбак,подглядевшиДеву морскую – когда, из воды подымаяся тайно,Пела она и качалась на зыбкой волне, – повергалсяВ хладную влагу за нею. Ундинами чудные этиДевы слывут у людей. И, друг, ты теперь пред собоюВ самом деле видишь ундину».Гульбранд содрогнулся;Холод по членам его пробежал; неподвижен,как камень,Молча и дико смотрел он в лицо рассказчицы милой,Сил не имея очей отвести. Покачав головою,Грустно замолкла она, вздохнула, потом продолжала:«Видом наружным мы то же, что люди,быть может и лучше,Нежели люди; но с нами не то, что с людьми;покидаяЖизнь, мы вдруг пропадаем, как призрак, и теломи духомГибнем вполне, и самый наш след исчезает; из прахаВ лучшую жизнь переходите вы; а мы остаемсяТам, где жили, в воздухе, искре, волне и пылинке.Нам души не дано; пока продолжается нашеЗдесь бытие, нам стихии покорны; когда ж умираем,В их переходим мы власть, и они насвмиг истребляют;Веселы мы, и нас ничто не тревожит, как птичекВ роще, рыбок в воде, мотыльков на лугублаговонном.Всё, однако, стремится возвыситься: так и отец мой,Сильный царь в голубой глубине Средиземного моря,Мне, любимой, единственной дочери, душу живуюДать пожелал, хотя он и ведал, что с нею и горе(Всех, одаренных душою, удел) меня не минует.Но душа не иначе дана быть нам может, как толькоТесным союзом любви с человеком. И, милый,отнынеЯ с душою навеки; тебе одному благодарнаЯ за нее и тебе ж благодарна останусь, когда тыЖизнь не осудишь мою на вечное горе. Что будетС бедной Ундиной, когда ты покинешь ее?Но обманомСердце твое сохранить она не хотела. Теперь тыЗнаешь все, и, если меня оттолкнуть ты решился,Сделай это теперь же: один перейди на противныйБерег; я брошуся в этот поток – он мой дядя;издавнаВ нашем лесу он свободную, чудную жизнь,как пустынник,Розно с родней и друзьями проводит. Он силени многимСтарым рекам и могучим потокам союзник.Принес онНекогда к жителям хижины здешней менябеззаботным,Ясным, веселым младенцем; и он же ныне отсюдаВ дом отца моего меня отнесет измененным, живуюДушу приявшим созданьем, любящей,скорбящей женою».Дале она говорить не могла; пораженный,плененный,Рыцарь ее обхватил, и на руки поднял, и вынесНа берег; там перед небом самим повторил онобет свой:С ней неразлучно жить на земле и делить все земное.В сладком согласии, за руки взявшись,медлительным шагомВ хижину оба пошли. И Ундина, глубоко постигнувБлаго святое души, перестала жалеть о прозрачномМоре и влажных жилищах отцовского чудногоцарства.

Глава IX О том, как рыцарь и его молодая жена оставили хижину Рыцарь, проснувшись с зарей на другой день,весьма удивился,Видя, что подле него Ундины нет, и снова он началДумать, что все, происшедшее с нимв последнее время,Было мечта. Но в эту минуту Ундина явилась;Севши к нему на постель, сказала она: «Я ходилаВ лес проведать, исполнил ли дядя свое обещанье?Все исполнено; воды свои он собрал и сноваЛесом бежит одинок, невидим и задумчиво шепчет;Всех водяных и воздушных друзей распустил он,и сталоТихо в лесу, и все в порядке по-прежнему; можем,Милый, отправиться в путь, как скоро захочешь».С каким-тоСтранным чувством, похожим на робость,слушал УндинуРыцарь: ее родные были ему не по сердцу.Но Ундина своею тихою прелестью сноваСладкий покой возвратила ему; и,любуясь с ней вместеЗеленью берега, так благовонно, свежо и прозрачноСветлою влагой объятого, рыцарь сказал:«Для чего жеТак нам спешить отсюда, Ундина? Уж верно,не встретимМы нигде толь мирного счастья, каким насладилисьВ этом краю; пробудем же здесь; никто насне гонит». —«Что ты, мой друг, прикажешь, то и будет, – сказалас покорнымВидом Ундина, – но слушай: моим старикамразлучаться со мноюТяжко и так, а они еще не знают Ундины,Новой, нежной, любящей, смиренной Ундины;и все имМнится еще, что смиренье мое не надежней покояВод; и меня легко позабудут они, как весеннийЦвет, как быструю птичку, как светлое облако;дай же,Милый, в тот миг, как навек на земле нам должнорасстаться,Скрыть мне от них тобой сотворенную, верную душу.Если же долее здесь мы побудем, то буду ль уметь яТак притвориться, чтоб им моя не открылася тайна?»Рыцарь был убежден, и вмиг собралися в дорогу;Снова коня оседлали; священник вызвался с нимиВ город идти через лес и с рыцарем вместе УндинеСесть помог на седло. Обнялися; расстались; УндинаПлакала тихо, но горько; добрый рыбак и старушкаВыли голосом, глядя за нею вслед и как будтоВдруг догадавшись, какое сокровище в эту минутуВ ней потеряли. В грустном молчанье впередподвигалисьПутники. Гущи лесной уж достигли они, и прекрасноБыло видеть в зеленой тени, на разубранном пышноГордом коне, молодую робкую всадницу, справаСтарого патера в белой одежде, а слева, в богатомПестром уборе, прекрасного рыцаря. Бережно чащейЛеса они пробирались. Рыцарь одну лишь УндинуВидел; Ундина ж влажные очи свои в упоеньеНовой души на него одного устремляла, и скороТихий, немой разговор начался между нимииз нежныхВзглядов и вздохов. Но вдруг он был прерванкаким-тоШепотом странным: шел рядом с священникомкто-то четвертый,К ним недавно приставший. Он-то шептал.Как священник,Был он в белом платье, лицо закрывалось каким-тоСтранным, широким покровом, которого складки,как волны,Падали с плеч и стан обвивали; и он беспрестанноИх поправлял, закидывал на руку полы, вертелся,Прыгал; но это ему ни идти, ни болтать не мешало.Вот что шептал он в ту минуту, когда молодыеВслушались в речи его: «Уж давно, давно,преподобный,В этом лесу я живу, как у вас говорится, монахом;Правда, я не пощусь, не спасаюсь, а просто мне любоЖить на воле в глуши и в этом белом, волнистомПлатье под тенью густою разгуливать. Часто и солнцеЧудно сверкает по складкам моим; а когда я кустамиКрадусь, бывает такой веселый шорох, что сердцеПрыгает…» – «Вы человек замечательный, —молвил священник, —Я бы желал покороче узнать вас». – «А ты кто,когда ужДело у нас пошло на расспросы?» —сказал незнакомец.«Патер Лаврентий, священникМариинской пустыни». – «Дельно;Я же, просто сказать, свободный лесной обыватель;Имя мне Струй; ремесла не имею; волен как птица;Нет у меня господина; гуляю, и все тут. ОднакоНужно мне кое-что молвить вот этой красавице».С этимСловом он прянул к Ундине, вдруг вырос, и подлеУха ее очутилась его голова. Но УндинаВ страхе его оттолкнула, воскликнув: «Поди поскорееПрочь; я более с вами не знаюсь». – «О! о! да какая жЗамужем стала она спесивая! с нами, роднею,Знаться не хочет! Да кто же, скажи мне, пожалуй,не я ли,Дядя твой, Струй, малютку тебя на спинеиз подводнойОбласти на берег здешний принес? Позабыла?» —«Оставь нас,Именем Бога тебя умоляю, – сказала Ундина. —Ты мне страшен; ты сделаешь то, что и муж мойдичитьсяСтанет меня, как скоро увидит с такою роднею». —«Здесь я недаром; хочу проводить вас, иначе едва лиВам через лес удастся пройти безопасно. А этотПатер уж знает меня; говорит он, что будтоБыл я в лодке, когда он в воду упал; и, конечно,Был я в лодке; я в эту лодку прянул волною,Вырвал его из нее и на берег вынес, чтоб свадьбуМожно было сыграть вам». Ундина и рыцарьпри этомСлове взглянули на патера: шел он, как будтов глубокийСон погруженный, не слыша того,что вблизи говорилось.«Вот и лесу конец, – сказала дяде Ундина, —Помощь твоя теперь не нужна, оставь нас;простимсяС миром; исчезни». Струй рассердился;он сделал такуюСтрашную харю и так глазами сверкнул, что УндинаГромко вскрикнула; рыцарь выхватил меч и хотел имВ голову Струя ударить, но меч по волнам водопадаС свистом хлестнул, и в воде как будто шипящийХохот раздался; рыцаря обдало пеной холодной.Патер, вдруг очнувшись, сказал: «Я предвидел,что этоС нами случится, лесной водопад был так близко;и все мнеМнилось до сих пор, что он живой человеки как будтоС нами шепчет». И, подлинно, рыцарю на ухо внятноВот что шептал водопад: «Ты смелый рыцарь,ты бодрыйРыцарь; я силен, могуч; я быстр и гремуч; не сердитыВолны мои; но люби ты, как очи свои, молодую,Рыцарь, жену, как живую люблю я волну…» —и волшебныйШепот, как ропот волны, разлетевшейся в брызги,умолкнул.Кончился лес, и вышли в поле они: там имперскийГород лежал перед ними в лучах заходящего солнца.

Глава X О том, как они жили в имперском городе В этом имперском городе все почитали погибшимНашего рыцаря, все сожалели о нем, а БертальдаБоле других; она себя признавала причинойСмерти его, и совесть терзала ей сердце, и милыйРыцарев образ глубоко в него впечатлен былпечалью.Вдруг он явился живой и женатый, а с ними свидетельБрака его, отец Лаврентий; весь город нежданнымЧудом таким приведен был в волненье;прелесть УндиныВсех поразила, и слух прошел, что в лесуиз-под властиЗлого волшебника рыцарь избавил ее, что породыЗнатной она. Но на все вопросы людей любопытныхРыцарь ответствовал глухо; патер же былна рассказыСкуп, да и скоро в свой монастырь возвратился он;словом,Мало-помалу толки утихли; одной лишь БертальдеБыло грустно: скорбя о погибшем, она поневолеСердцем привыкла к нему и его своим называла.Скоро, однако, она одолела себя; от природыБыло в ней доброе сердце, но чувство глубокое долгоВ нем не могло сохраняться, и здесьлегкомыслие былоВерным лекарством. Ундину ласкала она, а Ундине,Простосердечной, доброй Ундине, боле и болеНравилась милая, полная прелести сверстница. ЧастоЕй говорила она: «Мы, верно, с тобою, Бертальда,Как-нибудь были прежде знакомы, иль чудное что-тоЕсть между нами; нельзя же, чтоб кто без причины,без сильной,Тайной причины, мог так кому полюбиться,как ты мнеВдруг полюбилася с первого взгляда».И в сердце БертальдыЧто-то подобное было, хотя его и смущалаЗависть порою. Как бы то ни было, скоро другс другомСтали они неразлучны, как сестры родные.Но рыцарьБыл готов уж в замок Рингштеттен, к истокам ДунаяЕхать, и день разлуки, может быть вечной разлуки,Был недалек; Ундина грустила; и вот ей на мыслиВдруг пришло, что Бертальду с собоюв замок РингштеттенМогут они увезти, что на то герцогиня и герцог,Верно, по просьбе ее согласятся. Однажды об этомРыцарь, Ундина, Бертальда втроем рассуждали.Был теплыйЛетний вечер, и темною площадью города вместеШли они; синее небо глубоко сияло звездами;В окнах домов сверкали огни; перед ними ходилиЧерные тени гуляющих; шум разговоров, слияньеМузыки, пенья, хохота, крика детей наполнялиЧудным каким-то говором воздух, и он напоен былВесь благовонием лип, вокруг городского фонтанаГусто насаженных. Здесь, от шумной толпыв отдаленье,Близ водоема стояли они, упиваясь прохладойБрызжущих вод, их слушая шум и любуясьна влажныйСноп фонтана, белевший сквозь сумрак, как веющий,легкийПризрак; и их веселило, что так они в многолюдствеБыли одни, и все, что при свете казалосьстоль трудным,Сладилось само собой без труда в тишинемиротворнойНочи; и было для них решено, что Бертальда поедетВ замок Рингштеттен. Но в ту минуту,когда назначалиДень отъезда они, подошел к ним, как будто из мракаВдруг родившийся, длинный седой человек,поклонилсяЧинно, потом кивнул головою Ундине и что-тоНа ухо ей прошептал. Ундина, нахмуривши бровки,В сторону с ним отошла, и тогда начался между нимиШепот на странном каком-то, чужом языке;а ГульбрандуВ мысли пришло, что он с незнакомцемгде-то встречался;Тщетно Бертальда его осыпала вопросами; рыцарьБыл как в чаду и все с беспокойством смотрелна Ундину.Вдруг Ундина, захлопавши с радостным крикомв ладоши,Кинулась прочь, и блаженством глазки сверкали;с досадойСморщивши лоб и седой покачав головой,незнакомецВлез в водоем, где вмиг и пропал.Тут решилось сомненьеРыцаря. «Что, Ундина, с тобою смотритель фонтановЗдесь говорил?» – спросила Бертальда.С таинственным видомЕй головкой кивнула Ундина. «В твои именины,Послезавтра, ты это узнаешь, Бертальда, мой милый,Милый друг; я тебя и твоих приглашаю на этотПраздник к себе». Другого ответа не было. СкороПосле того они проводили Бертальдуи с нею простились.«Струй?» – спросил с содроганьем невольнымрыцарь Ундину,С ней оставшись один в темнотеперед герцогским домом.«Он, – отвечала Ундина, —премножество всякого вздораМне насказал; но между прочим открыл и такуюНехотя тайну, что я себя не помню от счастья.Если велишь мне все рассказать сию же минуту,Я исполню приказ твой; но, милый, Ундине большаяРадость была бы, когда б ей теперь промолчатьты позволил».Рыцарь охотно на все согласился, и можно ли былоВ чем отказать Ундине, столь мило просящей?И сладкоБыло ей в ту ночь засыпать; она, забываясьСном, потихоньку сама про себя с улыбкой шептала:«Ах, Бертальда! как будет рада! какое нам счастье!»

Глава XI О том, что случилось на именинах Бертальды Гости уж были давно за столом, и Бертальда, царицаПраздника, в золоте, перлах, цветах,подаренных друзьямиЕй в именины, сидела на первом месте, УндинаС правой руки, а рыцарь с левой. Обед уж кончался;Подали сласти; дверь была отперта; в ней теснилосьМножество зрителей всякого званья;таков был старинныйПредков обычай: каждый праздник тогда почиталсяОбщим добром, и народ всегда пировал с господами.Кубки с вином и закуски носили меж зрителей слуги;Было шумно и весело; рыцарь Гульбранд и БертальдаГлаз не сводили с Ундины;они с живым нетерпеньемЖдали, чтоб тайну открыла она; но Ундина молчала;Было заметно, что с сердца ее и с уст, озаренныхЯсной улыбкой, было готово что-то сорваться;Но (как ребенок, любимый кусок свойк концу берегущий)Все молчала она, чтоб продлить для себянаслажденье.Рыцарь смотрел на нее с неописанным чувством;Ундина,В детской своей простоте, с своим добродушием,прелестьАнгела Божия в эту минуту имела. Вдруг гостиСтали ее убеждать, чтоб спела им песню. СверкнулиЯрко ее прекрасные глазки; поспешно схватилаЦитру и вот какую песню тихо запела:«Солнце сияет; море спокойно; к брегу с любовьюВоды теснятся. Что на душистой зелени брегаСветится, блещет? Цвет ли чудесный,посланный небомСвежему лугу? Нет, светлоокий, ясный младенецТам на зеленом дерне играет. Кто ты, откуда,Милый младенец? Как очутился здесь, на чужбине?Ах! из отчизны был он украден морем коварным.Бедный, чего ж ты между цветамис жадностью ищешь?Цвет благовонный жив, но без сердца;он не услышитДетского крика; он не заменит матери нежной.Лучшего в жизни рано лишен ты, бедный младенец.Мимо проехал с свитою герцог;в пышный свой замокВзял он сиротку; там герцогиня благостным сердцемБедной сиротке мать заменила. Стала сироткаДевою милой, радостью сердца, прелестью взоров;Милую деву Промысел Божий щедро осыпалВсем… но отдаст ли лучшее в жизни, мать и отца, ей?»С грустной улыбкой цитру свою опустила Ундина;Песня ее растрогала всех, а герцог с женоюПлакали. Герцог сказал: «Так точно случилосьв то утро,Милая наша сиротка Бертальда, когда милосердыйБог наградил нас тобою; но права певица, не можемЛучшего блага земного тебе возвратить мы, роднуюМать и родного отца». Ундина снова запела:«Мать тоскует, бродит, кличет… нет ей ответа;Ищет, ищет, что ж находит? дом опустелый.О, как мрачен, как ужасен дом опустелый,Где дотоле днем и ночью мать в упоеньеЦеловала, миловала дочку родную!Будет снова заниматься ярко денница;Придут снова дни весенни, благоуханны;Но денница, дни весенни, благоуханныНе утешат боле сердца матери бедной;Все ей чуждо; в целом свете нет ей отрады;Невозвратно все пропало с дочкой родною». —«О Ундина! ради Бога открой мне! ты знаешь,Где отец мой и мать; ты этот, этот подарокМне приготовила. Где они? Здесь? Отвечай мне,Ундина».Взор Бертальды, сверкая, летал по собранью;меж знатных,С ними сидевших гостей выбирала она. Но УндинаВдруг залилася слезами, к толпе обратилась, рукоюЗнак подала и воскликнула: «Где вы? явитесь,Найденной дочери вашей отец и мать!» РасступиласьС шумом толпа; из средины ее рыбак и старушкаВышли; робко глаза устремили они на Ундину.«Вот она, ваша родная дочь!» – закричала Ундина,Им указав на Бертальду; и с громким рыданьемна шеюБросились к ней старики; но Бертальдас пронзительным крикомИх от себя оттолкнула; страх, изумленье, досадаВдруг на лице ее отразились. Какой нестерпимый,Тяжкий удар для ее надменной души, ожидавшейНового блеска с открытием знатных родителей!Кто же?Кто же эти родители? Нищие!.. В эту минутуВ мысль ей пришло, что все то придумано хитроУндинойС тем, чтоб унизить ее перед светом и рыцарем. «ЗлаяЛожь! обманщица! подкуп!» – вот что твердилаБертальда,Гневно смотря на старушку, на мужа ее и Ундину.«Господи Боже! – тихонько старушка шептала. —Какое жЗлое созданье стала она! а все-таки сердцеЧует мое, что она мне родная». Рыбак же, сложившиРуки, молился, чтоб Бог не карал их,послав им такуюДочь; а Ундина, как ангел, вдруг утративший небо,Бледная, в страхе незапном, не ведая, что с нейДелалось, вся трепетала. «Опомнись, Бертальда!Бертальда,Есть ли душа у тебя?» – она повторяла, стараясьДоброе чувство в ней возбудить, но напрасно;БертальдаТочно была вне себя; она в исступленье кричалаКриком; рыбак и старушка плакали горько, а гости,Странным явленьем таким изумленные,начали шумноСпорить, кто за Ундину, кто за Бертальду; в ужасныйВсе пришло беспорядок, и вот напоследок Ундина,С чувством своей правоты, с благородствомневинности мирной,Знак подала рукою, и все замолчали. Смиренно,Тихо, но твердо сказала она: «Вы странные люди!Что я вам сделала? Чем раздражила я вас? И за что выТак расстроили милый мой праздник? Ах, Боже!донынеЯ о ваших обычаях, вашем безумном, жестокомОбразе мыслей не знала, и их никогда не узнать мне.Вижу, что все безрассудно придумано мной;но причинойЭтому вы одни, а не я. Хотя здесь наружностьВся на меня, но вы знайте: то, что сказала я, правда.Нет у меня доказательств; но я не обманщица,слышитБог правосудный меня; а все, что здесь о БертальдеЯ говорила, было открыто мне тем, кто в морскиеВолны младенцем ее заманил, потом на зеленыйБерег отнес, где ее и нашелзнаменитый наш герцог». —«Слышите ль? – громко вскричала Бертальда. —Она чародейка,Водится с злыми духами; сама при всех признаетсяВ этом она». – «О нет, – Ундина воскликнулас чистымНебом невинности в мирных очах, —никогда чародейкойЯ не была; мне неведомо адское зло». —«Так бесстыдноЛжет и клевещет она. Ничем нельзя доказать ейЗдесь, что рыбак отец мне, а нищая – мать.О! покинемЭтот дом и этот город, где я претерпелаСтолько стыда». – «Нет, Бертальда, —ответствовал герцог, – отсюдаЯ дотоле не выйду, пока не решится сомненьеНаше вполне». То слыша, старушка приблизиласьробкоК герцогу, низко ему поклонилась и вот что сказала:«Вы, государь, своим высоким герцогским словомВдруг на разум меня навели. Скажу вам, что еслиВаша питомица подлинно дочь нам, то должно,чтоб былиТри родимых пятна, как трилиственник видом,под правойМышкой ее и точно такие же три на подошвеПравой ноги. Позвольте, чтоб с нею я вышла».От этихСлов побледнела Бертальда, а герцог велел герцогинеВыйти вместе с нею и взять с собою старушку.Скоро назад возвратились они; герцогиня сказала:«Правда правдой; все то, что здесь объявила хозяйкаНаша, есть сущая истина: эти добрые людиТочно отец и мать питомицы нашей Бертальды».С этим словом герцог с женой и с Бертальдойи вместеС ними, по воле герцога, старый рыбак и старушкаВышли; гости, кто веря, кто нет, разошлись;а Ундина,Горько, горько заплакав, упала в объятия мужа.

Глава XII О том, как рыцарь и Ундина уехали из имперского города Рыцарь с глубоким чувством любви смотрелна Ундину.«Мною ль, – он думал, – дана ей душа иль нет,но прекраснейЭтой души не бывало на свете: она как небесныйАнгел». И слезы Ундины с нежнейшим участиемдругаОн отирал, целуя ей очи, уста и ланиты.Город имперский, который ей стал ненавистен,покинутьОн решился немедля и все велел приготовитьК скорому в замок Рингштеттен отъезду.Вот на другой деньРано поутру была подана к крыльцу их повозка;Рыцарев конь и кони его провожатых за неюВзнузданы, прыгали, рыли копытами землю;уж рыцарьВышел с своей молодою женой и готов был ей рукуДать, чтоб в повозку ее посадить; но в эту минутуК ним подошла молодая девушка с неводом, в платьеРыбной торговки. «Нам товар твой не нужен,мы едем», —Рыцарь сказал ей. Она заплакала взрыд, и БертальдуВ эту минуту узнали Гульбранд и Ундина; поспешноВместе с нею они возвратилися в дом, и БертальдаИм рассказала, как герцог вчерашним ее поведеньемБыл раздражен, как ее от себя отослал, подарившиЕй большое приданое, как старик и старушка,Также богато им одаренные, город того жеВечера вместо покинули. «С ними хотела пойти я, —Так продолжала Бертальда в слезах, – но старик,о которомВсе говорят, что он мой отец…» – «Он отец твой,Бертальда,Точно отец, – сказала Ундина, – ты помнишь,как ночьюК нам подошел седой человек,твой смотритель фонтанов;Он-то мне все и сказал; меня убеждал он,чтоб в замокНаш Рингштеттен тебя не брала я с собой, и невольноТайна с его языка сорвалась…» – «Ну, отец мой,когда ужДолжен он быть мне отцом, —продолжала Бертальда, – сказал мнеВот что: „Ты с нами не будешь до тех пор,пока не исправишьГордого сердца; осмелься одна чрез этот дремучийЛес к нам пройти, тогда я поверю, что нашей роднеюБыть желаешь; но скинь богатый убор; рыбаковойДочерью к нам явися…“ И я на все уж решилась;Что он велел, то и будет; меня, несчастную, целыйСвет оставил; бедная дочь рыбака, я в убогойХижине жизнь безотрадную скрою и скоро умру тамС горя. Правда, лес волшебный меня устрашает,Бродят там, слышно, духи, а я так пуглива; но что жеДелать? К вам же пришла я затем,чтоб загладить вчерашнийСвой проступок признаньем вины. О! забудьте,простите!Я и так уж несчастна безмерно; вспомните, чтó яУтром вчерашним была, чтó была еще при началеВашего пира и что я теперь…» Опустивши в ладониГолову, плакала горько она, и меж пальцев бежалиСлезы. Вся также в слезах, к ней на шеюупала Ундина,Долго безгласна была, напоследок сказала:«Ты с намиВ замок Рингштеттен поедешь; что положили мыпрежде,То и сделаем; только ты будь со мной,как привыклаБыть; говори мне по-прежнему „ты“. Вот видишь ли?В детствеНас обменяли одну на другую; тогда уж мы былиСвязаны тесно судьбою; сплетем же узел наш самиТак, чтоб уже никогда никакой человеческой силеНе было можно его разорвать. Теперь ты поедешьС нами прямо в Рингштеттен; что ж после,как сестры родные,Мы меж собою разделим, о том успеем, приехавВ замок, условиться». То услышав,Бертальда взглянулаРобко на рыцаря; милой изгнанницы было не меньшеЖаль и ему; и, руку подав ей, вот что сказал он:«Вверьте себя беззаботно сердцу Ундины.А к вашимДобрым родителям мы, по прибытии в замок,отправимТотчас гонца, чтоб знали они, что сделалось с вами».Под руку взявши Бертальду, ее посадил он в повозку,Рядом с нею Ундину и бодро поехал за нимиРысью и скоком. Повозка летела: скоро имперскийГород пропал далеко назади, с ним вместе пропалоТам и все грустное прошлое; весело шлапо прекрасной,Людной стране их дорога, и мало ли, долго ли длилсяПуть их, но вот напоследок в один прекраснейшийлетнийВечер они приехали в замок Рингштеттен.Был долженРыцарь заняться хозяйством своим;молодая ж хозяйкаВместе с гостьей пошли осматривать замок.ПостроенБыл на крутой он горе посреди равнин благодатнойШвабии: вид из него был роскошный;и по валу вместе,За руки взявшись, гуляли Ундина с Бертальдою;вдруг имВстретился долгий, седой человек;Бертальде знакомыБыли черты; когда же Ундина, сердито нахмурясь,Знак ему подала, чтоб он удалился, и скорымШагом, тряся головой, он пошел и пропал за кустами,В мысли пришло ей, что то ночной городскойих знакомецБыл, смотритель фонтанов. «Не бойся, Бертальда, —сказалаЕй Ундина, – уж в этот разтвой несносный фонтанщикЗла никакого не сделает нам». Тогда рассказалаВсе о себе Ундина: кто родом она, как БертальдуСтруй похитил, как к рыбакам попала УндинаВместо родной их дочери, – словом, все. И сначалаВ ужас Бертальда пришла от такого рассказа;на сонныйБред походил он; но скоро она убедилась, что былоВсе то правда, и только дивилась тому,что в волшебнойСказке, когда-то в детстве рассказанной ей,очутиласьВдруг наяву, живая, сама; все ей в УндинеСтало чуждо; как будто бы дух бестелесныймеж нимиВдруг протеснился; ей сделалось страшно.Когда ж, возвратяся,Рыцарь с нежностью обнял Ундину,то было понять ейТрудно, как мог он ласкаться к такому созданью,в котором(После того, что Бертальде сама рассказала Ундина)Виделся ей не живой человек, а какой-то холодныйПризрак, что-то нездешнее, что-то чужоедуше человека.

Глава XIII О том, как они жили в замке Рингштеттене Здесь мы с тобой остановимся, добрый читатель;прости мне,Если тебе о том, что после случилось, не многоБуду рассказывать; знаю, что можно бы былоподробноМне описать, как мало-помалу рыцарь наш сердцемСтал от Ундины далек и близок к Бертальде, как сталоСердце Бертальды ему отвечать и час от часу жарчеТайной любовью к нему разгораться,как стали УндиныОн и она дичиться и в ней существо, им чужое,Видеть, как Ундина плакала, как пробуждалиСлезы ее заснувшую совесть Гульбранда, а прежнейВ нем любви уже пробудить не могли, как пороюЖалость его к Ундине влекла, а ужас невольноПрочь отталкивал, сердце ж стремило к Бертальде,созданьюС ним однородному… знаю, что это все я умел бы,Добрый читатель, порядком тебе рассказать;но позволь мнеЛучше о том позабыть, что так больно душе;испыталиВсе мы неверность здешнего счастья;ты сам, вероятно,Был им обманут, таков уж земнойчеловеческий жребий.Счастлив еще, когда при разделе житейского был тыСам назначен терпеть, а не мучить; на свете сем доляЖертвы блаженней, чем доля губителя.Если сей лучшийЖребий был твой, читатель, то, может быть,слушая нашуПовесть, ты вспомнишь и сам о своем миновавшем,и тихоМилая грусть тебе через душу прокрадется, сноваТо, что прошло, оживет, и ты слезу сожаленьяБросишь опять на цветы, которыми так любовалсяПрежде на грядках своих, давно уж растоптанных.Полно ж,Полно об этом, читатель. Послушай,и с доброй УндинойТо же сбылось, что и с нами со всеми:Ундина страдала.Но и Гульбранд и Бертальда не были веселы. ВсякойРаз, когда Ундина хоть мало была несогласнаВ чем с Бертальдой, последней казалось,что ревность владелаСердцем обиженной бедной жены; и мало-помалуВид госпожи, причудливо-грубой и гордой, БертальдаС ней приняла; Ундина с грустным незлобием молчаВсе сносила; а рыцарь всегда стоял за Бертальду.Боле ж всего с недавнего времени вот что согласьеЖителей замка стало тревожить:Гульбранд и БертальдаНачали вдруг на всех переходах, во всех закоулкахЗамка встречать привиденья, о коих дотоле и слухуНе было; белый, седой человек, в котором проказникДядя Струй Гульбрандом, смотритель фонтановБертальдойУзнаны были, стал им повсюду обоим, Бертальде жЧаще, являться с угрозой, так что Бертальдаот страхаСтала больна и даже решилась бы замок покинуть,Если б имела где угол какой для приюта; но честныйНаш рыбак на письмо Гульбранда, которым тогда жеРыцарь его известил, что Бертальда едетв Рингштеттен,Вот что ответствовал: «Я по воле Господа БогаСтал одинокий, бедный вдовец; скончалась старушкаЖенка моя; хоть теперь мне дома и пусто, но лучшеБыть хочу я один, чем с Бертальдой; пускай остаетсяС вами, но только чтоб не было худа какого УндинеМилой моей от того; тогда ее прокляну я».Так-то, сколько неволей, столько и волей, осталасьВ замке Бертальда. Вот однажды случилось,что рыцарьВыехал. Скликав дворовых людей, Ундина велелаКамень один огромный поднять и его на колодезь,Бывший на самой средине двора, наложить.«Нам далёкоБудет ходить за водою», – заметили слуги.Но с грустным,Ласковым видом, с унылой улыбкой сказала Ундина:«Дети, сама бы за вас я с охотою стала в кувшинахВоду носить; но этот колодезь, поверьте мне, должно,Должно закрыть нам, иль с намислучится большое несчастье».Всем служителям было приятно угодное сделатьДоброй своей госпоже; без дальних расспросовогромныйКамень был поднят; и он, показалось, как будто быдобройВолей давшись им в руки, с земли поднялсяи как будтоСам рванулся колодезь задвинуть. Но в эту минутуК ним прибежала из замка Бертальда.«Не троньте колодца, —Громко она закричала, – его вода умываньемЛучшим мне служит; его заперетьникак не позволю».Но Ундина с своим обычным смиреньем на этотРаз осталася в воле своей непреклонна.«Я в здешнемЗамке хозяйка, – сказала она,улыбаясь прискорбно, —Мне за всем наблюдать; и здесь мнеприказывать можетТолько рыцарь, мой муж и мой господин». —«Посмотрите, —С сердцем вскричала Бертальда, – подумать можно,что этойБедной, невинной воде самой не хочется с БожьимСветом расстаться: как жалко она трепещети бьется!»В самом деле, чудно кипя и шипя, из-под камняКлюч пробивался, как будто спеша убежатьи как будтоЧто из него исторгнуться силой хотело.Тем с большейСтрогостью свой приказ повторила Ундина; охотноБыл он исполнен: Ундину любили,а гордость БертальдыВсех от нее удаляла, и каждому было приятноТой угодить, а этой сделать досаду; и каменьКрепко-накрепко устье колодца задвинул. УндинаТихо к нему подошла, над ним задумалась, что-тоПальчиком нежным своим на нем написала,в молчаньеГрустном потом посмотрела вокруг себя и,вздохнувши,Медленным шагом в замок пошла. На камне жосталисьВидны какие-то странные знаки, которых дотолеНе было там. Ввечеру, когда Гульбранд возвратилсяВ замок Рингштеттен, Бертальда ему в слезахрассказалаТо, что случилось с колодцем. Сурово взглянулна УндинуРыцарь; она стояла, головку склоня и печальноВ землю глаза опустив; но однако,собравшися с духом,Вот что шепнула в ответ: «Всегда справедливгосподин мой;Он и раба не осудит, не выслушав; тем наипачеМне, законной жене, он позволит в свое оправданьеСлово сказать». – «Говори», —сердито ответствовал рыцарь.«Я бы желала, чтоб был ты один», – сказала Ундина.«Нет, при ней!» – Гульбранд возразил,указав на Бертальду.«Я исполню волю твою, – она продолжала, —Но не требуй того, прошу, умоляю, не требуй».Голос ее был так убедителен, очи так нежны,Все в ней являло такую покорность,что в сердце ГульбрандаСолнечный луч минувших дней пробежал; он УндинуДружески за руку взял и в ближнюю горницу с неюВышел; и вот что ему сказала она: «Уж коварныйДядя мой Струй довольно известен тебе;не один раз встречалсяОн с тобою здесь в замке; Бертальде же так онСтрашен, что может она умереть. Он бездушен,он простоОтблеск стихийный наружного мира;что в жизни духовнойЗдесь происходит, то вовсе чуждо ему; здесь глядит онТолько на внешность одну. Замечая,как ты недоволенМной иногда бываешь, как я, неразумный младенец,Плачу, как в то же время Бертальду, случайно,быть может,Что-нибудь заставляет смеяться,в своем безрассудствеВидит он то, чему здесь и признака нет, колобродит,Злится и в наши дела, незваный, мешается; пользыНет от того никакой, что ему я грожу и гоняюС сердцем отсюда его; он мне, упрямый, не верит;в бездушной,Бедной жизни своей никогда не будет способенОн постигнуть того, что в любви и страданье,и радостьТак пленительно сходны, так близко родня,что разрознитьИх никакая сила не может: с улыбкою слезыСладко сливаются, слезы рождают улыбку». И очи,Полные слез, с улыбкой поднявши, она исподлобьяРобко смотрела Гульбранду в лицо; и все трепетаньеПрежней любви он почувствовал в сердце;Ундина глубокоТо поняла, к нему прижалась нежней и в блаженствеРадостных слез продолжала: «Когда словамине можноНам бестолкового дядю Струя унять, то затворимВход ему в замок; единственный путь,которым сюда онМожет свободно всегда проникать,есть этот колодезь;Он с другими духами здешних источников в ссоре;Царство ж его начинается ниже, вдоль по Дунаю.Вот для чего я на камне,которым колодезь задвинут,Знаки свои написала: они беспокойного дядюСтруя власти лишили, и он ни тебя, ни БертальдуБоле не будет тревожить; он камня не сдвинет.Но людямЭто легко; ты можешь исполнить желанье Бертальды;Но, поверь мне, она не знает, чего так упрямоТребует; Струй на нее особенно злится. А еслиСбудется то, что он предсказал мне (хотя и без всякойМысли худой от тебя), то и сам ты, мой милый,не будешьВне опасности». Рыцарь, глубоко проникнутыйв сердцеВеликодушным поступком своей небесной Ундины,Обнял ее с горячностью прежней любви.«Мы не тронемКамня; отныне ж и все, что ты когда ни прикажешь,Будет в замке от всех, как теперь, исполняемо свято,Друг мой Ундиночка». Так ей рыцарь сказал,и Ундина,Руку целуя ему в благодарность за милое, столькоВремени им позабытое слово любви, прошепталаРобко: «Милый мой друг, ты ныне со мнойтак безмерноМилостив, ласков и добр, что еще об одномпопрошу я.Видишь ли? Ты для меня как светлое лето;в сильнейшемБлеске своем оно иногда себя покрываетОгненно-грозным венцом громовых облакови владыкой,Истинным Богом земли нам является; точно таков тыКажешься мне, когда, на меня прогневан бывая,Грозно сверкаешь, гремишь и очами, и словом;и в этом,Милый, твоя красота, хотя и случится пороюМне, безрассудной, плакать; но слушай, друг мой:воздерженБудь на водах от гневного слова со мною; единымСловом таким меня передашь ты в волю подводныхСродников; мстя за обиду их рода, они невозвратноВ море меня увлекут, и там в продолжение целойЖизни я буду под влажно-серебряным сводомв неволеПлакать, и мне уж к тебе не прийти; а если приду я…Боже! то это будет и пуще тебе на погибель.Нет, мой сладостный друг, избавь меня от такогоБедствия». Рыцарь торжественно дал обещаньеисполнитьПросьбу ее, и они с веселым лицом возвратилисьВ горницу, где их Бертальда ждала. Она уж успелаСлуг к колодцу послать, чтоб они, по первому знакуРыцаря, камень свалили с него.«Не трогайте камня, —Холодно рыцарь сказал, – и помните все, что УндинаВ замке моем одна госпожа, что ее приказаньяСвяты». При этом слове Бертальда,в лице изменившись,Скрылась. Вот уж и ужина час наступил, а БертальдыНе было. Рыцарь послал за нею, но вместо БертальдыВ спальне ее опустевшей нашли записку на имяРыцаря; вот что стояло в записке:«Вы приняли, рыцарь,В дом свой меня, недостойную дочь рыбака,и о низкомРоде своем я безумно забыла; за то в наказаньеДоброю волей иду к отцу-рыбаку, чтоб, в убогойХижине скрывшись, о счастье земном не мечтать;наслаждайтесьДолго им вместе с вашей прекрасной супругой».УндинаСильно была опечалена; рыцаря вслед за БертальдойСтала она посылать – ее убежденья, однако,Были не нужны; он сам на то был готов. Но в какуюСторону ехать за ней? Никто об этом не ведал.Рыцарь сидел на коне и хотел уж свой путь наудачуВыбрать, как вдруг явился пастух и сказал,что БертальдаВстретилась с ним у входа Черной Долины; стрелоюРыцарь пустился туда, не слыша того, что в окошкоВслед за ним кричала Ундина: «Не езди! не езди,Милый! постой! Гульбранд, берегисяЧерной Долины!Стой! назад! иль, Бога ради, позволь мне с собоюЕхать!..» Но рыцарь уж был далеко. Ундина поспешноСела сама на коня и одна за ним поскакала.

Глава XIV О том, как отыскалась Бертальда Эта долина, в то время слывшая Черной Долиной,Очень близко была от замка, а как называютНынче ее, неизвестно; тогда ж поселяне ей имяЧерной дали за то, что глубоко средь диких утесов,Елями густо заросших, лежала она, что кипучий,Быстрый поток, на скалистом дне ущельяшумевший,Черен меж елей бежал и что небо нигде голубоеВ мутные воды его не светило. В сумерки сталоВдвое темней и ужасней меж елей и диких утесов.Рыцарь с трудом пробирался вдоль берега; страшноБыло ему за Бертальду, и засветло встретиться с неюОн торопился; по всем сторонамс напряженным вниманьемВзор обращал он, и сердце в нем билось сильней;он со страхомДумал: что будет с нею, если заблудится в этомДиком месте, ночью и в грозу, которая черной,Тяжкой тучей шла на долину? Вдруг показалосьБелое что-то ему в потемках, на склоне утеса;Он подумал, что было то платье Бертальды,и шпоритьНачал коня; но конь захрапел, уперся и, ушиЧутко подняв, не шел ни назад, ни вперед;чтоб напрасно не тратитьВремени, рыцарь спрыгнул с седла,к опрокинутой ветромЕли коня привязал и пеший вперед пробиратьсяНачал кустами; он спотыкался; упорные ветвиБили его по лицу и как будто нарочно сплеталисьСетью, чтоб дале не мог он идти; он ломал их, а небоТою порою все боле и боле мрачилось, и глухоГром гремел по горам, и все кругом становилосьСтранным таким, что он уж и робостьчувствовать начал,Глядя на белый образ, к которому ближе и ближеВсе подходил и который лежал на земле неподвижно.С духом собравшись, к нему наконец подступил он;сначалаСучьями тихо потряс, мечом позвенел – никакогоНет ответа. «Бертальда! Бертальда!» —он начал сначалаТихо, потом все громче и громче кликать – ответаВсе ему нет. Наконец закричал он так громко,что эхоВместе с ним закричало повсюду: «Бертальда!» —напрасно;То же молчанье. Тогда он к ней наклонился; но былоТак уж темно, что, не могши под носом видеть,пригнулсяК самой земле он лицом, и в эту минуту сверкнулаЯркая молния; все осветилось, и что жев блеске увиделРыцарь? Под самым лицом его отразилась из чернойТьмы безобразно-свирепая харя, и голос осиплыйВзвыл: «Поцелуйся со мной, пастушок дорогой!»ПриведенныйВ ужас, кинулся рыцарь назад; но свирепая харяС визгом и хохотом кинулась вслед. «За чем ты?Куда ты?Духи на воле! назад! убирайся! иль будешь тынашим!» —Вот что выла она, и длинные руки хваталиРыцаря. «Струй проклятый! – Гульбранд закричал,ободрившись. —Это твои проказы! постой, я тебя поцелую!»Сильно он треснул по харе мечом; она разлетеласьВ брызги, и рыцарь пеной, шипящей, как хохот,был облитВесь с головы до ног; тогда объяснилося, с кем онДело имел. «Меня удержать он, я вижу, намерен, —Рыцарь громко сказал, – он думает, я испугаюсьШуток бесовских его и Бертальду бедную брошуЗлому духу во власть. Демон бездушный не знает,Как всемогущ человек своей непреклонною волей!»Сам он почувствовал истину слов сих;новая бодростьВ нем родилась, и как будто бы счастиес этой минутыСтало с ним заодно: к своему коню возвратитьсяОн еще не успел, как уж явственно сделался слышенЖалобный голос Бертальды, зовущей на помощьсквозь шумныйВетер и говор грозы, подходившей час от часу ближе.Он полетел на крик и увидел Бертальду. Из страшнойЧерной Долины силяся выйти, она по крутомуБоку ее тащилася к верху; тут заступил ейРыцарь дорогу; и как ни твердо,в своей оскорбленнойГордости, прежде решилась она на побег,но встретить ГульбрандаБыло ей радостно; ужас, испытанный ею в дороге,Сердце ее усмирил, а светлая жизнь в безмятежномЗамке так ласково руки к ней простирала, что рыцарьТотчас ее за собою идти убедил. Но БертальдаСилы почти не имела; Гульбрандс большим затрудненьемМог ее до коня своего довести; и помочь ейСесть на седло он хотел, чтоб, коня отвязав, за собоюВесть его в поводах; но конь, испуганный Струем,Был как зверь: он злился, храпел,на дыбы подымался,Задом и передом бил; Бертальде даже и близкоБыло нельзя подойти. Пошли пешком: осторожноРыцарь спутницу под руку вел, а коня за собоюСилой тащил за узду; Бертальда едва подвигалаНоги и как ни боролась с собой, но усталость давилаЧлены ее как свинец; а буря, удар за ударомГрома, сверкание молнии, шум деревьев во мраке,Злая игра привидений… словом, Бертальда,слияньемУжасов сих изнуренная, пала на землю; и в то жеВремя рыцарев конь, как будто взбесившийся, началСнова метаться и рваться. Рыцарь,боясь, чтоб в БертальдуОн не ударил, хотел от нее отойти; но БертальдаС воплем его начала умолять, чтоб остался.На волю жЗлого коня пустить он не смел: он боялся, что этотДикий зверь, набежав на лежащую,тяжким копытомГрянет в нее: короче, на что решиться, что делать,Рыцарь не знал. И вдруг он обрадован былнедалекимСтуком колес: каменистой дорогой, он слышал,тащиласьФура. Гульбранд закричал, чтоб им помогли;грубоватыйГолос мужской откликнулся;скоро в потемках мелькнулиДве огромные белые лошади, с ними погонщик,Роста огромного, в белом плаще; и фура покрытаБелой холстиной была, как все повозки с товаром.«Стойте, клячи!» – крикнул погонщик,и лошади стали.Он подошел к Гульбранду, который с конемодичалымВсе еще бился. «Я вижу, в чем дело, – сказал он, —с моимиБелыми то же случилось, когда я в первый раз с возомЭтой долиной тащился; здесь гнездится какой-тоБес водяной: он великий проказник,проезжим покояНет от него; но мне удалося сведать словечко;Дай-ка шепну я его упрямой этой лошадкеНа ухо». – «Делай что хочешь, но только скорее», —воскликнулРыцарь, кипя нетерпеньем. Погонщик,как слабую ветку,Вытянул шею коню, на дыбы вскочившему; что-тоВ ухо ему шепнул, и как вкопанный стал он,лишь толькоЖарко пыхтел, и пар от него подымался. Не времяБыло Гульбранду расспрашивать,как совершилося чудо;Он убедил погонщика взять в повозку Бертальду,Сам же хотел провожать ее на коне; но усталыйКонь едва шевелил ногами. «Садитесь-ка, рыцарь,В фуру и вы, – погонщик сказал, – дорога отсюдаПод гору будет; коня же привяжем сзади повозки».Рыцарь сел с Бертальдою в фуру, коня привязалиСзади, бичом захлопал погонщик, дернули дружноЛошади, фура поехала. Было темно; утихая,Глухо вдали гремела гроза; в усладительно-мирномЧувстве своей безопасности, в сладком покое,в волшебномМраке ночи, свободе речей благосклонном,меж нимиСкоро сердечный, живой разговор начался:в выраженьяхЛасковых рыцарь Бертальде пенял за побег.Торопливо,Трепетным голосом, вся в волненье,Бертальда проступокСвой извиняла, и речи ее таинственно-ясныБыли, как свет лампады, когда он во мраке от милойМилому знак подает, что его ожидают. РыцарьБыл в упоенье. Но вдруг пробудил ихпогонщиков голос.«Клячи, тяните живее! – кричал он, – дружно!беда нам!»Рыцарь поспешно из фуры выглянул – что жон увидел?Лошади, по брюхо в мутной воде, не шагали, а плыли;Не было видно колес: они, как на мельнице, с шумом,С пеной и с брызгами резали волны;погонщик на козлыВзлез и правил стоймя, и был уж в воде по колено.«Что за дорога такая? – спросил у погонщикарыцарь. —Прямо идет в середину потока». – «Напротив! —погонщикС смехом сказал, – поток идет в середину дороги;Видите сами; это сущий потоп; мы пропали».Подлинно, вся глубина долины кипела волнами;Выше и выше они подымались. «Это злодей нашСтруй! утопить нас он хочет, —рыцарь воскликнул, – товарищ,Нет ли и против него у тебя какого словечка?» —«Есть словечко, – погонщик сказал, – да надобнопреждеСведать вам, кто я и как прозываюсь!» —«Не время загадкиНам загадывать, – рыцарь сказал, —вода прибывает;Имя твое здесь не нужно». – «А так-то не нужно, —погонщикС диким хохотом гаркнул, – что, просимне гневаться, сам яСтруй!» И ужасную харю свою он уставил в повозку…Но повозка уж боле была не повозка, уж былиЛошади боле не лошади; все разлетелось, расшиблосьВ пену, в шипучую воду, и сам погонщик поднялсяСтрашной волной на дыбы, и коня,который напрасноРвался и бился, умчал за собой в глубину, и ужасноНачал снова расти и расти, и горой водяноюВырос, и был уж готов на Бертальду и рыцаря, силойВолн увлеченных, упасть, чтоб громадой своейзадавить их…Вдруг сквозь шум гармонически-сладостный голосраздался;Вышел из облака месяц, и в свете егонад долиной явилсяОбраз Ундины; она погрозила волнам —и, разбившисьПылью, гора водяная, ворча и журча, убежала;В блеске месяца мирно поток заструился; и белымГолубем свеяла тихо Ундина в долину; и, рукуРыцарю вместе с Бертальдой подав,на муравчатый берегИх за собой увела; там они отдохнули; УндининКонь был отдан Бертальде; за нею пешкомпотихонькуРыцарь с женою пошли; и так возвратились всев замок.

Глава XV О том, как они ездили в Вену С этой поры, мой читатель, жилось покойно и мирноВ замке Рингштеттене. Рыцарь все чувствовалболе и болеПрелесть небесную доброго сердца Ундины,забывшейВсе для спасенья соперницы. В доброй УндинеВсякая память о прошлом исчезла: она беззаботнымСердцем любила и, зная, что шла прямою дорогой,Ясную в нем питала доверенность; все в настоящемБыло ей радостно; в будущем все улыбалось.Бертальда,Снова ей с прежней любовью всю душу отдав,благодарной,Кроткой и нежной являлась; короче,замок РингштеттенСтал обителью светлого счастья. Дни пролеталиБыстро за днями; зима наступила; зима миновалась;Вот и весна с благовонно-зеленой своей муравою,С светло-лазоревым небом своим улыбнуласьвеселымЖителям замка; стало на сердце их радостно,стало и смутно.Что ж тут дивиться, если, при виде,как в воздухе вешнемНитью вились журавли и легкие ласточки мчались,Стало и их позывать в далекую даль. Раз случилосьРыцарю вместе с женой и Бертальдойв прекрасное утроОколо светлых истоков Дуная гулять; им об этойСлавной реке он рассказывал много: как протекалаПышным, широким потоком она по землямблагодатным,Как на ее берегах прекрасная Вена сияла,Как по ней величаво ходили суда, как бежалиМимо плывущих назад берега, услаждая их очиЗрелищем пажитей, нив, городови рыцарских замков.«О! – сказала Бертальда, – как было бы веселосъездитьВ Вену водой…» – но, опомнясь, она покраснелаи взорыРобко потупила. Милым ее смущеньем УндинаТронувшись, руку ей подала, и в ней загорелосьСильно желанье утешить подругу свою. «Да за чем жеДело стало? – сказала она. – Ничто не мешаетСъездить нам в Вену». Бертальда запрыгалас радости. ВместеСтали они учреждать поездку свою и заранеТем, что представится им на пути, восхищались.И рыцарьС ними был заодно; Ундине, однако, шепнул он:«Вспомни о Струе; ведь он могуч на Дунае». —«Не бойся, —С смехом сказала Ундина, – пускай онпопробует сделатьЧто-нибудь с нами; я тут! при мне ужникак колобродитьОн не посмеет». Ответом таким уничтожены былиВсе затрудненья, и с бодрым духом,с веселой надеждойСтали готовиться в путь. Но скажите мне,добрые люди,Все ли сбывается так на земле, как надеждасулит нам?Хитрая Власть, стерегущая нас для погибели нашей,Сладкие песни, чудные сказки подмеченной жертвеНа ухо часто поет, чтоб ее убаюкать. Напротив,Часто спасительный Божий посланник громкои страшноВ двери наши стучится. Как бы то ни было, нашиПутники весело плыли в первые дни по Дунаю:День ото дня река становилася шире и видыПышных ее берегов живописней. Но вдруг —и на самомЧудно-прелестном месте – открыл свои нападеньяБешеный Струй; то были сначала простые помехи(Волны бурлили без ветра; ветер отвсюду, меняясь,Дул и судно качал); но Ундина одною угрозой,Словом сердитым одним на воздух и в воды смирялаСилу врага; то было, однако, ненадолго: сноваОн гомозился, и снова Ундина его унимала;Словом сказать, веселость дорогирасстроилась вовсе.В то же время гребцы, дивяся тому, что в глазах ихДелалось, между собою часто шептались; и скороСтали на все с подозреньем посматривать;самые слугиРыцаря, чувствуя что-то недоброе, диким и робкимВзором следили господ; а Гульбранд,задумавшись грустно,Сам про себя говорил: «Таково-то бывает, как скороЗдесь неровные сходятся; худо, если вступаетВ грешный союз земной человек с женой водяною».Вот что, однако, себе в утешенье твердил он:«Ведь преждеСам я не ведал, кто она; правда, тяжко пороюМне приходит от этой бесовской родни;но мое здесьГоре, вина ж не моя». Хотя иногда и вливал онНесколько бодрости в душу своютаким рассужденьем,Но зато, с другой стороны, все боле и болеПротив бедной Ундины был раздражаем.То слишком,Слишком она понимала, и в смертную робостьугрюмыйРыцарев вид ее приводил. Утомленная страхом,Горем и тщетной борьбой с необузданным Струем,приселаПод вечер к мачте она, и движение тихо плывущейЛодки ее укачало: она погрузилась в глубокийСон. Но едва на мгновенье одно успели закрытьсяСветлые глазки ее, как вдруг перед каждымиз бывшихВ лодке, в той стороне, куда он смотрел, появилась,Вынырнув с шумом из вод, головас растворенным зубастымРтом и кривлялась, выпучив страшно глаза.ЗакричалиРазом все; отразился на каждом лице одинакийУжас, и каждый в свою указывал сторону с криком:«Здесь! сюда посмотри!» И из каждой волнысоздаласяВдруг голова с ужасным лицом, и поверхность ДунаяВся как будто бы прыгала, вся сверкала глазами,Щелкала множеством зуб, хохотала, гремела,шипела,Шикала. Крик разбудил Ундину, и вмиг при воззреньеГневном ее пропали страшилища все.Но рыцарь ужасноБыл раздражен; с умоляющим взглядомУндина сказала:«Ради Бога, здесь, на водах, меня не брани ты».Он умолкнул, сел и задумался. «Друг мой, – шепнулаСнова Ундина, – не лучше ль нам дале не ездить.Не лучше льВ замок Рингштеттен обратно отправиться? В замкеБудем спокойны». – «Итак, – проворчал,нахмурившись, рыцарь, —В собственном доме своем осужден я житькак невольник!Только до тех пор и можно дышать мне,пока на колодцеБудет камень! Чтоб этой проклятой родне…»Но УндинаРечь его перебила, с улыбкой ему наложившиНа губы руку. Опять замолчал он, вспомнив о данномИм обещанье Ундине. В эту минуту Бертальда,В мыслях о том, что делалось с ними, сидела на краеЛодки и в воды глядела; сама того не приметив,С шеи своей она сняла ожерелье, подарокРыцаря; им водила она по поверхности ровныхВод, любуясь, как будто сквозь сон,сверканьем жемчужныхЗерен в прозрачной, вечерним лучомрумяненной влаге.Вдруг расступилась вода, и кто-то, огромную рукуВысунув, ею схватил ожерелье и быстро пропалс ним.Вскрикнула громко Бертальда,и хохот пронзительный грянулОтзывом крика ее по водам. Тут более рыцарьГнева не мог удержать; он вскочил в исступленьеи в рекуНачал кричать, вызывая на битву с собойвсех подводныхДемонов, никс и сирен; а Бертальдасвоим безутешнымПлачем о милой утрате и пуще его раздражала.Тою порою Ундина, к реке наклонясь, окунулаРуку в прозрачные волны и что-то над ними шептала;Но поминутно она прерывала свой шепот,ГульбрандуГолосом нежным твердя: «Возлюбленный, милый,подумай,Где мы; брани их как хочешь; со мной же ни слова;ни слова,Ради Бога, со мною одною; ты знаешь». И рыцарь,Как ни был раздражен, но ее пощадил. Вдруг УндинаВынула влажную руку из вод, и в ней ожерельеБыло из чудных кораллов; своим очарованнымблескомВсех ослепило оно. Его подавая Бертальде,«Вот что, – сказала она, – для тебя из рекимне прислали,Друг мой, в замену потери твоей. Возьми же, и полноПлакать». Но рыцарь в бешенстве кинулся к ней,ожерельеВырвал, швырнул в Дунай и воскликнул: «Ты с нимиВсе еще водишь знакомство, лукавая тварь!пропади тыВместе с своими подарками, вместес своею роднею!Сгинь, чародейка, от нас и оставь нас в покое!..»С рукою,Все еще поднятой вверх, как держала она ожерелье,Бледная, страхом убитая, взор неподвижный,но полныйСлез устремив на Гульбранда,Ундина его слова роковыеСлушала; вдруг начала, как милый ребенок, которыйБыл без вины жестоко наказан, с тяжким рыданьемПлакать и вот что сказала потом истощеннымот горяГолосом: «Ах, мой сладостный друг!ах, прости невозвратно!Их не бойся; останься лишь верен,чтоб было мне можноЗло от тебя отвратить. Но меня уводят; отсюдаПрочь мне должно на всю молодую жизнь…о мой милый,Что ты сделал! ах, что ты сделал! о горе! о горе!..»Тут из лодки быстро она в реку ускользнула:В воду ль она погрузилась, сама ли водой разлилася,В лодке никто не приметил; было и то и другое,Было ни то ни другое. Следа не оставив, в ДунаеВся распустилась она; но долго мелкие струйкиОколо судна шептали, журчали, рыдая;и вслух доходилиВнятно как будто слова: «О горе! будь верен! о горе!..»С жалобным криком рыцарь упал,и обморок сильныйДушу ему на минуту отвел от тяжелыя муки.

Глава XVI О том, что после случилось с рыцарем Как нам, читатель, сказать: к сожаленьюиль к счастью, что нашеГоре земное ненадолго? Здесь разумею я гореСердца, глубокое, нашу всю жизнь губящее горе,Горе, которое с милым, потерянным благом сливаетНас воедино, которым утрата для нас не утрата,Смерть вдвоем бытие, а жизнь – порыв непрестанныйК той черте, за которую милое наше из мираПрежде нас перешло. Есть, правда, много избранныхДуш на свете, в которых святая печаль,как свеча пред иконой,Ярко горит, пока догорит; но она и для них ужВсе не та под конец, какою была при начале,Полная, чистая; много, много иного, чужогоМежду утратою нашей и нами уже протеснилось;Вот наконец и всю изменяемость здешнего в самойНашей печали мы видим… итак, скажу: к сожаленью,Наше горе земное ненадолго. Это и рыцарьТакже изведал – к худу ль, к добру ль своему,мы увидим.Он сначала только и мог, что плакать, так горькоПлакать, как плакала бедная, кроткая,ангел доброты, Ундина,Стоя в лодке, когда он отнял у ней ожерелье,Коим она все поправить так мило хотела; потом онТак же и руку вверх подымал, как Ундина, и сноваПлакал, и весь изойти слезами хотел. И БертальдаВместе с ним плакала искренно, горько.Друг подле другаВ замке Рингштеттене тихо жили они, сохраняяСвято память Ундины и вовсе почти позабывшиПрежнюю склонность. К тому жев это время случалосьЧасто и то, что Гульбранда во сне посещала Ундина:Грустно к постеле его подходила она, и смотрелаПристально в очи ему, и плакала молча, и тихо,Тихо потом назад уходила, так что, проснувшись,Сам он наверно не знал, его ли, ее ли слезамиБыли так влажны щеки его. Но вот напоследокЭти сны об Ундине стали час от часу реже;Стало на сердце рыцаря тише;в нем скорбь призаснула.Но быть может, что он для себя ничего и придуматьВ жизни не мог бы иного, как толькочтоб память УндиныВерно хранить и об ней горевать, когда б не явилсяВ замке наш честный старый рыбак и не сталот ГульбрандаТребовать дочери. Сведав по слуху о том,что с УндинойСделалось, доле терпеть он уже не хотел,чтоб БертальдаВ замке одном жила с неженатым.«Рада ль, не рада льБудет мне дочь, о том я теперь и знать не желаю, —Он говорил, – но где о честном имени дело,Там разбирать уж нельзя».С приходом его пробудилосьВ рыцаре прежнее чувство, им позабытое вовсеВ горе по милой Ундине; притом же его ужаснулаМысль: одному в опустевшем замке остаться.Но многоПротив брака с Бертальдой отец говорилв возражение:«Точно ль Ундины на свете не было?Впрочем – на дне лиВлажном Дуная тело ее неотпетым лежало,Море ль его без приюта носило своими волнами —Все Бертальда отчасти ее безвременной, жалкойСмерти причиной была, и великий грех заступить ейМесто бедной жены, от нее пострадавшей». Хоть этоБыло и правда, но рыцарь стоял на своем;напоследок,С ним согласившись, рыбак остался в замке. И тотчасБыл отправлен гонец за отцом Лаврентием с зовомВ замок Рингштеттен: Гульбранду хотелось,чтоб тот же, кем первыйБрак с Ундиной его в счастливые дни совершен был,Ныне и с новой женою его сочетал. Но священник,С страхом каким-то посланника выслушав, тотчасВ путь отправился; день и ночь,несмотря на усталость —Было ль ненастье иль ясное время, – он шел.«Помоги мне,Господи, зло отвратить», – он молился.И вот напоследокВечером поздним одним он вступил на двор,осененныйСтарыми липами, замка Рингштеттена.Рыцарь с невестой,Веселы, рядом с ними рыбак, задумчив, под теньюЛип сидели. Увидя отца Лаврентия, рыцарьС радостным криком вскочил, и все его окружили.Но священник был молчалив, прискорбен; хотел онРыцарю что-то сказать одному; но рыцарь, как будтоВесть худую предчувствуя, медлил вступитьв особливыйС ним разговор. Священник сказал напоследок:«ТаитьсяЗдесь мне не нужно; до всех вас касается то,что скажу я;Слушайте ж, рыцарь. Точно ль уверены вы,что супругаВаша скончалась? Мне не верится это. Хоть многоБыло разной молвы и об ней самой, и о родеЧудном ее, – что правда, что нет, я не знаю, —но знаюТо, что она была добронравной, верной, смиренной,Благочестивой женою; а вам я скажу, что с недавнихПор она по ночам начала мне являться: приходит,Плачет, ломает руки, вздыхает и все говорит мне:„Честный отец, удержи ты его; я жива; о, спаси тыТело ему! о, спаси ты душу ему!..“ И сначалаСам я понять не умел, чего хотело виденье:Вдруг посольство отсюда – и здесь я;но я не для бракаЗдесь, для развода. Гульбранд,откажись от Бертальды; Бертальда,Рыцарь не может быть мужем тебе,им владеет другая.Верьте мне, верьте, или ваш брак вам не будетна радость».Рыцарь с досадою выслушал старца Лаврентия; долгоСпорили жарко они; напоследок патер с сердитымВидом из замка ушел, не желая и ночи единойВ нем провести. Гульбранд, уверив себя,что священникБыл сумасброд и мечтатель, послал в монастырь,по соседствуС замком лежавший, за патером; тот без трудасогласилсяБрак совершить, и день для обряда был тут женазначен.

Глава XVII О том, как рыцарь видел сон Было время меж утра и ночи, когда на постелеРыцарь, сонный не сонный, лежал. Уже забыватьсяНачал он; вдруг перед ним невидимкойужасное что-тоСтало; и он очнулся, как будто услышав какой-тоГолос, шепнувший: к тебе подошел посетительбесплотный;Силиться стал он, чтоб вовсе проснуться,но вот он услышалСнова: как будто над ним и под нимлебединые крыльяВеяли, волны журчали и пели; и он, утомленный,В сладкой дремоте опять упал головой на подушку.Вот наконец и подлинно сон овладел им; и началВидеть во сне он, что будто им слышанный шумлебединыхКрыльев крыльями стал, что будто его подхватилиЭти крылья и с ним над землей и водой полетелиС сладостным веяньем, с звонким стенанием.«Стон лебединый!Стон лебединый! – себе непрестанно твердилпоневолеСонный рыцарь, – ведь он предвещает нам смерть».И казатьсяСтало ему, что под ним Средиземное море; и лебедь,Слышалось, пел: расступись, озарись,Средиземное море.Вниз посмотрел он: лазурные водыстали прозрачным,Чистым кристаллом, и мог он насквозьдо самого дна ихВидеть; и там он увидел Ундину; под светлым,кристальнымСводом сидела она и плакала горько;и было уж много,Много в ее лице перемены; не та уж УндинаЭто была, с которою в прежнее время так счастливБыл он в замке Рингштеттене: очи, столь ясныепрежде,Были тусклы, щеки впалы, болезнен был образ.Все то рыцарь заметил; но ею самой он, казалось,Не был замечен. И вот подошел к ней,рыцарь увидел,Струй, как будто с упреком за то, что так безутешноПлакала; тут Ундина с таким повелительным видомВстала, что Струй перед нею как будто смутился.«Хотя яЗдесь под водами живу, – сказала она, – но с собоюЯ принесла и душу живую; о чем же так горькоПлачу, того тебе никогда не понять; но блаженныСлезы мои, как все блаженно тому, кто имеетВерную душу». Струй, покачав головою с сомненьем,Начал о чем-то думать, потом сказал:«Ты, как хочешь,Чванься своею живою душою, но все ты под властьюНаших стихийных законов,и все ты обязана строгийСуд наш над ним совершить в ту минуту, когда онВерность нарушит тебе и женится снова». —«Но в этотМиг он еще вдовец, – отвечала Ундина, —и грустнымСердцем любит меня». – «Вдовец, я не спорю, —со смехомСтруй отвечал, – но он и жених, а скоро и мужемБудет; тогда уж ты, не прогневайся,с нашим посольством,Хочешь не хочешь, пойдешь;а это посольство сама тыЗнаешь какое – смерть». – «Но знаю и то,что не можноВ замок Рингштеттен войти мне, —сказала с улыбкой Ундина, —Камень лежит на колодце». – «А если он выйдетиз замка? —Струй возразил. – А если велит он камень с колодцаСдвинуть? Ведь он об этих безделках забыл». —«Для того-то, —С ясной сквозь слезы улыбкой сказала она, —и летаетДухом теперь он поверх Средиземного моряи слышитСонный все то, что мы с тобой говорим; я нарочноЭто устроила так, чтоб он остерегся». ПриметяРыцаря, Струй взбесился, топнул ногой, кувыркнулсяВ волны и быстро уплыл, раздувшись от яростикитом.Лебеди снова со звоном, со стоном начали веять,Начали реять; и снова рыцарю видеться стало,Будто летит он, летит над горами, летит над водами,Будто на замок Рингштеттен слетели будто проснулся.Так и было: проснулся Гульбранд у себя на постеле.В эту минуту вошел кастелян объявить,что близ замкаВстречен был патер Лаврентий, что он в лесунедалекоСделал себе из сучьев шалаш и в нем поселился. —«Мне на вопрос, зачем он живет здесь,когда отказалсяРыцарев брак освятить, отвечал он:„Разве одни лишьБраки должны освящать мы? Другие нередко обрядыНам совершать случается. Если не мог пригодитьсяЯ на одно, пригожусь на другое, и жду; пированьеМожет легко перейти в гореванье. Итак, кто имеетОчи, да видит; кто уши имеет, да слышит“».В раздумьеДолго рыцарь сидел, вспоминая свой сон и значеньеСлов отца Лаврентия силясь понять; но, пришедшиК милой невесте, он все позабыл, разгулялся и сноваСделался весел, и все осталось по-прежнему в замке.

Глава XVIII О том, как рыцарь праздновал свадьбу Если рассказывать мне, читатель, подробно,каков былВ замке Рингштеттене свадебный пир,то будет с тобоюТо же, как если бы вдруг ты увидел множество всякихРедких сокровищ, покрытых траурным флером,и в этомЗлую насмешку нашел над ничтожностьюсчастья земного.Правда, в этот свадебный день ничего не случилосьСтрашного в замке, – духам водяным,уж это мы знаем,Было проникнуть в него нельзя, – но со всем темнаш рыцарь,Гости, рыбак и даже служители были все как-тоСмутны; казалося всем, что на праздникес ними кого-тоГлавного нет и что этим главным никто ужне мог быть,Кроме смиренной, ласковой, всеми любимойУндины.Всякий раз, когда отворялися двери, невольноВсе на них обращали глаза и ждали; когда жеВместо желанной являлся иль с блюдом дворецкий,иль ключникС кубком вина благородного, каждый печальнов тарелкуВзор опускал и сидел безгласен, как будто быв грустнойДуме о прошлом. Всех веселее была молодая;Но и ей самой как будто совестно былоВ брачном зеленом венце, в жемчугахи в богатом венчальномПлатье на первом месте сидеть, тогда как Ундина«Трупом, еще не отпетым, на дне Дуная лежалаИли носима была без приюта морскими волнами».Эти отцовы слова и прежде мутили ей сердце;Тут же они отзывались в ушах ее беспрестанно.Рано гости оставили замок, и каждый с каким-тоТяжким предчувствием. Рыцарь пошел к себе,молодаяТакже к себе – раздеваться. Кругом новобрачнойБыли прислужницы. Вот, чтоб немногосвои порассеятьЧерные мысли, Бертальда велела подать дорогиеПерстни, жемчужные нитки и платья,рыцарем к свадьбеЕй подаренные; стала примеривать то и другое.Льстя ей, прислужницы вслух восхищалисьее красотою;С видом довольным слушая их,Бертальда смотреласьВ зеркало; вдруг сказала: «Ах! Боже! какая досада!Вот опять у меня на шее веснушки; а можно бТотчас согнать их; стоило б только водой из колодцаНашего раз обтереться; ах! если б мне нынче жхоть кружкуЭтой воды достали!» – «О чем же тут думать?» —сказала,Бросившись в двери, одна из прислужниц.«Неужто успеетЭта проказница камень поднять!» —с довольной усмешкойВслед за нею смотря, Бертальда подумала. СкороСделался шум на дворе: с рычагами к колодцу бежалиЛюди. Бертальда села подле окна и при яркомБлеске полной луны, освещавшем двор замка,ей былоВидно все, что делалось там. Работники дружноДвинули камень, хотя иному из них и прискорбноБыло подумать, что им теперь надлежало разрушитьТо, что было приказано сделать прежнею, добройИх госпожою; но труд был не так-то велик,как сначалаДумали; им изнутри колодца как будто какаяСила камень поднять помогала. Дивясь, говорилиМежду собою работники: «Можно подумать,что бьет тамСильный ключ». И в самом деле, с отверстия каменьСам собой подымался; без всякой помоги, свободноСдвинулся он и, со стуком глухим откатясь,повалился.Вдруг из колодца что-то, как будто белыйпрозрачныйСтолб водяной, поднялося торжественно, тихо.СначалаПодлинно бьющим ключом показалось оно, но,поднявшисьВыше, каким-то бледным, в белый покровоблеченнымЖенским образом стало. И плача, и жалобно рукиВверх подымая, оно медлительно, шагом воздушнымПрямо к замку двигалось. В ужасе все отбежалиПрочь от колодца. Бертальда же, стоя в окне,цепенела,Холодом страха облитая. Вот, когда поравнялсяС самым окошком идущий образ, сквозь покрывалоОн поглядел на Бертальду пронзительным оком,с тяжелымВздохом; и бледным лицом Ундины тогда показалсяОбраз Бертальде: мимо ее она, упинаясь,Нехотя, медленно шла, как будто на суд. «ПозовитеРыцаря!» – громко вскричала Бертальда.Но все в неподвижномСтрахе стояли на месте. Сама Бертальда, как будтоСобственным криком своим приведенная в ужас,умолкла.Тою порою чудесная гостья приблизилась к двериЗамка, знакомую лестницу, ряд знакомых покоевТихо, молча, плача, прошла… о, такою ль, бывало,Здесь видали ее? В то время еще не раздетыйРыцарь в уборной своей стоял перед зеркалом.ТусклыйСвет проливала свеча. Вдруг кто-то легонькоСтукнул в дверь… так точно, бывало,стучалась Ундина.«Все это призрак! – сказал он. —Пора мне в постелю». – «В постелеБудешь ты скоро, но только в холодной», —шепнул за дверямиПлачущий голос. И в зеркало рыцарь увидел,как двериТихо, тихо за ним растворились, как белая гостьяВ них вошла, как чинно замок заперла за собою.«Камень с колодца сняли, – она промолвила тихо, —Здесь я; и должен теперь умереть ты».Холод, по сердцуРыцаря вдруг пробежавший, почувствовать дал,что минутаСмерти настала. Зажавши руками глаза,он воскликнул:«О, не дай мне в последний мой час обезуметьот страха!Если ужасен твой вид, не снимай покрывалаи строгийСуд соверши надо мной, мне лица твоегоне являя». —«Ах! – она отвечала, – разве еще раз увидеть,Друг, не хочешь меня? Я прекрасна, как прежде,как в оныйДень, когда твоею невестою стала». – «О, если бЭто правда была! – Гульбранд воскликнул. —О, если бМне хоть один поцелуй от тебя! и пускай быВ нем умереть!» – «Охотно, возлюбленный мой», —покрывалоСнявши, сказала она; и прекрасной Ундиною,прежнейМилой, любящей, любимой Ундиною первых,блаженныхДней предстала. И он, трепеща от любви и от близкойСмерти, склонился к ней в руки.С небесным она поцелуемВ руки его приняла, но из них уже не пустилаБоле его; а крепче, все крепче к нему прижимаясь,Плакала, плакала тихо, плакала долго, как будтоВыплакать душу хотела; и быстро, быстро лияся,Слезы ее проникали рыцарю в очи и с сладкойБолью к нему заливалися в грудь, пока напоследокВ нем не пропало дыханье и он не упализ прекрасныхРук Ундины бездушным трупом к себе на подушку.«Я до смерти его уплакала», – встреченным еюЛюдям за дверью сказала Ундина и тихим,воздушнымШагом по двору, мимо Бертальды, мимо стоявшихВ страхе работников, прямо прошла к колодцу,безгласной,Грустной тенью спустилась в его глубину и пропала.

Глава XIX О том, как рыцарь был погребен Патер Лаврентий, услышав о том, как внезапнои чудноКончил жизнь владетель замка Рингштеттена, тотчасВ замке явился; и он, входя на двор, осененныйЛипами, встретился там с монахом,недавно венчавшимРыцаря: в ужасе тот удалиться спешил.«Так и должно! —Патер Лаврентий сказал. – Теперь моя наступилаОчередь; мне помощник не нужен».Хотел он невесте,Вдруг овдовевшей, отрадное слово сказатьв подкрепленье;Но Бертальда, ему не внимая, молчала угрюмо.Старый рыбак молился и плакал и, в горе смиряясь,Думал: «Оно иначе и быть не могло – то ГосподнийСуд»; и, конечно, Гульбрандова смерть никомуне могла бытьТак тяжела, как именно той, которую с смертнойВестью прислали к нему, отверженной,бедной Ундине.Стали готовить обряд похоронный,как было приличноСану покойника: тело его положить надлежалоПодле церкви приходской, там, где были гробницыПредков его, одаривших множеством вкладовбогатыхЭту церковь. И щит, и шлем уж лежали на кровлеГроба, чтоб с ним опуститься в могилу,ибо наш рыцарьБыл последний в роде своем, который с ним вместеКончился весь. И ход печальный уже начинался;Песнь погребальная к светло-спокойной небеснойлазуриТихо всходила; с длинным крестом,во всем облаченьеПатер Лаврентий шел впереди; за ним шла Бертальда,В горьких слезах, на дряхлую руку отца опираясь.Вдруг посреди Бертальдиных женщин,одетых в глубокийТраур и шедших в свите ее, заметили белыйОбраз, в длинном, густом покрывале, тихо идущий,Грустно потупивши голову. Страхом проникнут былкаждый,Шедший подле такого товарища; все сторонились,Пятились, так что порядок хода расстроился. СилойДва смельчака хотели незваного из ряду вывесть;Но, от них ускользнувши, как легкая тень,он на прежнемМесте явился опять и последовал тихо за гробом.Вот напоследок он, мало-помалу, меняяся местомС теми, кто в страхе спешил от него удалиться, подлеСамой вдовы очутился; но ею сначала примеченНе был, и сзади пошел смиренно-печальный.ДостигнулХод до кладбища, и все обступили могилу.Тут в первыйРаз Бертальда незваного гостя увидела, в страхеСтала она рукою махать, чтоб он удалился;Но покровенный, кротко упорствуя, тряс головою,Руки к ней простирал и как будто молил о пощаде.Вспомнила тут невольно Бертальда Ундину, как рукуК ней она подняла на Дунае, когда ей хотелаТак добродушно подать ожерелье, и как под водамиСкрылась потом навсегда. Но в это мгновение подалЗнак отец Лаврентий, чтоб все умолкли. И сталиГроб опускать в могилу, и мало-помалу засыпанБыл он землею. Когда же совсем был набросанмогильныйХолм и читать последнюю начал молитвусвященник,Стала вдова на колени, стали и все на колени,В том числе и могильщики, кончивши насыпь.Когда жеСнова все встали… уж белый образ пропал;а на месте,Где он стоял на коленах, сквозь травку сочилсяпрозрачныйКлюч; серебристо виясь, он вперед пробирался,покудаВсей не обвил могилы; тогда ручейком побежал онДале и бросился в светлое озеро ближней долины.Долго, долго спустя про него тех мест поселянеЧудную повесть любили прохожим рассказывать;долго,Долго жило поверье у них, что ручей тот Ундина,Добрая, верная, слитая с милым и в гробе Ундина.

1831–1836