Паоло Веронезе. Леда и лебедь. 1560. Франция, Аяччо, Музей Феша.

Легенды об отношениях между человеком и животным всегда были наполнены весьма неоднозначными персонажами. Один из примеров – миф о Леде и лебеде

Почему нас зачаровывает полет птиц или элегантная походка кошки? Магия начинается в тот момент, когда мы осознаем, насколько животные похожи и одновременно непохожи на нас.

Они обитают в мирах, отличных от нашего – в воздушных просторах, океанских глубинах и мраке земных недр, – их облик зачастую бывает обманчив, их черты и качества превращают их в наших глазах в поистине фантастических существ. Когда же мы делим с животными наше собственное пространство, они в ответ словно делятся с нами своим опытом, предлагая по-новому взглянуть на мир и наконец увидеть его во всем многообразии. Животный мир – это мир чувств, разнообразия физических форм и стратегий выживания; это бесчисленное множество видов, совершенно не похожих один на другой, но вместе с тем связанных друг с другом; это мир, воплощающий в себе результат миллионов лет эволюции.

Магия животных проявляется в их взгляде – кто не ощущал на себе манящей притягательности глаз кошки, птицы или змеи? Она проявляется в многообразии их голосов: вой, щебет, чириканье, клекот, рычание – множество языков и сигналов, недоступных человеку, создают свою удивительную и интригующую реальность. Даже мир насекомых, который порой слишком мал, чтобы рассмотреть его невооруженным глазом, вполне способен потрясти наше воображение и перенести его в новую реальность, где действуют свои законы.

Воображаемые морские чудовища на карте Северных земель (Carta marina et Descriptio septemtrionalium terrarum) шведского географа Олафа Магнуса. Здесь представлена уменьшенная карта, изданная во «Всеобщей Космографии» Себастьяна Мюнсера

Трудно определить границы этой магической вселенной: это зона неизведанного, где человеческое, животное и божественное сливаются воедино. Нам кажутся магическими любые необычные формы живого. Когда в поле зрения человека появляются неизвестные ему ранее существа (например, птицы, отклонившиеся от привычного маршрута ежегодной миграции; особенно крупные рыбы или выброшенные на берег китообразные; животные, привезенные исследователями или иностранцами из дальних земель), они, ввиду своей исключительности, зачастую воспринимаются как знаки, подлежащие толкованию и, возможно, предвещающие потусторонние события. Именно природа зверя, во многом неизведанная и отличная от человеческой, объясняет то огромное значение, которым люди наделяют образы и поведение животных и которое уводит нас в сферы сакрального и магического. Именно поэтому в культуре возникают особые практики и специфическое (иногда на грани религиозного) отношение к животному миру. Почти благоговейный трепет перед живым существом закономерно проистекает из искреннего восхищения и признания собственного несовершенства. Пробелы в знаниях заполняются ритуалами, которые одновременно выделяют человека из животного мира и в определенном смысле ненадолго меняют человека и зверя местами.

Магия животных – это ключ к образам, порожденным нашей фантазией; именно она вытягивает на поверхность наши тайные желания. Животные-призраки наполняют мир наших снов: магия животного пересекается с миром, созданным человеческим воображением, и порождает чудовищ, одновременно притягательных и отвратительных.

Мы приписываем звериные черты большинству наших страхов, наделяя ужасных созданий, которых порождает наш разум, острыми клыками, длинными когтями и прочими пугающими чертами. Нетрудно догадаться, почему это происходит – темнота была бы гораздо более пугающей, если бы представляла собой лишь холодную безжизненную бездну. Так что, как это ни парадоксально, леденящее душу уханье совы или волчий вой дают нашим страхам возможность обрести имена, а нам самим – побороть мучительный ужас перед пустотой.

Если рассматривать магию не как гипотетическую стратегию для объяснения необъяснимого, а как акт познания или интерпретационную (то есть разъясняющую суть) модель, становится понятно, насколько тонка грань между использованием животного как символа и обращением к нему как к реальному объекту. В обоих случаях животное выступает в качестве ключа к новому знанию – этот аспект зачастую ускользает от внимания современного человека, привыкшего смотреть на животный мир снисходительно, с осознанием собственного превосходства. Сегодня при исследовании, скажем, новых территорий мы прежде всего полагаемся на изобретенные человечеством инструменты и методы. Разнообразные устройства и технологии, математические формулы, философские теории, логические абстракции, компьютерные симуляции – все это кажется нам более надежным и безопасным, чем то, что может предложить дикая природа.

Однако наши далекие предки находились совсем в другом положении. Какими инструментами познания располагал человек времен палеолита? Кому приходилось подражать, чтобы выжить? Где он мог найти примеры решения задач, которые ставил перед ним окружающий мир? Ответ прост: единственным доступным человеку инструментом познания в те времена было наблюдение за животными. Оно служило своего рода учебником, ключом к пониманию вселенной: миграции птиц помогали ориентироваться во времени не хуже любого календаря, а их пение и высота полета – предсказывать погоду; расположение жилищ насекомых или входов в звериные норы указывало на стороны света с точностью компаса; пищевое поведение того или иного животного говорило о вредных и целебных свойствах растений. Эти и другие природные ориентиры и сегодня играют в жизни человека далеко не последнюю роль – причем, как ни странно, не только в традиционных культурах. Пение птиц погружает нас в особую атмосферу майских вечеров, стрекот цикад ассоциируется с летом, а трель малиновки оповещает о приближении зимы. Чаще всего мы не отслеживаем эти сигналы сознательно, но они все равно вызывают к жизни эмоции, давно потерянные в глубинах памяти.

Изображение василиска на миниатюре из «Абердинского бестиария» – английского манускрипта XII в.

Собака Лайка, изображенная здесь на памятной марке, проложила путь к освоению космоса в 1957 г.

Итак, наблюдение за животными стало для человечества первым инструментом познания – оно представляло собой некий фундамент, на котором выросли впоследствии новые способы исследования реальности. Неслучайно значительная часть символов, метафор и знаков во множестве культур пропитана «животным» символизмом. Именно многочисленные отсылки к миру природы в человеческой культуре позволяли нашим предкам решать встававшие перед ними проблемы: человек обращался к животным в поисках истины, используя их для различных мысленных экспериментов и нового опыта познания. Так, например, можно войти в тело зверя или превратиться в него (как, например, в романе Апулея «Золотой осел»), чтобы понять другую форму существования – ее ощущения, реакции и взгляд на мир, а можно просто поручить животному ответить на сложный вопрос.

Сегодня имитация физиологии и анатомии животных – официально признанная часть научного метода (например, она широко используется в бионике[2]). Однако этот метод насчитывает куда более длительную историю; ведь что есть создание первого аэроплана, если не результат зависти крыльям птиц и попытка сымитировать их полет. Собака Лайка проложила путь к космическим путешествиям всего несколько десятилетий назад, но еще в начале XIX века французский физиолог Клод Бернар[3] проводил на животных исследования, результаты которых способствовали важнейшим открытиям в медицине.

Нет такой области человеческой культуры, на которую не повлиял бы животный мир. Образы, которые мы используем для описания тех или иных эмоциональных абстракций, неразрывно связаны с природой. Красота воплощается в павлиньих перьях и шкуре леопарда, грация – в изящном шаге газели и полете бабочки, грядущее неуловимо маячит впереди, как змея в высокой траве, или возникает внезапно из мрака бездны, как белая акула из глубины океана, ужас кишит личинками насекомых и нападает ночью, как летучие мыши, страх скалится волчьей пастью или издает львиный рык – список можно продолжать бесконечно. За тысячелетнюю историю человеческой цивилизации мы в каком-то смысле превратили зоологическое разнообразие в культурное и в этом аспекте обязаны нечеловеческой вселенной своим развитием.

Тем не менее мы упорно отказываемся признавать наш долг перед животным миром, считая, что культура стоит особняком от природы и отличает человека от животного. Однако на самом деле благодаря культуре человек вовсе не отдалился от животного мира, а, напротив, сблизился с ним, добавив к своему наследию «нечеловеческие» черты (повадки, стратегии, поведение). Благодаря культуре человек меньше замыкается в рамках собственных поведенческих моделей и легче сближается с другими видами – это крайне важно при оценке магического в качестве способа познания, интерпретации и осмысления реальности.

В течение многих столетий животные служили человечеству примером в повседневной жизни; с ними можно было сравнить себя и научиться:

• охотиться;

• обходить конкурентов за пищевые ресурсы;

• не становиться добычей.

Шарль Лебрен. Из Трактата о соотношении физиогномики человека и животных. 1806. Франция, Париж, Лувр

Взаимодействуя с животным миром, человек неизбежно сталкивался с испытаниями и проблемами, но вместе с тем находил возможности их решений и партнеров для совместной работы.

Таким образом, становится очевидно, что представление о взаимодействии человека и животного мира исключительно как о «заимствовании» человеком заложенного в нем разнообразия крайне однобоко. Согласно этой точке зрения, мир дикой природы – не более чем расходный материал, с помощью которого мы придали форму своей культуре, а животные – всего лишь пассивные наблюдатели, свидетели становления человеческой культуры и источник моделей и знаков, которые человек использовал для создания различных выразительных средств. Тем не менее в современной науке существует и другой взгляд на эту проблему.

В середине 1980-х годов в гуманитарной науке появилась новая исследовательская школа, обратившаяся к теме взаимоотношений между человеком и другими видами, населяющими нашу планету.

Зооантропология (или антрозоология) отличается от смежных наук (этнозоологии, зооистории и проч.)[4] прежде всего особым вниманием к партнерству природы и человека. По сути, она рассматривает человека и животное не по отдельности, а во взаимодействии, то есть фокусируется на анализе характеристик, возникающих при непосредственном контакте. Таким образом, зооантропология изучает отношения человека и животного во всей полноте – их психологическую, педагогическую, поведенческую и антропологическую составляющие. Однако не слишком ли эгоцентрично утверждать, что пара человек—животное представляет собой нечто особенное? Разве в природе взаимодействие между представителями разных видов – не обычное дело?

Ванда Вульц. Автопортрет «Кошка + я». 1932. США, Нью-Йорк, Метрополитен-музей

Усыновление человеческих детенышей животными занимает центральное место в историях о диких детях, таких как Маугли (на изображении слева) или Ромул и Рем

Конечно, человеку нелегко отказаться от привычки смотреть на мир исключительно с человеческой точки зрения. И все же этологические исследования демонстрируют нашу склонность к наблюдению за животными и восприятию их как партнеров в процессе познания. Человек также склонен формировать своего рода «укрупненные семьи», включающие другие виды, – это создает для зооантропологов определенные трудности.

Как известно, члены семьи не просто живут на одной территории, но также, взаимодействуя, неизбежно влияют друг на друга – в числе прочего, в формировании манеры поведения, предпочтений и привычек. Схожие процессы происходят в отношениях между людьми и их домашними любимцами. Таким образом, речь идет не о привычной ученым форме биологического союза вроде симбиоза[5] и не об эксплуатации, как в случае с орудиями труда или растениями. Сложная система отношений, возникающая между человеком и животным, настолько глубоко меняет обоих, что больше всего этот процесс напоминает гибридизацию.

В 1990-е годы в научном сообществе разгорелись жаркие дебаты о сути и особенностях взаимоотношений человека и животного. Одной из главных тем этих дебатов стало одомашнивание. Почему человек привязал к себе определенные виды животных (и привязался к ним сам)? Что движет этим процессом? Какова связь между наличием в доме питомцев и интересом человека к миру животных в целом?

Этим вопросом заинтересовались антропологи Жан-Пьер Дигар и Джеймс Серпелл; их специализация – изучение отношений, которые связывают человека с другими видами, населяющими нашу планету. Взгляды ученых разнятся, однако оба они сошлись на существовании у человека особого «призвания», лежащего в основе феномена любви к животным: Дигар называет его «специфической особенностью», а стремление приручать – «страстью»; Серпелл же говорит об «уязвимости» человека и сравнивает одомашненных животных с настоящими паразитами[6].

«Призвание», о котором идет речь (независимо от того, рассматриваем ли мы его как страсть или как уязвимость), – это наша склонность заботиться о представителях других видов (особенно о детенышах), как о детях. И хотя «межвидовое усыновление» встречается и у других видов (вы наверняка знаете миф о Ромуле и Реме или слышали, например, о детях-маугли), именно у человека оно проявляется наиболее ярко.

Классическая этология утверждает, что поведение любого живого организма направлено на удовлетворение его потребностей (пищевой, двигательной, репродуктивной и т. д.) – каждый раз, когда это происходит, химические системы нашего организма выделяют вещества, известные как «гормоны счастья», чтобы закрепить то или иное поведение. Таким образом, возможность удовлетворить потребность в родительстве, выйдя за рамки вида, помогает человеку прожить крайне важные для его ментального благополучия эмоции.

Учитывая это, разумно предположить, что желание относиться к детенышу (в отношениях с которым можно удовлетворить потребность в проявлении заботы) как к ребенку высвобождает гормоны счастья и способствует хорошему самочувствию и усилению любви к животному. Такое поведение укрепляется благодаря успокаивающему эффекту, который оказывает на людей взаимодействие с животным миром (в наше время он широко используется в зоотерапии).

Еще интереснее рассмотреть в свете этой гипотезы процесс одомашнивания самых популярных в наше время домашних любимцев – кошек и собак. Именно на них особенно сильно повлияло стремление человека удовлетворить свои «родительские» потребности – настолько, что со временем изменилась сама анатомия животных. В процессе одомашнивания в их внешнем виде закрепились те характеристики, которые подчеркивали «детскость», – изменилась форма морды, ног и черепа; по сравнению со своими дикими предками одомашненные породы выглядят значительно более «мягко».

Самурай верхом на лошади, в доспехах и рогатом шлеме, с луком и стрелами. Ок. 1878. США, Вашингтон, Отдел гравюр и фотографий Библиотеки Конгресса

Одомашнивание – лучший пример биологической и культурной трансформации: под влиянием человека животное изменилось так же, как сам человек изменился под влиянием животного. Тысячелетия жизни бок о бок привели к тому, что животные стали демонстрировать качества, которые ассоциируются с человеческими. Отсюда – притягательность и загадка животного-двойника, способного отражать нас и в то же время раскрывать неизвестные нам аспекты. Игра аналогий предлагает нам путь смешений: женщина-кошка (с острыми скулами и миндалевидными глазами) загадочна, как пантера, мужчина с крупным носом горд и силен, как орел. Такие ассоциации изучает зоофизиогномика; также они повлияли на исследования итальянского психиатра Чезаре Ломброзо[7].

Все это дает понять, что взаимодействия человека и животного поверхностны лишь на первый взгляд: в действительности они глубоки настолько, что проявляются даже на физическом уровне. В некоторых культурах животные становятся воплощением органов тела – например, в балийской традиции существует аналогия между боевым петухом и мужским половым органом. В сфере медицины легко обучаемые питомцы превращаются в компаньонов, способных помочь преодолеть ограничения тела, – например, собаки-поводыри для слепых, собаки для глухих или служебные собаки для людей с ограниченными двигательными возможностями.

Зооантропология подчеркивает также, что биологические союзы легли в основу многих технологических новшеств. Механические «протезы» (камни, палки, ножи) рассматриваются как замена зубов, когтей и грубой силы, возникшая благодаря опыту взаимодействия с животным. Без дружбы человека с волами или лошадьми невозможно было бы создать «железных коней», так же как невозможно представить развитие моды без подражания зверю (и использования его шерсти).

Адам дает животным имена. Иллюстрация из Бестиария из Питерборо. Ок. XIV в.

Гордость современного человека – его культура – возникла из-за его открытости внешнему влиянию. Благодаря своему уникальному дару – воображению – мы научились перенимать, имитировать и адаптировать для своих целей анатомию, способности, места обитания, повадки и особенности поведения других видов.

Биоразнообразие не только дает нам новые технические возможности, но и позволяет в полной мере раскрыть и проявить свои эмоции, стремления и страхи. Интерпретируя и моделируя собственные переживания на примере и с помощью животных, мы делаем их более простыми для понимания. Мир природы – это своего рода фильтр, который постоянно пропускает «нечеловеческие» элементы в коммуникативный алфавит нашего вида и в то же время обогащает вселенную животных, дает ей новое прочтение. В связи с этим мы не должны забывать о нашем долге перед животными – главными героями и толкователями на нашем пути познания.

Необходимость подобного смешения указывает на неполноценность и недостатки человека: лишенный опоры и образца для подражания из животного мира, он чувствует себя несовершенным. Так возникает идея культуры как сугубо человеческого достоинства: мысль правдивая, но непродуктивная, если рассматривать ее в отрыве от зооантропологии. Партнерство с животным миром лежит в основе культурного развития – таким образом, культура становится воплощением в том числе достоинств животных и прекращает быть сферой, принадлежащей исключительно человеку. Когда собака становится другом человека, ее обоняние возводит охоту и охрану жилища на немыслимый доселе уровень: использование ее умений входит у человека в привычку, тем самым подчеркивая его собственное несовершенство.

Именно поэтому зооантропология считает крайне важными отношения между человеком и животным и всесторонне изучает эти отношения (симпатии и антипатии, взаимодействие, противопоставление, соперничество), рассматривая их как истинный великий двигатель человеческой культуры. Опровергая идею самодостаточности человека, подчеркивая роль животных в его жизни и наследии, зооантропология совершает настоящую революцию в интерпретации отношений между человеком и животным.

Животное неизменно вызывает у человека интерес и всплеск эмоций – неважно, будет это удивление, восхищение, зависть, ужас, отвращение или недоумение.

В культуре существует множество способов взаимодействия и коммуникации между человеком и животным; «зооантропологические» отношения отличаются от множества других, что, в свою очередь, вызывает у человека любопытство и стремление найти у себя и животных нечто общее.

Кавари-кабуто – японский шлем периода Эдо

Как правило, отношения между человеком и животным неравноценны; они сильно склоняются к «человеческому» полюсу, поскольку именно человек определяет границы и степень своего взаимодействия с миром природы. Зачастую человек оказывается подвержен потребности найти свое отражение в окружающей реальности; в этом случае никого не интересует истинная природа животного – наше сознание выделяет лишь некоторые качества, наиболее подходящие для создания так называемого зеркального эффекта. Этот тип отношений называется проекцией и делится на две основных разновидности:

• идентификационная проекция: человек рассматривает животное как своего рода альтер-эго или приписывает ему человеческие качества;

• дистанционная проекция: человек, напротив, пытается всеми средствами отделить себя от животного; в этом случае животное воспринимается как объект с конкретными характеристиками.

Антропоморфные животные широко представлены в сказках, например в «Пиноккио», здесь – с иллюстрациями Аттилио Муссино (1878–1954)

В повседневной жизни наиболее часто встречается идентификационная проекция, то есть поведение животного описывается и интерпретируется в том же ключе, что и человеческое. При таком взгляде мы делаем выводы о потребностях животного по аналогии с нашими – «то, что важно для меня, важно и для моего питомца».

Привычка очеловечивать животных не только привела к ошибкам в исследованиях, но и вызвала множество проблем у владельцев домашних животных. Именно в повседневном взаимодействии с домашними собаками и кошками очеловечивание достигает своего пика, поскольку мы склонны решать неизбежно возникающие проблемы, отождествляя потребности животного со своими собственными. Иногда такие ошибки приводят к возникновению у питомцев серьезных поведенческих расстройств.

Нередко от животного требуют заменить человека – партнера, друга, ребенка; с собакой или кошкой человек не задает себе вопросов – он всегда находится в центре внимания любимца, никто не критикует его точку зрения, не призывает аргументировать свою позицию и брать на себя ответственность за свои действия, он не рискует быть брошенным, преданным, отвергнутым.

Однако это вовсе не означает, что животное всегда поддерживает в человеке инфантильность или эгоцентризм: порой присутствие питомца компенсирует страхи и, наоборот, помогает человеку социализироваться. В таких ситуациях животное-партнер как бы восполняет потребность в преданном и понимающем спутнике, который всегда рядом и принимает нас такими, какие мы есть. Такая поддержка удовлетворяет потребность человека в личной безопасности и помогает строить отношения уже внутри человеческого социума – более рискованные, но и более многогранные.

Феникс из «Иллюстрированного справочника» Фридриха Юстина Бертуха (1747–1822)

Очеловечивание – явление естественное и во многих случаях оправданное; однако, принимая во внимание благополучие животного, этот процесс стоит контролировать. Чрезмерно увлекшись, мы перестаем учитывать типичные для животных модели общения и потребности, что может привести к печальным последствиям.

Частой ошибкой (и следствием человеческого эгоизма) является и прямо противоположное явление – так называемое овеществление, то есть попытка воспринимать животное исключительно как вещь или инструмент. Это особенно ярко проявляется, когда мы заводим животное определенной породы: на первый план в таких случаях часто выходит не конкретное живое существо, а присущий породе набор характеристик, функций и стандартов, как если бы мы выбирали, например, не собаку, а дорогой автомобиль.

В результате неизбежно возникают самые разные стереотипы: некоторые породы собак опасны, у некоторых пород кошек есть поведенческие проблемы и так далее. Склонность относиться к животному как к вещи и тем самым лишать его индивидуальности (которая формируется не только генетически, но и в течение всей жизни), приводит к обесцениванию взаимоотношений между человеком и животным и снижению привязанности, поскольку такой подход предполагает, что животное легко заменить.

Использование животного в качестве инструмента неизбежно сопровождается снижением уровня ответственности по отношению к нему – неслучайно именно «овеществленные» животные чаще всего становятся жертвами жестокого обращения. Более того, современное общество официально закрепило в фермерских хозяйствах категорию животных-машин, условия жизни которых известны всем.

Зоопоэзис – замена реального животного стереотипным представлением о нем – стал еще одной характерной для нашего времени тенденцией. Наша культура, несомненно, утратила привычку «личного знакомства» с животным миром, которая была неотъемлемой частью жизни в сельской цивилизации. «Животный вакуум», характерный для цивилизации урбанистической, а также трансформация городов после Второй мировой войны привели к резкому снижению биоразнообразия в непосредственной близости от человеческих жилищ.

Сельская культура, по сути, базировалась на союзе или, по крайней мере, ежедневном взаимодействии с животными. Это взаимодействие нельзя назвать идиллическим; оно представляло собой сложную систему, ведь жизнь общества могла измениться из-за животных как в лучшую, так и в худшую сторону. Домашний скот помогал в обработке земель и транспортировке грузов, был источником пищи и удобрений. Собака служила верным спутником, а кошка охраняла запасы пищи от грызунов. Наблюдение за животными в их среде обитания и постоянный контакт нельзя игнорировать, если мы хотим в полной мере оценить магическую суть животных. Погруженное в собственную вселенную, животное в полной мере проявляет свои лучшие качества и те механизмы, которые совершенствуются в процессе эволюции и вызывают у нас удивление и восхищение. Акробатика, на которую способны кошки, невероятна настолько, что мы решаем, что у них по девять жизней, а собак их чуткий нос делает непревзойденными экспертами, когда нам нужно что-то идентифицировать или найти.

С феноменом урбанизации формируется личное пространство, а человеческая жизнь становится в некотором смысле «закрытой»: она протекает в искусственно созданных средах (дом, офис, автомобиль), тогда как природный мир из нее исключен. В человеческом воображении техника начинает доминировать над природой: этот эпохальный переход еще не завершен и, конечно, недостаточно изучен, но тем не менее он глубоко меняет и образ жизни человека, и его отношения с животными.

Вместо реальных животных люди зачастую предпочитают некий образ, прочно впитавший культурные стереотипы: животное-ребенок, животное-игрушка, животное-символ. Животные волнуют воображение человека, становясь героями документальных фильмов, мультфильмов известных студий, книжек о Рин Тин Тинах и Лесси[8] всех мастей.

Такая подмена понятий приводит к довольно серьезным последствиям. Во-первых, от питомца ожидается, что его поведение будет следовать заранее установленной модели, а задачи, которые перед ними ставятся, в основном слабо соотносятся с реальностью. Во-вторых, мы сами не желаем признать индивидуальность своего любимца, полагая, что заранее знаем, что он нам даст (или должен дать). Склонность к зоопоэзису, как правило, в конечном итоге приводит к разочарованию; например, когда человек думает, что его собака глупее комиссара Рекса, а кошка не ведет себя с тем же достоинством и любовью к хозяйке, которым отличаются герои мультфильма «Коты-аристократы». В таких ситуациях от магической сущности животных мало что остается – но не потому, что питомец не способен проявить свою уникальность, а потому, что человек в этом совершенно не заинтересован.

Ветеринары знают, как мучительно для домашних любимцев отказываться от привычного поведения. Множество проблем – от неврозов до обсессивно-компульсивных расстройств, от агрессии до фобий – доказывают неадекватность домашнего воспитания, особенно в сочетании с влиянием стереотипов.

Лэсси на обложке журнала Dell. 1954

Процесс уничтожения уникальных особенностей животных превратил наше сосуществование в холодную реальность, полную разочарований и лишенную всякого волшебства.

Очеловечивание, овеществление, зоопоэзис привели к замене животного на образ, который практически не имеет возможности преодолеть стену, за которую мы его поместили.

Ложные характеристики, которые приписываются животному-фетишу, влияют не только на него, но и на нас самих. Так, некоторые люди утрачивают всякую связь с природой и становятся зооапатичными. В их мире и воображении, сконцентрированных на человеке и технологиях, нет места животным.

Другие видят в животных угрозу либо из-за агрессии (зоофобия), либо из-за риска заразиться болезнями (зооинтолерантность). Это те самые люди, которые готовы на массовое истребление животных, чтобы не заразиться зоонозными инфекциями – например, свиным гриппом. Для них непредсказуемость животных, которая в традиционных культурах считается магической, становится источником ужаса и отвращения. Их жизнь омрачается присутствием животных (или, лучше сказать, предрасположенностью к зоофобии и зооинтолерантности) до такой степени, что они ищут жилье вдали от природы и даже от любого открытого пространства. Достаточно лая собаки или присутствия кошки, чтобы вызвать у них вспышку слепого ужаса.

Боязнь животных в наше время становится явлением настолько частым, что уже представляет серьезную проблему. Следует отметить, что страх перед животными может толковаться по-разному. Разные термины обусловлены многообразием реакций человека и мотивов его страхов. Мы уже упоминали, что существует глубокое различие между фобией – то есть страхом перед животным как перед конкретным объектом, и нетерпимостью (интолерантностью), которая в основном направлена на «нечеловеческое», относящееся к сфере животного мира, включая разнообразие животного мира. Зоофоб боится нападения, опасается зубов, свирепости, агрессии, жестокости, непредсказуемости зверя или возможности неверно истолковать его поведение. Зооинтолерант же не выносит близости животного, поскольку опасается инфекций (например, бешенства), носителями которых являются животные, и испытывает отвращение ко всем проявлениям животности (сексуальность, склонность свободно справлять естественные потребности, полное следование инстинктам); его ужасает все, что характеризует животное (шерсть, биологические жидкости, слизь, паутина и прочее).

Зверь, вышедший из моря. Бамбергский Апокалипсис. Ок. 1000–1020. Германия, Райхенау, Государственная библиотека Бамберга

Кроме того, страх перед животными связан с целой вселенной фобий, которые не поддаются логическому объяснению. Многочисленные страхи приводят к преследованию не только других видов, но и различных этнических групп, носителей других культур или просто отдельных людей, не придерживающихся обычаев или верований, принятых в конкретном обществе. Недоверие ко всему иному и непривычному, выраженное в страхе, нетерпимости, суеверии и ненависти, превращает животное в своего рода козла отпущения, когда социальная или этническая группа по каким-либо причинам чувствует угрозу. Чужеродный элемент рассматривается как нечто, что нарушает равновесие и стабильность целого и таким образом снижает степень внутренней сплоченности общества. Благодаря этой особенности отношение к нему почти всегда двояко. Козел отпущения – воплощение зла, от которого страдает конкретный социум, но в то же время и точка концентрации конфликта и, как следствие, спаситель этого социума, принесенный в жертву очищающий элемент.

Очевиден сакральный характер этого процесса и его двусторонняя природа, в которой присутствует стремление дистанцироваться от животного – через жертвенное убийство – и вместе с тем приобщиться к чему-то иному, пусть и символически. Чем более закрыта сама группа и чем сильнее идея ее идентичности, тем легче реализуется ритуал жертвоприношения.

В Средние века животное воплощало особый символ и позволяло людям провести целый ряд очистительных обрядов, необходимых для того, чтобы стать частью христианской общины. Страх перед животным миром был основан на боязни быть изгнанным из социума и навсегда покинуть мир людей, заразившись неведомой болезнью или превратившись в монстра. К этому периоду относятся наиболее интересные рассказы о превращениях в животных – риске, которому подвергались добровольные отшельники или люди, волею судеб изолированные от общества. Уход в лесную глушь, длительное пребывание на природе наедине с животным миром, одинокие прогулки по лесу в полнолуние – таковы наиболее распространенные объяснения феномена превращений в животных. Мы встречаем подобные описания в мифах об оборотнях, людях-сильванах (леших или лесных людях) и женщинах-медведицах. Ликантропия (превращение в волка-оборотня), вампиризм и так далее – во всех этих легендах отражается представление о животном как о тревожном объекте, угрозе, способной сбить человека с толку и лишить его духовности. Животный мир становится таинственным и неизведанным краем, где легко заблудиться или потерпеть бедствие. Более того, схожие сюжеты встречаются на протяжении всей истории западной литературы, начиная с «Одиссеи» Гомера и заканчивая «Превращением» Кафки. Зооантропия (или боязнь превратиться в животное) фигурирует во множестве литературных произведений – она оформилась в клише и породила различные направления в искусстве.

Кадр из фильма «Носферату, симфония ужаса». 1922

В современной науке термин «зооантропия» также используют для обозначения особой формы психогенного заболевания. Больной боится превратиться в животное (обычно этот страх сочетается с обсессивно-компульсивным расстройством, заставляющим его постоянно мыться), а в тяжелых случаях даже убежден, что уже в него превратился и поэтому должен вести себя соответствующим образом. Страх может влиять на человека в повседневной жизни и возникать вследствие реальных событий (например, в окно залетело насекомое, или на прогулке больной встретил собаку), а может проявляться во время сна. Некоторые пациенты не могут уснуть из-за кошмаров, населенных опасными животными.

Хранители домашнего очага – знакомые всем животные, занявшие место домашних духов (ларов)[9], – и сегодня берегут наше уединение, даря тепло и заполняя тишину. Вместе с ними в доме поселяется частичка природы, хоть и ручная, но все же способная нарушить монотонность привычной жизни. Кошка – это тигр, который разгуливает среди домашней обстановки, заставляет нас по-новому взглянуть на окружающий мир. Она привлекает медлительным шагом и грацией; прыжки с дивана на только что накрытый стол, игры с мелкими предметами, дикие забеги по отполированному паркету – эти и другие яркие моменты готовит нам присутствие в доме кошки, если, конечно, владельцы домашних животных действительно отличаются более крепким здоровьем, чем так называемые зооинтолеранты.

Важным термином в отношениях человека и животного является зооантропия – боязнь превратиться в животное или принять чудовищный облик. На гравюре Цирцея превращает спутников Одиссея в свиней

Физическая энергия животного мира оживляет наши чувства благодаря коммуникации и повадкам, которые мы сами давно оставили в прошлом, но которые сохранила наша генетическая память. Например, вербальное общение практически задавило нашу потребность в использовании языка жестов и мимики, но взаимодействие с животным позволяет заново открыть для себя физический контакт и телесное тепло.

Недавно было обнаружено, что в отношениях между человеком и животным в игру вступает даже феромонная коммуникация[10]: когда пес проявляет «нездоровый» (для нас, очевидно) интерес к нашим ногам, он на самом деле следует за запахом самки в период течки, ориентируясь на биохимическую аналогию между этими двумя сигналами.

Однако на этом расхождения в коммуникации не заканчиваются и порождают целый ряд недоразумений, иногда забавных, иногда демотивирующих, особенно для животного. Что думает собака о неприятии человеком обонятельной вселенной? Наверное, то же самое, что подумали бы мы, если бы кто-то попытался убрать из нашей реальности цвета.

Дом или квартира – не самая подходящая среда обитания для животных, которые предпочли бы окружение, более насыщенное сенсорными стимулами. Кошки, например, обожают блестящие вещи и подвески и буквально теряют голову от движения курсора на мониторе компьютера. Собаки обладают ярко выраженным чувством собственности – в доме им необходимы мячики, косточки и другие игрушки. Но не слишком ли мы очеловечиваем их, искусственно создавая необходимую среду? Нет, если мы уверены в том, что животные, способные получать удовольствие от искусственных стимулов, чувствуют себя комфортно и готовы воспринимать новое.

В любом случае очевидно, что в наше время питомцы стали не просто спутниками, способными оживить серость будней и подарить положительные эмоции, но и настоящими хранителями домашнего очага, дающими нам тепло, которое мы не в состоянии получить в повседневной жизни. Здесь их присутствие вновь становится заряжено той магической первобытной атмосферой дикой природы, которую наш разум тщетно пытался подавить в течение многих лет.

Фрагмент статуи синга – мифологического азиатского льва. Индонезия

Животные всегда говорили с нами: своим присутствием, поведением, калейдоскопом образов и яркостью красок, стратегиями выживания и способами адаптации к климатическим изменениям. Человечество не устает изумляться разнообразию в их образе жизни и совершенным реакциям на вызовы окружающей среды, во многом именно поэтому даже сегодня животным приписывается роль хранителей магического мира.

В былые времена необычайное разнообразие природы либо усиливало религиозный трепет человека перед величием творения, а значит, и перед великолепием божества, либо порождало некий иррациональный страх перед нечеловеческой реальностью в целом. Животный мир с его непонятным языком, непредсказуемым поведением и более совершенным, чем человеческий, набором действий был для наших предков одновременно соперником и кладезем новых знаний, необходимых для выживания. В наше время подход к анатомическому, физиологическому и поведенческому биоразнообразию в живой природе несколько изменился – сегодня человек хотя и испытывает по-прежнему изумление, соприкасаясь с ней, но все же склонен искать этому научное или по крайней мере рациональное объяснение.

Биология изучает свойства живых существ, анализируя их морфологические и функциональные характеристики (то есть то, как устроен животный организм) и оценивая их эволюционную историю (то есть причины, по которым из огромной «палитры» возможностей была выбрана та или иная анатомическая или поведенческая модель). Однако, несмотря на все достижения науки, животные во многом так и остаются для нас загадкой: их суть выходит далеко за рамки простого дуализма «человек – субъект» и «вещь – объект», с помощью которого мы обычно воспринимаем реальность.

Из-за анатомических различий (особенно это касается органов чувств) животные и люди настолько по-разному воспринимают мир, что иногда животные кажутся нам чуть ли не инопланетянами. Человек осознает это как наблюдая за дикими животными в их естественной среде обитания, так и деля жизненное пространство с собственными питомцами. Современная наука (в частности, биология), в свою очередь, одновременно сорвала с окружающего нас мира покров волшебства, многие столетия скрывавший великие тайны жизни, развития и материи, и подарила нам знания, важные для более глубокого понимания связи между человеком и животным миром.

Животные не становятся магическими просто так, сами собой – все дело в символических значениях, которыми их наделяет та или иная культура.

Суеверий, связанных с животными, существует бесчисленное множество. Ошибочно полагать, что все они являются наследием примитивных и далеких времен, – суеверия рождаются, эволюционируют и умирают в течение всего существования любой культуры.

Почему человек стремится объяснять окружающую его реальность с помощью магии животных? Вероятно, в основе этой склонности лежит чувство несовершенства и неполноценности, которое человек испытывает, наблюдая за ними.

Мы прекрасно знаем, что органы чувств некоторых животных позволяют им улавливать сигналы (электрические и магнитные, а также изменения давления и влажности) в диапазоне, отличном от нашего, и проявлять чувствительность на других порогах акустического, светового и химического спектров.

Собака обладает обонянием, в миллионы раз превосходящим человеческое. Только представьте: она способна идти по следу месячной давности, ориентируясь лишь по запаху. Такая удивительная способность означает, что собака может составить настоящую карту случившегося за день и опознать встретившихся нам людей (или животных), просто обнюхав нас, когда мы возвращаемся домой.

В народных традициях преобладает негативное значение таких ночных животных, как сова или филин

А что насчет кошек, летучих мышей, дельфинов и их удивительного слуха? Ультра- и инфразвук находятся за пределами человеческого восприятия, однако доступны множеству животных. Спящая кошка чувствует шорох, который издает мышь, – человеку, как бы он ни сосредоточился, это неподвластно.

Ультразвук распространяется быстрее, чем доступные нам частоты, поэтому неудивительно, что кошка или собака воспринимают звук задолго до того, как его услышим мы: это не предчувствие, а просто способность воспринимать сигналы, к которым человек в буквальном смысле слеп и глух.

Некоторые животные – в том числе змеи – видят инфракрасное излучение и могут отличать горячие тела от холодных, что помогает им видеть теплокровную добычу и успешно охотиться даже в полной темноте. Некоторые – например, пчелы – распознают ультрафиолет и с его помощью ориентируются среди цветов, находя те из них, где особенно много пыльцы и нектара.

В отсутствие света птицы (особенно во время миграции) ориентируются в пространстве с помощью магнитного поля Земли. Согласно одной из гипотез, это возможно благодаря повышенному содержанию железа в их клювах.

Восприятие электрической активности, магнитных полей, поляризованного света, ударной волны и эха, атмосферного давления – это лишь некоторые из сенсорных способностей животных. Не следует также забывать о возможности воспринимать химические стимулы внешней среды (для человека эту функцию в небольшой степени выполняет восприятие вкуса и запаха). Например, у муравьев эта способность развита настолько, что они «беседуют» с сородичами только на языке химии.

Коммуникация с помощью феромонов – летучих веществ, присутствующих в следах, оставленных животными, – засвидетельствована у большинства видов животных (у некоторых позвоночных за нее отвечает вомероназальный орган). Находясь в прямой связи с гипоталамусом и гипофизом, феромонное восприятие помогает животному определиться с тактикой поведения (репродуктивная активность, защита территории, групповое взаимодействие) в зависимости от стимулов, поступающих извне. Таким образом, у многих животных сформировались сложные физиологические системы, усовершенствованные в ходе эволюции. Зачастую они обладают гораздо большей чувствительностью, чем некоторые высокотехнологичные приборы.

Изображения кошек часто встречаются на средневековых миниатюрах. Ок. 1225–1250. Великобритания, Бодлианская библиотека Оксфордского университета

Со временем люди поняли, что наблюдение за животными может быть крайне полезно: их перемещения (миграция перелетных птиц, передвижения муравьев), настороженность (нервозность лошади, напряженное мяуканье кошки, лай собаки перед определенными погодными явлениями или даже катастрофами), траектория полета птиц, смена шубки у млекопитающих, появление некоторых беспозвоночных на поверхности земли помогают нам отслеживать и интерпретировать изменения в мире вокруг нас.

Еще один аспект, который, наряду с предсказаниями, связан со сферой магического, – это искусство врачевания. Одно из самых популярных суеверий в этом аспекте – «животное-лекарь», которое берет болезнь человека на себя. В Средние века считалось, что лучшее средство для ужаленного скорпионом – проехаться на спине осла, сев задом наперед. В арабских странах во время чумы по деревне водили верблюда, чтобы он принял болезнь на себя, а затем душили его[11].

Часто человеческое воображение переосмысливает стереотипное описание животного, что приводит к зоопоэтическим результатам, то есть к появлению фантастических зверей – например, носорог на гравюре Альбрехта Дюрера. 1515. Великобритания, Лондон, Национальная галерея искусства

Традиционно лечебные ритуалы с использованием животных проводили у постели больного: в Германии для излечения от тифа к кровати пациента привязывали козу, в других культурах держали свиноматку у изножья, чтобы справиться с бессонницей.

Причина, по которой животные часто играют роль посредников в процессе врачевания, в каком-то смысле имеет под собой рациональную основу – множество открытий в области токсикологии и фармакологии были сделаны благодаря наблюдению за их поведением. Например, Плиний Старший писал, что практика кровопускания была заимствована у гиппопотама; древние полагали, что гиппопотам сам пускает себе кровь – видимо, перепутав ее с алой смазкой, которая выделяется для защиты кожного покрова[12].

Суеверия о животных-предсказателях, как мы уже говорили, наиболее популярны; люди часто руководствуются ими в своих действиях, чтобы избежать зла или не допустить определенных событий. Так, в некоторых регионах Индии существует поверье, что нельзя строить дом на земле, где разбросаны кости обезьян.

Животные используются во многих традиционных обрядах: в их числе ритуал совершеннолетия (инициация), свадьба, получение воинского статуса, переход в мир иной. Одни животные помогают молодым женщинам найти мужа, другие делают воинов непобедимыми (например, у римлян шкура гиены символизировала неуязвимость), третьи сопровождают души умерших в подземный мир.

Мы наделяем животных способностью читать мысли и телепатически передавать желания, страхи и даже призывы о помощи своему хозяину. Вам наверняка приходилось видеть, как виртуозно собаки и кошки считывают намерения человека. Мы только встаем со стула, а пес уже точно знает, собираемся мы взять поводок, достать еду из холодильника или просто пойти в уборную.

Телепатия ли это? На самом деле наши питомцы – достигшие совершенства наблюдатели, мастерски интерпретирующие язык нашего тела. Они улавливают малейшие жестовые различия, которые неизбежно возникают, когда нами движут разные намерения. Мы часто забываем, что наше настроение выражается не только вербально. Цитируя Сент-Экзюпери, «слова только мешают нам понимать друг друга»[13]. На самом деле коммуникация осуществляется всем телом: через мимику, сокращение радужной оболочки, жесты и позы, тональность и тембр голоса. Современный человек, находясь в плену вербального языка, не осознает коммуникативной избыточности своего тела. Домашние животные, напротив, полагаются на этот уникальный язык, чтобы интерпретировать намерения двуногого друга, – и развили свое мастерство до уровня, достойного лучшего переводчика.

Боевой слон. Фреска. Италия, Больцано, Кафедральный собор Брессанона

Образ животного меняется с течением времени в зависимости от содержания, которое мы ему приписываем. Гиперреализм наскальной живописи пещеры Ласко (Франция) контрастирует с экстремальной стилизацией на геральдических миниатюрах эпохи Ренессанса. Часто облик зверя меняется, чтобы сохранить сходство с общепринятой моделью или по желанию заказчика. Кроме того, изображение имеет большое значение при передаче символического содержания: некоторые животные, фигурирующие в агрессивных ритуалах, отличаются свирепостью, другие, наоборот, олицетворяют совершенную кротость. Конкретный образ, несущий конкретное эмоциональное и символическое содержание, формирует устойчивый, предельно ясный стереотип.

Часто предпосылка к созданию стереотипа уже существует в культуре. Традиция приветствует сохранение фиксированного образа, налагает ограничения с точки зрения особенностей изображения и стилизации, как в случае с изображениями животных на драгоценных камнях, камеях, печатях.

Как правило, экзотическое животное изображают, преувеличивая те его анатомические особенности, которые вызывают особенный интерес и удивление. В качестве примеров можно привести работы художников Альбрехта Дюрера (1471–1528) и Пьетро Лонги (1702–1785), которые изображали носорога с мощной броней вместо кожи, или эскиз жирафа с непомерно длинной шеей у Улиссе Альдрованди[14].

Однако, когда необычный вид становится частью живописной традиции, а художник не имеет личного опыта общения со зверем, происходит трансформация, сближающая внешность экзотических животных с более привычными мастеру. Так, в Средние века стереотипный образ слона сложился благодаря смешению с хорошо знакомым европейцам кабаном.

Подобные заимствования используются довольно часто. Анатомические признаки переносятся с одного вида на другой для подчеркивания определенных черт изображаемого зверя – особенно это касается бивней и когтей. Подобная практика встречается и в ранних натуралистических трактатах – в частности, в описаниях Конрада Геснера и Гийома Ронделе[15].

Создать объективный образ животного без возможности посмотреть на него вне культурных рамок довольно нелегко. Первым путешественникам-исследователям носороги представлялись мамонтами-единорогами, а для коренных американцев испанские всадники составляли единое целое с лошадью. Несомненно, становление любого живописного стереотипа находилось под сильным влиянием культурного кода самих художников.

Жан Гранвиль. Фрагмент из книги «Метаморфозы дня». 1829

Превращаясь в символ, животное сохраняет свою магическую силу, поэтому широко распространены изображения, которые отгоняют духов, усиливают действие заклинаний, охраняют дом или храм. Они присматривают и за мертвыми: традиция использования изображений «погребальных животных», украшающих гробницы, саркофаги и могильные плиты, сохранилась до наших дней. Все они несут в себе разные символические значения: сельскохозяйственные животные символизируют безмятежность, рыбы – изобилие и бессмертие, голуби – вознесение на небеса, львы – силу и мужество, собаки – любовь и преданность.

Надо отметить, что символическое использование животных и развитие изобразительной школы загоняет разнообразие образов в узкие рамки традиции. Ее становление в той или иной культуре порождает целую коллекцию моделей, применяемых в различных целях. Это позволяет установить четкую символическую коммуникацию, не требующую реального присутствия животного. В результате мы получаем набор образов, каждый из которых обладает жестко заданным содержанием и ограничен рамками клише. Такие наборы существуют и в современности – дополнив прежние традиции, фактически мы еще сильнее отдалились от животного мира, создав лишь иллюзию близости. Начало этому процессу положил феномен урбанизма, а виртуальная революция, укрепившая идею культурной самодостаточности человека, довершила его развитие.

После Второй мировой войны – несмотря на обилие животных в документальных фильмах, искусстве и человеческом воображении – животный мир стал исчезать из нашей жизни. Поэтому интересно посмотреть, как образы животных распространились в культуре, компенсируя эту невосполнимую утрату в новой экосистеме (а также активно стимулируя процесс замещения).

Наиболее популярно использование образов животных в комиксах. Герои, созданные карандашом Уолта Диснея, представляют яркий образец иконографии знакомых всем животных. У комиксов было множество предшественников – например, иллюстрированный сборник «Метаморфозы дня» (1829). Его автор, французский художник Жан Гранвиль, виртуоз в деле придания животным человеческих, а людям – звериных черт, вдохновлял многих художников, в том числе и самого Диснея.

Именно в мультфильмах Диснея проекция человеческих черт на образы животных получила особое развитие; впоследствии именно она оказала огромное значение на изображение животных в целом. Начиная с 1940-х годов мы наблюдаем медленную, но неумолимую модификацию диснеевских персонажей. Одновременно с усовершенствованием техники они приобретают черты детенышей: пропорции головы по отношению к телу увеличиваются, череп искривляется, глаза становятся больше. Такие внешние изменения делают персонажей очень привлекательными для публики: за счет нового облика они вызывают чувство сопереживания и симпатию. Инфантилизация образа животного – характерная черта культуры нашего времени, променявшего идею животного-компаньона на идею животного-ребенка. Изображение животного с детскими чертами становится популярным и закрепляется в коллективной памяти, человеческое сознание приспосабливается к ней, и мы получаем животное-фетиш, отношения с которым используются в качестве замены реального родительства.

Теофиль Александр Стейнлен. Рекламный плакат «Пейте стерилизованное молоко!». Ок. 1900

Наши питомцы несут на себе бремя ожиданий, порожденных нашим культурным наследием. Стереотипы превращают питомцев из реальных существ в плод фантазии, вроде рыбы-слона или мантикоры[16] Альдрованди[17]. Нас окружают своего рода химеры – измученные маниакальным вниманием, нелепыми прозвищами и сомнительными воспитательными практиками.

Формализованный образ служит моделью для построения отношений, больше всего напоминающих отношения между родителями и детьми. Большинство людей не спрашивают себя, насколько родительская опека, накладываемая на домашнего любимца, соответствует его реальным потребностям. Животный фетиш должен отвечать жестко заданным параметрам: современная селекция направлена на то, чтобы в облике животных преобладали детские черты, гарантирующие пожизненный родительский статус их владельцам. Образ животного-ребенка представляет собой суррогат, своего рода ответ на потребность человека в семье, которую он по каким-то причинам не может удовлетворить иным способом. И снова животному предлагается выступить в роли своеобразного цементирующего вещества для социума: способствовать развитию межличностных отношений, сдерживать групповую напряженность, все реже удовлетворяя свои базовые потребности и усмиряя собственную природу.

Фреска с единорогом. Дания, церковь в Эльмелунде

Но настоящее волшебство с участием животных происходит в области рекламы. В последние годы маркетологи обнаружили, что изображения животного в рекламе достаточно для практически моментального роста продаж. Похоже, в наши дни использование животного с целью умилостивить и получить расположение переместилось из религиозной сферы в экономическую.

Антропологи отметили, что образ зверя крайне притягателен для человека, что оказалось легко использовать в продвижении бренда или товара. В мире, наполненном инфошумом, наше восприятие неизбежно притупляется, поэтому любая возможность достаточно мощного воздействия крайне привлекательна для маркетологов. У животного есть все, чтобы мы не могли отвести от него взгляд; оно общается с нами напрямую и косвенно, оставаясь надолго запечатленным в нашей памяти. Согласно зооантропологической теории, человеческое воображение подсознательно жаждет животных образов и получает мощные позитивные эмоции каждый раз, когда ему удается обнаружить их среди многих других знаков. Конечно, городская среда, пестрящая рекламными щитами, воспринимается современным человеком не так, как переплетение веток в первобытном лесу, однако и в городских джунглях образ животного неизменно выделяется и выходит на первый план.

Основная идея современной западной культуры – концепция триумфа разума над магическим мышлением. Однако на самом деле воображение современного человека далеко не всегда лишает животное магии или отказывается от его использования в сакральных целях. Даже сегодня, в центре гипертехнологичных мегаполисов, в эпоху компьютеризации и глобализации, человек по-прежнему совершает магические обряды, жертвоприношения и гадания с помощью животных всякий раз, когда сталкивается с неизвестностью. Разумеется, эти действия проистекают из других мотивов и принимают совсем иную форму, нежели ритуалы прошлого, которые еще иногда встречаются в традиционных культурах. Однако общее между ними, если задуматься, все же есть: подобное поведение лишний раз показывает, как сильно человеку нужен символ в виде животного, чтобы реализовать свое стремление к познанию и заложить прочный фундамент, необходимый, чтобы переступить границу неизведанного.

Что есть магия в современном мире? Магическое проникает во все области повседневной жизни:

• заполняет пробелы в знаниях: непознанное объясняется с помощью связанных с животными суеверий или наличием у животного необычных способностей. Также животное может использоваться в качестве экспериментальной модели познания;

• проникает в серую зону между наукой, фантастикой и религией (хороший пример – криптозоология[18]);

• поднимает тему ритуального умиротворения природы: например, французский этнолог Жан-Пьер Дигар говорит о своеобразной «дани» домашним животным, которую человек платит, чтобы уменьшить бремя вины перед миром животных в целом[19];

• влияет на пищевые табу: в разных культурах существует запрет на употребление в пищу некоторых животных, а также практики ритуального забоя;

• является частью верований, связанных с душами животных, оккультизмом, священными обрядами или формами природного мистицизма, а также реализуется в банальном создании кладбищ для животных;

• магическим можно назвать использование образа животного и наделение человека звериными характеристиками для создания различных образов (например, инопланетян и монстров) в произведениях искусства, дизайне одежды, макияже, татуировках и пирсинге;

• представление о мстительной природе-матери, готовой покарать человека, совершившего грех гордыни или высокомерия, также отмечено налетом мистики.

Таким образом, животное-символ никогда не несет в себе нейтрального значения. Наоборот, это мощный знак, имеющий огромное значение для формирования ценностей и знаний; с его помощью мы можем выявить особенности нашей связи с «нечеловеческим» миром. Животное – это тот самый соединительный элемент, благодаря которому мы входим в непосредственный контакт с окружающим миром и становимся способны познать его.

Жан Гранвиль. Фрагмент из книги «Метаморфозы дня». 1829

Играя роль экспериментальной модели или первооткрывателя (вспомним собаку Лайку в аэрокосмических исследованиях), животное облегчает для человека процесс познания мира или выполняет роль посредника в нашем трудном взаимодействии с неизвестным, то есть в преодолении таинственных незнакомых пространств. Однако граница неизвестного не всегда лежит за пределами нашего сознания – напротив, путь познания почти всегда проложен в нашем воображении. В этом случае животное также олицетворяет наши стремления и мысли, как бы составляя карту неизведанных земель внутри нашего разума.

Некоторые довольно эгоистично убеждены, что все, во что они верят, – правда: эта убежденность во многом породила феномен криптозоологии, сторонники которой заняты поиском загадочных и фантастических животных (например, лох-несского чудовища, йети, антропозавра и других). Биотехнологическая революция, начавшаяся в 1970-х годах с методов генной инженерии, дала человечеству возможность создать собственных фантастических животных. За последние несколько десятилетий был создан ряд подобных созданий, мгновенно производящих фурор в новостях и так же быстро уходящих в небытие. Биотехнологическое животное – явление совершенно новое, хотя в какой-то мере эта идея и соприкасается с рядом уже существующих животноводческих практик.

Современные фантастические животные, созданные не божественной волей, но человеческим разумом, столкнули магическое мышление человека и его технологическую мощь. Они, как мрачное зеркало нашего бессознательного, отражают одновременно самые наши сокровенные желания и самые глубокие страхи – возможно, нам стоит внимательнее вглядеться в это отражение.

Другое воплощение магии животных в современном мире – это так называемое течение нью-эйдж, результат слияния природного мистицизма и различных религиозных традиций (иногда в их число включается также асимметричный пантеизм, для которого характерен образ природы как матери, провидицы и главной уравновешивающей силы). В нем представлена смесь человекоподобных или культурных проекций, относящихся к живому миру; вместе с этим, однако, нью-эйдж унаследовал наиболее типичные черты антропоцентристского мировоззрения.

В современной культуре природа может изображаться множеством разных способов:

• как мученица, подавленная человеческой волей или, наоборот, стремящаяся восстановить былой порядок мстительница.

• через идиллические образы животных, находящихся в полной гармонии с окружающим миром, символы первозданной мудрости, исцеления, чистоты и подлинности;

• через образ животного-целителя – в некоторых зоотерапевтических практиках, например, животному без каких-либо научных исследований (или подтверждающих данных) приписывается магическое искусство исцеления любой патологии одним лишь своим присутствием;

• через образ животного-мстителя; с этой точки зрения задача животного – наказать человека за самонадеянность.

Идея о наличии у животного души (а значит, и звериного рая или звериного пантеона) сформировала еще один феномен нашего времени – создание кладбищ домашних животных, – который нельзя связать исключительно с привязанностью, которую большинство людей испытывают к своим питомцам.

Миф о бессмертии глубоко пронизывает нашу культуру и связан с желанием преодолеть исторический контекст существования. Интернет приучил человека к возможности находиться в нескольких местах одновременно – и во многом породил идею кибернетического бессмертия, переноса своего «я» в сеть и реализации коллективных идентичностей. Именно в этот культурный контекст помещена идея о бессмертии животных:

• хозяин убежден в наличии у животного души и, следовательно, беспокоится о его упокоении и переходе в мир иной;

• с помощью бесконечного клонирования домашнего любимца.

Рино Феррари. Йети. Публикация в еженедельной итальянской газете La Domenica del Corriere. 1956

Жан Оноре Фрагонар. Портрет дамы с собачкой. 1769. США, Нью-Йорк, Метрополитен-музей

Любопытно наблюдать за неравными отношениями людей к домашним любимцам и к «животным-изгоям» сельского хозяйства, отношение к которым совсем иное. По мнению Жан-Пьера Дигара, любовь к питомцам и презрение к животным-изгоям – это две стороны одной медали, связанные между собой, как сообщающиеся сосуды: чем хуже обстоят дела в сельском хозяйстве, тем больше нежности проявляет человек к домашним любимцам. Однако на деле слишком благожелательное отношение к питомцам также не проходит для них безболезненно – в основном люди понимают под благосклонностью потребность выразить собственную привязанность, а не удовлетворение реальных потребностей своих любимцев.

Взаимосвязи между домашними питомцами и «животными-изгоями» имеют совершенно иные корни и антропологические мотивы. Для их полноценного анализа потребуется отдельная книга, однако все же следует отметить, что к магической сфере может быть отнесена даже возможность употребления того или иного животного в пищу – неслучайно в большинстве религий существуют четкие диетические предписания и довольно подробно прописаны способы убоя животных.

Снова и снова человек ищет в животном мире ключ к собственной идентичности и будущему. Сейчас, когда усовершенствование формы (с помощью косметической хирургии, бодибилдинга) стремительно сходит на нет, появляются новые способы превратить свое тело в продукт культуры и утвердить свое право на него в целом и его уникальность в частности – в их числе татуировки, пирсинг и генетические изменения. Нет ничего удивительного в том, что токарный станок, на котором эти новые формы вытачиваются и передаются на суд моды и истории, остается прежним: это, как и всегда, – магическая природа животного мира.

Антонио дель Поллайоло. Геракл и гидра. 1475. Италия, Флоренция, галерея Уффици. Лернейская гидра, чудовищное существо с семью головами – мифическое создание гораздо более древнее, чем знаменитый Зверь Апокалипсиса

Царство фантазии населено совершенно особыми существами: это герои самых разных видов, владельцы несметных сокровищ и древних тайн, жрецы, обладающие удивительной силой, хранители магических формул и ритуалов, преодолевающие ограничения реальности, враги, всегда готовые устроить смертельную засаду. Сказки заимствуют структуру, сюжет и героев из этого необъятного мира, учитывая особенности его составных элементов и складывая их в единую гармоничную головоломку.

Фантастический мир наполнен причудливыми образами, сопоставлениями и противопоставлениями и, главное, стремительно меняющимися ситуациями и событиями. Все в этом мире абсолютно внезапно и беспрепятственно переворачивается с ног на голову: любое правило может быть нарушено, а значит, любые желания или страхи могут в любой момент стать реальностью. Именно поэтому в фантастическом мире обитает бесчисленное множество всевозможных тварей, мутантов и химер.

В сказках животные принимают полноценное участие в событиях, происходящих в мире людей. Они движимы теми же намерениями, взаимодействуют с людьми (помогая или мешая им), умеют говорить, имеют определенные ценности и способны строить планы.

Жан Огюст Доминик Энгр. Руджьер спасает Анжелику. 1819. Франция, Париж, Лувр

На первый взгляд можно предположить, что в мире фантастического господствует наивный антропоцентризм, где объективное видение животного мира оказывается испорчено человеческими проекциями. В определенном смысле так оно и есть, однако не стоит игнорировать тот факт, что движущей силой очеловечивания является в первую очередь тесная связь человеческого и звериного.

Именно эта близость, открытая дверь между двумя мирами, позволяет реализовать анатомические, функциональные и поведенческие заимствования – образ героя-человека обогащается чертами животного, и наоборот. С одной стороны, это позволяет поддерживать высокий уровень изумления и напряженности у читателя/зрителя, с другой – свидетельствует об абсолютной проницаемости границы, разделяющей наши два мира. Типичный представитель мира сказок и мифов – это фактически культурный гибрид человека и животного, промежуточная форма, в которой иногда преобладает человеческое, а иногда – животное начало.

Природа чудовища, в явной или скрытой форме отличающая фантастический персонаж от героя реального мира, почти всегда присутствует в таких образах. Герой-человек, какими бы ни были его достоинства, чаще всего хотя бы частично принадлежит к царству «непохожих»: он силен, как бык, храбр, как лев, быстр, как конь, и дик, как кабан. Добродетель героя то и дело соотносится с образом животного-двойника, способного в любой момент проявить себя, броситься на помощь протагонисту или наделить его необходимыми звериными чертами. Такое «раздвоение личности» позволяет задействовать механизм метаморфозы, то есть добиться полного соответствия личности персонажа животному-двойнику.

Чудовища, свирепствующие в мире фантастического, помогают обозначить еще одно отличие сказки от реального мира, противопоставляя порядок хаосу. Смешение анатомических характеристик и возможность менять внешность и размеры превращают монстра в символ хаоса. Хаос в целом довольно важен в сказке, поскольку он, как правило, поддерживает и оправдывает структуру повествования, придает рассказу последовательность. Обычно мы наблюдаем циклическое развитие сюжета в соответствии со схемой: начальный порядок – хаос – конечный порядок, где центральная точка повествования одновременно является самым важным и захватывающим моментом для читателя/зрителя и позволяет создавать ситуации, обеспечивающие повествованию множественность вероятных исходов.

Смесь взаимных заимствований, обогащающих нашу культуру и мировоззрение, порождает существ, которые вызывают одновременно очарование и ужас, – многоголовая гидра, сирены с их коварными и соблазнительными песнями, драконы – повелители огня, Горгона Медуза со змеями вместо волос.

Анализ мира фантастического с его волшебством, взаимными смешениями и чудовищами приводит нас к вопросу о значимости сказки для нашего познания. Череда разнообразных форм и вызванное ими удивление имеют основополагающее значение в когнитивном плане. В самом деле, если разложить сказку на важнейшие составляющие и изучить их, то окажется, что все они так или иначе происходят из области знания. Иными словами, сказка представляет собой один из способов познания – излюбленного человеческого занятия.

Давайте отступим чуть назад. Если рассматривать акт познания с позиции этологических исследований, то можно сказать, что он (как и другие инстинкты) поддерживается стимулом удовлетворения определенной потребности – в нашем случае томительного желания узнать больше об окружающем нас мире.

Прекрасно, но какое отношение это имеет к сказкам и главным героям этой книги, животным? С точки зрения эволюционной биологии кажется, что удовольствие, которое мы получаем от чтения/просмотра любой сказки или легенды, необъяснимо. Коктейль изумления и волнующего напряжения, ритм повествования, чередование неожиданных ситуаций завораживает нас и в этом смысле удовлетворяет внутренний интерес, заставляя не упускать ни одной детали сказки в предвкушении новых эмоций. Такое влияние сказки и мифа на познавательные способности и воображение должны вызывать у нас некоторую настороженность.

Если внимательнее посмотреть на сказку, становится ясно, что каждая ее деталь – будь то структура сюжета или характеристики героев – умело преувеличена. Все в ней словно выкручено на максимум: свирепость дракона, доблесть и добродетель героя, нелепость или невероятность происходящих в сюжете ситуаций. Повествовательная канва сказки стимулирует воображение и идеально подходит для удовлетворения нашего любопытства. В результате сегодня сказки отвечают на наши познавательные потребности гораздо более умело, чем внешние раздражители, – это похоже на то, как сладости удовлетворяют наш вкус, генетически ориентированный на то, чтобы улавливать и различать присутствие сладкого в пище. Вот почему фантастическая сказка сравнима с калейдоскопом, построенным, чтобы баловать, но при этом совершенствовать нас – формировать и развивать наши познавательные способности. Так что американский психолог Бруно Беттельхейм (1903–1990)[21] был совершенно прав, когда утверждал, что сказка – важнейший инструмент когнитивного развития ребенка.

Темы, связывающие мир детства и мир животных, многочисленны и многогранны: часто животные используются как метафора для обозначения еще не достигнутого человеком состояния, которое можно обрести в ходе путешествия или метаморфозы (роста)

Волшебная сказка помещает в фокус нашего внимания все самое необычное и зрелищное: это поле, на котором действуют знакомые нам сны и кошмары, желания и страхи, и одновременно – дверь в неожиданное и неизвестное. Образы фантастических персонажей – будь то миф, сага, сказка – должны отвечать этим требованиям: герой должен зацепить внимание читателя/зрителя какой-нибудь знакомой деталью, но одновременно предложить нечто доселе невиданное и неизведанное. Чтобы увлечь читателя/зрителя, необходимо позволить ему приблизиться настолько близко, чтобы он смог осмыслить и идентифицировать происходящее, и в то же время необходимо дать ему возможность в любой момент отдалиться, чтобы разжечь любопытство, удивление и желание отправиться в познавательное приключение.

Во всех культурах животное дарует человеку привилегированный доступ к сверхъестественному миру. Это особенно заметно, если мы обратимся к сказке – вселенной, богатой на удивительные события, месту детских фантазий и грез. Неслучайно вечный ребенок, Питер из Нетландии, взял себе имя Пэн – оно происходит от образа Пана, античного божества дикой природы и пастушества. «Питер Пэн» – сказка, в чем-то зеркально отражающая «Пиноккио» Карло Коллоди, – подчеркивает ярко выраженный зооморфный характер детства. В этом смысле можно сказать, что переход к взрослой жизни – отвратительный в «Питере Пэне» и долгожданный в «Пиноккио» – характеризуется отдалением от волшебного мира, в котором царят животные. В обеих сказках мир детства насыщен анималистическими чертами (кстати, именно животное открывает героям дорогу в этот волшебный мир):

• главные герои обладают звериными чертами (Манджафоко, фея, грабители в «Пиноккио», капитан Крюк и фея Динь-Динь в «Питере Пэне»);

• в сказках действуют очеловеченные герои-животные (говорящий сверчок, кит в «Пиноккио», крокодил в «Питере Пэне»);

• герои способны к метаморфозам в человеческой и нечеловеческой сферах (Пиноккио и Лючиньоло в Стране развлечений).

Мир взрослых зачастую представляется логичным и неизменным, а мир животных, наоборот, фантастическим, изменчивым и необъяснимым с помощью логики. Ребенок находится как бы между этими двумя мирами, но изначально более близок ко второму, чем к первому. Перед ним открываются две возможные дороги: первая ведет в мир взрослых через упорную работу разума и лишение эмоциональных и иррациональных импульсов, лежащих в основе волшебного мира животных. Вторая, наоборот, ведет непосредственно в мир животных, причем выбравший ее герой может выглядеть по-разному: это и вечный ребенок в «Питере Пэне», и лентяй и врун в «Пиноккио». Однако оба героя несут в себе териоморфные элементы характера (нелогичность, эмоциональность, открытость к общению), которые позволяют им успешнее взаимодействовать с окружающей реальностью и лучше понимать самих себя. Общество нечеловеческих созданий оказывается им ближе и понятнее, чем общество людей. Вступление в мир взрослых означает утрату состояния животного блаженства: даже в «Пиноккио» кризис отказа от животного начала – тяжелый процесс, связанный с отказом от инстинктов и соблазна придумать собственную вселенную, окружив реальность неким магическим ореолом.

Взаимосвязь детства и животного мира – вовсе не банальное следствие культурной традиции и педагогики, основанное на идее преодоления зависимости от инстинктов. Мы видим настоящую глубокую близость, полную понимания и взаимного интереса и превратившую животное в незаменимый ориентир для роста и становления личности ребенка.

Исследования в области психологии показали, что присутствие в жизни ребенка животного-товарища по играм облегчает преодоление кризисов переходного возраста или психологических кризисов, обусловленных обстоятельствами (смена места жительства или круга общения, потеря родственника). Таким образом, животное не только формирует когнитивные навыки, но и предлагает эмоциональную поддержку. Дети сразу чувствуют общность, связывающую мир животных с детской реальностью, и более ярко видят различия между своим миром и миром взрослых.

Сирены с их коварным и соблазнительным пением, с их странной анатомией символизируют различия между реальным и вымышленным миром, противопоставление порядка и хаоса

Спонтанность, беззаботность, отсутствие ответственности – все это приводит к чрезвычайно прочной связи ребенка с миром животных. Мир детства почти всегда противопоставлен миру взрослых, и все же эта противоположность часто остается в ребенке неоформленной, в то время как в животном она четко определена.

Поэтому иногда для того, чтобы полностью измениться, необходимо выбрать животное, способное помочь довести эту трансформацию до конца. Именно таким животным является Белый Кролик из «Алисы в Стране чудес», представитель мира, в котором отображаются тайные мечты (и кошмары) детства и где «чудо» – главный ключ и ответ на все вопросы.

Мы уже говорили о том, что мир сказок – уникальное место. В сказке животный мир и магия встречаются и вместе создают вселенную, свободную от ограничений.

Но почему животное в сказках так важно? Очевидное родство двух реальностей – магической и звериной – не объясняет почти навязчивого присутствия героев-животных в повествовании: зачастую они занимают все внимание читателя/зрителя, вплоть до исключения протагониста-человека из сюжета и/или сведения его роли к простому зрителю, как в случае с «Алисой в Стране чудес».

Сказка должна увлечь ребенка, удовлетворить его потребность в чуде и при этом соответствовать уровню и темпу его внимания, глубокого, но нестабильного. Для этого удивление должно подпитываться разнообразными чувствами – соотнесением себя с персонажем, любопытством, страхом и восторгом.

Сказка имеет свое временно́е измерение, которое определяется происходящими в ней событиями и развитием сюжета. Для взрослых, которых при выборе книги для чтения детям интересуют воспитательные и дидактические его аспекты, определяющим становится сам жанр сказки, однако сами дети воспринимают сказку совершенно иначе. Для них это скорее пространственное измерение, территория, где можно дать волю воображению. Сказка как локация обладает определенными характеристиками, которые можно назвать скорее экосистемными, чем структурными. Экосистема сказки превращает ребенка в путешественника, свободную личность, погруженную в нестабильный мир, полностью соответствующий его когнитивной природе. В сказочном мире описаны абсолютно нереальные ситуации:

• желания сбываются;

• время растягивается или сжимается в зависимости от происходящего;

• стираются межвидовые, социальные или возрастные границы;

• принадлежность ребенка к человеческому миру не сдерживает и не ограничивает порывы его воображения или познавательные возможности.

Карл Офтердингер. Иллюстрация к сказке «Кот в сапогах». Конец XIX в.

Таким образом, сказка в каком-то смысле представляет собой тренировочное поле для ума ребенка. Она позволяет ему самому совершить новые открытия и поучаствовать в познавательных приключениях; также в сказке у ребенка обычно есть проводник – это существо-советчик, который объясняет непонятное и дает инструменты для интерпретации происходящего, помогает упорядочить и структурировать вселенную возможностей, а также дает зрителю набор цветов, звуков, форм и образов, необходимый для погружения в мир магии. В сказке роль такого проводника, как правило, выполняет животное.

Через фантастические истории мы восстанавливаем связь между нашим личным детством и детством человечества в целом. Сказочный мир напоминает нам о существовании в далеком прошлом времени и состояния – ныне безнадежно утерянного, – в котором животные были нашими единственными учителями.

Животное через сказку как бы показывает ребенку, какие чудеса и другие миры он теряет, вступая в мир взрослых. Следуя этой логике, мы видим подтверждение стереотипа, возникшего в сфере классического образования, согласно которому ребенок еще не является человеком в полном смысле этого слова, а представляет собой некое гибридное существо – отсюда и его способность к взаимодействию с животным миром.

Ребенок балансирует между двумя вариантами: присоединиться к социуму или полностью стать частью мира животных. Это промежуточное состояние ребенка полно двусмысленности, потому что частично он находится в обоих мирах, занимая пространство между ними, и может пользоваться преимуществами обеих реальностей, но при этом не обязан следовать их законам (ведь он не принадлежит ни одному из них полностью).

В отсутствие полностью оформленной идентичности ребенок может преодолевать ограничения собственной природы и путешествовать по фантастическому и разнообразному миру животных, в котором таится бессчетное множество удивительных вселенных и способов прожить эту жизнь.

Животное по-другому интерпретирует и ощущает мир, то есть его существование в некотором смысле происходит параллельно нашему. При изучении органов чувств и психических структур, служащих животным для интерпретации сигналов, было установлено, что их свойства у разных видов сильно отличаются друг от друга. Это позволяет утверждать, что каждый вид, хотя и делит мир с другими, живет в своей собственной реальности. Животным, таким образом, оказываются доступны сенсорные пространства и информация, недоступные человеку. Вспомните, например, об обонятельных талантах собаки, остром слухе кошки, эхолокации дельфинов и способности воспринимать невидимые для человека области светового спектра типа ультрафиолета (пчелы) и инфракрасного излучения (змеи).

В сказках часто встречается животное-проводник. Оно указывает путь, сопровождает, часто помогает, а порой и навлекает беды на главного героя

Ребенок может на довольно глубоком уровне отождествлять себя с животным. Привыкая к нечеловеческому миру, он начинает считать человеческую реальность неполноценной и своего рода «слепой», неспособной считывать определенные сигналы из внешнего мира. Таким образом, мы видим еще одно сходство между миром сказок и миром животных: реальность обоих миров выходит за пределы человеческих возможностей восприятия и интерпретации. Проще говоря, сказка демонстрирует несостоятельность любых наших претензий на независимость мышления и могущество человеческого разума, разбивая идею о том, что мыслительные категории человечества должны считаться абсолютными.

Зверь-проводник – один из самых популярных сказочных персонажей. Он ведет нас через сказку, открывая ворота в мир фантазии. Почти всегда с появлением подобного героя начинается увлекательное приключение, через которое человек движется к цели познания.

Белый Кролик – юркий проводник Алисы в Стране чудес: он бежит – и (пусть и неосознанно) втягивает героиню в череду приключений. Животное-проводник может играть роль компаньона главного героя (доброго советчика, как говорящий сверчок Пиноккио, или помощника, как мышки Золушки); иногда оно опережает протагониста-человека – как Кот в сапогах, настоящий двигатель истории и вершитель судьбы своего хозяина. Кот в сапогах – пример животного-полноценного героя повествования (который все же остается на втором плане – реальным действующим лицом является сын мельника: слушаясь волшебного кота, он получает огромное богатство и титул маркиза).

Почему именно животное вдруг становится проводником, советчиком, союзником человека? Кому судьба дарует шанс воспользоваться услугами такого компаньона?

Итак, животное становится проводником по трем основным причинам:

• это позволяет герою рефлексировать, то есть осуществлять внутренний диалог через асимметричные отношения, которые устанавливаются с животным (так называемый эффект зеркала);

• на фоне хаоса и превратностей судьбы, среди лживости и лицемерия мира людей животное-компаньон – это тропа, способная вывести человека на путь спасения;

• в отличие от человека животное благодарно тем, кто к нему благосклонен.

Тема благодарности животных связана с еще одним важным аспектом, характеризующим их партнерство с человеком, – отверженностью героя, изгоя в мире людей, который получает в качестве компенсации благосклонность животного мира. В сказке «Царица пчел» братьев Гримм именно младший брат-дурачок, посмешище для всех, получает помощь животных в благодарность за спасение. Аналогично в сказке Шарля Перро «Кот в сапогах»: герой, оставшийся без значимого материального наследства, тем не менее заботится о доставшемся ему животном, которое отвечает взаимностью.

Лесли Брук. Иллюстрация из сказки «Три поросенка». 1904

О животном-проводнике, служащем для героя источником размышлений и рефлексии, мы уже говорили, когда вспоминали «Пиноккио» и «Алису в Стране чудес»: в этих сказках животные как бы возникают из сознания главных героев и воплощают их истинные (часто противоречивые) мысли и желания. Таким образом, проводник не только присутствует в сказке физически, но также иногда воплощает собой нашу природу.

В сказке звериная оболочка дает стремлениям человеческой души свободу и пространство для самовыражения. Животные становятся своего рода актерами, которые отражают разные черты человеческого характера и делают их более понятными для ребенка. Если человеческая душа – вместилище противоречий и лицемерия, то ее «животная» интерпретация, напротив, несет в себе подлинность и непосредственность: из нее мы получаем информацию о наших внутренних порывах и учимся лучше понимать их, а также ориентироваться в окружающей реальности. Здесь можно вспомнить сказку братьев Гримм «Три языка», где главный герой выучил язык собак, лягушек и птиц и именно благодаря этому сумел преодолеть выпавшие на его долю испытания.

Тема диалога с животным миром – довольно популярный мотив в литературе. Помимо сказок (где она раскрыта с фантастической и «очеловеченной» позиции), она также встречается в так называемой этологической фантастикекоторая берет свое начало в книге Конрада Лоренца «Кольцо царя Соломона».

Отталкиваясь от мифологической идеи о чудесном кольце, позволяющем беседовать с другими биологическими видами, австрийский этолог предлагает нам самый прямой и конкретный способ научиться интерпретировать сообщения из мира животных. Диалог с животным восстанавливает единое измерение взаимодействия с природой, совместного опыта чувственных и сенсорных переживаний. Делиться чувствами и эмоциями гораздо легче, если мы умеем общаться на языке животных. Этот аспект особенно ярко виден в сказках: положительный герой – именно тот, кто проявляет внимание к животному миру, потому что уважает его и считает достойным своего внимания. Преимущество положительных героев сказок заключается в том, что они умеют применять на практике знания, полученные из мира животных, склонны обращать внимание на послания, приходящие из этого мира, и способны их понять.

Несмотря на свою уникальность и специфичность, рассмотренные аспекты имеют некие общие черты. Мы можем назвать совокупность этих черт – в их числе легкость, с которой возникает дружба между людьми и животными, и склонность к постоянному перемещению между человеческой и нечеловеческой реальностями – териоморфным характером сказочного мира. Сопереживание и взаимное смешение реальностей, определяющие ход повествования, показывают нам, насколько сильна в контексте сказки взаимосвязь человека и животного и как проявляет свою смешанную природу каждый участник сказки.

Близость двух миров постоянно подчеркивается различными авторами: Карла Ида Сальвиатти, итальянский историк литературы, говорит о «соответствии привязанностей и созвучии поведения»[22]; при этом ребенок имеет привилегированное положение, поскольку постоянно колеблется между двумя реальностями. Пиноккио и Питер Пэн, о которых мы уже говорили, – две стороны одной медали, где ключевыми становятся обмен, смешение, двусмысленность двух идентичностей, постоянно стремящихся одержать верх друг над другом, но не перестающих взаимодействовать, как это происходит в мире взрослых. В современности эти сказочные мотивы вернутся в сюжеты итальянских послевоенных писателей XX века, таких как Родари, Малерба, Буццати[23], которые возникнут в литературе как критика антропоцентризма.

Темы, связывающие детство и животный мир – созвучие золотого века с природой, изображающее предысторию как младенчество в истории человечества, – восходят к самому понятию магии: обращаясь к ним, мы признаем несостоятельность человеческого разума для объяснения реальности и ограниченность наших познавательных возможностей.

О необходимости найти точки соприкосновения между человеческой и животной реальностью свидетельствуют два широко распространенных сказочных сюжета: животное-супруг (супруга) и метаморфозы, превращения.

Оказывается, в сказках роль животного не ограничивается функцией спутника и помощника. Иногда мы видим еще более глубокую связь, затрагивающую эмоциональную сферу и будущее главного героя. Тема брака с животным настолько часто встречается в сказках, что антропологи и психологи заинтересовались этим феноменом и неоднократно пытались дать ему исчерпывающее объяснение.

Партнер-животное описывается по-разному: отталкивающе, как хозяин замка в сказке «Красавица и Чудовище» или лягушка в «Короле-лягушонке», или гротескно, как в сказках «Король Крин» или «Заколдованный кабан». По мнению Бруно Беттельхейма, образ партнера-зверя способствует созданию ассоциативных связей между миром взрослых и миром детей и упорядочивает эти связи и другие импульсы, возникающие в когнитивном пространстве ребенка.

Психоаналитическое прочтение предполагает, что эти сказки дают ребенку надстройку, позволяющую преодолеть эдипов комплекс, страх перед сексуальностью, нарциссизм, конфликт между инстинктами и культурой. Партнер-животное таинственен и волнует воображение, он выводит на поверхность подавленные желания, вызывающие у ребенка одновременно страх и любопытство.

Уолтер Крейн. Иллюстрация из «Красавицы и Чудовища». 1874

Подобные свадьбы открывают ребенку дверь во взрослый мир: это своего рода ритуал перехода, и не важно, воспринимается ли он как окончательное вступление в зрелую жизнь или как тренировочное пространство для лучшего понимания сексуальных влечений.

Если мы проанализируем знаменитую «Красную Шапочку» Перро, то обнаружим четкую аналогию между риском быть съеденной, которому подвергается главная героиня, и риском быть соблазненной. В сказке все основное действие разворачивается у кровати, а настойчивость в деталях не оставляет сомнений. Партнер-животное описывается как отталкивающее существо, источник опасности, и в то же время не лишен своеобразного очарования.

Обычно (но не в «Красной Шапочке») напряжение снимается, когда зверь превращается в прекрасного принца благодаря великому двигателю сказочного мира – любви. В конечном счете именно от любви зависит переход двусмысленного чувства любопытства и отвращения к сексуальной сфере, в нечто желанное и умиротворяющее; только любовь способна поглотить различные влечения и сделать кризис перехода положительной переменой, упорядочить его и направить.

Хендрик Гольциус. Кадм, убивающий дракона. Ок. 1600–1617. В западной традиции дракон часто метафорически воплощает зло, которое должно быть побеждено доблестью

Другой широко распространенный мотив в сказках самых разных народов – метаморфозы и превращение в животных. Античная традиция подарила нам множество удивительных трансформаций, связав (а иногда и уравняв между собой) богов, мифических героев и животных. Животное могло служить и маской (например, скрывая страсти Зевса) и стать настоящим двойником божества.

Все мы помним Цирцею и ее колдовство у Гомера (по сюжету поэмы она превращает товарищей Одиссея в свиней), описанное в явно негативном ключе. Похожий сюжет присутствует и в более поздней литературной традиции – средневековые ведьмы наделены способностью превращать себя и других людей в животных. Обычно ведьма меняет облик, чтобы спастись от преследователей, заманить новых сторонников или пробраться в чужой дом.

Метаморфозы в волшебной литературе почти всегда имеют научно-исследовательский оттенок, как, например, в сказке «Братец и сестрица» братьев Гримм или «Принц и его муравьи» Луиджи Бертелли (Вамба). В «Золотом осле» Апулея этот прием используется для критического описания современного автору общества и демонстрации его пороков.

В результате метаморфозы человек переживает некий новый опыт: жестокость людей у Апулея, суровость животного мира после превращения Пиноккио в осла, удовольствие от жизни в микрокосме у Бертелли.

В сказке «Братец и сестрица» метаморфоза вызвана неразумностью героя: мальчик не может удержаться и пьет из фонтана, несмотря на предупреждения сестры, – и, как следствие, испытывает превращение. В других случаях трансформация происходит в результате наказания – как в «Семи воронах» братьев Гримм или «Пиноккио» К. Коллоди.

Мы можем наблюдать и обратные метаморфозы – из животного в человека, обусловленные силой любви (все помнят о поцелуях, превращающих лягушек и львов в принцев).

В мифах животное также часто присутствует как главное действующее лицо. Героя на пути к цели почти всегда сопровождает животное, олицетворяющее качества более природные, чем те, которые человек обычно получает, взаимодействуя со сферой культуры. «Полезный попутчик» чем-то напоминает животного-проводника из сказки, но с несколько большей вариативностью:

• животное-мудрец посвящает героя в законы леса, моря и дикого мира в целом;

• животное-хранитель своевременно вмешивается, когда герой попадает в беду;

• брат героя или животное-двойник готово пожертвовать собой вместо него;

• животное-знак появляется, чтобы указать путь или предречь то или иное событие;

• животное – посланник богов.

Кентавры и сирены. Иллюстрация из бестиария. Ок. 1270. MS. Ludwig XV 3. США, Лос-Анджелес, Музей Гетти

Наряду с дружественными спутниками из дикого мира в сказках есть, конечно, и враги, которых надо победить или убить. Обычно положительная или отрицательная роль животного в истории определяется несколькими факторами:

• биологический вид. Интересно, что в разных культурах к одному и тому же животному относятся по-разному, и традиционно отведенные ему роли в сказке или мифе могут быть прямо противоположны;

• полезность для человека; как правило, положительные герои-животные в сказках содействуют человеку в реальном мире (в сельском хозяйстве, бою, различных испытаниях), а отрицательные являются его естественными конкурентами (вредные, опасные, паразитирующие животные);

• цвет шерсти: животные темного и особенно черного окраса считаются хозяевами ночи и, следовательно, связаны с царством тьмы, смерти и зла, тогда как светлые или белые, наоборот, считаются символами солнца, следовательно, света и жизни (за некоторым исключением: например, белая шиншилла в японской традиции воплощает луну, но тем не менее является положительным символом);

• поведение и образ жизни: полезно то или иное животное или опасно, дикое оно или домашнее, ведет дневной или ночной образ жизни, моногамно или полигамно, питается растениями, мясом или падалью.

Жан де Мандевиль. Бактрийские грифоны. Ок. 1410–1412. Франция, Париж, Национальная библиотека Франции

Русалка – одна из самых очаровательных химер, придуманных человеком и, возможно, вдохновленных морскими млекопитающими, такими как ламантины

Враждебные животные, на противостоянии с которыми строится сюжет сказки, часто являются гибридами или химерами, то есть плодами неестественного спаривания или результатом смешения разных видов; в итоге в них соединяются части тела, характерные для совершенно разных животных.

Химеры и гибриды с их неопределенным местом в классификации видов и характеристиками, часто преувеличенными до крайности, бросают человеку настоящий вызов. Вспомните Лернейскую гидру, Химеру, побежденную Беллерофонтом, Сирену, Сфинкса, Змея, убитого Святым Георгием. Противник мифического героя должен не только поддерживать сюжетное напряжение, но и подчеркивать достоинства героя, которому противостоит. Фантастическое животное чаще всего обладает удивительной внешностью и необыкновенными силами: магической и физической мощью, способностью к регенерации (как Лернейская гидра) и преобразованию окружающей реальности.

В мифах, легендах и сказаниях часто встречаются так называемые конфликтующие животные – виды, противостоящие друг другу по своей природе и символизирующие противоположные силы: свет и тьму, жизнь и смерть, добро и зло, солнечную и лунную стихии, мужское и женское начало. Именно поэтому небесные существа изображаются как враги хтонических (подземных) видов (например, орел противостоит змее), а лев, символ солнца, описывается как противник единорога, символа луны. Исследовательница Джин Кэмпбелл Купер (1905–1999) писала, что даже зороастрийская религия (утверждающая универсальный дуалистический конфликт между добром и злом, между Ормуздом и Ахриманом) соотносит определенные существа с тем или иным измерением: бык, лошадь и собака – чистые, лев и кошка – нечистые, а кабан и олень созданы Ормуздом, чтобы убить змея Ахримана[30]. Воплощая в себе контраст и противоречие, конфликтующие животные поддерживают фон повествования и символическую экосистему, в которой существует герой мифа или сказки.

В вечном конфликте между светом и тьмой, добром и злом перед мифическим героем стоит задача найти чудовище, которое он должен победить – своего отрицательного двойника. Бесконечный набор взаимных отсылок и противопоставлений формирует зооморфный характер не только монстра, но и героя.

Животные могут также символизировать начало эпохи: например, лев и ягненок – наступление золотого века, белый вепрь – эпоху воинов и мужества, тетраморф (существо, состоящее из четырех: льва, быка, человека и орла) – эпоху Христа. Лебедь означает последнее великое произведение творца (отсюда знаменитая лебединая песня), ящерица и жук – царство подземного мира.

Каменная скульптура животного—хранителя порога у входа в храм Падмасана Пуджа Мандала (Pura Padmasana Puja Mandala) на Бали, Индонезия

Еще одна группа, широко представленная в мифологии, – животные-хранители, оберегающие сокровища и священные места. Обычно они стоят у входа, как стражи, и выполняют две основные функции:

• не позволяют недостойным, нечистым помыслами людям переступить порог и получить доступ к сокровищам или пройти инициацию;

• символизируют сам «порог», то есть границу, разделяющую и соединяющую два мира, или коридор между двумя реальностями.

Животные-стражи не просто не пускают в священные места недостойных или не принявших правила инициации, но и требуют от героя выполнить целый ряд действий, которые в совокупности и представляют собой истинный путь очищения.

Как правило, существо-хранитель – это существо фантастическое, гибрид или химера, нечто среднее между животным и человеком (в большинстве случаев у него женское тело). Оно может принадлежать и к реально существующему виду, но с некоторыми изменениями, например в размере: так, в ирландской традиции воров превращает в пепел гигантский кот, в кельтских и китайских легендах сокровища стерегут огромные муравьи. Грифоны охраняют золотые прииски, наги (змеи в индийской мифологии) – сокровищницы, змея – хранитель древа познания, сфинкс – страж тайных знаний, ягуар – священных мест. Животные охраняют не просто порог, но тайный путь к неизведанным мирам: скорпион стережет дверь Солнца, орел – врата мира, а Цербер – вход в царство мертвых.

В мифах и сказках мы встречаем животное не только физически, как полноценного героя повествования, но и в его символической форме – оно вызывает в памяти читателя определенные ассоциации или даже выступает как субъект, содействующий конкретным событиям. Дух (или, по-гречески, даймон) обитает на пограничных территориях, неуловимый и спрятанный во мраке. В нужное время он выходит из тени, чтобы наказать человека за высокомерие или заставить его убедиться в собственной ограниченности.

Присутствие духов всегда вызывало у человека страх. Духи считались таинственными и могущественными, их необходимо было умилостивить всякий раз, когда нарушался пакт дружбы между миром людей и миром животных (например, перед охотой). Во многих традиционных культурах охота и жертвоприношения до сих пор должны либо благословляться жрецом, либо осуществляться с помощью специальных заклинаний, направленных на то, чтобы задобрить дух животного или успокоить его гнев. Согласно одной из наиболее распространенных теорий, наскальные изображения сцен охоты времен палеолита представляли собой дань уважения лесным духам: таким образом люди рассчитывали успокоить их и оградить себя от их мести.

Будучи воплощением первобытных сил, духи повелевают стихиями и населяют самые враждебные и недоступные человеку места: лесные чащи, горные вершины и пропасти. Сила животного-духа связана с энергией природы: плодородием, живостью, спонтанностью, способностью гибко реагировать на вызовы внешнего мира. Умение природы вернуть то, что было некогда завоевано человеком – с помощью масштабных стихийных бедствий, буйного роста зелени и умножения числа беспозвоночных, – усиливает в человеке религиозный трепет, проистекающий из чувства несовершенства и неуверенности. Убийство животного не только вызывает чувство вины (которое обычно снимается с помощью выдумок, вроде так называемой «комедии невинности», но в первую очередь может вызвать гнев животного-духа – а значит, умиротворяющий обряд оказывается необходимым.

Царство духов – это царство инстинктов, неподвластное разуму; это пространство, где мир людей соединяется с миром магии, поэтому животные-духи нередко сопровождают человека в обрядах и эзотерических практиках.

Обилие анималистических образов и символики свидетельствует о том, что люди всегда придавали животным-духам большое значение и учитывали их таинственное присутствие, пытаясь умилостивить и задобрить с помощью подношений и заклинаний.

Змей – хранитель древа познания

Одна из таких традиций связана со способностью животных отгонять или уничтожать злые силы: во многих культурах за это отвечают конкретные виды существ. У некоторых народов в целях защиты от злых сил используется фаллическая форма: благодаря своему облику змея прекрасно подходит для этой задачи и, как следствие, пользуется популярностью в традиционной иконографии (например, нага в индийской традиции и кобра в Древнем Египте).

Другой способ использовать животное в магических целях – его изображение в качестве символа хтонического присутствия, то есть скрытой подземной силы, участвующей в движении земли, а потому неразрывно связанной с циклами времен года и плодородием. И вновь на арену выходит змея – загадочная ползучая рептилия, которая способна своим гибким телом очертить круг. Миф о хтоническом присутствии восходит к идее, что достоинства природы ускользают от человеческих глаз, скрываются под землей так же, как скрыта в глубине тела тайна зарождения новой жизни.

Следующая функция, которую часто выполняет животное-дух, – сопровождение душ умерших в подземный мир. Здесь символика животного определяется его поведением – любитель падали, ночной хищник, связанный с лунной стихией, – или хтоническим аспектом, как в случае со змеей, скользящей, скрываясь от глаз, и получающей доступ в подземный мир. Порой выбор того или иного зверя является исключительно следствием конкретной культурной традиции – например, души могут сопровождать собака или черный конь.

Мистическое использование зооморфных символов связано с приписыванием им близости и созвучия со сверхъестественным – то есть со всеми явлениями, которые не поддаются человеческой логике и контролю. Животное видит дальше человека, способно вызвать определенные события, связать реальный мир со сверхъестественным и говорит на особом языке. Этот язык иногда приравнивается к языку богов: его трудно интерпретировать, но он очень важен для сохранения человеческого сообщества, а значит, животное достойно уважения и преклонения как священное существо.

Животное символически присутствует рядом со жрецом или на месте проведения ритуала, чтобы задобрить богов. Во многих религиях животное олицетворяет место встречи человека с божественным: животные вообще и некоторые виды в частности угодны богам – они общаются с царством мертвых, участвуют в великих превращениях, будь то переселение душ, разнообразные метаморфозы, гибридизация или реинкарнация.

В иудео-христианской традиции символическое использование животного часто приобретает негативный оттенок. Неслучайно одно из имен Сатаны – Вельзевул, или повелитель мух, а в «Фаусте» его именуют:

В такой картине жесткого противопоставления земного и духовного мира животное становится олицетворением всех черт – гедонистических, чувственных, физических, – препятствующих духовному росту.

В монотеистических религиях животное из тьмы противостоит богу света: человек смотрит на зверя как на некое темное зеркало, вместилище позора, отклонение от нормы. Существуют животные, легко впитывающие негативную символику из-за своих характеристик: темный цвет шерсти и ярко выраженные инстинкты (у домашних плотоядных), полигамия (сексуальные повадки кошачьих), ночной образ жизни (совы, филины, летучие мыши), скатофилия (привычка собак валяться в грязи), неопределенная биологическая принадлежность (например, свинья, которая внешне напоминает корову, но не является жвачным животным), склонность питаться падалью, неопределенное место обитания (саламандра).

Эти качества воспринимаются как негативные не только в монотеистических религиях, но и во многих других культурах с разным количеством божеств и духов. На «нечистых» животных распространяются разнообразные табу (например, запрет на употребление в пищу и использование в хозяйстве в целом), их могут преследовать или уничтожать.

Концепция животного как мистического символа основана на идее о том, что определенные виды животных тождественны божествам: так, в христианстве Сын Божий – это агнец, а Святой Дух – голубь

Дух как негативная сущность может возродиться в человеке, следуя голосу глубоких инстинктивных побуждений, – именно из этой идеи происходит миф о человеке-звере, ставший популярным в XIX и XX веках. В литературе того времени тяготы «дикого» наследия рассматриваются не как неотъемлемая часть человеческой природы, а как непристойные и неподобающие человеку чувства, сдерживаемые социальными нормами и находящие выход, когда человек остается наедине с собой: среди них агрессия, сексуальное влечение, даже некоторые физиологические потребности. В подобных рассказах дух зверя обычно возрождается из-за падения конкретного героя или, в более общем смысле, человечества в целом. Превращение в животное связано с полной изоляцией от социума (например, жизнью в лесу), воздействием лунных лучей в полнолуние, осуждаемыми обществом союзами между животным и человеком, укусом свирепого зверя, безумием или неврологическими патологиями (например, эпилепсией).

В целом концепция животного как мистического символа основана на идее, присутствующей как в монотеистической, так и в политеистической традициях. Эта идея сводится к тому, что определенные виды животных соотносятся с образами божеств: так, в христианстве сын Божий – агнец (ягненок), Святой Дух – голубь, Дьявол – змей. Подобные идеи тождества возникают из предположения, что божественное, доброе или злое, сначала проявляется в животном мире, а уже потом – в мире людей. Мистические качества животного, неразрывно связывающие его со сферой сакрального, можно проследить по некой преемственности между божественным и животным. Проще говоря, люди верят, что животные вообще и некоторые их виды в частности угодны богам: божество избирает животное своим посланником, говорит через него или использует его внешний облик.

В схожем ключе следует трактовать одну из наиболее часто встречающихся магических функций животного – козла отпущения. Жертвоприношение, как правило, означает принесение в жертву сверхъестественному некоего объекта, ценного для служителя культа, но, главное, угодного божеству.

У обряда жертвоприношения множество трактовок. Так, по мнению французского философа и культуролога Рене Жирара, задача козла отпущения – взять на себя все грехи общества, принять вину за нарушение естественного и сверхъестественного порядка и одновременно своей смертью восстановить утерянную гармонию, освободив общество от зла. Таким образом, животное в этом случае играет двойную роль – виновного и спасителя, земного и духовного начала, соединяющегося с божеством[35].

Многие авторы поддерживают интерпретацию Жирара и подчеркивают замещающую роль животного-искупителя в ритуальной жертвенной практике, изначально направленной на человека. Фактически ритуал не признает ценности животного как такового, а скорее использует его как суррогат из-за наличия в обществе табу в отношении человеческих жертвоприношений.

Существует и другая интерпретация роли жертвоприношения животных, которая берет за отправную точку неоспоримые доказательства так называемой вины за охоту. Некоторые антропологи утверждают, что убийство животного воспринимается человеком как акт, противоречащий естественной природе, поэтому во многих культурах были придуманы способы скрыть эту практику или сублимировать ее через церемонию. Проще говоря, жертвоприношение – это ритуал, направленный на то, чтобы с помощью специальных действий получить разрешение на охоту, которая иначе стала бы кощунством. В конечном счете такая интерпретация ставит в один ряд наскальные рисунки палеолита и ритуальные жертвоприношения неолита: и в том и в другом случае главная задача – обуздать чувство вины и найти способ избежать мести духов – через подношение божеству или его изображение.

Фрагмент гобелена. Ок. 1484–1491. Швейцария, Базель

Животные оживляют наши сны, придают форму нашим желаниям, страхам, инстинктам, в то время как культурные традиции восхваляют их или, напротив, преуменьшают их роль.

Животное-зеркало не только показывает нам самого себя, но и отражает человеческие пороки и добродетели: ведь именно мы назвали муравьев трудолюбивыми, свиней – грязными, а голубей – невинными. Поведение человека превращается в стереотип благодаря определенным ассоциациям с представителями животного мира: хитрый как лис, смелый как лев, тщеславный как павлин и так далее. Мы выбираем из обширного набора характеристик те, что наиболее ярко воплощают человеческие качества, однако тем самым искажаем сам образ животного, загоняя его в рамки, которые сами и создали.

Поведение и повадки очеловеченных животных, которых мы встречаем в сказках, обусловлены не эмпирическим знанием, а традицией. Они занимают центральное место в нашей системе образов и знакомы нам, поскольку являются частью нашего бессознательного.

Животные, за которыми так часто не признается даже естественного права на жизнь, наделяются магической силой не только благодаря мощи и богатству инстинктов, но и из-за природной способности заключать в себе сверхъестественное. Антропологи до сих пор не понимают до конца, как это убеждение сосуществует с эксплуатацией и уничтожением животных, типичными для нашего общества, однако абсолютно очевидно, что функционировать без животного мира наша культура не может.

Существует также обширный набор ассоциаций, связывающий живых существ с грядущими событиями. Животные могут играть роль предзнаменования: в этом случае они представляют собой знаки, воплощения неведомого замысла, стоящего выше как их самих, так и людей. Также они могут помочь определять будущее – в этом случае на них возлагается ответственность за последующие события.

Там, где бытуют подобные верования, эти два аспекта нередко смешиваются. Человек фактически перекладывает ответственность за происходящее на животное и воспринимает его как причину произошедших событий.

Чезаре Рипа. Аллегория из «Иконологии». Начало XVII в.

Пение некоторых птиц не только привлекает внимание, но и дает ответы на личные вопросы. Например, способности кукушки предсказывать будущее признаются в Италии почти повсеместно; в области Логудоро (о. Сардиния) кукушка – настоящий пророк. Особенно часто к ней обращаются незамужние женщины, которые вопрошают:

Упоминание о пророчествах кукушки описаны в книге Валентино Остерманна[37] – якобы птица сообщает незамужним девушкам, сколько лет им придется ждать замужества. Еще во Фриули, так же как и на Сардинии, считается, что эта птица может предсказать судьбу или время смерти.

На этот счет есть древнее свидетельство: в документах судебного процесса (№ 955, недатированный)[38] святой инквизиции говорится о некоей Паскуа, жене Антонио да Джассико, которая считала, сколько раз кричит кукушка, чтобы узнать, сколько лет она проживет. Подобные народные гадания в Средние века осуждались церковью и вызывали обвинения в идолопоклонстве. Известен анекдот тех времен о «старой ведьме». Однажды старуха услышала, как кукушка прокуковала пять раз, и ошибочно решила, что ей осталось жить еще пять лет. После этого она так сильно заболела, что дочь умоляла ее покаяться перед смертью, но женщина отказалась исповедоваться, считая, что у нее впереди полно времени. Однако в какой-то момент силы покинули ее, и она смогла только пять раз произнести слово «кукушка». Наконец, когда она больше не могла говорить, ей с трудом удалось поднять пять пальцев, и она умерла. С пением кукушки связано и другое поверье: весной, услышав ее первый крик, нужно было сразу пересчитать все монеты в кармане – считалось, что в течение всего года их будет столько же.

Существует множество народных поверий, связанных с другими видами птиц, помимо кукушки. Так, например, положительные события часто ассоциируются с появлением ласточки (символ новой жизни, воскрешения) и соловья (чья мелодичная и меланхоличная песня воспевается с древности). Эти птицы приносят счастье в тот дом, где они решили свить гнездо.

Голубь – доброе предзнаменование, популярный символ в христианской символике, олицетворяющий Святой Дух, мир и прощение. Считается, что маги и колдуны не могут превращаться в голубей, поскольку те священны. Запрет распространяется и на некоторых других «добрых» животных: в их числе, например, ягненок (образ Христа) и осел, на спине которого Святое семейство бежало в Египет. Дурные же предзнаменования обычно связываются с вороном и вороной, а также с ночными птицами: филином, совой, сычом, сипухой.

Сова, издающая скорбный крик вблизи жилища, предвещает смерть члена семьи. Когда она пролетает над домом и траектория ее полета пересекается с положением кровати спящего, это сулит ему смерть. Еще худшим символом это считается, если в доме есть больной: стоит несчастливой сове во время ночной прогулки с криком пролететь мимо комнаты больного – и все начинают думать, что он находится на краю могилы, а его семья оставляет почти всякую надежду на выздоровление. И снова: «Сова, так же как сыч, ворона и другие, по народным поверьям является дурным предзнаменованием», – говорит Силипранди о традициях региона Реджо-Эмилия[39].

На Сардинии сова тоже считается проклятой птицей, предвещающей смерть. Так, например, на северо-востоке острова, в Галлуре, верят, что, пролетая над домом, она возвещает о смерти человека: либо естественной, либо в результате убийства или несчастного случая.

Во фриульских традициях сова тоже предсказывает несчастье. Услышать ночью крик совы (особенно это касается тех, кто путешествует по ночам) или увидеть ее силуэт – к жуткому переживанию. Если сова садится у окна и трижды ухает – значит, скоро умрет больной или в течение года поблизости состоятся похороны.

О том, что сова ассоциируется со смертью, свидетельствуют народные названия, которые ей дают в разных частях Европы. Вспомним некоторые из них германского происхождения: Leich («мертвец»), Leichenhuhn («трупная курица»), Lichvogel («птица трупов»), Totenvogel («птица мертвых»). Слова Komittchen («пойдем со мной») и Klag (от Klage – «плач») относятся к крику животного: в частности, приглашение «пойдем со мной» – по-видимому, мрачное предложение совы отправиться в мир иной, а слово Klag подчеркивает жутковатый характер песни птицы в целом. Интересно отметить, что ее уханье часто описывают как «плач», «скорбный крик», или «тоскливый вой», или даже «мяуканье». Это последнее особенно интересно ассоциацией между образом совы и кошки – животного, традиционно тесно связанного с колдовством.

Сова, филин[40], ночные хищные птицы в целом (их часто путают и принимают за одно и то же животное) олицетворяют в нашем воображении темные силы. Ночная тишина, темнота, одиночество, заговоры таинственных сущностей, активных, когда человек спит, – все это и есть царство ночи. Но ночь – не просто отсутствие света; это пространство бессознательного, где обитают сны и кошмары человека и создается его судьба[41]. Птицам же, для которых жить ночью так же естественно, как для нас днем, известны тайные повороты человеческой судьбы, и они открывают человеку секреты неизбежного и неотвратимого.

Сова, пишет Плиний Старший, «обитает в пустынных местах, не только безлюдных, но страшных и недоступных»[42][43].

Не менее зловещим казалось и послание, передаваемое этим «чудовищным ночным существом», издающим «не песню, а вой». Крик ворон, как и крик сов и филинов, также считается дурным знаком. Плиний Старший указывает, что «считается дурным знамением, когда они сдерживают свои крики, как будто их душат»[44].

В следующих главах мы еще поговорим о том, какое значение имел ворон в древних гаданиях, и проанализируем тенденцию приписывать ему негативные характеристики и смыслы. В традициях множества европейских народов он наряду с вороной предстает как зловещий предвестник смерти. В некоторых районах Австрии и Швейцарии ворона называют Galgenvogel – «птица виселицы», а ворону – Totenkrân[45] – «ворона смерти». В итальянских народных поверьях вороны, наряду с совами, приносят несчастье, особенно если увидеть их в день отъезда или, что намного хуже, в первый день года или день свадьбы.

Наблюдение за знамениями, толкование неожиданных появлений животных и случайных встреч с ними было популярной формой гадания в Средневековье. Поборники «истинной религии» даже придумали наказания для искупления грехов. Пять дней на хлебе и воде полагалось путнику, который счел добрым знаком тот факт, что ворона летела слева направо, пересекая его дорогу. До двадцати дней увеличивался пост для тех, кто, навещая больного человека, переворачивает камень возле его дома, чтобы получить предсказание (если под камнем прячутся мелкие животные – черви, муравьи, насекомые, – больному суждено выздороветь; если там ничего нет – над больным нависла смерть).

Не только ночные хищники (совы, филины и т. д.) являются предвестниками смерти. Это могут быть и другие птицы, например чеглок (черно-белая разновидность ястреба), если он поет ночью, воробей, если он чирикает на крыше, и вообще все пернатые, когда они залетают в дом.

Йоханнес Герард Кёлеманс. Литография ласточки из книги «Наши птицы в доме и саду» (Onze vogels in huis en tuin). 1869

Летучая мышь тоже приносит несчастье. В Кальяри (Сардиния) ее называют «дьявольской птицей». Особенно плохо, если летучая мышь залетает в комнату – тогда ее нужно прогнать веником, но не убивать. Существовал также довольно мрачный обычай прибивать тела мертвых летучих мышей (а также сов, филинов, ястребов или волчью голову) к дверям комнат для защиты от колдовства. В труде XIX века, составленном Ганди, содержится следующая информация:

В список зловещих птиц входят также петухи и куры. Если курица кукарекает, как петух, а в доме находится больной, значит, он, скорее всего, умрет. Если она кукарекает по-петушиному ночью – это дурное предзнаменование для ее хозяина, и птицу следует продать или убить. Если же курица ночью громко хлопает крыльями, не следует называть вслух имена членов семьи – это сулит им несчастье.

Летучая мышь. Абердинский бестиарий. XII в.

Тем не менее черные куры одновременно являются талисманом удачи для рожениц – их часто дарят молодым женщинам в положении. Вероятно, этот обычай происходит из древности, когда роженицам покровительствовала Прозерпина, жена Плутона. Поскольку Прозерпина – подземное божество, связанное с темнотой, черная курица как нельзя лучше соотносится с ее образом.

Кукареканье петуха с наступлением темноты или ночью также считается тревожным и необычным знаком. В Галлуре (Сардиния) считалось, что если петух в сумерках остановится на пороге дома и начнет кукарекать, то кто-то из членов семьи неминуемо умрет. По другому поверью, его ночное петушиное пение говорит о появлении в деревне краденого мяса или похищении девушки.

Однако в большинстве случаев петух предстает в народном воображении скорее положительным персонажем, поскольку его крик говорит о наступлении рассвета, а значит, разгоняет тьму и мешает проделкам нечисти. Считается, что если ведьма поздно села на метлу и услышала петушиный крик, то она рискует погибнуть.

Пчелы. Абердинский бестиарий. XII в.

Помимо птиц, наше воображение и традиции также населяют другие крылатые существа – насекомые. Некоторые из них традиционно связаны с религией, и потому их присутствие считается благоприятным знаком. Например, в некоторых культурах пчелы относятся к благословенным животным, потому что они производят воск для изготовления церковных свечей. По мнению некоторых средневековых христианских авторов, это насекомое также является символом Святого Духа. Пчелы повсеместно ассоциируются со сверхъестественным; подобно птицам, они крылаты и считаются посланниками богов, а также могут служить воплощением душ умерших. С древних времен пчелы являлись объектами поклонения: в Древнем Египте они символизировали слезы Ра (бога Солнца) и олицетворяли жизнь, смерть и возрождение. Древние греки считали их символами бессмертия, чистоты, трудолюбия – пчелы были связаны с Деметрой, музами, а также с отцом богов Зевсом, питавшимся их медом. Будучи воплощением усердия, целомудрия и милосердия, добродетельная пчела почитается в христианстве и ассоциируется со святыми, Марией (пчелой-королевой) и Иисусом. Пчела и улей также являются метафорой для выражения союза между верующим и церковью.

Одинаково позитивно трактуются божья коровка и сверчок. Первая часто ассоциируется с Мадонной (в области Фриули это насекомое называют «авемария» или «мариуте», уменьшительное от «Мария»), приносит хорошие новости и удачу человеку, на которого приземляется. Фермеры признают и ее полезную роль как истребителя мелких паразитов, что также повлияло на положительное восприятие этого животного в культуре.

Сверчок – доброжелательный хранитель семьи и очага: удача входит в дом, в котором он поселится. С ним обращаются очень бережно, ведь навредить сверчку – значит принести в дом несчастье.

Образ паука несет в себе двойственное значение: в некоторых культурах считается, что он всегда приносит удачу, в некоторых – наоборот. Положительное значение сменяется на отрицательное, и наоборот, в зависимости от цвета паука (белый или черный), места, где он обитает (в конюшне – хороший знак, в столовой – плохой), или времени суток (встретить паука утром – добрый знак, в полдень – к небольшой печали, вечером – снова к добру). Белый паук с крестом на брюшке (цвет насекомого уже имеет положительные значения) – его также называют «крестоносец» или «паук Девы» – приносит удачу нашедшему.

Муха, жужжащая в комнате больного, – плохой знак. Согласно некоторым верованиям, она все же несет хорошее, если залетает в дом, но в христианской традиции, как правило, имеет плохую репутацию, поскольку связана с гниением и чумой, и ассоциируется с дьяволом. Траурный ореол окружает некоторых чешуекрылых – в их числе, например, бражник мертвая голова, бабочка с похожим на череп рисунком на крыльях, которая особенно активна в сумерках и по ночам. Неудивительно, что крестьяне приходили в ужас, если вечером такая бабочка пересекала порог их дома, фактически «крича» о смерти и несчастье – ее сразу убивали или гнали прочь. Появление «мертвой головы» указывало на то, что недавно почивший родственник находится в Чистилище и ему требуются молитвы живых, чтобы выбраться оттуда, поэтому после появления в доме траурной бабочки было принято читать молитвы. Похожее отношение встречалось и к светлячкам: считалось, что эти насекомые – души, которые ищут выход из Чистилища или даже проклятые души.

Изображение бражника мертвая голова

Другие насекомые тоже нашли себе место в поверьях, связанных со смертью. Жук-точильщик отмечает последние часы жизни больных: когда он точит мебель в комнате больного со звуком, напоминающим тиканье часов, этот звук называют «часами смерти». Гусеница бабочки-землемера также ведет себя несколько жутко: говорят, что если она падает на прохожего, то снимает мерку для гроба, а если ползает по человеку не останавливаясь, то несчастный умрет в течение года и одного дня. Считается, что в муравья (хотя в большинстве поверий это доброе насекомое – символ трудолюбия, бережливости и мудрости) превращаются ведьмы, когда хотят войти в закрытое помещение, или демон, насылающий кошмары, чтобы проникнуть в спальню.

Не только птицы и насекомые предсказывают будущее. В одном из текстов 1820-х годов можно встретить информацию о том, что вой собак перед смертью хозяина объясняется феноменом «ясновидения», который на уровне инстинкта позволяет им узнать о грядущей судьбе члена семьи[48].

Образ собаки во многих культурах воспринимается двояко. С одной стороны, собака охраняет своего хозяина и потому часто ассоциируется с домом, дружбой, преданностью и безопасностью. Кроме того, собака стережет стада; в христианских культурах она играет роль, близкую Богу, оберегая человека от козней дьявола.

Однако, с другой стороны, существует ряд контекстов, где образ собаки приобретает негативный оттенок. Например, термин «циник», указывающий на пренебрежение к человеческим ценностям, в буквальном переводе с греческого означает «собакоподобный» (от слова κύων – «собака»)[49]. Во многих культурах собака – проводник, сопровождающий души в мир мертвых. Яркий тому пример – древнеегипетский Анубис, бог погребальных ритуалов с головой шакала, руководивший церемонией погребения. Центр его культа находился в Кинополисе (греч. «Город собак»).

Уильям Блейк. Цербер из цикла иллюстрации к «Божественной комедии» Данте. 1824

Собака не только является проводником душ, но и выступает в роли стража подземного мира. Например, Цербер, «жестокий и многоликий» страж царства мрачного Аида, встретившийся Данте в «Божественной комедии», описывается так:

В зороастризме собаки охраняют мост Синват, по которому души попадают в загробный мир; древнегреческая богиня преисподней, смерти и магии Геката (также известная как Тривия, потому что перекрестки улиц (trivi)[51] являются для нее священными) часто изображается в облике собаки.

Острое чутье, способность видеть и воспринимать недоступное человеку и связь с подземным миром наделяют собаку особыми силами. Она не только сопровождает души умерших и охраняет вход в загробный мир, но и открывает дверь между мирами мертвых и живых, заранее зная о том, что должно произойти нечто страшное.

Страх перед ночным воем собак распространен так же широко, как и страх перед криком птиц. Если пес воет недалеко от дома, это свидетельствует о приближении несчастья или смерти кого-то из членов семьи, – страх этот особенно усиливается, если в доме есть больной.

Согласно другому поверью (в основном известному на Сардинии), если собака воет ночью – это значит, что она видит саму смерть или мир мертвых, и можно быть уверенным, что кто-то из близких погибнет в течение короткого времени.

В некоторых случаях собака олицетворяет проклятую душу (или даже саму смерть), зловещую обитательницу загробного мира.

Винтажная открытка к Хэллоуину. Ок. 1930-х. Считалось, что ведьмы превращаются в кошек или волков и в зверином обличье беспрепятственно бродят среди людей, творя злые дела

Мрачные образы соседствуют с более позитивными – например, с образом собаки-целительницы, известной еще в Древней Греции. Вместе со змеей собака ассоциировалась с богом медицины Асклепием (Эскулапом в римской мифологии). По легенде, он родился тайно и был брошен на горе, где его нашла и спасла собака. В Риме в храме бога Эскулапа содержалось множество четвероногих: считалось, что их слюна благотворно влияет на раны.

Пример почитания собаки как целителя можно найти во Франции в XI–XIII веках, когда в окрестностях Лиона возник культ охотничьей собаки-святого, более известной как Святой Гинфорт. История рассказывает о борзой, спасшей сына дворянина от огромной змеи, затаившейся у колыбели. Доблестный поступок храброго зверя был неправильно истолкован, и собака была несправедливо убита человеком. Тогда божественное проклятие пало на замок, вскоре заброшенный. Крестьяне стали приходить к месту, где была похоронена собака-мученица, и почитать ее, приписывая ей чудеса исцеления. Чтобы искоренить это суеверие и склонить крестьян к христианскому учению, инквизитор Этьен (Стефан) де Бурбон приказал вырубить все деревья в округе, поджечь все и выкопать останки животного. Но вера в чудо сохранилась: культ святой собаки возродился примерно в XVII веке.

Какой смысл говорить, что кошка замкнута, нелюдима, эгоистична, равнодушна к человеческим делам? Мы же не упрекаем горы в том, что они слишком высоки, или зиму в том, что она сурова и холодна; ведь горы прекрасны, и зима тоже имеет свои прелести. Тот, кто любит природу, любит жизнь и все живое.

Трактовка образа кошки колеблется между положительной и отрицательной, между солнцем и луной. Ее внешность – глаза, которые видят в темноте, светлеющая на солнце шерсть, изящество, – и тот факт, что кошка как будто не была одомашнена человеком до конца, породили целый ряд интерпретаций, отличающихся от культуры к культуре. Кошка окружена сверхъестественной аурой: ей часто приписывают дар предвидения и магические способности, а если она черная – связывают со смертью и ведьмами.

В древности кошку чтили как божество. Около 3500 лет назад в Египте существовал культ богини с кошачьей головой: ее звали Бастет, иначе – Пашт; отдаленное фонетическое влияние этого имени, согласно одной лингвистической реконструкции, обнаруживается даже в английском слове puss (котик). В германской мифологии жена Одина Фрейя, богиня любви, удачи, плодородия и весны, путешествует на колеснице, запряженной кошками.

В исламской традиции кошка (в отличие от собаки, которая считается нечистой) воспринимается однозначно положительно. Считается, что ее благословил сам пророк Мухаммед: согласно одной из легенд, когда ему нужно было идти на молитву, он предпочел отрезать рукав халата, чем потревожить уснувшую на нем любимую кошку. Также в мусульманской традиции духи (джинны), населяющие окружающий человека мир, зачастую появляются в кошачьем обличье.

В христианстве, однако, кошки традиционно ассоциируются с дьяволом, похотью и ленью – со всем, что относится к тьме. Дело, безусловно, в связи кошки с луной, ночью и магией – те же элементы, сделавшие ее божеством в некоторых религиях и магическим персонажем во многих культурах, в христианской традиции способствовали появлению новой метафоры зла.

Кроме того, кошка – свободное животное и не подчиняется человеку. Ее независимость представляет собой угрозу безопасности, воплощает предел господства человека над живым, а в рамках глобальной борьбы добра и зла – вызов божественной власти. Еще хуже, если речь идет о черной кошке, которая активна в основном ночью. Так, во множестве культур черная кошка, если увидеть ее ночью, приравнивается к дьяволу. Именно такое толкование вытекает из рассказа жительницы Мерсино (Фриули): «Моя мать и ее подруга, после того как пробило час ночи, ходили из Мерсино в Петриче, и черная кошка всегда сопровождала их до того, как они начинали читать Ave Maria утром. Они очень, очень боялись. Время от времени они останавливались, и тогда кошка исчезала, и они ее не видели. Потом она снова появлялась рядом. Это был сам дьявол»[52].

Со времен Средневековья в народных традициях кошка олицетворяет дьявола и ведьму, а также ночные кошмары

Ведьма и колдун в волчьем и кошачьем обличье на иллюстрации из «Книги ведьм» (Compendium Maleficarum) Франческо Гуаццо. XVII в.

В одной из тирольских легенд кошка – уже не черт, а, наоборот, друг и защитник. Согласно этой легенде, молодой крестьянин часто ходил к своей невесте в соседнюю деревню и возвращался домой поздно вечером. Всякий раз в пути к нему присоединялась большая черная кошка, дружелюбно провожающая его до порога, – это сама девушка превращалась в зверя, чтобы защитить возлюбленного.

Религия упорно боролась с демонической силой кошачьих, прибегая к самым разным средствам – от жестокого умерщвления до менее кровавых мер в виде изгнания с помощью экзорцистских символов (прежде всего христианского креста). Во Фриули был описан следующий случай. Однажды ночью две женщины перегоняли коз из Понтеббы во Фраттис, и дорогу им заступила стая диких кошек. Зловещие твари смешались с козами, они «шипели, как змеи, и сверкали яркими глазами». В ужасе женщины и козы добрались до местечка Прат, откуда собирались идти по знакомой тропе, но в тот момент исчезли и козы, и тропа – вместо нее путь им преградили огромные валуны. Испугавшись, они полезли через валуны и добрались до креста, где остановились. Как по волшебству, дикие кошки убежали, а козы появились вновь. На следующее утро женщины прибыли во Фраттис целыми и невредимыми. Поговаривали, что с ними не случилось ничего плохого, потому что они держали в руках четки, которые защищали их и указывали правильный путь.

Во времена господства инквизиции кошка и дьявол (или ведьма) составляли почти неделимую пару. Из протоколов допросов инквизиции известно свидетельство (1233) некоего Беренжера: под присягой он заявил, что видел своими глазами и слышал своими ушами о случае, когда святой Доминик заставил девять заблудших женщин, вернувшихся в лоно Церкви, посмотреть на овладевшего ими демона – тот явился в виде кошки, глаза которой, огромные, как у быка, казалось, сотканы из пламени; язык, свисавший на полфута из пасти, напоминал огонь; хвост был размером в полруки, как у собаки. По приказу святого зверь пролез через отверстие в колоколе и скрылся из виду. К счастью, святой Доминик позаботился о женщинах и велел им не пугаться, объявив, что он покажет, какому господину они служили[53].

В Средние века связь кошки с демоническим использовалась для преследования еретиков. Почитаемая в древних религиях и культах, которые в христианстве считаются языческими, кошка сама превратилась в языческий символ и атрибут еретиков, не знающих света «истинной религии». Если верить христианским догматам, эти отступники, поддавшиеся самым гнусным порокам (типа похоти), остаются во тьме.

Согласно своеобразной этимологической реконструкции средневекового богослова, святого Алана Лилльского (1120–1202), еретики-катары получили свое название от слова catus (кошка). По мнению инквизиторов, на своих собраниях катары поклонялись коту (он воплощал Люцифера) и целовали его под хвостом. Почитание кошки приписывали не только катарам – похожие обвинения инквизиторы предъявляли и представителям других еретических учений.

Во времена охоты на ведьм образы колдуньи и кота-дьявола встречались вместе настолько часто, что стали естественным образом восприниматься как связанные между собой. Стало считаться, что не только дьявол, но и некоторые практикующие оккультизм женщины способны обращаться в кошек – якобы меняя свой облик на кошачий, они беспрепятственно бродят по чужим домам и совершают злые дела. Однако превращение в кошку имело последствия и для колдуньи: побои и раны, нанесенные ей во время странствий в зверином облике, неизбежно оставляли следы на теле женщины. Вот тому свидетельство:

Аналогичным образом ведьма в одной из историй региона Венето была обезврежена, «когда кошку поймали и заставили истекать кровью»[56]. И ведьмы, и животные, в которых они превращаются, олицетворяют человеческие страхи, слабость и жестокость: на них перекладывается вина за несчастье, гнев за впустую прожитую жизнь и ответственность за ее неустроенность.

Ночью неуверенность человека усиливается: темнота и сон делают его особенно уязвимым, а пережитые страдания порождают чудовищ и призраков, заимствованных из мира животных или магического бестиария: часто у них есть острые клыки и когти, страшные челюсти и огненные глаза.

В кошке традиция видит воплощение не только дьявола и ведьмы, но и ночных демонов. Образы, связанные с кошками-демонами, широко распространены в регионах Италии. Во Фриули в дверной замок клали виноградный лист, чтобы не допустить проникновение злого духа. Согласно поверью, бытующему в Перудже, злой дух входит в спальню в виде большой кошки и сворачивается на груди спящего, вызывая удушье.

Кошмар в виде демона в некоторых районах Италии называют smiàgolo, по характерному кошачьему мяуканью. В Умбрии (в районе Сан-Джустино) его имя – sciàntarello, что означает вихрь или существо, приход которого чувствуется как нечто прыгающее на постель, подобно кошке. Забравшись на грудь спящего, существо вызывает чувство давления в районе солнечного сплетения. Человек, хотя и находится в сознании, не может двигаться и говорить и ощущает присутствие смерти.

Однако демон ночных кошмаров принимает не только облик кошачьих: ему приписывают самые диковинные превращения, позволяющие проникать повсюду. Так, через отверстия в стене он пробирается в облике мыши, а через окно – в теле муравья.

Страх перед кошкой связан не только с ее ролью ночного кошмара, но и с образом смерти. У некоторых народов одно из основных погребальных правил – запрет пускать кошку в комнату умершего человека.

Кошку всегда сопровождает некий магический ореол: гибкая, хитрая, неуловимая и непонятная, кошка часто оказывается за пределами обыденности. Из-за этой неподвластной человеку магической силы ее издавна боялись, ненавидели и преследовали.

Тем не менее ряд традиций отклоняются от привычной трактовки образа кошки. Даже когда во имя охоты на ведьм кошек истребляли, некоторые из них спаслись благодаря деталям внешности, отдаляющим их от «родства» с дьяволом. Это касалось, например, кошек с меткой в виде буквы «М» на лбу: считалось (в некоторых регионах это поверье сохранилось до сих пор), что они отмечены Девой Марией – случай исключительно редкий в христианской традиции.

В числе немногих подобных положительных примеров можно вспомнить сардинскую легенду из Бозы, повествующую о том, как кошка была создана Иисусом. Дьявол привел Христа на вершину горы, чтобы искусить его, и сотворил мышь; Христос же в ответ сотворил кошку, которая съела мышь.

Колеблясь между грехом и добродетелью, между божественным и демоническим, образ кошки откликается в самой глубине нашего воображения и вызывает на свет самые темные и невыразимые стороны нашей природы.

«То, что именуют хитростью лисы, выражается в ее пугливости, тонком чутье и ловкости тела», – говорит Джузеппе Жене[57] в попытке развеять негативный миф о животном, чей образ стал синонимом коварства.

В древнегерманских языках лиса – исключительно женского рода: в представлениях того времени лиса-женщина вместе с волком-мужчиной составляли особую зловещую пару. Обоих животных действительно очень боялись, поскольку они наносили ущерб курятникам и причиняли вред человеку.

Позднее волк и лиса стали центральными персонажами в демоническом бестиарии христианства. Лису считали лживой и коварной – в Средние века она стала объектом преследований, сходных с гонениями на еретиков (преследование лис олицетворяло яростную борьбу со злом, угрожающим Божьему промыслу).

Эти же характеристики мы встречаем и в сказках: лиса – сказочная героиня отличается своей хитростью и превосходным интеллектом, стоящим на службе у жадности, лжи и отчаяния. Создание такого стереотипа – пример того, как проекции человека подменяют реальные характеристики животного и превращают его по большей части в придуманное существо.

Во многих европейских культурах считается, что за лисой следуют демоны, а за лисьей внешностью могут скрываться ведьмы, колдуны, призраки или жертвы заклинаний. Даже дух умершего может превратиться в лису.

Дощечки в виде лис в японском храме Фусими Инари

Несмотря на эти зловещие метаморфозы, в индоевропейских странах, особенно в Германии, лиса считается также животным-спасителем. Довольно популярен сказочный сюжет, в котором лиса встречает юношу, ищущего талисман для исцеления отца, и помогает ему найти желаемое. Перед тем как исчезнуть, лиса открывает герою, что является душой умершего – незнакомца, которого юноша из жалости похоронил за свой счет в начале пути.

В римской мифологии лиса воплощала дух лесной чащи – это поверье впоследствии стало характерно и для европейского фольклора.

Некогда человеческая жизнь напрямую зависела от сельского хозяйства; этот факт нашел отражение в культуре и ритуалах множества народов. В фольклоре народов Северной Европы существует так называемый «дух зерна» – сущность из мира природы, которую необходимо умилостивить с помощью определенных ритуалов. Он может принимать облик множества животных (кошки, волка, собаки, петуха, зайца, козы), среди которых есть и лиса. Считается, что дух обитает в пшеничном поле и движется вместе со жнецами, пока не будет пойман или убит (то есть принесен в жертву) со срезанием последнего снопа, который называли лисьим. Человека, который срезает колосья с последнего снопа, называют именем животного – в данном случае пшеничной лисой, – и он носит это наименование до следующего сбора урожая.

В некоторых случаях прямое упоминание животного запрещено – это создает негативные энергии, и лису кличут по-разному: рыжая, бегунья, длинный хвост, деревянная собака, черная нога, лесной путник или даже по названиям родственных уз (например, кума). В последнем случае человек считает, что может рассчитывать на благосклонность рыжей кумы, уповая на «родственные» связи. Согласно ряду исследований, родственные имена, которыми называют диких животных, имеют тотемическое происхождение, то есть выражают определенную степень близости между человеком и животным, что предотвращает агрессию со стороны последнего.

На Востоке, а точнее, в Японии коварный образ лисы несколько смягчен и даже довольно популярен. В японских религиозных представлениях лиса – это ками, дух природы, связанный с богиней Инари. Люди понимают, насколько велика сила духов, и поэтому боятся и уважают их и стараются установить хорошие отношения с силами природы. Инари – богиня риса, злаков в целом и, соответственно, еды и изобилия. На горе, где находится ее главный храм (гора названа по имени богини), обитают лисы; по разным поверьям они могут быть посланницами или даже воплощениями Инари. Существование этих двух версий о природе лисы размывает ее символику и тем самым способствует загадочности – неотъемлемому свойству любого духа. Лиса – посредник Инари в общении с людьми; она одновременно знает мир людей и имеет доступ в таинственный мир божеств.

В японских религиозных представлениях лиса – это ками, то есть дух природы, они связаны с Инари – именем божества изобилия и одновременно названием священной горы, населенной духами

По легенде, однажды пара лисиц с пятью детенышами пришла в храм Инари и выразила желание распространять мир и процветание среди людей под руководством богини. Их желание было исполнено, и с тех пор лисы являются вестниками Инари. На ее алтарях, свидетельствующих о тесной связи богини с этими животными, всегда присутствуют лисьи фигуры – одна сидит, у другой – прямой длинный хвост. Люди (особенно это касается торговцев и предпринимателей) часто устанавливают посвященные лисицам алтари в своих домах, чтобы те охраняли богатство семьи и способствовали процветанию бизнеса[58].

Существует также поверье, что лисы, будучи духами-защитниками, появляются, чтобы предупредить человека об опасности; некоторые даже пытаются растолковать их тявканье и часто оставляют на окраинах деревень порции абураагэ (жареный тофу) – любимой еды доброй лисы – в знак благодарности.

Однако не все лисы доброжелательны. Некоторых из них считают демонами, способными вселяться в людей: этих лис называют ногицунэ, и они противоположны белым лисам, которые всегда воплощают добро. Дух злой лисы, проникающий в человека, живет собственной жизнью – таким образом, в одном человеке одновременно сосуществуют два сознания: когда они ссорятся, из уст человека раздаются два разных голоса. Среди других симптомов одержимости – бессонница (лиса бродит по ночам), пристрастие к определенной пище (особенно к упомянутому выше абураагэ), дрожь и т. д. В некоторых случаях одержимый сам заявляет о своем состоянии, ведь оно явно проявляется в зверином поведении[59]. Другие, напротив, считают, что это они владеют душой лисы и могут использовать ее силу для колдовства.

В современной Японии выражение кицунцуки («одержимость лисой») используется для обозначения расстройств психики, поведения и восприятия.

Другой особенностью японских лисиц является их способность к превращениям: считается, что они могут принимать облик женщины. В сказках часто фигурирует женщина-лиса, за человеческой внешностью которой скрывается дух, иногда злой, иногда просто озорной. Лисица, пользуясь слабостями мужчины, околдовывает его и заставляет влюбиться. «Замаскированные» лисы не обязательно действуют со злым умыслом: иногда они сами влюбляются и становятся жертвами неразделенной любви.

Одна романтическая история рассказывает о молодом самурае, который влюбился в прекрасную девушку. Когда он признался ей в своих чувствах, девушка ответила, что уже знает свою судьбу: если она полюбит его, то встретит свою смерть. Самурай не поверил ее словам, и в конце концов девушка поддалась соблазну любви. Наутро, понимая, что смерть близка, девушка попросила у возлюбленного на память веер и сказала, что если он хочет узнать правду, то должен зайти за стену императорского дворца. Самурай отправился в указанное ему место, где нашел тело молодой лисицы, голова которой была прикрыта веером. Осознав, что слова девушки были правдой, он в отчаянии сбежал и с тех пор каждую неделю посвящал Будде чтение «Лотосовой сутры» для успокоения души своей возлюбленной[60].

Мы уже говорили, что образы собаки, кошки и лисы могут трактоваться двояко. Волк – хотя и в гораздо меньшей степени – тоже относится к этому списку. В Средние века представления о волке соединились в крайне негативный стереотип, забылась и фактически исчезла классическая мифологическая символика, представляющая волка как священное (пусть и внушающее трепет) животное. В греко-римской традиции волк являлся одним из воплощений Зевса, священным животным Марса и ассоциировался с Аполлоном. Волчица была известна в первую очередь как кормилица Ромула и Рема, близнецов – основателей Рима.

В еще более далеком прошлом образ этого зверя встречается в египетской мифологии: волка можно увидеть рядом с Сетом, с длинными ушами и стрелой вместо хвоста, или в облике бога Упуата, проводника умерших, – ему поклонялись в городе Асьют (Сеут), называемом греками Ликополисом («городом волка»). Помимо Египта, волк также выполнял функцию проводника душ в загробный мир у этрусков.

Жерве-Франсуа Магне де Мароль. «Неистовый зверь» из коллекции гравюр с изображениями Жеводанского зверя. 1765. Франция, Париж, Национальная библиотека Франции

Тем не менее в Средние века волк прочно занял первое место в списке враждебных животных. Такая демонизация была обусловлена рядом связанных факторов: экологическим кризисом (XII–XIII вв., когда голодные волки стали приходить к человеческим поселениям); социальной неопределенностью эпохи, заставлявшей людей искать козлов отпущения; физическими характеристиками волка, которые позволяли создать образ монстра; и, наконец, отождествлением волка с дьяволом, чему во многом способствовало христианство. Для христианской традиции волк, нападающий на стада, – это дьявол, толкающий верующих на путь разврата. Он не только служит злу, но и упорствует в нем, самонадеянно бросая вызов Божьему промыслу.

О пороках волка свидетельствовало даже его телосложение: считалось, что он никогда не склоняет голову (причем не только метафорически, но и объективно – согласно распространенному поверью, шея у волка жесткая, с одним позвонком), то есть подвержен греху гордыни

Как и в случае с кошкой, глаза волка также связывают с магией – они зловеще светятся в темноте ночи, царстве дьявола. Интересно, что ровно это же свойство превращает волка в символ света у скандинавских народов и греков. Светлым символом волк является и в Китае, где звезда Сириус считается «Небесным волком», хранителем «Небесного дворца», то есть Большой Медведицы.

Еще одна характерная черта, из-за которой волку приписывали злую природу, – пасть с большими зубами. Волк пожирает, уничтожает, и из-за этого описывается как прожорливый, ненасытный, свирепый.

В Средние века волки представляли угрозу не только для животных, но и для людей. Сохранились упоминания о звере, терроризировавшем в XVIII веке французский регион Жеводан и унесшем, по сообщениям того времени, десятки человеческих жизней. О неуловимом звере говорили со страхом: в убитых волках время от времени узнавали адское существо, однако убийства людей возобновлялись, а вместе с ними – и охота на зверя-убийцу.

В скандинавской же традиции волк пожирает не людей, а звезды и олицетворяет смерть на космическом уровне. Волк «несет подземный мир в своей пасти, широко раскрытой у горизонта земли»[61].

Сам факт нападений и охоты на человека превратил волка в символ зла во всех его проявлениях. Он олицетворяет дьявола, еретиков (их также называли «волками Сатаны») и сам грех, прежде всего похоть. В Древнем Риме слово lupa (лат. «волчица») означало еще и «проститутка», а слово Лупанарий (лат. lupanar) – публичный дом.

Изображение Жеводанского зверя. XVIII в.

Вместе с тем волчица являла собой символ плодородия. Ромул и Рем, как и Кормак, легендарный король Ирландии, были вскормлены волчицей. Не меньший страх и смысл несут в себе черты, указывающие на определенное сходство между волком и человеком. Подобный символизм, как мы увидим на примере шаманизма, относится и к медведю: если для последнего элементом сходства с человеком является вертикальная поза, то для волка – социальная организация волчьей стаи, напоминающая человеческий социум. Немаловажную роль играет пищевая конкуренция: волки и люди употребляют в пищу одни и те же животные белки, что становится проблемой, особенно в голодные времена.

Во многих традициях дистанцию между человеком и волком сокращают мистические явления: либо определенная степень родства, либо превращение человека в волка (произвольное или насильственное, как в случае с ликантропией). Что касается превращений, считается, что в диких животных (в частности, в волка) могут обращаться не только колдуны и ведьмы. Так, например, у индейцев и некоторых североамериканских и сибирских шаманов сохранилась традиция носить шкуры животных (особенно медведя и волка).

В европейском контексте был широко распространен феномен берсерка: это класс воинов среди германских народов Северной Европы (от ber – «медведь» и serk – «шкура»); надевая медвежью шкуру, они ритуальным образом забирали себе мужество зверя, его отвагу и непобедимость. Объектом подобных переодеваний и превращений был и волк – носивший его шкуру также отождествлялся с этим зверем и приобретал волчьи черты и повадки, в частности свирепость и непредсказуемость. Легенды о превращении человека в оборотня (ликантропия) восходят к классической мифологии. По легенде, в Аркадии на горе Ликей устраивались празднования в честь Зевса. Здесь совершали человеческие жертвоприношения, и посредством каннибализма люди превращались в волков[62].

Волк, как никакое другое животное, воплотил в себе человеческие страхи. Можно сказать, это самый звериный из всех зверей: в прошлые века его часто называли истинным зверем.

Создание стереотипа о волке является ярким примером человеческой склонности относить к «чудовищному» все непредсказуемое, недружественное, непонятное и неподвластное человеческому контролю.

Животное боятся, потому что оно приходит из реальности, не принадлежащей человеку, из мира, по которому он движется неуверенным шагом. Страх переходит то в ненависть, то в благоговение; он становится ужасом, когда воплощается в звере, осязаемом и священном. По прихоти изменчивого человеческого воображения реальные животные превращаются в «чудовищ», выдуманных скорее не в «мифическом» смысле – как химера, кентавр, феникс, – а в символическом, сконструированных в угоду традициям и культуре.

Суд Осириса. Фрагмент из «Книги мертвых». Мы видим богов Гора с головой сокола и Анубиса в облике собаки-шакала. Анубиса считали проводником душ умерших в загробный мир. Египет, Фивы

Мы привыкли думать о гадании как о некой древней практике, никак не связанной с современной жизнью. Однако если обратить чуть более пристальное внимание на повседневную речь (например, итальянское auguri – «пожелания» созвучно с «авгур»[63], а di buon auspicio («благоприятный») – в буквальном смысле означает «хорошее предзнаменование» и т. п.), становится ясно, что связь с древними ритуалами предсказаний и традициями, направленными на то, чтобы умилостивить то или иное божество, сохранилась и в современной лексике. И предсказания, и традиции наложили на язык свой отпечаток и, хотя и изменились с течением времени, до сих пор остаются частью культурного контекста.

Слово augurio – «пожелание» – происходит от латинского augurium, обозначающего древнеримское гадание по поведению птиц. Толкуя направление полета и особенности пения пернатых, жрецы могли узнавать волю богов и предсказывать будущее. Точно так же когда мы желаем кому-то положительного события, мы выражаем auspicio – благоприятное пожелание (от avis – «птица» и specio – «наблюдаю»), то есть неосознанно ссылаемся на наблюдение за полетом птиц.

В иудео-христианской культуре гадательные практики относят к суевериям – против них выступают как религия (для которой это фальсификация и незаконная попытка познать непостижимое), так и наука (чье глубокое проникновение в наше сознание неуклонно искореняет остатки веры в приметы, гадалок и пророчества). В европейской культуре христианство имеет приоритет над другими системами верований, обрядов и культов – гадание в современном обществе больше не играет значительной роли, а религиозное и магическо-религиозное мышление существуют отдельно.

В иных культурных контекстах – например, в цивилизациях Древней Греции, Рима или Месопотамии – гадание и религия, напротив, существуют неразделимо и вместе формируют то, что мы называем магическо-религиозным мышлением.

Стремление увидеть будущее и познать механизмы настоящего, убрать завесу с неизвестного и вознести хвалу священному – это естественная человеческая реакция на непостижимую сторону реальности и завораживающую тайну бытия. У всех народов магическо-религиозная мысль в самых разных своих проявлениях учитывает когнитивную нагрузку человека, его страхи, потребность в обретении порядка – иными словами, гадание помогает человеку справиться со страхом пустоты и неизвестности. Что же конкретно предлагает человеку гадание – наука, которую Цицерон в трактате «О дивинации» назвал «предчувствием и способностью познавать будущее»[64]? Технику познания будущего, принятия решений в настоящем, толкования языка богов. Таким образом, гадание – прежде всего техника и действие в одном.

Доисторическая живопись в национальном парке Тассилин-Адджер, Алжир. В доисторические времена преклонение человека перед животными выражалось в наскальных рисунках

Даже в современной европейской культуре сохранились фрагменты гадательных практик: они не признаются как нечто серьезное или официальное, однако все же занимают свое место в нашей жизни. Бинарные (гадание на монетке – «орел или решка») или прекогнитивные (предсказание будущего), с использованием карт Таро, сновидений или положения звезд наряду с магией гадания удовлетворяют потребность в познании, создают условия для выбора и определяют действия человека в неоднозначных, рискованных, сомнительных ситуациях.

Анализ народных традиций показывает, что ритуалы, связанные с магическими гадательными практиками, часто дополняют религиозные верования: в тяжелых для человека кризисных ситуациях эти обряды могут помочь человеку выйти из ступора перед лицом неотвратимой судьбы и даже дать ему инструменты, необходимые, чтобы попытаться изменить ее ход.

Как мы уже говорили, образы животных настолько глубоко укоренились в человеческом воображении, что их можно назвать архетипическими. Данные множества этологических, психологических и педагогических исследований свидетельствуют о существовании врожденной склонности человека видеть в животном отражение иного измерения и, как следствие, потребности в познании этого измерения и сближении с миром животных.

Животные всегда населяли воображение человека, оживляли его мечты, воплощали страхи, желания, разочарования. Животный стереотип – то, как мы представляем себе животных, – обычно не отражает реальность, а воплощает своего рода мифологию со звериным уклоном. Стереотипные взгляды на животный мир оживляют детские впечатления и никуда не деваются даже во взрослом возрасте. Более того, само представление о животных, изучение их разнообразия в любом случае является своего рода интерпретацией реальности, когнитивной деятельностью, в которой работают культурные фильтры и стереотипы. Этология как наука открывает нам окно в истинный животный мир: она дает нам возможность выявить ошибки навязанной перспективы и исправить их, лишив животное надуманных стереотипных характеристик.

Однако, несмотря на тенденцию к рационализации, склонность наделять животных воображаемыми качествами никуда не делась: она пережила научные описания, всевозможные исследования и даже крайний редукционизм, сводивший суть животного к биологическому механизму. Процесс научной реинтерпретации животного мира не мешает нашему воображению повторять, что лиса хитра, лев отважен, а сова предвещает смерть. Таким образом, мы сталкиваемся с двумя аспектами животной символики: с одной стороны, символизм так или иначе неизменно присутствует в коллективном сознании, с другой – животным часто приписывают качества, не относящиеся к ним на самом деле. Отношение человека к животному противоречиво: он то прославляет его как посланника или проявление божественного начала (а зачастую и как самого бога), то унижает, манипулируя им как живой материей.

Еще одно изображение Анубиса, египетского божества мертвых. С древности собака ассоциировалась со смертью и подземным миром (город Анубиса – Кинополь (букв. «город собаки»)

Культ вокруг животных формировался с доисторических времен: об этом свидетельствуют, в частности, наскальные изображения в пещерах, большинство из которых связано с животным миром. При этом к охотничьим ритуалам задабривания духов можно отнести лишь небольшую часть этих рисунков – подавляющее большинство, по-видимому, связано с призывом божественных сил или прославлением животного, от природы способного воспринимать сверхъестественное. Человек часто видел в животном проявление божественности или знак милости со стороны божества. Вспомним, например, Древний Египет и его богов с головами животных: Тота (ибис), Бастет (кошка), Анубиса (шакал).

Животное также играло роль посредника между человеком и сверхъестественным – например, при жертвоприношениях, в гаданиях и ритуалах шаманизма. В мире, созданном не по человеческим меркам, присутствие животного служит опорой, придает уверенность, дарит надежду; как мы наблюдаем в практике гаданий, животное становится моделью реальности, предвосхищает судьбу, а иногда может запустить некую цепь событий.

Животное – проводник, освещающий человеку путь в темноте. Животные делятся с человеком своим опытом, но в то же время вызывают удивление из-за особых характеристик, отсутствующих или слабо выраженных в человеке. Прежде всего, это чрезвычайно тонкие особенности восприятия (зрение, слух, обоняние и т. д.) – человек склонен считать их сверхъестественными, поскольку они выходят за рамки его возможностей.

Таким образом, отношения между человеком и животным строятся между двумя фундаментальными и противоположными тенденциями: с одной стороны, это попытка отдалиться, дистанцироваться от животного мира – с вытекающими отсюда негативными проекциями, а с другой – наоборот, сближение – включение животного в личное пространство и повседневную жизнь и, как правило, равное или уважительное отношение его к потребностям и роли.

В Древнем Египте Тот, бог мудрости, покровитель писцов и магов, обычно изображался в виде ибиса

Книга мертвых Хунефера. Ра в облике Великого кота Гелиополя отрубает голову змею Апопу, богу хаоса и олицетворению зла. Великобритания, Лондон, Британский музей

С самого начала истории человечества животное было его верным спутником. Задумывались ли вы о том, как часто человек вверял животному свою судьбу и руководствовался его поведением при выборе мира или войны, строительстве города или создании государства. Животное невольно определяло судьбы миллионов – так, птицы в Древнем Риме своим полетом или пением подсказывали людям судьбоносные решения, «планировали» военные кампании и политические назначения.

Благодаря животному миру человек оказывается на пороге многомерной реальности, между прошлым и будущим, жизнью и смертью, природой и сверхъестественным. Животное-медиум из-за необычных способностей, превращающих его в наших глазах в магическое существо, связывает мир людей с другой реальностью. Так или иначе, предсказание предполагает постоянный поиск смысла в событиях, порядка в хаосе, сигналов в знаках: магические и гадательные практики представляют собой не только эмоциональную реакцию на состояние отчаяния (перед лицом болезни, смерти, несчастья), но и предлагают человеку систему мышления, заполняющую пробелы в знаниях и дающую ответы на нерешенные вопросы.

Гадатель может расшифровывать послания высших сил с помощью двух видов зоомантии. В первом случае тело животного служит физической опорой знака: к практикам такого типа относится гадание по внутренностям жертвенного животного (гаруспиция и гепатоскопия), по трещинам на костях (остеомантия и скапуломантия) или по панцирю черепахи (хелониомантия). Во втором случае объектом наблюдения является поведение животного. Его элементы (движение и его направление, звуки, следы) либо возникают спонтанно, либо их провоцирует сам человек. Вмешательство человека подготавливает контекст и каналы коммуникации, по которым будет передано ожидаемое сообщение.

Предсказывать будущее или становиться проводниками сверхъестественного могут представители любого вида: положительная или отрицательная трактовка их образа и роль в магическом воображении человека отличаются от культуры к культуре. Стереотипы могут существенно различаться в зависимости от культурного контекста, поэтому они многочисленны и неоднородны, однако в случае с некоторыми животными (снова вспомним сову) толкования могут и совпадать.

Вариативность трактовок связана с субъективностью интерпретаций во время наблюдения за животными – из всего набора признаков человек отбирает для анализа лишь некоторые. Некоторые специфические характеристики вида, по-видимому, накладываются на такое избирательное восприятие и определяют символическое использование зверя. Символической переработке подвергается способность птиц летать, невозможность окончательно приручить кошку или ее способность видеть в темноте. При этом выбор того или иного признака всегда культурно обусловлен: так, например, кошка то возвышается до посланника божества (Древний Египет), то низвергается до воплощения козней дьявола (Средние века), то прославляется как символ мудрости (буддизм).

Довольно важную роль также играют негативные проекции на животный мир и попытка приравнять животное к неодушевленному объекту. Возможно, это отражает сложившееся во множестве культур стремление отделить животный мир от человеческого. Отдаление от мира животных и, наоборот, приближение к нему лежат в основе противоречий, обуславливающих наши отношения с животными.

Человек всегда определял свою или чужую принадлежность к человеческому роду, свою культуру и природу именно через противопоставление себя животному миру, порождая процесс проекций, игру зеркал, в которой граница между человеком и животным никогда не была четко разграничена. Разделение этих двух полюсов служило человечеству, ощущающему угрозу в возможной принадлежности к миру животных, своего рода защитным культурным конструктом. Эта грань между человеком и животным по-разному проводится во всех культурных контекстах. Так, например, в иудео-христианских культурах она подчеркивается довольно резко: животные олицетворяют зло, становятся воплощением дьявола, на контрасте усиливая человеческие черты.

Гаруспиция и гепатоскопия – гадания по внутренностям и печени животных – были основными видами практик в римской культуре. Иллюстрация из журнала Nova acta eruditorum. 1739. Италия, Милан, Европейская библиотека информации и культуры (BEIC)

Однако в человеческих культурах существует и противоположная тенденция к «воссоединению разорванных нитей»[65] с другими природными царствами, которая выражается в приписывании животным магических качеств. Таким образом, человек выходит из созданной им самим изоляции, познает пользу сотрудничества и воссоединения с отличной от него природой.

Основная цель гадания – разрешить сомнения в настоящем через познание будущего; оно неизбежно предполагает существование упорядоченного космоса, управляемого такими принципами, как «логос» (рациональное мышление) или «ананке» (необходимость), и созданного как «проект», направленный на достижение некой цели. Мир, возникающий в результате воплощения этого «проекта», несет в себе определенные знаки – по сути, это «написанный» мир, подлежащий интерпретации. Следовательно, знаки указывают не только на существование сверхъестественных сущностей или принципов, но и на возможность установления коммуникации с ними.

Но какова природа этих знаков? Каким коммуникативным кодом может быть выражен язык богов? Прежде всего необходимо исходить из того, что в мире, основанном на этих принципах, все является знаком. Разнообразны и типы каналов передачи знания о будущем: божества могут выражать свою волю через природные чудеса, оракулов или поведение животных – это зависит от культурного контекста, в котором разворачивается ритуал, и преобладающих форм коммуникации и мышления. Это значит, что в устных культурах предпочтение отдается вербальному коду (слово пророка, вдохновленного божеством), а в письменных обществах принято читать и интерпретировать знаки, начертанные богами на объектах мира (анатомическая конфигурация внутренностей или трещины на костях принесенных в жертву животных, щебет птиц).

Изображение Ромула и Рема, которые наблюдают за полетом птиц, чтобы определить, кто из них получит право на царствование. Иллюстрация Алессандро Батиста к книге Плутарха «Сравнительные жизнеописания». 1482. Франция, Париж, Национальная библиотека Франции

Уже в древних текстах мы находим некие критерии, используемые для классификации практик прорицаний; в их числе, например, измененное или бодрствующее состояние сознания. Платон выделяет два вида гадания: вдохновленное и дедуктивное. Цицерон, в свою очередь, противопоставляет «техническое» гадание, то есть осуществляемое с помощью ars («техника»), «нетехническому», осуществляемому посредством furor («вдохновение»).

Гадание посредством вдохновения предполагает временное состояние измененной психики, при котором восприимчивое сознание пророка становится проводником божественных посланий. Греческий термин, обозначающий гадание – mantiké téchne, – этимологически близок к глаголу maínomai, что означает «быть безумным», и, следовательно, к термину manía – «безумие».

В Древней Греции наиболее надежным гаданием считалось «техническое», поскольку через пророков (вспомним дельфийскую Пифию)[66] говорят боги (Аполлон, мастер техники прорицания, Дионис, музы, Эрос). Дедуктивное же, или техническое, гадание исключает изменение сознания, то есть человек старается проанализировать и расшифровать значение знаков исключительно своими силами.

С точки зрения гаданий, как уже упоминалось, мир воспринимается (и читается) как грандиозный замысел, в котором каждый элемент может быть индикатором сверхчеловеческого порядка.

По мнению философа Гераклита (VI в. до н. э.), божество, стоящее за этими прозрениями, не раскрывает и не скрывает свою мысль, а сообщает ее. Человек сам должен научиться технике интерпретации и толковать каждую мысль согласно установленному «шифру». Таким образом, ответственность за все неудачи в гадании следует возлагать исключительно на человеческую некомпетентность.

Об этом мы читаем в трактате Цицерона «О дивинации»:

Согласно Филохору из Афин (IV–III вв. до н. э.), техническое гадание может осуществляться с помощью наблюдения за птицами, жертвоприношений и символов. Обо всем этом – как и о других видах зоомантии (остеомантия, хелониомантия) и практиках, использующих животную символику (ониромантия), – мы поговорим более подробно.

Этрусская фреска в гробнице авгуров в Тарквинии. Этруски были мастерами орнитомантии, именно у них римляне научились искусству предсказаний по поведению птиц

В Древней Греции наилучшим пророком считался «вдохновленный», а в Риме больше всего доверяли ойонистике (толкование полета и пения птиц)[68] и гаруспиции (исследование внутренностей).

Ойонистика (или орнитомантия) была основана на четких правилах и представляла собой официально утвержденную гадательную систему. Направление полета, описываемые птицами в воздухе фигуры, способ питания, выбор веток для отдыха и другие детали, связанные с особенностями вида, – все служило ключом к интерпретации посланий богов.

В Риме авгурия (гадание по птицам) использовалась перед любым общественно-значимым событием (например, перед выборами или войной). Богам задавался интересующий вопрос, а те выражали свое одобрение или неодобрение. Главными адептами, а также хранителями этой гадательной практики были авгуры – коллегия технических прорицателей, насчитывавшая в разное время от трех до шестнадцати членов. Без их предварительного суждения не принималось ни одно политическое или военное решение.

Как же происходило это гадание? Авгур кончиком своего посоха (лат. lituus) описывал участок небесного свода, предназначенный для наблюдения за знамениями: это пространство называлось templum (тем же словом обозначался периметр земли, выбранный и очерченный авгурами для использования в сакральных целях). После этого ритуала, сопровождаемого молитвами и ритуальными формулами обращения к богам, следовало молчаливое ожидание знака. Авгур внимательно изучал небесный свод и, увидев птиц, сопоставлял их характеристики (разновидность, откуда прилетели, пение или крик) с сакральным толкованием.

В Игувинских таблицах[69] мы находим подробное описание благоприятных знамений, которым предшествует жертвоприношение животных местным божествам.

Фламин, то есть древнеримский жрец, наблюдал за тем, видны ли в очерченном небесном пространстве следующие положительные знаки: «Зеленый дятел с запада, ворон с запада, или дятел с востока, сорока с востока, или с востока (другие) птицы, с востока (другие) небесные сообщения»[70]. Зеленый дятел, священная птица Марса, являл собой обнадеживающий, благопожелательный знак. Согласно легенде, царь Пик, знаток искусства прорицания и авгур, был превращен в дятла колдуньей Цирцеей.

Ворон, мифологически связанный с богиней Минервой (у греков – Афиной), – это «птица, чье упрямое карканье считается дурным предзнаменованием, хотя некоторые отзываются о ней хорошо», – утверждает Плиний Старший в своем труде «Естественная история»[71].

Такие положительные характеристики врановых можно найти у Цицерона («О дивинации»), у Вергилия (Буколики, Эклога IX) и у Плавта, который во втором действии комедии «Ослы» пишет:

Как можно понять из этих примеров, предзнаменование зависело от двух факторов:

• положительной или отрицательной символики самого животного;

• его положения в пространстве, которое также могло сменить знак минус на плюс (так, ворона, хотя сама по себе считалась дурным знамением, превращалась в добрый знак, если прилетала или каркала с левой стороны).

Сороки (как и ласточки) тоже считаются негативным (и даже мрачным) символом. Согласно одной из греческих легенд, девять фракийских девушек, осмелившихся бросить вызов музам в певческом состязании, были превращены в сорок – символ самонадеянности и болтливости. Европейские народные традиции также приписывают этой птице отрицательное значение, изображают ее воришкой из-за привычки приносить в гнездо блестящие предметы, часто украденные у людей.

Особую роль в древних гаданиях играли вороны (в Греции) и петухи (в Риме).

Зоомантия не всегда обращается к животным как к живым существам, носителям божественных посланий, воплощениям сакральных сил. Иногда человек не задумываясь вонзает в них жертвенный нож, изучает внутренности, обнажает кости в поисках сверхъестественного знания, полагая, что именно там боги пожелали запечатлеть священные знаки своих посланий. Прорицатели ищут знаки непосредственно во внутренностях (гаруспиция) или в конкретных органах, например в печени (гепатоскопия), на костях вообще (остеомантия) или на некоторых в частности, например на лопатке (скапуломантия), гадают на панцире черепахи (хелониомантия). Изучая их цвет, расположение анатомических элементов, следы внешних воздействий, случившихся с животными при жизни, человек полагает, что может не только понять будущее и получить ответ на свой вопрос (да или нет, хорошо или плохо), но даже постичь устройство всей Вселенной.

На обратной стороне этрусского зеркала прорицатель Калхас рассматривает внутренности принесенного в жертву животного. Обнаружено в этрусском городе Вульчи. VI–III вв. до н. э. Ватикан, Музей Ватикана

Печень из Пьяченцы – этрусская бронзовая модель печени для гаданий. Ок. II в. до н. э.

Гадание на внутренних органах в целом и печени в частности занимали центральное место в месопотамской, этрусской и римской культурах, в меньшей степени – в греческой, где они официально практиковались в Олимпии жреческим кланом Иамидов и на Кипре потомками мифического царя Кинира.

В Древней Месопотамии, гадательные практики которой легли в основу этрусской гаруспиции, пророчествам отводилась огромная роль. Их история началась, когда легендарному сиппарскому царю Эн-медуранну посредством божественного откровения были открыты мантические приемы. Конкретные свидетельства существования месопотамской техники гаданий относятся к началу II тыс. до н. э.: это «печень Мари» – глиняные модели, воспроизводившие печень принесенных в жертву животных с предзнаменованиями; они позволяли сравнивать результаты различных магических процедур и могли использоваться для обучения.

В жертву приносили одомашненных животных: козлят, ягнят, цыплят, реже – крупный рогатый скот; после жертвоприношения тушу разделывали. Оба эти действия были частью гадательной практики. Даже драматический момент смерти нацелен на удовлетворение жажды предсказаний. В исследовании Жана Боттеро мы читаем:

Та же структура ответа оракула прослеживается и при изучении внутренностей:

Было ли жертвоприношение подарком для богов для установления контакта или выражения благодарности, животному в любом случае отводилась роль посредника и средства связи между двумя мирами – земным, человеческим и священным, божественным. Жертвоприношение в культуре Месопотамии служило книгой, в которой боги могли писать свои ответы; ритуалу предшествовали формулы, обращенные к божествам; их просили вложить истину в жертвенное животное. Призывы могли начинаться так: «О, ты, читающий нераскрытую скрижаль, ты, пишущий прорицания и помещающий их в овечьи внутренности!»[87] Далее следовали просьбы богам проявить свою волю относительно судьбы вопрошающего.

Как и в Месопотамии, в этрусской культуре толкование по внутренностям животных было неотъемлемой практикой в сфере магии и религии[88].

Открытая вестником этруских богов Тагесом техника гаруспиции (наряду с толкованием молний и других природных явлений) позволяла человеку узнать волю богов, получить предупреждение, обойти надвигающиеся опасности или попытаться их устранить.

В 1877 году недалеко от города Пьяченца была найдена бронзовая модель печени, известная как Печень из Пьяченцы, датируемая II веком до н. э. Модель имеет две поверхности, выпуклую и вогнутую. Выпуклая разделена пополам: на одной половине написано имя солнца – Усил, на другой – луны – Тиур. Вогнутая поверхность разделена на небольшие области, где среди сорока двух надписей начертаны имена двадцати семи божеств. Внешнее кольцо модели разделено на шестнадцать секций, соответствующих областям неба, очерченным гаданием по молнии. Это напоминает деление небесного пространства римским авгуром: ожидаемое проявление божественных знаков имело определенный пространственный контекст, называемый templum, и очерченный прежде всего двумя перпендикулярными осями – север-юг, восток-запад, на пересечении которых находилась точка наблюдателя. Небесному templum соответствовал земной – пространство, предназначенное для размещения храма, жилища божества.

Животное несет внутри себя знаки божественного послания, в поисках которых человек обрекает его на смерть и копается в его внутренних органах. Животного больше не существует, есть никчемная оболочка и драгоценное содержимое, в котором гадатели ищут ключ к миру неведомого.

В обществах, основанных на охоте и собирательстве (особенно в субарктической зоне), встречается еще одна форма гадания. Она заключается в использовании костей животных[90], подвергнутых воздействию огня. При сжигании обнаруживаются знаки, подсказки для прогнозирования погоды и охоты. Прорези на кости делают ее похожей на своеобразную карту, по которой охотник может определить путь к дичи.

Остеомантия (гадание на костях), связанная уже не с охотой, а с царским культом предков и жертвоприношениями сверхъестественным сущностям, – одна из самых ранних задокументированных форм гадания в Китае. С неолитических времен это гадание (известное также как «магия лопаток», поскольку предпочтение отдается лопаткам умерщвленных животных) использовалось для исследования костных останков принесенных в жертву животных (баранов, свиней, крупного рогатого скота). В ходе процедуры знаки, оставленные на кости жертвенным огнем, связывали с гадательными значениями. В Китае эпохи Шан (1600 г. до н. э.) правитель разделял трапезу со своими предками посредством жертвоприношения; связь с духами умерших, как считалось, происходила через кости животных.

Со временем остеомантия отделилась от жертвоприношения. Гадательная система сосредоточилась не на случайных знаках, высвечиваемых огнем, а на структурных трещинах в кости, появившихся в результате использования раскаленного шила. Традиционно считалось, что эта техника позволяла человеку выявить в материи порядок вещей, структуру взаимных соответствий, объединяющую все части Вселенной. Интерпретируя символы-предсказания, можно было также предвидеть будущее. Уже при династии Шан появилась новая разновидность гаданий – хелониомантия, то есть гадание по панцирю черепахи[91].

Франсиско Гойя. Шабаш ведьм в стране басков. 1798. Испания, Мадрид, Музей фонда Ласаро Гальдиано

Черепаха в китайской мифологии является одним из четырех мистических животных (другие три: дракон, цилинь и феникс) и представляет твердую опору, на которой держится космос. Будучи воплощением элемента инь, связанного с водой, Севером и зимой, черепаха символизирует время и пространство, силу и долголетие (считалось, что это животное, как и прорицатели, располагает сроком жизни, который не дается обычному человеку).

В даосизме черепаха олицетворяет весь космос: спина – небо, брюхо – земля, девять чешуек панциря – девять континентов китайской мифологической географии. Черепаха – это символический посредник между небом и землей, а ее панцирь отражает язык богов. Ее мудрость способствует стабильности и упорядоченности мира, а ее тело несет на себе знаки этого миропорядка.

Как отмечает ученый Леон Вандермеерш, наиболее яркий аспект хелониомантии заключается в следующем: если во многих древних и современных остеомантических практиках прорицатель просил богов написать на костях животных, принесенных в жертву в их честь, предписания относительно человеческой судьбы, то в хелониомантии жертвоприношение взывает не к богам, а призывает саму черепаху, ее дух, который олицетворяет космический разум.

В этом фрагменте трактата «О дивинации» Цицерона идет речь о знаниях, полученных через сны. Предсказать грядущие события паранормальным путем можно не только с помощью уже упомянутых нами техник «искусственного» гадания, но и с помощью так называемой естественной мантики, наиболее распространенной формой которой является толкование снов, или ониромантия (от греч. ὄνιρος – «сон»). Через сны различные сущности (в том числе и в виде животных) передают человеку предупреждения. Сверхъестественное послание, содержащееся в сновидении, иногда бывает ясным и понятным сновидцу без дополнительных разъяснений, а иногда символическим, и тогда его следует передать на рассмотрение профессиональному толкователю снов.

В Египте, где в начале II тыс. до н. э. существовала кодифицированная книга сновидений, эти специалисты занимали официальные должности среди жрецов. Толкование сновидений практиковалось и в Месопотамии: например, записи о снах были найдены в библиотеке ассирийского царя Ашшурбанапала.

Толкователи снов существовали и в Греции: древнейший местный текст на эту тему принадлежит Антифонту, учителю Фукидида, и датируется V–IV вв. до н. э. Ко II веку н. э. относится «Онейрокритика» Артемидора Далдианского[93], представляющая собой обширный свод толкований сновидений, практически пособие для «посвященных». Труд Артемидора утверждает распространенное в обществе того времени (и дошедшее до наших дней) убеждение, что через сны человек может предвидеть будущее. Сны наполнены неожиданными явлениями, они иногда кажутся абсурдными и бессмысленными; часто они непосредственным образом относятся к жизни сновидца, поэтому толкование увиденного во сне является чрезвычайно индивидуальным гаданием.

Рассмотрим теперь, какое значение придавалось в то время сну и какое место занимал здесь символ животного. Древние египтяне считали, что, когда тело спит, душа попадает в другое измерение. Древнегреческий поэт Гесиод писал, что сны – это порождения ночи, так же как кошмары, судьба и смерть. У орфиков (VI в. до н. э.) во время сна душа может покидать тело и вступать в контакт со сверхъестественными сущностями. По Ксенофонту, именно во сне душа обретает свободу, активизирует свое экстрасенсорное восприятие и способность предсказывать будущее.

Сну, таким образом, приписывается значение инструмента познания, предоставляющего человеку истинное и достоверное знание. В греческой культуре эту функцию выполняет онар – сновидение, которое, освободившись от недостатков физической материи, несет в себе послание свыше.

Символическая книга сновидений переполнена образами животных, то страшных и грозных, то добрых и дружелюбных – они будто оживляют сон, делают реальным миф, индивидуальный для каждого человека. Зооморфная мифология наших снов зависит, согласно анализу британского историка Эрика Робертсона Доддса, отчасти от нашего личного опыта, отчасти от набора коллективных бессознательных представлений, унаследованных от наших предков. Что касается животных, появляющихся в сновидениях, то в историях болезней, собранных Артемидором, мы находим, среди многих других, следующие ассоциации:

• муравьи, забравшиеся в уши, означают скорую смерть;

• видеть во сне мулов или волов за работой – к удаче;

• видеть прирученного льва на прогулке – хороший знак, так как он является символом власти и силы, но знак меняется и может предвещать страх и немощь, если лев хочет напасть;

• волк и лиса символизируют жестокого врага, злоумышленника, в первом случае явного, во втором – скрытого;

• змея сулит смерть и вражду;

• орел сулит добро, если находится высоко, на скалах или деревьях;

• ворон предвещает супружескую измену;

• видеть во сне мышей, играющих в доме, – к добру;

• ласка, символ женщины-колдуньи, означает смерть.

Охота на птиц. Ок. 1400 г. до н. э. Египет, Фивы, гробница Небамона

В этих ассоциациях, связывающих определенных животных с определенными значениями или событиями, уже можно увидеть зарождающиеся стереотипы, впоследствии повлиявшие на репутацию тех или иных животных. Некоторые из них оказались настолько устойчивы, что сохранились до наших дней, несмотря на то что со временем человек приобрел знания, которые могли хотя бы частично развеять эти мифы. Стереотипы о животных существуют параллельно с более академическими знаниями, поскольку относятся к самым глубинным слоям нашего воображения.

Таким образом, получается, что если в состоянии бодрствования при общении с реальными животными человек может проанализировать стереотипы и отказаться от них, то во сне образы животных – это символы, переданные нам давней и многослойной традицией.

Иоганн Генрих Фюсли. Ночной кошмар. 1790–1791. Германия, Франкфурт-на-Майне, музей Гёте

Животными, реальными или воображаемыми, населено не только наше «дневное» воображение, – крылатые существа, змеи, звери и чудовища всех видов и мастей говорят с нами и смотрят на нас в мире наших снов. Животным, с которыми человек сталкивается во сне, мы приписываем положительные и отрицательные смыслы, а также способность общаться с человеком и передавать ему сообщения.

Существует, однако, и другая разновидность животных, встречающихся во снах, – это духи-проводники шаманов, с которыми отдельные категории людей выстраивают особые личные отношения. Термин «шаманизм» служит для обозначения характерной для некоторых народов формы религиозности, состоящей из совокупности космологических и мифологических представлений, обрядов и практик, в центре которых находится шаман. Шаман – это официальная должность; община наделяет его магической силой и приписывает ему функцию посредника между людьми и миром духов. В некоторых обществах в силу способности исцелять болезни на него возлагается роль местного врача, поэтому его также называют знахарем. Шаман также может сопровождать души умерших в загробный мир, хранить знания о неизвестных людям вещах и поддерживать племя в трудные времена (засуха, голод) через своих духов-помощников.

Некоторые антропологи и историки религий трактуют шаманизм как эволюционную стадию религиозного мышления: согласно этой точке зрения, он представляет собой архаическую фазу религиозности, существовавшую в прошлом и сохранившуюся в некоторых современных культурах. Хотя следы этого явления можно обнаружить и в доисторический период, большинство современных антропологов отказались от подобной трактовки (которую можно назвать эволюционистской) и рассматривают шаманизм как особую форму религии, присутствующую в различных культурах. В частности, наибольшее распространение шаманские практики получили в Субарктике, Сибири, Центральной Азии и Северной Америке, однако встречаются и в других местах – например, в Южной Америке.

Функции и характеристики шамана варьируются в зависимости от конкретной культуры, однако есть и общие элементы: тесная связь с духами, способность к экстатическому путешествию, непосредственное знание сверхчеловеческих реальностей, а также особые целительские знания и навыки. Маг, знахарь, жрец, мистик – шаман обладает силой, которую дает ему тесная связь с духами, это могут быть как души умерших, так и природные сущности, мифические животные (этот тип встречается чаще всего). Именно благодаря животным-покровителям шаман обретает силу и выполняет свои обязанности. Но как человеку получить силу и открыть в себе шамана?

Изображение шамана с орлиными крыльями на одном из образцов искусства доколумбовой эпохи. Коста-Рика, Сан-Хосе, Музей нумизматики и доколумбийского золота

В Сибири и Северо-Восточной Азии существует два способа: призвание и наследственная передача. В обоих случаях избрание проводится через привлечение сверхъестественных сущностей и при их непосредственном участии. У избранного духами человека проявляются симптомы, входящие в повседневные шаманские практики: уход в себя, неспособность говорить членораздельно, транс[95]. Это состояние, называемое инициационной болезнью, знаменует начало нового жизненного пути, который не всегда нравится избранному духами человеку, но от которого он не может отказаться, иначе ему грозит смерть.

Во время кризиса инициации неофит[96] в состоянии транса подвергается ряду драматических переживаний: похищение духами, расчленение тела, извлечение костей. За символической смертью следует возрождение: конечности вновь соединяются и получают новую жизнь. В процессе инициации шаман получает знания о техниках экстаза, о мифологии и роли духов; он должен разбираться в духовном мире (ведь ему предстоит вступить с этим миром в тесный контакт), владеть техникой внетелесных путешествий и уметь управлять приобретенной силой. Начиная с болезни инициации весь шаманский опыт отмечен присутствием образов животных – духов-проводников, тотемов, проявлений Великого Духа: именно они превращают человека в шамана, наделяя его властью, недоступной другим людям.

Зачастую именно появление животного – во сне, наяву, во время болезни – возвещает человеку о его новом состоянии, отмеченном способностью взаимодействовать со сверхъестественным миром. Шаманы – могущественные люди, признанные обществом, на благо которого они работают. Однако даже их сила не может сравниться с силой шаманов древности: есть множество легенд, описывающих их происхождение от животных, источник их необыкновенных способностей и взаимоотношения с богами. Например, существует бурятская легенда, согласно которой боги изначально населяли Запад, а злые духи – Восток: первые создали человека, некоторое время счастливо живущего на земле, а вторые распространяли болезни и смерть. Для борьбы с этими двумя бедствиями боги послали на помощь человечеству Орла[97], но никто не смог понять его языка. Вернувшись к богам, Орел снова отправился к людям, чтобы передать им шаманские знания. Прибыв на землю, он встретил женщину и соединился с ней: сын от этого союза стал первым шаманом.

Николаас Витсен. Сибирский шаман. Иллюстрация из книги «Северная и Восточная Тартария». XVI–XVIII вв.

Хотя современные шаманы уступают своим предшественникам в могуществе, они тоже могут проникать в темные аспекты бытия, используя помощь духов. Животные-хранители божественного сначала попадают в видения шамана и пробуждают в нем призвание, а затем направляют экстатические переживания в частоты, которые мы можем определить как «знакомые» нашему восприятию. У бороро, охотников-собирателей, живущих в центральной части штата Мату-Гросу (Бразилия), видение-откровение происходит следующим образом: человек идет по лесу и неожиданно видит, как рядом с ним садится – и так же внезапно исчезает – птица. Затем она появляется вновь и летит к стайке попугаев, которые так же мгновенно растворяются в воздухе. Такая встреча вызывает у человека шоковое состояние: он дрожит, произносит непонятные слова, от него исходит гнилостный запах, пока он не падает замертво. Его устами говорит дух: он стал шаманом.

Шаман бороро получает таинственный приказ отправиться в лес: там он встречает духа в виде обезьяны или капибары, которой он должен продемонстрировать свою покорность, подарив лук и стрелы. У него закружится голова, а в глазах вспыхнут все цвета: тогда он поймет, что стал шаманом[98].

В ходе экстатического опыта шаман вступает в контакт с миром богов и духов. Он разговаривает с ними, обращается к ним с призывами и молитвами, но они не обязательно общаются с ним лично или становятся его родней. Эту роль играют духи-помощники. У сибиряков и алтайцев духами-помощниками являются медведи, волки, олени, зайцы и все птицы (особенно орлы, гуси, совы и вороны). Количество животных-помощников шамана варьируется от культуры к культуре: в некоторых случаях чем их больше, тем он могущественнее, как, например, у эскимосов Аляски; в Северной Гренландии у ангакока (шамана) может быть до пятнадцати таких животных. В других случаях у шамана есть только один дух-помощник – чаще всего медведь, как у сибирских остяков.

Сила шаманов может оцениваться и по типу родственного животного. Например, у якутов шаманы, имеющие в качестве ийе-кила (ийе-кут, «животное-мать») собаку, волка или медведя, слабее тех, кто может похвастаться родством с быком, жеребенком, орлом, лосем или бурым медведем.

Расписная деревянная маска орла тлинкитов, Северо-Западная Америка

Духи-помощники необходимы для экстатического путешествия шамана на небо или в подземный мир в поисках причины болезни или для возвращения душ своих «клиентов». В прелюдии к путешествию шаман подражает своему помощнику: его движения, голос, выражения имитируют движения родственного духа. Шаман будто сам «становится» вызываемым животным: эвенкийский воспроизводит движения змеи, лапландский[99] подражает волку, медведю, северному оленю и т. д. Историк религий Мирча Элиаде подчеркивает, что такое поведение может навести на мысль об одержимости, хотя на самом деле оно, напротив, свидетельствует «об овладении шаманом своими духами-помощниками»[100]. Шаман отказывается от человеческой идентичности и приобретает новую – имитируемого животного, силы которого необходимы ему для вступления в контакт с потусторонним миром. С этой сменой идентичности, помимо прочего, отпадает вопрос о преемственности между человеком и животным и возникает первобытное состояние существования – такое же, как много веков назад, как во времена возникновения мифа.

Прежде всего, шаману необходимо уметь общаться со своим помощником. Для этого он учится у наставника или непосредственно у духов тайному языку животных, основанному на подражании их крикам. В качестве примера можно привести киргизского шамана – он лает, как собака; нюхает воздух и мычит, как бык; скулит, кричит и блеет, как ягненок; хрюкает, как свинья; воркует, с удивительной точностью подражая крикам животных, песням птиц и звукам их полета[101].

Исследовав феномен орнитомантии, мы поняли, насколько важным было умение понимать язык животных и особенно птиц в греческой и римской Античности. Это справедливо и для других культур, где стремление человека постичь азбуку природы пронизывает всю вселенную народных традиций. Это стремление воплощает поиск утраченного единства между людьми и животными, которое на заре времен означало взаимопонимание и мирное сосуществование.

Шаман, во время духовного экстаза превратившись в животное, говорящий на языке природы, на время стирает исторический разрыв между миром людей и миром животных и переживает сверхъестественное состояние, когда между двумя мирами еще не было конфликта.

Для североамериканского шамана обретение силы также может происходить благодаря мифическим животным, которые становятся дружественными духами. Встреча с ними – результат не только непредвиденных обстоятельств, но и личного поиска.

У некоторых групп североамериканских индейцев юноша, достигнув половой зрелости, уединяется в горах, в «хижине пота» (также в литературе называется индейской парной), где очищает тело горячим паром, танцами и пением. Там он живет до тех пор, пока не встретит во сне животное, личного родственного духа.

Джордж Кэтлин. Традиционные костюмы с перьями и головные уборы коренных американцев

Шаманы Северной Америки получают от духов животных необычные способности и проходят с их помощью инициацию, знакомясь с языком (всех животных в целом или одного вида), который впоследствии постоянно используют во время спиритических сеансов. Некоторые группы коренных американцев, например кауилла из Южной Калифорнии, считают, что источником шаманской силы является высшее существо, которое использует в качестве посредников определенных духов-хранителей: сову, лису, койота или медведя.

Другая гипотеза, широко распространенная в Северной Америке, указывает на природные явления как на источник сил шамана. Животные из снов и здесь играют определяющую роль: они являются посланниками и учителями. Например, у индейцев-пайютов силой шаманов наделяет Дух Ночи, незримый, вездесущий и безымянный. Среди его посланников – орел, сова, лань, антилопа, медведь.

Во всех перечисленных традициях животные тесно связаны со сферой сакрального, с божественным измерением, с магической мощью мифического, давно утерянного во времени. Человек осознает древнюю силу и ищет, как обрести ее, через видение во сне. Общение с подобными духами – не исключительное право шамана: возможность обрести животное-хранителя предоставляется каждому, кто готов пройти через определенные испытания (как физические, так и психические) и встать на путь поиска, который может длиться годами. Ожидание встречи с животным во сне помогает пройти собственный духовный путь.

Полет – особенность птиц и насекомых – нечеловеческое умение, и люди, будучи привязанными к земле, с глубокой древности стремятся свободно перемещаться по воздуху. Эта способность, символизирующая преодоление человеческой природы, во многих культурах восходит к мифическим первобытным временам, когда летать умели все люди без исключения, или, в других традициях, считается преимуществом людей с необыкновенными способностями. Вспомним, например, полеты ведьм и левитацию святых в христианстве или сибирских, эскимосских и североамериканских шаманов, которым приписывается способность к магическому полету. Символика, связанная с птицами, часто встречается в обрядах шаманизма. Костюм шамана, украшения, пение, сама метафора экстатического путешествия – все это заимствовано из мира крылатых существ. Например, костюм алтайских, татарских, телеутских и каргасских шаманов имитирует оперение совы, а сойотов (коренной малочисленный народ, живущий на территории Бурятии) – орла.

Канкун, Мексика: мужчина племени майя облачен в традиционный костюм ягуара

Заимствование крыльев, перьев и пуха может прослеживаться не во всем костюме, но обычно у шамана есть хотя бы один предмет одежды, подчеркивающий принадлежность к миру пернатых. У тунгусских шаманов это обувь в виде птичьих лапок, у маньчжуров – головные уборы из перьев, монгольские шаманы крепят к плечам крылья.

Волшебными способностями может наделить обладание всего одним птичьим перышком. Например, у шаманов североамериканских пайютов ценятся перья орла – птицы, олицетворяющей Высшее Существо и, по легенде, породившей первого шамана. Сила орла[102] признается и якутскими шаманами. Считается, что того, кто охотится на птицу, постигает страшная кара небес: охотник сходит с ума, корчась от боли. У якутов имя орла совпадает с именем верховного божества: его называют Аййы – «Творец» или Айыы Тойон – «Творец света»; его потомки, птицы-духи, сидят на Мировом древе. К этому космическому дереву, олицетворяющему центр мира и небесное Бытие, шаман и совершает магический полет, чтобы познать вещи, неведомые большинству людей.

В Сибири шаман призывает дух орла или другой птицы во время ритуальных церемоний: чаще всего цель магических ритуалов – терапевтическая, поскольку шаман стремится «завладеть» душой больного и узнать подходящее лекарство от болезни. С вызываемыми животными шаман ведет настоящий диалог, подобный приведенному, взятому из традиций Сибири: «Мы причинили тебе неудобства по уважительной причине. Пожалуйста, будь добр. Успокой свое гордое сердце, успокой свою кипящую кровь, прояви сострадание. Мы беспокоим тебя из-за жалкого случая с больным человеком: вылечи его. И мы исполним любое твое желание»[103].

На церемонии якуты, тунгусы и юкагиры облачаются в костюмы с перьями: шаман в оперении обращается крылатым существом – человек превращается в птицу, способную улететь в небесный мир. Полет, физическая сила, острое зрение птиц-помощников – это те качества, на которые он может рассчитывать в экстатическом путешествии.

Имена шаманов также происходят от имени его животного-помощника, дословно, например, как «шаман-лебедь» или «шаман-журавль», – производное от журавля, редкой священной птицы, связанной с женским началом и равновесием времен года. Многочисленные сибирские сказания свидетельствуют о том, что шаман мог превращаться в своего помощника. Среди легенд, собранных этнологами в ходе полевых исследований, – рассказ о шамане Бахылае из Среднеколымского улуса. Сразу после Второй мировой войны его обвинили в лесном пожаре. Военные искали шамана, чтобы арестовать или оштрафовать его, но он убежал, прыгнул в воду и превратился в гагару (водоплавающая птица с круглой головой, заостренным клювом и перепончатыми лапами). В облике гагары он вызвал метель, остановившую огонь. Позже, когда Бахылай умер, его родственники сожгли одежду и матрас шамана: из огня появился ворон и полетел в сторону его родной деревни.

Ворон, уже упоминавшийся в связи с гаданиями, также присутствует в шаманских практиках от Северной Америки до Сибири. Во многих сибирских традициях это противоречивая птица: он может сообщать плохие новости и нести смерть, однако при этом может быть шаману сильным духом-помощником.

К родственным духам можно отнести гагару, журавля, лебедя, ястреба, жаворонка, кукушку, а также медведя, волка, лису и собаку. У сильного шамана бывает до сорока семи животных-помощников, хотя средний показатель составляет от трех до девяти и может меняться с течением времени. В «семействе» духов можно выделить тех, кто обитает в определенных местах или кого призывают для терапии конкретных болезней, и основных духов-покровителей: они являются двойниками шамана. Наиболее могущественный покровитель у якутов – это ийе-кила. Напомним, что оно может принимать облик орла, ворона, журавля, быка, лося, оленя или медведя. Шаман вступает в контакт с этим духом несколько раз в течение жизни (всего три раза, по разу в год или в критические моменты), но его судьба неразрывно и постоянно связана с ним. Если звериное альтер эго шамана умрет, то умрет и сам шаман. В образе своего двойника, то есть духа «животного-матери», шаман может бороться с другими шаманами: считается, что тот, кому покровительствует медведь или орел, более силен, а волк и собака, напротив, обладают меньшей силой.

Получеловек-полуживотное, посредник между миром людей и миром духов, знаток целительства, символ материнства и представитель всего мира дикой природы – медведь играет очень важную роль в мифологии и магии североамериканских индейцев.

Способность медведя стоять на двух ногах предполагает связь с человеком либо внешне, либо по происхождению. Поэтому сильное животное стало объектом поклонения по всей Северной Америке. И шаманы, и простые люди обращаются к нему за магической силой и знаниями о травах. Медведь также выступает в качестве тотема у некоторых народностей, например клана Муква индейского племени сауков (Иллинойс).

В силу особенностей анатомии медведя часто называют «получеловеком-полуживотным». Представители племени оджибве называют его «аниджинабе», что означает «индеец». В других культурах медведь занимает положение, равное человеку во всех отношениях, за исключением использования огня. Пищевое табу на мясо медведя говорит о глубине ассимиляции с человеческим коллективом: употребление мяса медведя равносильно каннибализму (такое табу существует, например, у индейцев япавай в Аризоне).

Однако отождествление медведя с человеком приводит и к противоположным результатам. Тлинкиты (группа индейцев северо-западного побережья) воспринимают охоту на медведя как войну, а медведя считают вражеским воином. Ассинибойны (племена, говорящие на языке сиу) включают убитых медведей в список врагов, побежденных в бою, а фоксы (племена Великих озер) относятся к телу убитого медведя так же, как к человеческим врагам: снимают скальп и кремируют труп. Индеец, убивающий медведя, осознает совершаемое им драматическое действие и его опасность. Подобное осознание порождает особый тип поведения: имеет место символическое отрицание убийства и снятие с себя вины за него, что приводит к возникновению ряда ритуалов, известных как «комедия невинности».

Тотем на Аляске

В отношении медведя, на которого охотятся многие североамериканские индейцы, существуют и другие табу. Например, запрет обращаться к нему напрямую – вместо этого животное называют специальными именами: «дедушка», «кузен», «четвероногий человек», «большой» и т. д. Убитому медведю удачливый охотник говорит следующее:

Сцена охоты. Наскальная живопись коренных американцев в Национальном парке Каньонлендс, штат Юта

Второй тип отношения к убийству животных приводит нас к двум законам «симпатической магии», сформулированным Джеймсом Фрэзером в работе «Золотая ветвь»[105]. Совместное действие этих двух принципов – закона сходства и закона контакта – можно кратко сформулировать следующим образом: если верно, как утверждают эти два закона, что подобное порождает подобное, то тот, кто ест то или иное животное, будет перенимать от него определенные черты, то есть будет стремиться походить на него.

Эти принципы лежат в основе традиций некоторых коренных американцев. Окружая убийство ритуалами, они подчеркивают передачу человеку способностей животного. Например, у квакиутл, народности северо-западного побережья, тот, кто убивает медведя-гризли, становится свирепым, жестоким, диким, непредсказуемым, то есть приобретает качества воина. Однако существует и положительный образ медведя – его прославляют как икону материнства за долгую и нежную заботу, которой медведица окружает детенышей, и как животное-целителя, передавшее людям знания о целебных травах. Тесная связь между медведем и исцелением от болезней признана большинством североамериканских племен. В языке пуэбло (индейцев юго-запада США) медведь и знахарь – одно слово. У индейцев племени лакота (Южная Дакота) наиболее эффективные целители черпают опыт и силу от духа медведя, вступая с ним в контакт во сне или через видение.

Шайенны (Монтана, Оклахома) и другие жители равнин верят, что медведь способен лечить себя и своих собратьев с помощью трав, которые он собирает и знания о которых хранит.

Индейцы используют в качестве средств от болезней растения из рациона медведя. Шайенны лечат диарею и кишечные боли корнем, называемым «медвежьей пищей»; самым мощным лекарством оджибве из Онтарио от головной, ушной, сердечной боли и кашля является так называемое «медвежье лекарство».

В некоторых общинах знания медведя-знахаря доступны каждому человеку; в других, напротив, открыты лишь нескольким людям или группам людей. Не только знание целебных свойств трав, но и сила медведя в целом принадлежат исключительно шаману или тайным обществам, для вступления в которые необходимо пройти инициацию (как, например, в «медвежьем обществе» индейцев ассинибойнов).

Медведи и шаманы в сознании людей часто связаны: и тех и других считают сильными и опасными. Во многих охотничьих общинах медведь – шаман животного мира, способный предсказывать будущее (включая свою смерть) и лечить болезни травами, как это делает шаман-человек. Считается, что он может появляться и исчезать, как призрак; двигаться быстро, непредсказуемо и резко, как вихрь; превращаться в человека, животных других видов и даже в неодушевленные предметы.

Медведь часто выступает в качестве духа – помощника шамана, в этом случае последний может рассчитывать на невероятную силу, поскольку медведь представляется самым могущественным из родственных духов. В некоторых североамериканских легендах его даже именуют первым шаманом[106].

В ходе ритуалов шаманы носят медвежью шкуру, разрисовывают лицо рисунками, напоминающими отпечаток лапы медведя (примером могут служить рисунки на лице индейцев племени ассинибойн), и, как считается, могут даже сами превратиться в зверя – подобные рассказы широко распространены на Великих равнинах.

Во время инициации будущий шаман изолируется от общины, удаляется в уединенное место вдали от деревни и проходит тяжелый период лишений: этот обряд отделения напоминает медвежью спячку, а возвращение шамана в общину соответствует пробуждению медведя. Одновременно инициация символизирует смерть и возрождение: человек умирает как простой смертный и возрождается как шаман. Он получает во сне видение духа-медведя, который будет помогать ему во время сеансов, в экстатических путешествиях в поисках души больного и в лечении болезней с помощью трав.

Костяное Ожерелье, вождь племени оглала-лакота. Фотография Германа Хейна. 1899

Теперь перенесемся в Южную Америку, в бассейн Амазонки, и посмотрим на взаимодействие животных-проводников с шаманами-колдунами (во многих местных общинах их называют пиаи; в основном они выполняют обязанности целителей). Как и у индейцев бороро, о которых мы упоминали в предыдущих главах, божественное откровение и выбор будущего шамана происходит у местных общин через «встречу» с духами животных (у бороро это птицы, обезьяны и капибары). За откровением следует период затворничества с шаманом-наставником. Например, у карибов ученик должен пройти через ряд испытаний, касающихся пищи: ему нельзя есть мясо, он должен выпить табачный сок, чтобы вызвать рвоту. Дух табака связан с духом птицы кумалак – коршуна и главного помощника шамана, чьи силы позволяют ему летать.

В обучении шамана участвуют и другие птицы: считается, что они предлагают ему свои крылья для полета в мир духов. Песни, исполняемые во время ритуалов инициации, вдохновлены полетом, поэтому их называют «песнями крыльев», «песнями полета» или «малик» (это слово обозначает украшения, символизирующие крылья воздушного змея).

Позже, непосредственно во время сеансов общения с духами, будущий шаман вступает в контакт с ягуаром, подражая его движениям и крику. Дух ягуара считается самым могущественным из всех – к нему обращаются за помощью и исцелением, когда не справляются другие духи. Если даже ягуару не удается исцелить больного, значит, надежды нет.

Тотем в Канадском музее истории

Родственными духами во время экстатических полетов выступают и другие животные: змеи, в которых шаман превращается в поисках души больного, птицы, ящерицы, грызуны. Ученик пьет разведенный порошок из гнезда цикады, напевая при этом: «Сядь дружелюбно на мое плечо, дух, ты будешь моим спутником».

У народности екуана считается, что во время инициации две цикады проникают в голову человека через уши и напевают, как это делает шаман, исцеляя больного.

Итак, сверхчеловеческие силы шаманы в бассейне Амазонки получают либо от духов, либо от «магического вещества». В первом случае духами могут быть растения и животные (они считаются связанными с шаманом, и на их употребление в пищу наложен строгий запрет) или даже старые шаманы. «Магическое вещество» члены племени хиваро, например, называют tsaruma – по легенде, это некая материя, из которой созданы все духи, животные и растения. Согласно поверьям индейцев икитос, шаман получает «магическое вещество» в виде шариков из листьев, которые ему в тайне передает птица или наставник.

Тотем собаки из Британской Колумбии

«Животные из снов» являются не только шаманам; другие члены общины тоже могут обрести духа-покровителя, если готовы пройти определенные испытания.

Животные-хранители встречаются во многих культурах. Им традиционно приписываются сверхчеловеческие способности – считается, что такой хранитель, своего рода «внутренний зверь человека», связан с духами предков и истоками человеческого существования.

Дух-хранитель у каждого свой – человек вступает с ним в личный непосредственный контакт. А вот тотемное животное – феномен, проанализированный Клодом Леви-Строссом[108], наоборот, представляет собой коллективный образ животного, с которым контактирует вся социальная группа. Ряд ученых рассматривают оба этих типа отношений формы тотемизма – мы тоже будем придерживаться этой точки зрения и под термином «тотем» будем понимать как личного (индивидуальный тотемизм), так и группового лидера-животное (коллективный тотемизм).

Когда речь заходит о тотемах, многие, вероятно, в первую очередь представляют себе тотемные столбы – высокие стволы деревьев с вырезанными на них изображениями животных-предков, которые когда-то по особым поводам (похороны, строительство дома и т. д.) воздвигали индейцы западного побережья Канады[109].

Однако тотемизм – не только и не столько искусство: это комплекс разнообразных магическо-религиозных элементов культуры некоторых народностей, таких как американские индейцы и австралийские аборигены.

В языке алгонкинов (языковая группа, распространенная на востоке Канады и в районе Великих озер) термин «тотем» описывает родственные отношения: слово ototeman дословно переводится как «он моего родства». Люди, принадлежащие к одной общине, помещают у истоков своей родословной мифического предка, образ которого отождествляется с тотемным животным. Животное, выполняющее роль тотема, признается прародителем и символом общины: с ним (и с биологическим видом тотемного животного) группу объединяет мистическая связь, основанная на почитании и эмоциональных узах.

Отношение к животному-тотему может оформиться в настоящий культ, затронуть как личную сферу жизни человека (привязанность, преданность, родство), так и его социальные контакты (взаимодействие с группами, имеющими другие тотемы; правила вступления в брак). Тотем воплощает концепцию трех миров: человеческого, природного и сверхъестественного (все они рассматриваются как единое целое) – и влияет на восприятие человеком самого себя в социальном контексте и по отношению к тотему (приобретение характеристик тотемного животного).

Существуют различные трактовки тотемизма. Некоторые ученые подчеркивают мистическую связь между людьми и животными, восходящую к наиболее древним временам существования человечества. Человек ощущает свое изначальное мистическое родство с определенным видом животных и поддерживает с ними братские отношения, в то время как тотемное животное приобщает человека к сакральному, тем самым подтверждая его единство с миром природы.

В ряде других исследований упор сделан на социальные последствия тотемизма, которые в первую очередь заключаются в разделении на кланы на основе единства природного и социокультурного элемента. Таким образом, общество находит в тотеме инструмент для групповой организации и возникновения клановой идентичности. Например, в обществе оджибве первоначальное деление на кланы осуществлялось по следующим тотемным животным: рыба, журавль, крохаль[110], медведь, куница.

Другие ученые, например Бронислав Малиновский, анализируют тотемизм с практической точки зрения: человек выбирает на роль тотема наиболее полезных и/или съедобных животных[111]. Клод Леви-Стросс придерживался противоположного мнения: тотемизм для него отвечает не столько практическим, сколько интеллектуальным потребностям. В отношениях между людьми (кланами) и представляющими их тотемными животными проявляется огромный символический потенциал для передачи смыслов и информации. Леви-Стросс даже оспаривал существование тотемизма как института: по его мнению, тотемизма как такового не существует – есть только отдельные явления, принадлежащие разным культурам, которые мы рассматриваем как единый феномен.

Итак, общины у некоторых народностей организованы в родовые группы, называемые кланами, каждый из которых происходит от своего мифического предка. Тотем – это животное-прародитель, объединяющее всех членов клана.

Так, некоторые тотемы народности диери в Центральной Австралии – крыса, летучая мышь, ворон, орел и баклан. При рождении каждый человек наследует тотем матери (матрилинейный тотемизм) и устанавливает с ним родственные отношения, соблюдая проистекающие из них социальные правила и пищевые привычки. Он не может питаться животными, принадлежащими к тому же виду, что его тотем, так как в этом случае совершает своего рода акт каннибализма – ведь тотемное животное считается «особым родственником». Он также не может вступать в брак с людьми из своего клана (этот запрет известен как экзогамия) из-за страха кровосмешения.

Индуистская священная корова в Малайзии. Корова – священное животное, воплощение божественного начала в разных культурах

Индивидуальный или коллективный, часто тотем представляет собой животное – личного покровителя или прародителя группы

В других культурах в отношении коллективного и индивидуального тотемизма действуют обратные правила: тотемное животное можно убивать и есть, не опасаясь совершить святотатство. Часто тотем, связанный с человеком братской дружбой, предлагает себя в качестве добычи. В брачных вопросах тотемическое разделение общества может предусматривать и эндогамию, когда партнера ищут исключительно внутри клана.

Важны не только социальные, но и культовые аспекты тотемизма: вокруг особых отношений между людьми и тотемными животными складывается сложная вселенная мифов, обрядов и праздников, свидетельствующих о преданности тотему. Фактически тотем – это исток, предок, существо, часто получеловек-полуживотное, из очень далекой эпохи, «времени сновидений», как его определяют австралийские аборигены, когда мир еще не был создан и не существовало четкого различия между людьми и животными. Считается, что именно тотемы дали начало космическому порядку и цивилизации.

«Нагваль», «маниту», «павакан» – так различные народности называют таинственных животных (а иногда растения и даже неодушевленные предметы), которые вступают в контакт с человеком и играют роль его духа-покровителя.

В Австралии, у племен Юго-Востока, индивидуальный тотем часто именуют «братом» у мужчин или «сестрой» у женщин. Как близкий родственник, он помогает человеку в трудностях, защищает его, является во сне, предупреждает об опасностях. Подопечный, в свою очередь, старается не причинять ему вреда и защитить от возможных угроз.

Это явление часто встречается и у американских индейцев: они называют духа-хранителя «маниту» и почитают отдельно от родового тотема. Для них иметь духа-хранителя настолько важно, что зачастую человек готов пойти даже на суровые жертвы (период изоляции, лишения, голодание), чтобы получить видение, закрепляющее родственные отношения с животным.

В Мексике, Гондурасе и Гватемале духа-хранителя зовут нагваль: обычно это животное (хотя нагваль также может быть и неодушевленным предметом), которое разделяет судьбу с определенным человеком[112]: если животное-хранитель умрет, такая же участь постигнет и его подопечного. Известно множество историй о гибели людей сразу же после убийства животного-покровителя в лесу.

Связь человека с животным возникает с рождения. В Юкатане новорожденных оставляли на ночь в открытом храме, а наутро искали на земле следы животных, чтобы выяснить, кто навестил младенца: животное, оставившее следы, и становилось божеством – покровителем ребенка. У ацтеков связь с тотемом устанавливалась по гадательному календарю: определенное животное соответствовало дате рождения. Фрэзер также сообщает о такой традиции сапотеков (народ в Мексике): во время родов родственники роженицы собирались вместе и начинали рисовать на земле изображения животных, которые тут же стирали; рисунок, оставшийся на земле в момент рождения ребенка, соответствовал его альтер эго и назывался «то́на». Как только ребенок вырастал, он брал под опеку животное-покровителя и с любовью заботился о нем: его собственная жизнь и жизнь животного становились единым целым[113].

В Индонезии (в отличие от Южной Америки) тот, кто получает видение о животном-покровителе, наоборот, отправляется на охоту, чтобы убить особь этого вида. Это убийство должно остаться первым и единственным – получив своего ньяронга, его защиту и помощь, человек воздерживается от любых действий, которые могут оскорбить его покровителя.

У даяков и ибанов (о. Калимантан) обретение духа-хранителя происходит во сне, когда человек находится в лесу или лежит, ожидая видения, на могиле какого-нибудь уважаемого при жизни предка.

Североамериканские индейцы также контактируют со своим животным-проводником через сны. Они могут возникать спонтанно, но чаще намеренно провоцируются во время инициации молодых людей, когда те уходят в лес, чтобы поститься и очиститься, прежде чем вернуться в общину взрослыми людьми. Инициируемый получает от духа определенные правила (в основном они касаются еды и охоты), которых он должен придерживаться, инструкции по устройству своего мешочка знахаря (небольшой сумки с предметами, имеющими ритуальное и лечебное значение) и песню – с ее помощью он будет вызывать животное-духа.

Хранителем многих мужчин и женщин является дух медведя. Во время инициации это животное оставляет после себя материальные свидетельства своего присутствия, а затем исчезает: например, клочок меха или коготь – драгоценные реликвии, которые посвященный будет хранить всю жизнь. Очень многие хотят видеть медведя – сильного, мощного зверя, дарующего своим подопечным невероятные способности, – своим покровителем. Однако многих он и пугает: медведь гризли считается диким и непредсказуемым; его дух, неподвластный контролю человека, опасен как для мужчины, так и для женщины. Впрочем, женщины становятся подопечными гризли крайне редко: так, женщины и девушки народности атабаски (на западе Канады) избегают любых контактов с этими медведями, даже мертвыми, опасаясь превращения в медведицу. Это поверье существует и у индейцев племени не-персе: в их мифологии фигурирует страшная женщина-медведь гризли.

У некоторых народностей, таких как пуэбло и пауни, каждый человек обладает собственным животным-хранителем с рождения, унаследовав его от умершего родственника; у ряда народов Великих равнин также считается, что покровителя можно выменять у других на лошадь или ценную вещь.

Тотем в Ванкувере, Канада

Бореальные леса современной Канады, в районе Гудзонова залива, населяют племена кри – кочевые охотники, принадлежащие к группе алгонкинов[114]. Образ жизни, мифология и магико-религиозные верования кри указывают на то, что они чувствуют себя погруженными в космос, вплетенными в сеть отношений, связывающих их с окружающим миром. Самые могущественные сущности, в благосклонности которых человек черпает драгоценную силу, – это медведь, буревестник («птица грома»[115]), духи животных, облака, солнце, луна и утренняя звезда. Животные, духи, звезды – все излучает магическую силу и имеет власть над человеческой жизнью.

Во сне человек может встретить павакана, «образ сна». Этим термином, относящимся к ахкак («душа»), кри обозначают духа (почти всегда это животное), с которым человек общается во сне. Считается, что во сне душа освобождается от телесных переживаний и взаимодействует с духовными сущностями – такими как животное-хранитель.

Животное из сна становится паваканом человека, помогает ему в трудную минуту, делится с ним своей силой и знаниями (для каждого животного разными): так, большинство хищников дают силу в охоте, а медведь помогает в лечении болезней.

Традиции кри подталкивают молодых людей к поиску встречи со своим паваканом: уже в четырнадцать лет юноши уходят в укромное место в лесу и постятся там, ожидая, когда им приснится их покровитель. Если это происходит, то между человеком и явившимся во сне животным возникают отношения взаимной поддержки и понимания. Если же, наоборот, видение не появляется, то кри без колебаний вызывают состояние транса, чтобы встретиться с духом животного во время него.

Современный человек не может сравниться со своими предками, которые могли летать, дышать под водой, поджигать мокрые дрова и убивать чудовищ-каннибалов витико. Однако благодаря связи с паваканом он может обрести особые способности, позволяющие надеяться на долгую жизнь, побеждать болезни, избегать несчастных случаев, излечивать больных, узнавать о будущих событиях и менять их. Кри говорят, что тот, кто увидит во сне медведя, сможет победить витико; если кто-то попытается напасть на него, его покровитель павакан уничтожит угрозу.

Считается, что дух-хранитель всегда могуществен и благожелательно относится к своему спутнику-человеку; иногда их отношения приобретают эмоциональный оттенок. Говорят, павакан любит своего подопечного, и с годами этот союз становится все крепче. Это, однако, не запрещает убивать животных—покровителей леса, ведь, по мнению кри, они охотно жертвуют собой ради человека и ценят подарки (табак, еду, одежду, ножи и т. д.), которыми их награждают. При этом кри знают о страданиях, причиняемых животным во время охоты, и пытаются ограничить это кровавое занятие. Бывает, что люди воздерживаются от употребления мяса животного-проводника. Даже если убийство зверей узаконено нормами общества, все равно долг охотника – даровать жертве быструю смерть, чтобы свести к минимуму страх и боль. «Убей их быстро, не заставляй их страдать, уважай их так, как уважаешь себя!» – наставляет охотника культура кри.

Считается, что тотемизм характерен в основном для народностей, живущих вне Западного полушария, – например, для коренных американцев и австралийских аборигенов. Тем не менее, если проанализировать отношения и родственные связи, установившиеся между человеком и тотемным животным, то окажется, что сходные явления можно обнаружить и в западной культуре.

Какие же отношения между человеком и животным мы определяем как тотемические?

Говоря о коллективном тотемизме, можно отметить, что через животное-символ (с которым признается родственная связь) происходит деление на социальные группы и установление определенных отношений между ними. Таким образом, главным становится его социальный аспект, ведь через образы животных группы индивидов воспринимают и конструируют свою групповую идентичность. В случае с индивидуальным тотемизмом в особые отношения вступают конкретные человек и животное – происходит своего рода «взаимное усыновление». В этом случае человек идентифицирует себя с тотемом; его идентичность определяется, подтверждается и сообщается другим с помощью животного-двойника.

Все это характерно и для западного общества как на индивидуальном, так и на коллективном уровне. Аналогию индивидуальным отношениям человека и животного можно найти в родственных узах питомца с его хозяином или в отношениях между этологом и животным, за которым ведется научное наблюдение. Если в основе сотрудничества лежат научные интересы и научный поиск (в зоологии, этологии), то выбор области исследования (вида животного) происходит благодаря соответствию характеристик животного ожиданиям ученого (связанными с его воображением, личным опытом). При выборе вида в игру вступает символическая конструкция, основанная как на коллективных культурных представлениях, так и на образах непосредственно из сознания человека. Сознание ученого находится в некой «гармонии» с данным видом животных, и исследователь признает в нем, явно или нет, наличие элементов, соответствующих его ожиданиям. Исследователь приходит к знанию и пониманию поведения животных именно благодаря этим отношениям, что не исключает определенной доли эмоционального участия.

Клод Леви-Стросс писал об этом:

Приведем в этой связи слова одного ученого, наблюдавшего за поведением дельфина:

Так непредвзятый взгляд на вещи часто принудительно подгоняют под системы и классификации, которые, если ими злоупотреблять, рискуют лишить научное знание фундаментальных основ.

Постер с цирковыми медведями. Ок. 1890

С одной стороны, тенденция к очеловечиванию животного должна быть осознана и нейтрализована. С другой – равняющая всех под одну гребенку установка «картотечного» подхода (Tursiops truncatus) исключает возможность полноценного исследования – насильственно очищенный, стерильный язык науки не в силах охватить ряд нюансов, составляющих целостность наблюдения за поведением и взаимодействием с животным. Оба (ученый и животное) являются динамичными субъектами, устанавливающими контакт, генерирующими обратную связь, интерпретирующими знаки и поддерживающими друг друга.

В процессе научного наблюдения ученый не может отрешиться от своего личного опыта, воображения и предпочтений. Именно потому, что речь идет о конкретных отношениях с определенным животным, индивидуальная эмоциональная составляющая личности конкретного ученого является неотъемлемой частью его познавательного пути. Подобные отношения этолога с животным близки к мышлению культур, о которых мы говорили в связи с классическим тотемизмом, где теоретическое знание о животных и отношения тотемного родства сосуществуют и составляют единое целое.

Перейдем от ученых к владельцам домашних животных – ведь они часто сами превращаются в начинающих этологов. В нашем обществе именно с питомцами у человека складываются наиболее близкие и наименее эксплуатационные отношения; в силу своей близости к человеку определенными правами пользуются только домашние животные-компаньоны: собаки, кошки, птицы. Они заполняют наше жизненное пространство, являются членами семьи и выполняют функцию эмоционального присутствия. Наши отношения с домашним животным можно отнести к своего рода «домашнему тотемизму». О нашем восприятии «выборочной близости» с тем или иным животным говорит даже тот выбор, который мы делаем, когда берем питомца в дом. Речь идет не столько о самом животном, сколько о его образе, символе, которому мы приписываем определенные значения. Этот образ затрагивает глубины нашего детского воображения, с ним связаны наши ожидания и желания, он вовлечен в различного рода ассоциации (животное и социальный класс, статус, образ жизни, самовосприятие).

Различные элементы устанавливают соответствие между нашими личностными качествами и характеристиками животного, выбранного в качестве компаньона: его темперамент – активное оно или спокойное; занятия, где оно может составить нам компанию (например, прогулки с собакой, езда верхом на лошади, отдых и чтение в обществе кошки); типичные черты биологического вида или породы. В некоторых случаях привлекательность для человека определенного вида животных может иметь оттенок влюбленности, это происходит как в отношении конкретного питомца – с животным устанавливается настоящая родственная связь, и оно буквально становится одним из членов семьи, – так и в отношении всего вида или породы в целом.

Львы пробуждают детенышей, облизывая их. Миниатюра из средневекового бестиария. Ок. 1200–1210. Великобритания, Лондон, Британская библиотека (Royal MS 12 C XIX)

В этом случае предпочтение какого-либо вида (собаки, кошки) или породы (немецкая овчарка, сиамская кошка) характеризует человека, в некоторой степени отражает его чувства, вкусы, образ жизни, транслирует значения, на основе которых формируется его имидж в социуме.

Вспомним ряд смыслов и значений, символически противопоставляющих «кошатников» и «собачников» (женские, ночные элементы, независимость и таинственность с одной стороны; мужские, прагматичные, солнечные элементы, безопасность и динамизм – с другой). Домашнее животное может стать инструментом взаимной идентификации индивидов: например, клуб собак одной породы (и прежде всего их владельцев), демонстрация изображений любимой породы (на наклейках, булавках, значках), помогающие распознать интерес человека и сделать явной его принадлежность к определенной группе. Здесь можно разглядеть некую «семейность» социального тотемизма, в котором животные являются своего рода символами кланов.

Существуют и другие соответствия между индивидуальным тотемизмом аборигенных культур и отношениями между владельцем и домашним животным в западном обществе. Так, в обоих случаях характеристики животного отражаются на его спутнике-человеке. Благодаря своеобразному симбиозу идентификация со своим тотемом позволяет животным качествам перейти к человеку: тотем и человек похожи друг на друга, как похожи друг на друга питомец и его хозяин. И хотя в нашем культурном контексте конкретные отношения могут иметь место только в случае с питомцем, другие животные все равно остаются частью нашего воображения – даже несмотря на то, что некоторых из них мы можем не встретить ни разу в жизни[118].

Образы экзотических (или просто диких) зверей – льва, волка, тигра, медведя – наделены огромной символической силой. Они до сих пор массово используются в повседневной жизни и направлены на передачу черт, определяющих характер человека. Орлы, волки и тигры, изображенные на мотоциклах и автомобилях, куртках и футболках, а также запечатленные на теле в виде татуировок, становятся частью своего рода персональной геральдики каждого человека. Подобные изображения превращают животное в альтер эго человека, знак неявно, но прямо указывающий на то, что носящий его обладает теми же характеристиками, что и изображенное животное (смелость, гордость, сила, жизненная энергия, независимость). Не требуя дополнительных разъяснений, другие члены социума распознают эти знаки в коллективном наборе символов, воспринимают их и декодируют.