Лето. Сад. Послеобеденное время.

Уже не десятки, а сотни улыбающихся детских лиц. Дети носятся, бегают взапуски, собираются группами, встают в круг, чтобы поиграть вместе, – галдят на весь сад.

Одни взрослые наблюдают за ними со снисходительной и доброжелательной улыбкой, другие – с гримасой недовольства и раздражения, и лишь в глазах немногих можно прочитать глубокую и болезненную задумчивость…

Восемь утра.

Снег, дождь или хорошая погода… улица. Дети идут в школу. До девяти часов движется толпа школьников и школьниц, в форме – гимназической или частных школ, в платьицах подлиннее или покороче, с более или менее набитыми ранцами.

Одни взрослые равнодушно проходят мимо этих самых юных тружеников, другие – их меньше – серьезно вглядываются в каждое личико, словно стремясь вычитать в нем, чтó это воинство принесет будущему, какие залежи сил, мыслей и чувств в себе скрывает…

Воскресенье.

Нищая улица в городе или в деревне, в предместье или в местечке.

Кажется, сколько булыжников в неровной мостовой – столько детских головенок. Ветер треплет светлые или темные вихры, солнечный луч заглядывает в черные или голубые, улыбающиеся или печальные глазки. Эта малышня лихорадочно живет каждой клеткой своего организма, с каждым ударом пульса растет и развивается, всей душой вбирает в себя окружающий мир.

Порой остановится какой-нибудь старичок, посмотрит недолго на солнце и на детей – и пойдет своей дорогой.

Дети – это половина человечества.

На столе патологоанатома лежит двадцатилетняя девушка. На бледном челе – мертвенность смерти, в сжатых губах – боль, а лицо сохранило задумчивое выражение. В молодой головке вспыхнул решительный протест против условий жизни, в молодом сердце скопились безумные страсти; неопытная, никем не направленная юная душа не сумела ни вступить в борьбу, ни приспособиться. Девушка лишила себя жизни, несмотря на религиозные запреты, несмотря на страх смерти, несмотря на всю устремленность расцветающего организма к жизни.

Не так много лет прошло с тех пор, как она была ребенком, бегала с ровесницами по саду…

Он опрокидывает еще рюмку. Пьяный туман застилает взгляд. Он знает, что катится по наклонной все быстрее, знает, что навсегда сбился с пути, загубил способности, похоронил идеалы, усыпил совесть. Горький пьяница двадцати пяти лет от роду.

Не так много времени прошло с тех пор, как он вместе с другими детьми спешил в школу…

Осужденному зачитывают приговор. Его ждут долгие месяцы тюрьмы. Общество прокляло свое дитя, осудило, выдворило за тюремную стену – признало существом вредным, хищным, враждебным. Он, в свою очередь, ненавидит и презирает тех, от кого отделен железной решеткой.

Не так много лет прошло с тех пор, как он бегал с приятелями по улице – шелковистые волосенки, открытая улыбка, невинный взгляд, – строил замки из песка и бросал камешки в воду…

Нищетой своей жизни эти жертвы сурово осуждают родителей и общество – осуждают недавнее прошлое.

Поэтому, говоря о детях и воспитании, мы обращаемся не только к родителям и воспитателям, но и к обществу в целом, ко всем людям, которым небезразличны жизнь и будущее тех, кто молод и совсем юн. Звучный голос педагогики должен быть слышен в особняках, в усадьбах и в деревенских избах, должен достигать ушей каждого, чтобы как можно чаще напоминать о том, что в наших руках находится будущее общества и счастье детей, напоминать об ответственности, которую мы несем за моральный уровень и благополучие тех, кто займет наше место на арене жизни.

Вера в силу воспитания – не иллюзия мечтателя, но результат многовекового опыта и многовековых исследований. Эту глубокую веру нисколько не пошатнула теория наследственности. Сегодня известно, что характер человека складывается из элементов врожденных и приобретенных. Но врожденные склонности не однородны; человек не рождается ни преступником, ни ангелом; воспитание делает его существом грязным или светлым. Под воспитанием мы понимаем не только влияние родителей, но и воздействие окружения, людей, мира, литературы, жизни. Семья может лишь придать направление этому воспитанию и либо подталкивает душу ребенка к острым рифам, где он разобьется и сгинет, либо через жизненные водовороты приводит ее к пристани любви, преданности, счастья.

Если семья не умеет или не хочет взять штурвал воспитания в свои руки, душа ребенка окажется во власти судьбы. Что пересилит: зло или добро, высокое или низменное?..

Ребенка признали человеком, существом, с которым следует считаться, которого надо не водить на поводке, а направлять – умело, осмотрительно, усилием разума, чувства и воли. Прежний деспотизм сохранился в воспитании, детский страх перед родителем со временем растаял – что должно занять его место?

«Любовь, уважение и доверие», – ответил рассудок.

«Ничего!» – ответили невежество, легкомыслие и лень.

И в семейные отношения вторглись хаос и разложение. Родители стали ребенку приятелями или прислугой. Отреклись от власти, отказались от руководства, отдали детей в чужие руки.

И вот мы обеспечиваем детей детскими садами, боннами и гувернерами, педагогами, обучаем их языкам, истории, алгебре, музыке, рисованию, пению и танцам, развиваем, а точнее – платим за то, чтобы другие развивали, – их ум…

А сердце?

Учим ли мы детей, как и для кого следует жить, указываем ли подросткам цель в жизни, помогаем ли в те переломные периоды, когда начинает формироваться их мировоззрение, когда они начинают оглядываться вокруг и искать, мечтать и стремиться; да и знаем ли мы, какими идеалами они руководствуются? Связывают ли нас задушевные беседы с глазу на глаз, когда они доверяют нам свои заботы и печали, спрашивают, как разрешить те сотни задач, которые подбрасывают им жизнь и наблюдения, а мы – утешаем, объясняем, поддерживаем?

Нет – душу ребенка мы с младенчества отдаем в чужие руки: интеллект вверяем школе, сердце – миру, окружению, книгам.

Что мы делаем для тела ребенка? Думаем ли о здоровых прогулках (не тех, что в коляске и ворохе одеялец и пеленок), о гимнастике, плаванье, гребле, следим ли за тем, чтобы дети рано ложились и рано вставали, разбираемся ли в гигиене воспитания? Нет, заботы о теле ребенка мы вверяем природе, но не той, что приносит воздух с полей и лугов, а той чахлой природе, что питается духотой школьного класса, сумраком детской комнаты и толчеей гостиной.

Есть истины, которые не требуют обиняков, потому что никого не порицают и никого не ужасают. Печальная картина нашего домашнего воспитания не должна погружать в безнадежную печаль и апатию. Проблема слишком серьезная, чтобы на нее удалось долгое время закрывать глаза; очень скоро она заявит о себе громко и решительно, займет первые строки повестки дня, проложит себе русло, возьмет власть в свои руки. И тогда уж каждого заставит обратить на себя внимание, поскольку, несмотря на всю серьезность, в ней звенит прелесть нежного детского смеха, ощущается мистическое очарование пророчества и веет от нее поэтической прелестью весеннего возрождения.

Саксонский сад в сумерках.

– Отец умер, у матери денег нет; я сегодня еще ничего не ел. – А давно умер твой отец? – Год уже. – А долго он болел? – Долго. – А где лежал, когда болел? – Дома лежал, а потом у Младенца Иисуса[39]. – А похороны отца дорого обошлись? – Не знаю: на похороны дали те люди, что вместе с отцом работали.

– А скажи мне, пожалуйста, что твой брат делает? – Тоже газеты продает. – А третий брат? – Третий брат – это я. – А сколько тебе лет? – Восемь.

– Хорошо; а что делает твоя сестра? – Сестры еще маленькие: одной семь лет, другой пять. – Ну а ты почему не продаешь газеты? – Я продаю, просто уже поздно. – А та сестра, которой семь лет, почему не продает газеты? – Потому что она девочка.

– Ты был у отца в больнице? – Был, целых два раза. – Почему только два раза? – Он потом умер. От чахотки. – Откуда ты знаешь, что от чахотки? – Так мать говорила. – А откуда мать знает? – Не знаю.

– А что твоя мать делает? – Стирает. – В прачечной или по трактирам? – Нет, только когда удастся найти работу. – И давно она так стирает? – Нет, мать на фабрике работала. – На какой фабрике? – Папиросы делала. – А почему теперь не делает? – Потому что теперь работы нет, выгнали ее, и еще одну женщину тоже выгнали.

– А как же ты сюда, в сад, прошел?[40] – Попросил, чтобы пустили. – И десятку дал? – Нет, не дал. – И тебя пустили? – Сказали, чтобы ничего не ломал. – И ты не ломаешь? – Буду я еще всякие ветки ломать.

– Ты сегодня много заработал? – Вот. – Много: посчитай, сколько тут денег; ты умеешь считать? – Сорок шесть грошей, да еще я брату восемнадцать отдал. – А брат что сделал с этими деньгами? – Ничего, матери отдаст. – А что мать сделает? – Купит что нужно, остальное припрячет. – А зачем мать деньги прячет? – На зиму прячет, потому что зимой мало газет покупают. – И много уже мать накопила? – Я не знаю.

– А где твоя мать живет? – Мы все на Окоповой живем. – И ты сам дойдешь до дому? – Я на Маршалковскую[41] пойду. – А что ты там будешь делать? – Там брат. – А почему брат сюда с тобой не пришел? – Потому что он на улице больше заработает. – А почему ты не на улице? – Потому что у меня номера нет. – Что значит – у тебя нет номера? – Что нельзя. – А что тебе сделают, раз нельзя? – В участок заберут. – А ты уже бывал в участке? – Нет еще. – А ты боишься в участок попасть? – Там не бьют. – А откуда ты знаешь, что не бьют? – Ребята говорили. – А ребята откуда знают? – Они уже были в участке.

– А у тебя тут не отнимут деньги? – Я не отдам. – Но ты маленький. – Если какой-нибудь мальчик пристанет, я ему дам шесть грошей. – А если он у тебя всё отберет? – Всё не отберет.

– А почему отец не пошел сразу в больницу, когда заболел? – Потому что отец боялся, что там режут. – Больных режут? – Нет, когда умрешь. – А отца резали, когда он умер? – Я не знаю.

– А почему ты сказал мне, что сегодня ничего не ел? – А так все ребята говорят. – Я знаю одного мальчика, который так не говорит. – Значит, есть не просит. – А что ты сегодня ел? – Чай пил и хлеб ел. – С сарделькой? – Нет, сарделька шесть грошей стоит. – А с чем ты ел этот хлеб? – С чаем.

– А когда отец был жив, вы богатые были? – Богатые, у нас была комната, и зеркало, и собачка. – А большая была собачка? – Нет, вот такая, маленькая. – И что случилось с этой собачкой? – Сдохла. – А что с зеркалом случилось? – Мать продала. – А долго собачка болела? – Нет, совсем не болела. – А почему сдохла? – Я не знаю. Когда ей мальчик камнем лапку перебил, она все на трех лапках бегала и бегала, такая была милашка.

Вы пишете:

«Мальчик заболел оспой; эта болезнь сделала его почти полным инвалидом. Работать он не может. В семье Ежаков стал обузой. Отец над ним измывается, хотя ребенок спокойный и послушный и по хозяйству старается помочь, как умеет. Несколько недель назад несчастный пытался покончить с собой и его, едва живого, вытащили из Вислы. Теперь у него одна мысль: как бы лишить себя жизни. Каким образом можно облегчить долю этого ребенка, как в данном случае поступить?»

Поскольку вы обратились ко мне, вот мой ответ.

1) Если бы у нас, подобно тому как это устроено в цивилизованных странах, существовала обязательная прививка от оспы, мальчик не стал бы инвалидом, мог работать.

2) Если бы у нас, подобно тому как это устроено в цивилизованных странах, было достаточное количество приютов для инвалидов, можно было бы поместить его в такой приют. У нас же подобное возможно только по основательной протекции.

3) Можно привлечь отца к ответственности по суду за издевательства над мальчиком. Без протекции его можно посадить под арест на семь дней. Однако облегчит ли это участь ребенка?

4) Если мальчик покончит с собой, Ежаки будут отвечать перед судом за то, что плохо смотрели за ребенком.

Если вы способны сочувствовать несчастью и если глаза ваши способны видеть, загляните в другие дворы, и вы обнаружите там таких Ежаков и им подобных – десятки тысяч – и тогда уж не будете спрашивать, что делать с этим одним.

Если по протекции или в результате других усилий вам удастся запихнуть его в какой-нибудь сомнительный приют, то тем самым вы отберете место у другого Ежака, который беднее на одно сострадающее его участи сердце.

Об этом следует как следует поразмыслить, чтобы хорошенько понять…

Надо бы написать какое-нибудь предисловие или вступление. А то – ни с того ни с сего…

А может, без предисловия – может, потом, когда мы уже немного познакомимся? Ведь именно так происходит в жизни, когда люди случайно встречаются: вперед потолкуют об одном, о другом, потом разговорятся. И лишь после: «Я такой-то, думаю то-то и стремлюсь туда-то».

Так что – обойдемся без предисловия…

– Фамилия ребенка?

– Радецкий Казик.

– Возраст?

– На Всех Святых[43] полтора года исполнилось.

– Адрес?

– Твардая, пятьдесят три.

Ребенок с утра резвый, играет, после обеда – немного температурит, а ночью уже такой горячий, что не удержишь, рукам больно. Головку держит неподвижно, пальцем показывает на ушко. Полгода назад из ушка текло – тогда тоже была высокая температура. Когда первый раз желёзки выскочили на шее, мать йодом помазала, потому что так женщины посоветовали, – желёзки спрятались, а второй раз йод совсем не помог. Поэтому она пришла к доктору.

– Остальные дети здоровыми растут?

Ну, как… было двенадцать. Четверо живы, восемь умерло.

Первый умер сразу после рождения.

Второму было тридцать две недели – такой был пухлый, веселый, совсем не болел. Вечером его в колыбель положила, а утром мертвый – уснул, как куренок.

Третий растет.

Четвертому было около года, когда умер, – какие-то шишки у него на теле вылезли.

Пятый умер от кори.

Шестой жив.

Седьмого дифтерит задушил.

Восьмой непонятно от чего умер – она не знает.

Девятый растет.

Десятый и одиннадцатый умерли от одной и той же болезни: животик начал раздуваться, потом ножки раздулись.

А двенадцатый жив…

Муж кашляет, сколько она его помнит, а квартира всегда была сырая.

– И этот Казик тоже выглядит, как будто не жилец, правда же, пан доктор?..

Восемь раз она зря рожала и крестила, в полицейский участок заявляла, грудью кормила – много боли вытерпела, много ночей недоспала, – потом в деревянный гробик укладывала дитя холодное и неподвижное, и черная земля сыпалась на крышку гроба, и жестяной крест ставили. Больше не посадит его отец на колени, вернувшись с работы, – не будет малыш улыбаться и отца за усы дергать.

Восемь гробиков под землей; а у Казика, девятого, из ушка течет и на шее желёзки…

Вот вам первая больничная зарисовка – когда их больше наберется, тогда напишу предисловие. Кровавое предисловие.

Новис Генек с Охоты[44], от роду восемь месяцев, сын поденщика – тоже двенадцатый по счету ребенок, как и Казик Радецкий.

Там умерло восемь, а четверо растут; тут умерло восемь, а четверо растут. Там одного дифтерит задушил, у двоих животик раздулся, у одного шишки на теле вылезли; а тут один умер от чирьев, а остальные – потому что заходились.

– Что это значит – «заходились»?

Ну, от крика заходились. Родился, плачет, спать по ночам не дает; мать кормит грудью, а он все одно голодный, мать еще молоком поит, а он все одно кричит. Даст ему касторки – пару дней все хорошо, а потом снова заходится.

Потом вроде уже все налаживается: ребенок толстенький, ножки и ручки пухлые, с перевязочками – и веселый, и умненький. Положишь – лежит, смотрит по сторонам – спокойно, словно блинчик, – ночью два-три раза покормишь – и спит до утра, и не слышно его. И так два, три, четыре месяца.

Потом вдруг понос – не так чтобы очень сильный, три-четыре раза в сутки; но она уже знает, что это значит. Не успеешь оглянуться, начнется рвота, – и за пару дней ребенок превратится в тряпочку – дряблый, тощий, сморщенный, скукоженный, – можно подумать, подменили его, совсем другой стал.

И голодный! Рот делается такой большой – хоть руку туда запихни, весь кулак – и сосет. А дашь ему грудь – рвет его, и кричит не своим голосом.

Правду говоря, она пришла только для того, чтобы потом свидетельство о смерти от доктора получить; а лечить – семерых уж лечила, ничего не помогло. Или не знают они этой болезни? Одного лечили порошками – и ничего, другого каплями – и тоже ничего, разве чудо какое случится…

Время от времени полиция поймает, а пресса сообщит, что схватили преступницу. Ведьма брала «на содержание» младенцев, морила их голодом, а потом или в печи жгла, или в канаву бросала. Фабрикантша ангелочков! Но вот: схватили, посадили в тюрьму – она понесет заслуженное наказание! Справедливость восторжествовала. Если бы сегодня судили очередную Скублиньскую[45], я бы доказал – если не судьям, то всем самостоятельно мыслящим и чувствующим людям, – что женщина невиновна.

Вот родная мать, которая слезами полила каждый гроб, пока наконец слезы в ее печальных глазах не иссякли, которая не морила голодом своих детей, лечила их – за последний грош молоко «прямо из-под коровы» покупала, – стоит теперь с восьмым по счету, беспомощная, и ждет чуда.

И было бы чудом, если бы при чудовищном хаосе общественного хозяйства, при преступном способе удовлетворения общественных нужд – у нас имелись бы больницы для подобных Генеков и школы для их матерей.

– Что вы хотели?

– Я за свидетельством о смерти.

– Я лечил ребенка?

– Да, жена приходила месяца два назад.

– Не дам свидетельства!

Почему? Два месяца назад она приходила дважды. Первая запись в карте – «состояние тяжелое», вторая – «состояние улучшилось», потом двухмесячный перерыв, а теперь вдруг – свидетельство о смерти.

– Я не знаю, от чего умер ребенок: может, его отравили?

– Да кто ж станет дитя травить?

Тадек Павицкий от рождения был слабенький; посадишь – упадет. Аппетит хороший: дай ему волю, больше отца бы съел. Но все как-то чах. Да, наверняка это была чахотка. Из пятерых детей в живых только двое осталось – и те слабенькие.

Мансарда, холодно – ночью вода замерзает; жена ходила к соседям греть бутылки с водой, прикладывала малышу к ногам. Печку поставили, чтобы немного просушить комнату, но как погаснет – снова холодно, а все время топить не будешь: работы-то нет.

Малыш кашлял, в последние дни что-то его душило, и глазки гноились, и жажда сильная. Жена прийти не может, сама болеет.

– Пан доктор, вы же сказали, что без грудного молока он умрет. Несколько дней его одна женщина кормила; но она брезгует чужим ребенком. Да кто ж станет дитя травить?

И вот стоит безработный горбатый сапожник, умоляет дать свидетельство о смерти ребенка; потому что без свидетельства не похоронят.

Закон стоит на страже, общество бдит, заботится о своих покойниках. Разве когда-нибудь бывало так, чтобы на кладбище места не хватило? Одно кладбище заполнится, так еще земли прикупят. Один пуд бланков свидетельств о смерти закончится, другой напечатают. Чтобы каждый получил то, что ему причитается, чтобы хватило, – чтобы никто себя после смерти ущемленным не чувствовал.

Частный доктор не выдаст свидетельство о смерти – выдаст районный, – уж кто-нибудь да выдаст, потому что оно, видимо, нужнее, чем больницы, теплые квартиры, хлеб. Может, отец ребенка отравил? Преступник!

– Я бы хотела, чтобы он пожил немного, отца дождался. Отец его еще не видел. Пусть бы на сына хоть раз посмотрел… Бедняжечка ты мой… Как раз должен был родиться, когда отца в армию забрали.

А как Стасику еще пожить, если в нем этой жизни – что в бабочке, бьющейся о прогнившие стены подвала, куда ее ветер загнал через маленькое зарешеченное окошко. Нет, не увидит отец Стасика, разве что совсем скоро из армии вернется, а он уж полгода как не пишет.

– Я, наверное, ночью буду ему каждые два часа грудь давать, а днем попрошу, чтобы его водичкой поили, раз вы, пан доктор, говорите, что коровьего молока ему нельзя… Но послушают ли? Надоест им ребенок – что угодно ему в рот сунут, лишь бы не кричал.

Известное дело: чужие люди. Хорошо, что с ребенком не выгоняют.

– Бедняжечка ты мой. – Она заворачивает Стасика в платок; бледное личико трехмесячного старичка морщится от плача.

Страшные эти лица стариков-младенцев – увядшие, с заострившимся подбородком и запавшими глазами.

Идет мать на Тамку[46] к монашкам за бесплатными лекарствами. А где-то далеко-далеко раздается команда:

– Бегом марш! Раз-два, раз-два! Левой-правой, левой-левой!

И бегает солдат Дуда по плацу казармы, и боится не попасть в такт. Барабанщик[47] бьет в барабан, а жена Дуды бежит на Тамку к монахиням за бесплатными лекарствами, чтобы Дуда хоть раз своего сына увидел, а Стасик – хоть раз – отца.

– Сможете через два дня принести ребенка?

Мочь-то она может, но снова полдня потеряет. Кабы он один был, так можно было бы с ним возиться. Но другие плачут, есть просят.

– Сколько лет старшему?

– Двенадцать лет; по дому все умеет, но ребенка принести не сможет, у самой в чем только душа держится.

Мужа арестовали; он как раз мимо фабрики Хантке[48] шел, вот и забрали. Говорят, теперь в Творки[49] повезут или что; видать, с ума у них там сошел…

Ребенок во время осмотра не плачет, понимает, что мать ради этого ощупывания потеряла заработок за половину дня: она стирает белье.

Ребенок не плачет, улыбается и тянет к доктору ручки.

– По отцу скучает, – говорит женщина.

– Понимаю, голубушка, – отвечает доктор.

Мгновение тишины – только перо скрипит по бумаге.

– Каждые два часа давайте ложечку этого лекарства.

Когда же мы, черт возьми, перестанем прописывать салициловую кислоту от бедности, от эксплуатации, от бесправия, от сиротства – от преступления? Когда же, провались оно все пропадом…

– Ночью тоже давать лекарство?

– Ночью? Нет, ночью не надо. Пускай спит…

– Спасибо, пан доктор.

– А это не чахотка у Фредека? Жена чахоточная, а малыша целует. Как же матери родное дитя запретишь целовать.

– Жену в больницу надо.

– Да была она. Лежала-лежала, потом выписали. Говорят, для тех, кому можно помочь, мест нет, так какой смысл держать ту, которой все равно уже не поможешь. И то правда. Доктора старались, ничего не могу сказать, но не вышло у них.

У Фредека всего лишь воспаление легких.

– Плохо, когда мать болеет. Летом старший мальчик выпал с третьего этажа. Говорили доктора, что печень у него испортилась, но теперь уже здоров. Хотя как здоров: на ухо жалуется; верно, уколы какие-нибудь нужны, но некому заняться…

И так всегда: спрашиваешь, как ребенок заболел, а в результате узнаёшь, что жена больна, что муж без работы, всякие на первый взгляд лишние детали, которые отнимают время, а о том, о чем спросил, так ничего тебе и не скажут.

– Пока дети здоровы, на них внимания не обращаешь. Здоровы – и ладно. У богатых-то по-другому…

И снова: жена больна, или муж без работы, или хозяин денег требует за квартиру – а чаще всего все это разом. Сведения для врача вроде как лишние.

– Каждые два часа по ложечке, – звучит как насмешка, как печальная жалоба на собственное бессилие.

– Быдло!..

Или:

– Стоит ли ради них стараться?..

Решительно не стоит…

Сами подумайте: врач, такой ученый, такой преданный своему делу, – бесплатно спрашивает, чем ребенок болен, – даже бесплатно осматривает, приехав с бесплатной скорой помощью, – даже рецепт совершенно бесплатный выписывает – и говорит:

– Придете через два дня и принесете ребенка.

А мать закутывает ребенка в платок, уходит – и нет ее. И не знаешь, что дальше было: помогло лекарство, стало хуже, ничего не изменилось?

Порой болезнь врача заинтересует, он просит:

– Голубушка, придите, пожалуйста; только обязательно, хорошо?

– Хорошо, – отвечает мать. Неделя, месяц – ее и след простыл. А ведь бесплатно…

Стоит ли ради них стараться?..

Придет такая мать через пару месяцев с другим ребенком или тем же самым, снова заболевшим, – спрашиваешь: «Почему вы тогда не пришли?» – говорит, что сама заболела, или мужа в больницу забрали, или не на что было лекарство купить, так что постеснялась прийти; или белье по домам стирала, потому что муж не работает, или не с кем было детей дома оставить, или хозяин из квартиры выгнал, так что пришлось детей к сестре отвести. У каждой отговорка найдется.

А бывает и так: мать запрет детей в квартире, а сама побежит с больным ребенком в больницу за советом. Но доктор как раз опоздал или привратник не захотел пустить, требовал десятку на пиво; она прождала два часа, а дети тем временем подожгли дом либо из окна выпали. В газетах напишут: «дети без присмотра» или «преступная небрежность», полиция составит протокол, и мать предстанет перед судом…

Так что лучше спрашивать:

– Вы сможете прийти с ребенком через неделю?

Дети постарше иногда приходят сами. Бледненькая Казя, у которой часто головные боли и бессонница, приходит, а что касается остальных четверых – мать занята, шьет сорочки «в интендантстве». Еще приходит Эстер – лечит маленького брата, пока мать торгует на базаре.

– Повтори, Эстер, что ты должна сделать?

– Я куплю четыре бутылочки, в каждую налью пополам воду и молоко, заткну ватой и поставлю в кастрюльку…

– А с соской что сделаешь?

– Соску положу в кипяченую воду и прикрою крышкой, чтобы не пылилась.

– А с руками что сделаешь?

– Руки вымою мылом и вытру чистым полотенцем…

Эстер уже тринадцать лет, и она вырастила троих детей. Эстер могла бы многому научить одну мамашу с Маршалковской улицы…

– Это очень опасная болезнь?

– Очень.

– А выйдет он?

«Выйдет» – это значит «выздоровеет».

У ребенка дифтерит, воспаление легких после кори, английская болезнь[50] с рождения и «сорок» зеленых вонючих испражнений в сутки; из уха течет, на глазу чирей – и прямая кишка выпадает.

Ребенок еврея-извозчика, кажется, с Милой улицы, а может, с Низкой.

Мать делала все, что было в ее силах: прикладывала мешочек с крупой, купила на шесть грошей касторки и на десять – «винца, рвоту вызвать»; соседка ставила банки, фельдшер спринцевал горло, два раза «делал пар». К ногам прикладывала бутылки, а компрессов опасалась – как бы сыпь не намочить…

– Последнюю подушку продам!

Нищету, которая берет ребенка за горло и душит, невежество, которое придавливает ему грудь тяжелым коленом, смерть, шествующую с такой невероятной уверенностью, с таким безразличием, – все бессилие вековых знаний мать надеется побороть последней подушкой. Мелодрама!

– А этот чирей на глазу давно у него?

– На глазу? Да это ерунда, глупости. У того, что дома, здорового, такой же чирей на глазу.

– Глупости… Это вы, голубушка, глупая!

И забитая, нищая еврейка из бедного деревянного домишки, привычно унижающаяся перед дворником, эта грязная, безграмотная, голодная, оборванная, не спавшая много ночей женщина вдруг чувствует себя оскорбленной в своем человеческом достоинстве.

– Глупая?.. Была бы я богатая, так небось за умную бы сошла.

Такую пощечину врачу может отвесить только вспышка осознанного отчаяния.

«Была бы я богатая…»

За границей есть больницы для детей, потому что там чиновники честные: им не разрешают красть…

– Столько хлопот, пока вырастишь.

– Что поделаешь, голубушка…

Порой навалится усталость. Кажется, куда-то подевались центральные улицы, дома с ваннами и комнатами для прислуги – остались одни трущобы с коридорами и душными клетушками, в которых любой здоровый младенец заболеет, а слабый – умрет. Кажется, что замерло уличное движение со всем его живописным шумом, и только бредут в серых сумерках серые фигуры сгорбленных изможденных женщин, и каждая несет в больницу замотанного в платок больного ребенка. Траурная тишина. Две вереницы: в одну сторону и в другую. У каждой матери, возвращающейся из больницы, – белый клочок бумаги – целительный рецепт.

Забываешь о том, что в это же самое время в театре репетируют новый спектакль, в мастерских шьют платья для завтрашнего бала, в банках служащие выписывают чеки тем, кто собирается провести зиму в теплых краях. Нет, ничего этого не существует – одни лишь матери, согнувшиеся под бременем своих детей, семенят в больницу и обратно.

Спокойная улыбка, радость жизни – все попряталось, затянуто тучами, испуганно дожидается весны; в мире воцарился тревожный холод.

– Я могу прописать капли, но их нужно каждый раз запивать сливками.

– Откуда ж я на сливки возьму? Полпинты молока покупаю для грудного… Хоть бы его до лета как-нибудь дотянуть, а там, может, сестра на пару недель в деревню заберет…

Много молока, так что она и своего младенца кормит, и еще одного взяла на содержание. Ее ребенок беленький, чистенький, а чужой весь в какой-то коросте. Она обоих кормит одинаково и купает одинаково, а теперь у той матери к ней претензии, что ее ребенок запаршивел. Она пришла убедиться: может, для чужого ребенка ее молоко слишком острое, а может, у ребенка дурная кровь или еще что.

Кровь у чужого ребенка дурная, он тяжело болен, хуже того – болезнь заразная.

Таких детей нельзя кормить грудью. Она должна непременно прислать сюда мать ребенка – та, вероятно, тоже больна. И сама должна следить, не появятся ли прыщики на соске. Придется прийти к врачу еще не один раз, вместе со своим ребенком, потому что и он мог заразиться.

Женщина пришла через неделю, но одна: на груди выскочил прыщик.

– А ребенок?

– Здоров, не хотелось тащить его в такой мороз.

– А тот ребенок?

Отдала матери. Она еще ругалась…

Я отправил женщину к врачу по венерическим заболеваниям: прыщик на груди – это сифилис. Сколько людей пострадало, какова цепочка заражения – неизвестно. Врач видит только мелкие фрагменты жизни, и нелегко ему придется, если он обладает живым воображением и из этих картинок невольно выстроит живую и полную картину.

В окно «Скорой помощи» упал сноп солнечных лучей. Ребенок, которого мать держит на коленях, дернулся, зажмурил глаза и расплакался. Младенцы боятся солнца, а старшие любят его, радуются, улыбаются.

– Почему он испугался солнца?

– А он его никогда не видел, – отвечает мать.

– Вы живете на цокольном этаже?

– Если бы… Раньше жили, но теперь хозяин его сдал, а нас переселил в подвал. Под потолком одно маленькое окошко. Мой там сторожем. Все больные от этой сырости.

От одежды, волос ребенка пахнет сыростью и затхлостью.

Житель подвала мечтает о цокольном этаже. Санитарным состоянием квартир ведает околоточный надзиратель. Уплатив ему три рубля, хозяин может дальше калечить людей и убивать десятки детей. Рассуждая о самоуправлении в городах, больше всего спорят, какие права должны быть у местного языка, а какие – у государственного. Написаны толстые тома законов, предписаний. Наивные полагают, что все это – не более чем недоразумение.

Четырнадцатилетний мальчик самостоятельно пришел в больницу.

– Болею я.

Болеть – это когда что-то болит, да так, что человек с постели встать не может. А этот болеет, хотя ничего у него не болит. Холодно ему было, так, что всего трясло, а сейчас не трясет. Ходить может, ничего не болит – но болеет.

Мальчика выругали и выставили за дверь:

– Придешь в больницу, когда заболеешь.

Он пришел.

Если он еще способен думать, то, наверное, предполагает, что его и сейчас выругают и выставят: больница только для тех, у кого что-то болит.

Из-под чудовищной усталости, написанной на его лице, проглядывает приятное удивление.

Значит, тиф. Понятная болезнь, хорошая. Здесь его не примут, потому что это детская больница. Надо сесть на трамвай и поехать туда, где примут. Дадут постель, чистую рубашку – будет лучше, чем у хозяина в пивной…

Лежала у нас двенадцатилетняя еврейская девочка, которая за полрубля в неделю работает в кондитерской с шести утра до двенадцати ночи. Иногда и на ночь не возвращается домой, потому что живет далеко.

Когда врач впервые после перенесенного тифа разрешил ей встать, она умоляла, чтобы ей позволили полежать еще один день, – так удобно ей было на сеннике, и так она боялась, что слишком быстро из больницы выпишут.

– Ой как страшно. Дурачок ты мой маленький, не бойся. Не плачь, не плачь – не бойся: пан доктор сделает тук-тук; а папа тебе петушка купит – папа кукареку купит. Ну же, не плачь, детка.

Совершенно дурацкая болезнь: вчера вырвало дважды, вечером была высокая температура; мать дала касторку, и сегодня температуры нет.

– Очень хорошо. Есть два дня не давать – и все.

– Золотко ты мое, сейчас мамочка тебя оденет.

Женщина спешит, смущенная, что только зря голову пану доктору морочила.

И оправдывается:

– А то мой велел к вам идти – у нас уж двое умерло от рвоты, он теперь боится.

И шуршит банкнота, запихиваемая в копилку больничной кассы.

Другие женщины смотрят на нее с завистью: богачка. И – с гневом: только время своими глупостями отнимает, а им ждать приходится.

Они живут недалеко от больницы, так что времени на визит уходит немного. Не очень верят в лекарства, которые доктор прописывает, да и откуда такой вере взяться?

Сначала пришла одна, с четырехмесячным Марианеком – доктор сказал, что просто насморк. Через несколько дней пришла снова – доктор сказал, что теперь уже бронхит. Пришла в третий раз – воспаление легких.

То же самое у трехмесячной Каролинки – один в один.

И с чего им верить в лекарства? Если приходят, то только потому, что времени это много не займет, – живут напротив больницы, а за лекарством мальчик сбегает к монахиням. Надо же как-то спасать, раз Бог дал: одной – Марианека, другой – Каролинку.

За Марианеком присматривает десятилетняя сестра, а за Каролинкой – двенадцатилетний брат. Матери стирают белье.

Обе живут на одном цокольном этаже, муж одной работает в ратуше, а другой – где-то в провинции.

– Ясное дело – когда дитя за дитём смотрит, так и до беды недалеко.

Без грудного вскармливания на цокольном этаже вырастить ребенка – у самого мудрого доктора руки опустятся, а тут за дело берется двенадцатилетний мальчик!

Что же их ждет впереди – два гробика? Порой, вопреки логике, таким Марианекам удается протянуть год, – и тогда уж их только корь или коклюш способны с кривых ножек свалить – в могилу.

У маленькой Гилярии запущенная корь – ее мать об этом знает.

Ходила на поденную работу к богатому бондарю; у богатого бондаря – мастерская и собственный дом.

Дети бондаря заболели корью, а Гилярия ходила к ним играть.

– Богатых детей не пустили бы к больным, побоялись бы заразить. А Гилярия и молоко за ними допивала. Вот и заразилась.

– Ничего с ней не случится, – твердила жена бондаря.

Ну да, корь – не такая уж смертельная болезнь. Но мать дома сидеть не может, надо работать.

– Когда мама рядом, то и одеяльцем прикроет, и попить даст. А так – запустили мы корь.

Гилярия чахнет, кашляет, худеет, температурит, аппетит пропал.

Отец Гилярии умер от чахотки – небось в отца уродилась…

Сколько часов понадобилось этой простой женщине, которая в своей жизни не прочитала ни одной, даже самой короткой, книги по медицине, – сколько горьких часов ей понадобилось на размышления, – чтобы так логично, так по-научному, так безошибочно понять и сформулировать корень и причину болезни ребенка. Какая страшная школа жизни у нее за плечами, если сегодня она говорит так спокойно, так отстраненно, словно не о своем родном ребенке.

Где же твои когти, мать, где же твои зубы? Материнские когти и зубы цивилизация сточила – нерушимыми тюремными стенами, за которые упекли тех, кто, словно тигрицы, готовы были защищать свое потомство. Вместо этого цивилизация подарила матерям молитву.

У тигров нет ни костелов, ни ружей, стоящих на страже порядка и справедливости.

– Голубушка, эту болезнь нельзя вылечить дома. Лекарствами тут не поможешь. Прежде всего нужны сухая квартира, много света и воздуха, хорошее питание – молоко, яйца. Врач должен каждый день ребенка осматривать, записывать – лучше становится или хуже. Температуру надо измерять два раза в день.

Одним словом – больница.

У Янинки на глазах слезы, мать тоже слезы кулаками вытирает.

– На все воля Божья. В больницу так в больницу.

– У управляющего нужно взять бумагу, а в школе – метрику.

– Хорошо.

Назавтра приходит:

– Янинка не хочет в больницу, боится.

– Стыдно, Янинка: такая большая девочка. Школьница. В больнице хорошо, весело. Там много детей – будешь с ними играть, в сад можно выходить, мячик бросать. Ну что, пойдешь? Там ты выздоровеешь, мама не будет плакать.

Больница начинает напоминать рай на земле.

– Ну что, пойдешь в больницу?

Сад, мячик, дети, молоко…

– Пойду…

Через три дня снова появляются.

– Не взяли нас – сказали, что мест нет.

Вот теперь они действительно поверили, что в больнице хорошо, что там – рай на земле. Но не каждому суждено попасть в рай.

Доктор только ухо приложил и сразу сказал, что Антося живет в сырости, что у нее болели суставы, что она бегать не может. И про мать сразу догадался, что тоже, вероятно, недомогает, а в дождливые дни у нее кости ломит.

Как же не поверить тому, что он говорит о будущем?

А говорит доктор печально, словно ребенок уже одной ногой в могиле.

– Антосю нельзя бить, потому что это не лень, а болезнь, к тому же тяжелая. Женщинам, которые станут говорить, что это чахотка, – не верить, пиво с растительным маслом – не давать. И время от времени на одну-две недели класть в больницу, занимать какой-нибудь легкой работой, сидячей…

Беда – неведомо откуда взявшаяся.

Да нет – очень даже ведомо откуда.

В подвале – трубы, от труб одна стена вся мокрая. Теперь-то, уже потеряв здоровье, они оттуда съехали…

Фельдшер из больницы пришел осмотреть подвал, где от труб одна стена вся мокрая. Там теперь другие люди живут – тоже с детьми. Обругали фельдшера, что он не в свое дело лезет и в чужую квартиру суется.

– Если бы полицейский с бумагой – а то из больницы… Мало им, что налог на больницу берут, а как заболеешь – отказываются принимать. Так теперь еще из квартиры придумали выселять. Разве мы хозяину не платим?

Вот так принимаешь одного ребенка за другим и знаешь, что в десяти других районах Варшавы десяток или сотня коллег более или менее шаблонно прописывают здоровье в виде капель, ложечек, столовых ложек – в порошке, в таблетках – три раза в день или каждые два часа.

И задаешься вопросом:

«Что будет с этим новым поколением в жизни, какая доля его ждет?»

Снова ли кто покрепче – превратится в рабочий скот, эксплуатируемый на американских болотах[51], кто послабее – будет гнить, обогащая лодзинских толстосумов[52], а самые непокорные и самоотверженные заполнят тюрьмы, которые станут сторожить дети нынешних охранников?

Всех нас мать прикладывала к груди, сегодняшний шпик тоже улыбался погремушке – кто же отравил его душу?..

Может, этой голубоглазой малышке суждено по рублю продавать любовь на перекрестке или заигрывать с мастером, чтобы дал работу получше? А может, она пойдет в прислуги: хозяйке помощь, хозяйскому сыну – развлечение?..

Радуйся, детвора из богатых квартир, – сотня врачей бесплатно следит за тем, чтобы в будущем у вас не переводились прачки, извозчики, городовые, швеи, официанты, служащие, рабочие. Радуйтесь, бедные обитатели богатых квартир, откармливаемые заботливыми матерями, няньками, боннами и гувернантками на поживу сегодняшней мрачной, недоброй, злобной и бездумной жизни.

А может, всем понятно, о чем я говорю, – и вам, и им?..

Высокий – трехсветный – зал. По стенам – книги в темных, серьезных обложках. Длинные столы, покрытые зеленым сукном, и несколько сотен людей, сосредоточенно склонившихся над ними, погруженных в сотни разнообразных проблем.

Ничто не связывает седого социолога, работающего над статьей на редкую тему, с фельетонистом из крупной газеты, с молодым доцентом при кафедре химии, с географом, листающим атласы двухвековой давности, с безумцем, собирающим материал для работы, которая никогда не будет напечатана, наконец, с иностранцем, восторженно и смиренно взирающим на книжные сокровища и печально предающимся воспоминаниям о родине.

И тем не менее – они связаны незримой нитью: тут царит некий объединяющий всех дух, некая атмосфера, окутывающая склоненные головы. Может, кто-нибудь из пишущей братии обратится в будущем к этой теме – и мы получим живописное описание того, как работает огромная интеллектуальная биржа?

Тишина. Живые перешептываются тут с умершими, белые листы, заполненные таинственными знаками, говорят мыслями ушедших с вдохновенными умами новых бойцов.

Здесь тщательно собраны все тайны, которые человечеству удалось постичь – случайно или в результате величайшего напряжения: и вся ложь искателей истины, и безумие трезвых исследователей, и осуществившиеся видения безоглядных мечтателей, и бунтарские призывы, узаконенные лояльными потомками, и компромиссы миротворцев в государстве разума, добросовестных комментаторов чужих идей, пристрастных и завистливых критиков, самозабвенных фанатиков.

Здесь, замерев на полках, живут книги, расставленные по разделам и согласно каталожным номерам, – живут молниями былых гроз, боевыми возгласами обратившихся в прах триумфаторов и вечным стимулом, вечно живым лозунгом: вперед – к звездам. И трудно сказать, где кончается жизнь мертвых букв, а где начинается жизнь этих молчаливо склоненных над столами голов – седых или молодых, где в величественном хранилище прошлое, день вчерашний, а где – завтрашний.

Тишина, лишь скрип перьев. Полумрак, только электрические лампы отбрасывают перед читателями светлые круги. Слышен каждый шаг, даже шорох отодвигаемого стула заставляет досадливо оглянуться. Нигде не написано, что запрещается громко разговаривать, но никто не осмелится даже шепотом затеять длинную беседу, разве что двое знакомых обменяются приветствиями – два приглушенных вопроса и два ответа.

И вдруг однажды в этой тишине – трудолюбивой, торжественной, никем не нарушаемой, не знающей исключений, требующей смирения и почтения – из-под потолка, с верхней галереи раздался звонкий, свежий и беззаботный, доверчивый и милый детский возглас. Был ли то возглас удивления или радости, восхищения или озорства, выразился ли он в словах или только в звуках – не могу сказать. Детский голос спорхнул в эту тишину, как потревоженный белый голубь: с силой взмахнул крыльями и улетел. Был ли это ребенок кого-то из работников библиотеки, обманувший внимание старших, воспользовавшийся открытой дверью, выбежавший на мгновение на галерею, или ребенок гостей, осматривавших городские достопримечательности, среди которых нашлось место библиотеке? Кто-то там, наверху, поспешно увел его из читального зала, испугавшись, что придется отвечать за нарушение табу.

А здесь, внизу, – все головы внезапно поднялись, приветствуя шаловливого голубя, залетевшего в гости, и прощая его ласковой улыбкой, снисходительным взглядом. Интересно и важно, что улыбнулись – хотя бы только глазами – все. В этой улыбке была не осознанная, а глубоко присутствующая, крепко укорененная на протяжении тысяч поколений и все более решительная и непоколебимая мысль, что все богатства этого хранилища, все собранные здесь – живые и окаменевшие – жесты воли, всё, что охватывает человеческая мысль – здесь и повсюду на земном шаре, – имеет ценность, имеет смысл лишь постольку, поскольку доносится сверху этот наивный, невинный, свежий, юный, неустановившийся голос, – голос того, кто придет нам на смену.

Каждый младенец, каждый ребенок является таким нежданно окликающим нас во время работы голосом, сообщающим:

– Вот он я!

Когда мы устанем, износимся – будет он. Если бы не он, на что тогда все наши труды? Кому, с трудом прорубив тропку в окружающей нас чаще, мы передадим топор со словами: «А теперь ты вали дерево за деревом и продвигайся вглубь»? Кому отдадим весла и штурвал, чтобы он поплыл в направлении, которое мы выбрали, – возможно, ошибочно? Для кого строим мы воздушные судна – пока еще забавные, неуклюжие, – если некому будет их совершенствовать до той поры, пока человек в своем полете не превзойдет орла? Зачем говорить об обидах и страданиях, преступлениях и насилии сегодняшнего дня, зачем протестовать и вести кровавую борьбу, если не будет тех, кто подхватит выпавшие из наших остывающих рук знамена и с энтузиазмом понесет их дальше, следуя тернистым путем к новой заре?

Если бы не этот ребенок, мы переживали бы последние сумерки, после которых наступит ночь – и ничего, кроме ночи. В последних сумерках перед вечной ночью может разве что совершаться безумная оргия, во время которой человек допивал бы остатки своего безнадежного существования, но никогда – вершиться творческий труд. И если мы стремимся вперед, если творим, то лишь потому, что нас поддерживает более или менее осознанное убеждение, что на будущем пиру наших трудов, нашей борьбы, наших устремлений станут торжествовать неведомые гости, чей юный голос, юный возглас окликнул нас сверху.

Таково наше отношение ко всем детям – и тем, которых мы встречаем на всех дорогах нашей жизни, чьи шажки наблюдаем, в чьи светлые глазки испытующе заглядываем, и тем, которые отделены от нас пространством и временем.

А теперь другой вопрос: кем является для меня мой собственный ребенок?

На низшей ступеньке огромной лестницы жизни стоят простейшие. Здесь размножение происходит самым элементарным образом. Организм матери распадается на два – раздваивается, разделяется пополам. Нет больше родителя, он погиб как целое, не существует как отдельная величина – он оказался разделен на двоих детей, и продолжает жить в виде двух самостоятельных существований, каждой своей половиной растя порознь, независимо, и, когда настанет время, вновь разделится каждой половиной на новые две, то есть создаст уже четыре жизни.

Таким образом родитель оказывается бессмертным, разделяясь на все новые поколения, не останавливаясь, не старея – живя без могилы, без смерти – вечно.

А что же человек, который вознесся на высшую ступень бытия и, выстраивая все новые ступени, жаждет подняться еще выше, меряя воображением путь, отделяющий его от будущего сверхчеловечества, – неужели он должен умереть? Если бессмертна амеба, этот презренный осколок значимой жизни, то почему же мы, люди, гордые цари, должны вести какое-то смешное эфемерное существование эфемериды, сна, тени?

Неужели я родился ради нескольких улыбок и нескольких всхлипов, чтобы затем распасться в прах, оставив после себя горсть земли и пепла? Неужели амеба, чьи ленивые движения я вижу на стеклышке под микроскопом, амеба, которую я замечаю только благодаря созданной человеческим гением системе увеличительных стекол, превосходит меня на целое бессмертие, занимает более привилегированное положение – и это ничем невозможно компенсировать? Она, это воплощенное ничто, растет ради того, чтобы удвоить свою жизнь, умножить, распространиться, размножиться; а я расту, чтобы, дойдя до высшей точки своего развития, словно в насмешку, – таять, угасать, остановиться и разрушиться, оставив мертвые руины? Да ведь это нонсенс, безумие, отвратительная насмешка природы!

«Человек, – утверждает Грасси[53], – есть колония простейших. Когда колония как целое созревает, тогда от нее откалывается одна клетка – как представитель, как суть всей колонии, – и эта одна клетка создает новую колонию, новое-не-новое дальнейшее живое существо, продолжение ее онтологической жизни. Весь человек сводится к одной минимальной клетке, которая заключает в себе все его свойства, всю его праисторию от далеких столетий, – и таким образом несет себя в будущее. Мой ребенок – это я сам, передвинутый на одно поколение вперед, я живу в нем, в его внуках и правнуках, то есть я – бессмертен. Как многолетнее страдание и безграничное отчаяние могут конденсироваться в один возглас боли, как подавляемая сила, корчась, сжимаясь, внезапно взрывается в яростном порыве воли, как в одном символическом поцелуе может выразиться вся безмерность чувств, мыслей, желаний – так в момент зачатия все прошлое рода в чудовищном напряжении, превозмогши смерть, несет победу жизни и, преодолев гибель, движется к бытию.

Нужна немалая отвага, чтобы провозгласить эту удивительную истину – свежайшую, ярчайшую, дарящую спокойствие, веру в преемственность бытия, – сегодня, когда ее осквернили, оклеветали, опорочили, оплевали на каждом углу и в спальнях публичные девки – все печальное нынешнее поколение.

Однако, если внимательно приглядеться к тому, как родители относятся к ребенку, можно заметить, что подсознательно они видят в нем нечто большее, чем близкое и дорогое существо: они видят в нем именно это дальнейшее продолжение собственной жизни, себя, вновь достигающего зрелости, собственное бытие в будущем. Если ребенок развивается нормально, если процесс этот сопровождается лишь мелкими тревогами и небольшими заботами, то это отношение не столь очевидно; а вот если нормальное развитие находится под угрозой, если что-то – порой мелкая деталь – напоминает о тяготеющей над ним тени, то беспокойство вырисовывается особенно явственно, а не покидающая нас тревога становится сродни страху за собственное существование.

Здоровые родители нормально развивающихся детей совершенно не осознают, сколько сердечной радости те им дарят. Все происходит словно бы само собой – незаметно, спокойно: они даже сами не могут вспомнить как и когда: вот у младенца прорезались зубки, вот стали давать прикорм, вот отняли от груди, вот он начал говорить, ходить, засыпать родителей множеством вопросов – что это? зачем? почему? – выучил буквы, четыре арифметических действия… они не могут вспомнить, как сформировался его духовный мир, как нейтральный детский период сменился периодом бисексуальным, как ребенок миновал половое созревание, чтобы стать наконец зрелым человеком, обладающим самостоятельным – хоть и родственным нашему – миром разума и чувств.

Все происходило как-то само, словно иначе и быть не могло, словно никогда иначе и не бывало. Если такие родители более внимательно приглядятся к развитию своего потомства, они увидят мелкие сомнения, мелкие отступления от идеальной линии нормального развития, переживут не одну мелкую тревогу. Чутким и мудрым взглядом, вооруженным ясновидением родительской любви и чужого опыта, подметят, что кривая развития во многих местах прерывается, что как физическое, так и духовное развитие ребенка происходило не всегда одинаково спокойно и безмятежно, постоянно прогрессируя, – нет, в нем бывали весны и осени, где-то там, в глубинах таинственного процесса превращения ребенка в зрелого человека, не всё происходило по правилам, случались мгновения если не опасные, то, во всяком случае, тревожные.

Но как-то все прошло, выровнялось, а если что и осталось, то в виде незаметного следа – словно шрамик, крошечное помутнение на роговице глаза: не больно, не опасно, даже не мешает.

Существует небольшая брошюра знаменитого невропатолога, озаглавленная «Первые признаки неврастении у детей». Там говорится о маленьких детях, которые заходятся плачем, упорно сосут палец, грызут ногти, подвержены приступам чрезмерного гнева, радости или нежности, быстро утомляются, страдают головными болями, навязчивым зеванием или икотой, шепелявостью, потливостью, диатезом, краснеют или мерзнут, излишне тревожатся, гримасничают, жестикулируют и пр.

Читая эту брошюру, самоуверенный невежда задаст ехидный вопрос: «Что же получается, все дети, по мнению автора, – кандидаты в пациенты санаториев или, хуже того, больниц?»

А тот, что предпочитает доверять авторитетам, тревожно спросит: «Что же получается, человечество вырождается, клонится к закату?»

Мельчают и вырождаются аристократия, мещанство, пролетариат – так кому же мы передадим вековое наследие?

О дегенерации писали много и с различных точек зрения. Я не собираюсь бросать в водоворот противоречивых взглядов собственные убеждения, но имею право рассказать, каким образом, формируя собственное мировоззрение, я решительно встал на сторону оптимистов, почему – вне зависимости от того, что написано в ученых фолиантах, лишь на основе собственных наблюдений и сделанных из них выводов – готов защищать позицию тех, кто утверждает: мы движемся вперед, человечеству не грозит гибель, наше шествие через века является не «круговоротом зла, вечным в своем постоянстве»[54], но доро́гой к более совершенным формам бытия.

В летние лагеря попадают дети из беднейших семей, а потому зачастую очень запущенные. Семья живет в одной-единственной комнате, где все проблемы обсуждаются грубо и без обиняков. Занятия этих детей – или бездумные хозяйственные хлопоты, или эксплуатация в нищих мастерских, лавочках, мелких фабриках, пивных. Образование – в лучшем случае городская школа с ее духотой, скукой, цинизмом и жестокостью. Развлечения – озорство во дворе и на улице, родительские и соседские пьянки. Отдых – беспокойный прерывистый сон в душном помещении, в грязной постели, по двое-трое. Ни единого лучика поэзии, хотя бы покоя и равновесия мысли, чудовищное убожество понятий, полное отсутствие устойчивых моральных принципов, если не считать лживой церковной морали.

И вот этих детей, которых я прежде видел на Сольце и на Тарчиньской[55] – во дворах, на улицах, среди пьяных взрослых, – я наблюдал теперь в деревне, в двух летних лагерях: для детей христианских и еврейских.

Условия: деревня, много неба, много солнца, лес, поля, река. Чистая комната – хорошо проветриваемая, светлая и веселая, у каждого – своя кровать, набитый соломой матрас. Большая веранда. Простор. Присмотр взрослых и общество ста пятидесяти ровесников. Подъем в шесть утра, в семь – молоко и сухари. Два часа на игры. Хлеб с маслом. Купание и обед. Экскурсия и полдник. Пение или игры. Молоко на ужин. Отдых.

Никаких излишеств. Только самое необходимое. Если и есть роскошь, то это золото солнечных лучей, если чего и избыток, то слов приязни. Один воспитатель на тридцать детей, стоимость (включая все расходы) – десять рублей за четыре недели за одного ребенка.

Этого оказывается достаточно, чтобы свершились тысячи чудес. Но их заметит только тот, кто на протяжении всего сезона с утра до ночи находится рядом с детьми.

Они возрождаются, воскресают. Меня позабавило, что перед отъездом из лагеря результат отдыха оценивают в фунтах: детей взвешивают. Мальчик прибавил три или четыре фунта, а может, всего лишь фунт или вообще нисколько не прибавил. Нет, он прибавил целый мир новых, прежде неведомых чувств, впечатлений, картин, мыслей – мир единственный в своем роде, мир прекрасный.

С каждым днем атмосфера в лагере меняется – безликая толпа превращается в коллектив, ведущий на диво гармоничное существование.

Пример. На горке в лесу один из мальчиков выстроил шалаш из веток. Рядом появилось еще несколько шалашей, потом еще… Соседние деревья превратились в корабли. Поселение назвали «Братство», потом переименовали в «Любовь». Выбрали бургомистра, создали общество чтения сказок, для которого выделили специальный шалаш. Исключали непослушных. У девятилетнего Мариана за ухом какая-то сыпь. Дети решили, что сыпь может быть заразной, так что для Мариана сообща построили отдельный маленький шалашик. Историю «Любви», которая к концу смены насчитывала двадцать с лишним шалашей и около ста жителей, я расскажу в другой раз, сейчас же хочу только сказать, что это стихийное создание свободного и самостоятельного сообщества является для меня важным свидетельством того, насколько глубоко заложена в ребенке-человеке потребность в совместной творческой работе, в чувстве гармонии, безопасности и справедливости, в духовном развитии.

Я не могу здесь охарактеризовать каждого из мальчиков, сказать, сколько каждый вынес пользы из короткого пребывания в деревне. Сколько этой пользы и насколько долго она сохранится – вопрос совершенно второстепенный. Летний лагерь лишь дает направление – на то, чтобы закрепить достигнутое, не хватает времени. Лагерь не способен радикально излечить ребенка, но может снять остроту любого страдания. Среди девятисот детей, которых я наблюдал в течение шести смен, я не видел ни одного онаниста – более того, ни одного ребенка, который бы интересовался какими-то «непристойными» (как принято говорить) историями. Не было ни злобы, ни злого озорства – атмосфера царила чистая, светлая, спокойная.

Расскажу только об одном мальчике из еврейского лагеря. Моше Тырман – из числа самых бедных и самых запущенных детей. Характерная деталь: по возвращении никто не ждал его на вокзале, родительскую квартиру мы отыскали с трудом. В первую неделю пребывания в деревне Моше охотнее всего сидел рядом с сортиром и пересыпал песок из одной руки в другую. На вторую неделю он перестал прятаться и избегать общих игр. На третью – собирал цветы и делал из них букеты, на четвертую – охотно играл в мяч, в лапту. Мертвые глаза оживились, умершие уста заговорили, безвольные руки поднялись и весело захлопали в ладоши, на лице появилась улыбка. Из старичка Моше превратился в ребенка – чудо свершилось.

Так если четырехнедельное пребывание в деревне может возродить ребенка еврейского пролетария, потомка нации, имеющей все основания чувствовать себя усталой и измученной, если за это время могут быть компенсированы урон и обиды, нанесенные множеству его предков и ему самому, – нельзя ли применить эту закономерность ко всему человечеству и поверить, что, если удастся создать условия, способствующие развитию человека в течение одного поколения – а может, и двух, – это излечит обиды прошлого?

Только обеспечив судьбы целого, можно спокойно заняться небольшим процентом исключений.

А теперь понаблюдаем немного за детьми неполноценными, имеющими генетические отклонения, и их судьбой там, где население обладает хотя бы минимальными гражданскими правами и хотя бы минимальными средствами для удовлетворения реальных потребностей общества. Никто не заподозрит прусское правительство[56] в том, что оно тратит средства на общественные институты в ущерб армии, флоту, колонизационной политике, никто не заподозрит отцов прусской столицы, что они мало внимания уделяют освещению города, состоянию мостовых, украшению улиц, тем более что так легко быть эстетом за чужой счет. И все же совершенно очевидно, что Пруссия и Берлин имеют целую сеть институтов, предназначенных для таких детей: это далекие от идеала государственные структуры, но все же не разрозненные, случайные группы людей, связанных лишь узами всеобщего бессилия, подчиняющихся безответственному руководству, полностью зависящих от его злой или доброй воли.

Я далек от того, чтобы восхищаться умом, честностью, трудолюбием и организационными способностями пруссаков, восторгаться их общественным устройством. И если я тем не менее вынужден им завидовать, это доказывает, насколько бедны мы сами.

«Скорая помощь» психиатрической клиники при больнице «Шарите» – своего рода центр всех институций, занимающихся детьми с плохой наследственностью. Мать привела свою двенадцатилетнюю дочь, профессор ставит очень характерный диагноз:

– Физиологическое легкомыслие.

Опекун привел некрасивого мальчика-сироту, который постоянно ворует: воровать ему велит внутренний голос.

– Этот голос велит тебе брать только деньги?

– Нет, всё.

– Даже вещи, которые не имеют никакой ценности, например камешки, коробочки? А когда кто-то на тебя смотрит, голос все равно велит тебе украсть? А что говорит этот голос после того, как ты уже взял деньги?

– Ничего не говорит.

– Почему же ты их потом не возвращаешь, а покупаешь папиросы, пряники?

Диагноз гласит: психопатическая конституция. Кандидат в Целендорф.

У ребенка бывают конвульсии: раньше – редко, теперь – чаще. Стало быть, Вульгартен.

Это названия предместий, где находятся те или иные заведения для людей неполноценных.

Экскурсия начинается с так называемой вспомогательной школы для детей, отстающих в развитии.

Первый класс. Восемь детей. Урок устного счета.

– Один палец и еще один палец – это два пальца. Два пальца и еще один палец – это три пальца.

– Сколько у тебя пальцев?

Не знает.

– Еще раз: один палец и еще один палец – это два пальца. Теперь покажи мне два пальца.

Не может.

Лучшая ученица спустя полгода занятий выучилась считать – конкретные предметы – до пяти.

Долгий, печальный урок.

За первой партой сидит Руди, тяжелая форма идиотии. Детская подвижность в нем словно бы карикатурно гипертрофирована. Он то ложится на парту, то нагибается, стучит кулаками по столешнице, зевает, дует, подсказывает, встает, задает вопросы.

– Руди, сиди спокойно.

Руди на мгновение успокаивается.

– А…

– Сиди спокойно, не мешай.

– Я хочу считать.

Учительница грозит ему розгой, ребенок затихает.

– Руди, иди считать.

Он встает, потом снова садится – уже не хочет:

– Один палец и еще один палец – это два пальца. Два пальца и еще один палец – это два пальца.

– Неправильно, посчитай еще раз.

Сегодня у Руди «плохой день». Вчера он складывал и вычитал до пяти без ошибок.

За следующей партой сидит идиот-флегматик.

Медлительный, недоверчивый, толстая шея, опущенная голова, косящие глаза. Его трудно вывести из себя, но, если рассердится, царапается, кусается, убить готов.

– Смотрите, у меня новый фартук, – в десятый раз сообщает девочка с третьей парты.

– Один палец и еще один палец, – медленно, вдумчиво, с болезненной сосредоточенностью считает она. Серьезное старушечье лицо, никогда не смеется.

Другая улыбается болезненной улыбкой, лишенной всякого выражения, – тупой, бездумной.

Теперь урок рукоделия: каждый ребенок получает листок бумаги, из него нужно будет сделать маленькую треуголку, кошелек, солонку, лодочку, гнездышко. Руди не может сложить листок пополам. Солонку и лодочку сумеют сделать только самые способные. Месяц за месяцем мучительное обучение тому, что здоровый ребенок сделает сам, а мать еще выругает, что намусорил: бумажки на полу валяются.

Беседа.

– Где мы? Фрида, где мы?

– Мы в школе.

– Очень хорошо. Все повторяем: мы в школе.

И дети в такт ударам линейки повторяют по слогам:

– Мы в школе.

– На какой улице находится школа? Какой номер дома? Через что мы входим в школьный двор?

И так день за днем, из месяца в месяц.

Тяжело рождается мысль – после долгих просьб, молитв, розог. Мысль маленькая, нищая, в лохмотья, слабенькая.

– У нас отличные результаты, – с гордостью говорит директор.

Печальный триумф!

В классе директора парты удобнее и картины на стенах красивее.

Урок религии.

– «У вдовы был маленький сын. Сын вдовы долго болел и умер. Вдова очень плакала». Кто может повторить?

Все поднимают руки.

– Давай ты, Эрик.

– «Маленькая вдова…»

– Неправильно. «У вдовы был маленький сын…»

– «У вдовы был маленький сын…»

– И что?.. Сын вдовы умер, и что вдова сделала?

Молчание.

– Вдова смеялась?

– Вдова смеялась, – слышится монотонный ответ…

– Кто вам в этой истории понравился?

– Вдова понравилась.

– Почему вам понравилась вдова?

– Потому что она плакала.

– Что делает кукушка? – спрашивает учитель.

– Кукушка называет себя по имени.

Не думаю, что этот прелестный ответ придумал сам ученик. Здесь все приходится дрессировать, вымучивать – долгими часами, мучительными упражнениями. Этот ответ – «Кукушка называет себя по имени» – рядом с тысячами искрящихся фантазией ответов нормальных детей – словно вырезанный из красной бумаги мак по сравнению с усеянным цветами лугом.

Кто не провел хотя бы неделю во вспомогательной школе, тот не в силах оценить богатство и роскошь здоровой мысли – свежей, содержательной, достойной, улыбчивой, тот не способен преклонить колени перед алтарем удивительной детской логики.

– Где мы?

– Мы в школе, – с гордостью повторяет затверженную фразу двенадцатилетний, – а обычный четырехлетка свободно фантазирует на тему рассказанной ему сказки.

– Мамочка, а когда лед превращается в воду, ему больно?

Сколько разных мыслей скрывается в одной этой фразе…

– Стоит ли это таких трудов? – спросил я одного из учителей.

– Ну, наша годовая зарплата на сто марок больше, чем в городских школах, и работаем мы меньше на два часа в неделю.

Далльдорф – больница для умалишенных, один павильон отведен под школу-интернат для детей-идиотов.

Здесь другое расписание и другие занятия. Здесь месяцами учатся застегивать пуговицы, завязывать шнурки, здесь час возятся с двумя деревянными кубиками: сначала укладывают их рядом, потом ставят друг на друга.

– Это мяч, – говорит учитель. – Вилли, повтори.

Он трясет Вилли за плечо.

– Это мяч, повтори. Это…

– О-о-о.

– Мяч.

– А-а-а.

– Мяч.

Не получается.

– Эрик! Скажи ты теперь. Мяч.

– Мяч, – торжествующе повторяет четырнадцатилетний мальчик.

Один тихо шепчет, другой – бормочет, третий словно бы напуган, четвертый – упрям и зол.

Господин инспектор Пипер – низенький, толстый, решительный – смотрит на присутствующих с таким триумфом, словно это ему должна быть благодарна Пруссия, что в ней присутствуют столь феноменальные экземпляры. Придя в хорошее настроение, он собирается продемонстрировать нам подлинный шедевр – детский балет.

В гимнастическом зале каждый получает по два флажка, сотня детей под музыку – поднимая флажки, опуская, скрещивая, целясь из них, словно из винтовок, – марширует, иллюстрируя слова патриотической песни.

Есть в этом что-то на редкость болезненное.

– Отвратительно, – шепчет пожилая шведка.

Инспектор Пипер, говорят, получил за этот балет орден.

В огромной больнице для умалишенных эпилептиков в Вульгартене также имеется один павильон – школа для сотни отсталых детей.

Между двумя классами есть маленькие комнатки, а в них – по два накрытых клеенкой матраса. Если во время урока у кого-то начнется припадок, товарищи вынесут его сюда.

Странный, замкнутый мир образуют эти дети-инвалиды и их семьи.

Я помню душераздирающую сцену во время революции[57]. Десятилетнего Владека, выбежавшего за ворота посмотреть, что происходит на улице, прошила шальная пуля. Владек умирал, а обезумевшая мать стояла на коленях у его постели и шептала:

– Владечек, не умирай. Владечек, у тебя ведь теперь ничего не болит. Только поживи немного. Пусть ты будешь таким тихим, бледным, неподвижным. Я тебе только буду давать попить и смотреть на тебя.

Мать готова отказаться от всех честолюбивых планов и естественных ожиданий, у нее одно желание – сохранить эту искорку жизни. Пускай сын лежит тихий, бледный и неподвижный, только бы не в гробу. Может, он иногда – иногда! – приоткроет глаза, может, – это предел мечтаний – прошепчет: «Мама».

За какой-то час она превратилась из богачки в нищую…

Как же радуются обездоленные родители этим осколкам мыслей, которые достались их детям, как протестуют и защищаются, если ребенка из вспомогательной школы хотят перевести в Далльдорф.

– Он неспособный, но не идиот.

Но и в Далльдорфе не все равны.

– Мой ребенок умеет сам есть, скоро научится сам одеваться.

Они понижают планку требований, смиряют себя, ограничивая амбиции, пресмыкаются в своей родительской любви, такой чистой и такой нищей, – и тоже получают в награду бледные печальные улыбки. Несчастье, темная осенняя ночь, катастрофа.

В чем заключается вина, за что наказание, отчего?

Столько тысяч детей бегает по улицам – и все нормальные, способные, здоровые, – и никто из их родителей не знает, что должен радоваться, – нет, они еще и недовольны, что ребенок недостаточно успевает в занятиях музыкой или французским языком. Неблагодарные, глупые, дурные.

Если бы каждый из этих детей поделился с моим хоть грошиком мысли, мой ребенок превратился бы в богача.

А еще больнее, что среди этих умственно отсталых детей встречаются такие милые, послушные, доброжелательные, словно понимающие: много дать они не могут, а стало быть, и требовать не вправе. Есть и другие, всегда неуверенные, словно бы вечно ожидающие помощи, сомневающиеся в каждой с трудом отвоеванной мысли, готовые отказаться от нее по первому требованию.

Есть среди них и тираны своих родителей.

А родители?

Где-то в глубине души они прячут голос, который так часто и так несправедливо обвиняет их, обвиняет так безжалостно и жестоко. Ведь не может быть на свете вины, за которую полагалось бы такое наказание…

В рамки короткой лекции нельзя уместить обширную область отставания детей в области морали.

Интеллект у таких детей зачастую бывает сохранен. Более того: иногда он блестяще развит и очень пластичен. Ребенок моментально найдет оправдание для дичайшего поступка, для самого злостного непослушания. Это внутренний голос велит ему украсть, он не может не послушаться. Трудно понять, где заканчивается болезнь и где начинается симуляция.

В ребенке, неполноценном с нравственной точки зрения, вы, как в карикатуре, увидите гипертрофированное физиологическое легкомыслие, непоследовательность, нестабильность – приметы нарушения равновесия детской психики.

Добавлю еще лишь короткий рассказ о том, какая жесткая исправительная организация существует для подобных детей не в городе, а по всей стране.

Лихтенберг – центральное заведение для осужденных мальчиков и подростков. Это тюрьма, окруженная стенами, вход только по пропускам.

– Они не больные, – сказал Freiherr[58] фон Фишер, – а преступники. Ничего интересного вы там для себя не найдете.

Интересно, однако, что решетки в этой тюрьме для несовершеннолетних фигурные: они не дают убежать, но не оскорбляют взгляд. Парты в классах и в мастерских обычные, школьные, но прикручены к полу, чтобы не могли стать орудием насилия или использоваться для строительства баррикады в случае бунта. Срок пребывания зависит от поведения воспитанника. Через месяц или два подросток покидает тюрьму, однако на протяжении еще некоторого времени обязан являться туда раз в неделю. Затем его начинают учить ремеслу. Осужденных за преступления эротического характера отсылают в деревню, где они занимаются сельскохозяйственным трудом. Деньги поступают на счет. Если нравственный изъян требует более пристального внимания, мальчика могут поместить в частное медицинское заведение, каких в стране десятки, и там ему, пациенту второго сорта, за небольшую плату окажут врачебную помощь.

Большинство бродяжек отдают во флот. Множество благодарственных писем хранится в архиве этой тюрьмы, достойной того, чтобы ей завидовать, – хотя и не того, чтобы бескритично восхищаться.

Когда мы обсуждали проект цикла лекций под общим названием «Непростые дети», все согласились с тем, что эта важнейшая область недооценивается, игнорируется, не известна широкой общественности.

Единственное опасение заключалось в вопросе: не возбудим ли мы излишней паники? Нет: если кто-то из более впечатлительных воспитанников даже и испытает беспокойство, то другой обретет покой.

Нужно знать, чтó считать мелким отступлением от нормы, а что – опасным симптомом. Лучше не заметить тысячу мелочей, чем проглядеть серьезную, необратимую проблему. А порой вовремя подмеченное небольшое неравновесие может защитить от более тяжких последствий.

Мы хотим обеспечить нашим детям счастливую жизнь. Мы должны обеспечить им здоровье – чтобы его хватило не только на них, но и на их детей, наших внуков. Пусть в просторных комнатах, сами едва удерживаясь на поверхности, они не сходят с ума от тревоги за свое потомство.

Пускай они не блистают в гостиных, пускай лучше в тишине, вдали от хаоса современной жизни родят детей, обладающих широкой мыслью, мощной волей и пламенем чувств. Ущербность нашего смирения, наших компромиссов, нашей трусости – это ущербность наших больных, неполноценных нервов. Мы боимся нищеты, одиночества, боли, наказания, страшимся утратить комфорт, потому что не обладаем ни физическим, ни моральным здоровьем, которое могло бы дать сдачи любой мерзости, наплевать на злословие и железной рукой поддержать всякое справедливое дело. Жаждущие поверхностных впечатлений, ибо убоги духом, апатичные и одинокие, малокровные и малодушные, ведомые бесчувственным эгоизмом, мы хотим не быть измучены непосильным трудом – но следует, наконец, разобраться, куда толкает нас хаос грабительской экономики, с чем нам следует бороться и от чего защищаться, чтобы детям нашим не оставить в наследство проклятие за несовершенные преступления.

Как же нам быть? Вы не знаете, чтó у нас происходит, ни с кем не знакомы, не видали ни голубей, ни подсолнухов, ни ботинок Борща, ни панны Стефы[60], ни камня, который 6 апреля в восемь часов швырнул… не скажу кто и не скажу в кого.

Разве вам будет интересно, что Хеленка поругалась с Мышкой из-за тряпочки, если вы не знакомы ни со сварливой Мышкой, ни с темноволосой Хеленкой?

Вот я скажу, что Беньямин не повесил на место сапожную щетку, – а вам и невдомек, что щетку полагается вешать на место. Скажу, что Шмулек лучше всех рисует хвосты, – а вы, может, в хвостах не разбираетесь. Скажу, что во время завтрака Натя была мамой восьмерых сыночков и пяти дочек, – вы небось подумаете, что Натя кукол своих так называет.

Вы не знаете, что такое рапорты, как резать воск, почему прекратило свое существование Общество врагов бумажек и мусора. Зачем нужна армия, которой командует Либка? Что такое «дежурить по этажу», для чего требуется шланг и когда работает лавочка? Почему свои вещи – которые нашлись – Фелька не в состоянии держать в порядке? Не знаете, когда говорят «балда», а когда – «олух и балбес» и почему Пастелька получила по рукам, а Мимеле стояла в углу.

Вы не знакомы с маленькой Клёцкой, которая знает, чтó завтра будет на обед, не знакомы с Хасей, которая когда не спит, то как раз спит, а еще мечтает увидеть настоящего орла и живого осла. Не знакомы с Кусманчиком, который умеет ходить на руках и у которого отобрали новое одеяло, потому что он плохо застилал кровать. Не знакомы с Сыночком, о котором я ничего плохого сказать не могу, потому что он обидится; и с Малей не знакомы, которая бывает старше, а бывает младше, и волосы у нее не отстрижены, а просто она так спала. Не знакомы с Крышкой, которому в Америке вручат орден, и с Бзюком не знакомы, и с Пифкой, и с Фигой, которая хотела работать в лавочке, где сардельки продают, но ее не взяли, потому что маленькая. Не знакомы с Розочкой Крулицкой, которая не любит штопать чулки и разлила йод; и с Плачем, который подыскивал жену, но не сумел найти и который к ложке рыбьего жира получает четыре мятных леденца. А еще не знаете, что Петушка уже в Гродзиске[61] Петушком называли.

Как же нам друг друга понять, если дела обстоят таким образом?

И про наших голубей вы ничего не знаете! А их было пять – белые, с клювами. У каждого голубя свой собственный клюв. Трех украли – осталось два. Это был день большой печали – даже Войцех огорчился. И два голубя снесли два яичка. Голуби сидели на яйцах. После Андзи дежурным назначили Якуба. Мало кому разрешалось подниматься по приставной лестнице и смотреть на голубей. Потом что-то в голубятне народилось, но не голуби: Якуб не знал, чтó там такое в клетке, – может, совы, может, лягушки, но уж точно не голуби. Мы долго жили в неизвестности и тревоге. Оказались все-таки голуби, но некрасивые и глупые. Только позже они сделались настоящими – сперва сидели на жердочке, потом у дверцы, потом выбрались на крышу – теперь-то уже летают.

Или вот ботинки Борща.

Дорогие читатели! Знаю, что есть люди, которые многое умеют, многое прочитали и повидали, совершали далекие путешествия, посмотрели то и посетили это, однако кто драных ботинок Борща не видел, тому моей повести не понять. Так разодрать ботинки умеет только Борщ – один на всем белом свете! Жалко, что панна Стефа велела вынести их из музейного шкафа на помойку. (Панна Стефа часто делает мне назло.)

Моя повесть потому пока никак не называется, что я не знаю, стоит ли ее писать. Потому что глупо писать, если не уверен, что читатель тебя поймет. А как ему понять, если он не знаком с массой достойных внимания вещей и людей?

Ах да, вы даже не знаете, что мы живем в новом доме, о котором Жаба сказал, что он красивый. А маленький Жаба – родной брат Жабы, который в Михалёвке белку поймал.

Продолжение следует.

Я забыл сказать, что последнее лето дети провели в деревне Лапигрош – ждали, пока будет готов новый дом[62]. А человек, который наш дом строил, вовсе не торопился и не хотел рисовать чертеж. А пока нет чертежа, строить дом нельзя: развалится, а от этого детям огорчения и вред.

Так что дети сидели в деревне и все больше мерзли, дни делались все короче, а пан строитель все не торопился и говорил, что дом должен быть красивым. Напрасно я просил, чтобы он побыстрее его выстроил: пускай будет некрасивым или так себе, средненьким, все равно ведь дети что-нибудь да сломают, а если станут хорошо себя вести, так сами его и украсят. Но тот человек сказал, что сделает красивые потолки: уж по потолкам-то даже самые непослушные дети не ходят.

Маляр двери не красил – ждал, пока стекольщик вставит стекла; стекольщик стекла не вставлял – ждал, пока слесарь закончит работу; слесарь не заканчивал, потому что нужен был столяр – приладить. А столяр ждал каменщика, который продолжал возиться с красивым потолком.

Все ждали, а больше всего дети, которые бились об заклад – на булки и груши из соседского сада, – когда наконец дом будет готов и они вернутся в Варшаву. Днем мальчики дрались, девочки ссорились; ночью никто не спал, потому что все соседи уже разъехались, а в лесу полно людоедов и диких зверей. Так что мальчики играли в карты. Движок и Нерек по очереди лаяли, а девочки забирались в одну кровать по трое. Те, что посмелее, укрывались одеялами по уши, остальные – с головой.

Ах! Новый дом, там все будет так чудесно! Тепло – не от печек, а от железных труб; свет – не от керосиновых ламп, а от каких-то молний с проводами; крыша стеклянная, а может, пряничная, ну в крайнем случае шоколадная.

Дети будут ездить на лифте, у каждого будет свой собственный стул, ящик в комоде и телефон. В новом доме их ждут такие чудеса, которые даже Лёдзе не снились. Все будет можно, чего только душа ни пожелает. Потому что там вместе с детьми будут жить и пан доктор, и панна Стефа.

Наконец-то!

Последний ужин, последний раз Роза, кухарка, желает детям удачи, а они, чтобы не сглазить, посылают ее к черту, последний раз Движок облаивает воров и разбойников, последняя ночь и – отъезд в Варшаву.

Снег идет, в драных ботинках холодно. Вот и новый дом, о котором они мечтали, дом из сказки.

Во дворе нового дома – кирпичи, балки, бочки. Внутри – известь, доски, опилки. Стучат молотки и визжат пилы. Дети ужинают на цокольном этаже – при свечке, которую воткнули в кружку с песком, в незастекленные окна врывается ветер. Бротман уже получил подзатыльник за то, что вылил щи в раковину – и сливное отверстие забилось; Лейбусь получил по рукам за то, что открыл воду – и на полу теперь лужа. У мальчиков отобрали палки и жерди – отличные были палки, взятые из деревни на память. Не ходить, не откручивать, не прикасаться! Одно еще не приклеилось, другое не закрывается, третье не открывается.

И начался год – ужаснейший из ужаснейших, даже старожилы такого не могли припомнить.

Как мы прожили первый год в нашем новом доме – я расскажу в третьем предисловии, которое так же, как и второе, напишу сперва начерно, а потом перепишу начисто, чтобы ничего не пропустить.

Продолжение следует.

Если недавно пропал ключ от столярной мастерской и его только назавтра нашли дежурные мальчики младшего класса, – можете себе представить, сколько раз за день пропадали ключи год назад. Если и сейчас еще Монтляк может швырнуть деревянные сабо для купания и разбить окно, – надо ли рассказывать, чтó творилось год назад! Если и сегодня мальчики бросают под стол яблочные огрызки, а на клеенке оставляют картофельную кожуру, – что ж тогда в доме творилось? Если и сегодня Олек, вместо того чтобы от мастера идти прямо домой, продает на улице газеты, а за дверью стоят аж трое мальчиков, которых выставили из класса, – сами понимаете, дорогие читатели, сколько жалоб поступало на детей раньше – из швейной мастерской, из школы, из прачечной, с кухни, со двора и с улицы.

Вчера мальчики поругались с девочками из-за серого мыла.

– Дайте нам мыла.

– Не дадим.

– Это общее мыло.

– Мы вам завтра дадим, а сегодня – нет.

– Тогда мы будем не виноваты, если плохо вымоемся.

– У вас все равно всегда грязно.

– Ничего подобного, это у вас грязно, неряхи!

– Сами вы неряхи!

А год назад? О, год назад было гораздо хуже.

– Отдай, это наша щетка.

– Нет, наша.

– Врешь, вот видишь, здесь пятнышко – наша это!

– Врунишка! Вот видишь, здесь зарубка – наша!

В результате – возня и драка. Подзатыльники, тычки, вопли, слезы, крики о помощи.

– Панна Стефа, а мальчики то… Пан доктор, а девочки это…

А как тогда полы натирали неумело: один ляжет пузом на сукно, а двое тянут его за ноги… Двери Движок побелкой намазал – и вся краска слезла… Таз разбили, банку рыбьего жира разлили, телефон испортили, а еще вьюшку закрыли – и весь дом погрузился в тучи дыма и копоти.

– Никогда тут порядка не будет! – в отчаянии твердила Дора.

– Лучше уж умереть! – восклицала Маля.

И в самом деле, просто ужас творился.

О, насколько счастливее мы жили в деревне Лапигрош, отчего эти времена миновали столь безвозвратно?

Там не хочешь ничего делать – дашь другому булку или яйцо, и он всё за тебя сделает. Голод замучает – принесешь кухарке два ведра воды, она сунет тебе ломоть хлеба; поклянчишь еще – мал, мол! – добавит, ласково приговаривая: «На уж, подавись, обжора».

Стоило ли мечтать, спешить в Варшаву?..

Один дурацкий телефон на весь дом, причем в канцелярии; возьмешь трубку – заругают. Лифт вовсе не для людей, а для посуды из кухни; захочешь покататься – опять заругают. Электрические лампы, правда, красивые… и смешные, щелкнешь выключателем – сразу загораются; но попробуй пощелкай – за уши оттаскают.

– Лучше умереть! – восклицала огорченная Маля.

– Никогда тут порядка не будет!

Пропадали щетки, терялись ключи, путались тряпки.

Едва кто-нибудь приберется или что-то сделает, смотришь – уже разочаровался.

– Я плохо убрала, у меня не получается, не стану больше.

– Не нравится, как я шью, – ну и пожалуйста, не буду больше.

Одна вымыла дверь, другая тряпкой натерла до блеска ручки, а саму дверь испачкала. Третья стекло протерла – ручки заляпала. Снова ссора.

– Я не хочу быть дежурной по ручкам.

– Пускай теперь она моет, раз испачкала.

А когда Доре удалось все убрать самой, она закрыла дверь на ключ и никого не пускала: ни за какие коврижки – войдут и все испортят!

– Но ведь урок, что же ты их в класс не пускаешь?

– А мне какое дело?

– Детям надо учиться.

– В этом классе нельзя учиться, он чистый.

Иногда для одной работы требуются двое.

– Не хочу с ним дежурить, я на него сердита.

Стоит ли удивляться, что Дора печально качала головой, предрекая фиаско:

– Не будет в этом доме порядка.

А Маля, которая отличается тем, что всегда оказывается там, где больше шансов получить подзатыльник, ломала руки:

– О, лучше умереть, чем жить в таком доме!

Так прошел наш горестный первый год в новом доме, а что было дальше – я расскажу в четвертом предисловии.

Из трех первых предисловий легко догадаться, что в нашем Доме сирот происходит много интересного. А по письмам, которые я получил от читателей, видно, что им коротких записок совершенно недостаточно, что они хотели бы знать больше, а точнее – всё.

Яночка с ул. Гортензии просит поподробнее написать о ботинках Борща. Эля и Мирка желают познакомиться с сыночками Нати, а Мутек посылает поклоны Либке. Спрашивают про Хасю, спрашивают про щетку, которую не повесил на место Беньямин, спрашивают о Мышке – часто ли она ссорится с Клёцкой и большая ли та обжора.

Так что знайте: в нашем Доме каждую неделю выходит газета. Газету немного пишут дети, а немного – мы. В газете – новости за всю неделю обо всем, что случилось веселого, а часто и печального. Есть новости, которые интересны только нашим детям: один не получил носовой платок, потому что опоздал, когда их выдавали, у другого грязные уши, а третий плюнул на лестнице. Но есть и такие новости, которые наверняка заинтересуют читателей приложения «На солнце», – о них мы и будем писать.

Если же вам что-то непонятно – а так может случиться, – сделайте так, как поступили Мира, Эля, Мутек и Яночка: напишите письмо и задайте вопрос, и я время от времени, когда таких вопросов наберется побольше, буду отвечать.

Продолжение следует.

Раньше, когда люди хотели знать, чтó происходит в городе, они собирались вместе и каждый рассказывал, чтó сам видел и чтó от других слышал. Это отнимало много времени, и часто о самом главном никто не знал, или кто-нибудь говорил неправду, и никто ничего не узнавал или узнавал не то, что надо.

Вот и у нас так, потому что не было газеты. Приходят дети из города, приезжает Эстерка, спрашивают: «Ну, что у вас новенького?» Все начинают говорить одновременно, галдят, а о самом главном сказать забудут. Когда будет газета, каждый прочитает – и сразу все узнает. Что газета у нас маленькая – это ничего; потом, может, мы будем ее печатать на пишущей машинке, а в будущем – даже в типографии.

Самое главное за прошлую неделю – то, что приходили новые дети. Пришло пятьдесят детей, которые хотят к нам, а мест всего несколько. Среди этих детей много тех, кто очень хочет учиться, а наши дети не все хотят чем-то заниматься. Выбрали тридцать детей, которых оценит Комиссия по опеке. Если сейчас для них не найдется места, то, может, примут зимой, потому что многих берут с испытательным сроком, – со временем будет ясно, не занимают ли эти дети зря места, которые лучше отдать более трудолюбивым.

Второе важное событие – покраска. Снова везде было грязно и неопрятно, но теперь мы закончили красить и будет чисто.

О прошлой неделе можно сказать, что это была неделя ожидания. Скоро начнется учебный год и заработают швейные мастерские, так что у многих детей расписание изменится.

Эти каникулы могли быть лучше, интереснее и приятнее. Но нужно помнить, что это были первые каникулы в новом доме, да еще постоянно шли дожди, было холодно, какие тут экскурсии? Если хочешь что-то как следует сделать, надо сначала все как следует обдумать. Так что уже теперь пора задуматься, чем мы будем заниматься зимой. Если у кого-нибудь есть хорошие идеи, пишите. Можно устроить театр, концерт, играть в живые картины, но кто всем этим займется? Об этом и должна писать наша газета, а когда появится план, можно провести собрание – и браться за дело.

Заказанные в столярной мастерской декорации для театра еще не готовы. Нет занавеса – работы предстоит много.

Дни уже не такие длинные, морковку выкопали, скоро начнется осень, потом зима.

Пусть эта зима будет лучше, чем прежние, пусть будет поменьше печалей и неприятностей, чем в прошлом году.

Увидим!

У нас отличная новость, хоть и небольшая, скромная. Но прекрасное необязательно должно быть большим. Бабочка – маленькая, и голубь – маленький, и жемчужинка – маленькая, а ведь все они прекрасны.

Так вот, прекрасная новость – то, что Исаак помогал на кухне, что он сам по собственному желанию пошел на кухню, снял блузу и взялся за дело. Не в том суть, сколько он сделал – много или мало, – а в том, что хотел помочь.

Помните трех мальчиков, которые пешком пошли в Лапигрош? В обвинении говорилось, что хотя мальчики плохо поступили, потому что за город одним уходить опасно и на ужин они опоздали, – но хорошо, что они захотели увидеть домик, в котором жили раньше, лесок, в котором играли, поле, на которое смотрели. И несколько девочек пошли однажды на Францисканскую улицу посмотреть, где дети раньше жили[63].

Значит, дети умеют любить, значит, в душе их есть тоска по тому, что было и не вернется.

Мы знали, что через десять лет – или через двадцать – дети будут вспоминать себя и свои дежурства, и школу, и лотерею, и рыбий жир, и всё остальное. Но нам было грустно, что только через десять лет – или через двадцать.

Исаак убедил нас, что это случится раньше. Ведь почему Исаак, придя в гости, отправился не в комнату отдыха, не прыгать через веревочку, а сразу пошел на кухню и взялся за дело?

Потому же, почему мальчики пошли в Лапигрош. Спустя год ему захотелось вспомнить, как он дежурил в кухне, когда был маленьким мальчиком.

Вы, возможно, скажете, что Исаак и сейчас еще маленький. Да, но год – это большой кусок времени, и полгода настоящей работы – это тоже много. Исаак теперь решает проблемы взрослого человека. Он должен сам следить, чтобы не совершать плохих поступков, чтобы одежда была опрятной и башмаки целыми, должен сам помнить, когда надо лечь, чтобы утром не проспать.

И может, иногда ему бывает грустно, что он один и никто о нем не позаботится и не потребует: «Иди спать, а то завтра не встанешь».

Исаак, может, сам точно не знает, почему пошел на кухню помогать. Пошел, потому что его туда позвал громкий голос – голос тоски, голос любви к дому, в котором он жил так недолго, причем в худший год – год беспорядка, хаоса. Благое чувство привязанности зазвучало в нем не потому, что все было хорошо – бывало хорошо, а бывало и плохо, – но потому, что он был здесь не чужим, он был своим!

На нашем доме нет никакой вывески – и на воротах нет. Наверное, скоро уже можно будет написать: «Дом детей».

Рахеля и Мария покинули наш Дом.

Войцех вынес две железные кровати, девочкам выдали корзинки с «приданым». Дети что-то говорили, старшие выбежали попрощаться.

Прощание… У взрослого человека их за плечами немало. Он прощался с товарищами, которые уезжали далеко и навсегда, прощался с местом, где работал, прощался с коллегами. Столько раз он смотрел на то, что больше не произойдет, не вернется, чего больше не будет. Со столькими мыслями прощался, – мыслями, которые он любил как своих детей. И говорил этим мыслям: «Мысли мои, хорошие, родные, прощайте».

Прощаясь с каждым уходящим ребенком, мы прощаемся с одной такой мыслью – и нам делается грустно.

Еще более грустно, если ребенок уходит от нас без сожаления – равнодушный, может, даже сердитый, – потому что в этом случае мы знаем: он уходит навсегда, чтобы никогда уже не вернуться.

Оставили ли Мария и Рахеля здесь хотя бы одну добрую мысль, которую захотят потом навестить, или же наш Дом был для них только крышей, защищающей от дождя и холода?

Многие дети помнят стоявший в нашем дворе деревянный домик Войцеха – с кривой трубой. Домик – очень маленький и очень старый – прятался под огромной лещиной.

Его нет и уже никогда не будет. Маленький деревянный домик разобрали и вывезли, и никто не знает, где теперь доски, из которых он был сложен.

Войцеха спрашивали:

– Войцех, ты не боишься, что кривая труба обрушится, проломит крышу – и тогда всех вас засыплет?

– Не обрушится, – отвечал Войцех, – она уже давно такая.

А каменщик, который слышал этот разговор, сказал:

– Ее лещина защищает от ветра, потому и стоит.

Лещина следила за тем, чтобы старую трубу ветер не сломал.

Кривая труба смотрела, как растет большой дом, в котором вы теперь живете, – и печалилась, потому что знала: когда новый дом вырастет, ей придется умереть.

Так и случилось. Закончили строительство нового дома и начали разбирать маленький – выдирать железным ломом доски. И каждая доска, прежде чем упасть, стонала и плакала. Потом сорвали с крыши листы жести, потом сломали старую кривую трубу.

Помню, как труба дрогнула, склонила голову и что-то сказала лещине.

Может, прощалась, может, благодарила, что дерево защищало ее от ветра.

Долго лежали во дворе кирпичи от кривой трубы – под дождем, под снегом. Наконец вывезли щебень – и старые кирпичи выбросили…

Когда во дворе будет тихо, расспросите лещину о маленьком домике и кривой трубе. Дерево обрадуется, что вы помните о его умершем друге.

Вскоре придут дети, которые никогда не видели маленького домика Войцеха с кривой трубой.

Помните ли вы, как дома первый раз заговорили о том, чтобы отдать вас в «Помощь сиротам»? Помните, как взрослые писали ходатайство, а потом водили вас в канцелярию, к одному доктору, к другому?

Помните, как говорили, что пока нет мест, но, может, будут позже, как велели прийти через неделю, потом еще через неделю, через два дня… завтра?

Помните, как наконец сказали, что вас записали, уже точно приняли, можно приводить?

Помните, как вас первый раз искупали, как забрали ваши ботинки, и шапку, и пальто тоже, и рубашку – и выдали другие? Помните первый обед, первую ночь в новой постели?

Помните, как рядом с вами не было никого из близких и как было печально и одиноко?

И столько детей смотрели на вас и расспрашивали обо всем, а вам было так грустно… Помните, как кто-то из детей вас ударил, или пихнул, или испугал, или отобрал что-то – и вам пришлось смириться?

Мне один мальчик говорил, что когда он был новеньким, то другой мальчик не давал ему по ночам спать и велел рассказывать сказки. Все время будил, а потом у него голова болела.

Теперь сорок детей думают о том же, о чем вы думали тогда. И сорок детей слышат: через неделю, через три дня, завтра… Из этих сорока только десять придут сюда, к вам. И им будет так же грустно, как было грустно вам, и они точно так же не будут знать, чтó можно делать, а чего нельзя.

Пускай добрые дети позаботятся о новых товарищах.

Дети любят навещать родных. Но все ли? Может, к родным любят ходить только те дети, которых там покормят и дадут пару грошей на конфеты? Мы знаем, что один мальчик не хотел ходить к дедушке, потому что дедушка не давал ему денег на трамвай.

Но мы также знаем, что есть дети, которые ходят в больницу на Покорной улице навещать своих маленьких братьев и сестер, и там им ничего не дают, – наоборот, они за собственные деньги покупают для младших конфеты и фрукты.

И мы знаем, что один ребенок взял цветочный горшок и отнес бабушке, чтобы показать цветок, за которым ухаживал. И знаем детей, которые стараются быть очень послушными, потому что знают, что если они будут хорошо себя вести, то в наш Дом – через год или через два, – возможно, примут их брата или сестру.

Может, есть такие дети, которые отдают родным деньги, полученные за дежурства, – просто мы об этом не знаем.

Так что есть хорошие дети, которые любят своих родных, ничего от них не ждут, а наоборот – стараются сами что-то им дать и чем-то помочь.

Но есть такие дети, которые не помнят о том, что у нас их обеспечивают всем необходимым, и хотят еще больше.

Если мать хочет отдать нам своих детей, то мы предпочитаем взять старшего. Почему? Вот как мы рассуждаем. Старшему десять лет, через три года он сможет начать зарабатывать[64], и если отдаст пару рублей матери, то ей будет легче. А если мы возьмем маленького, семилетнего, то через три года он будет еще несмышленышем, а через шесть – успеет отвыкнуть от семьи и потому заработанное оставит себе.

Почему мы писали о том, что бабушка Гельберга была больна? Потому что хотим, чтобы наши дети знали о проблемах в семьях своих товарищей и старались им помочь.

Может, нужно маленького братика отдать в приют, а у мамы нет времени его записать, или она болеет. Пускай вместо матери пойдет наш ребенок.

Может, маме нужно одолжить несколько рублей для торговли – пускай наш ребенок постарается раздобыть деньги для мамы в кассе взаимопомощи[65].

Когда-то дети чаще всего просили, чтобы их отпустили на свадьбу сестры или тети или на похороны. Свадьба – это развлечение; пойдя на похороны тети или дяди, никому не поможешь. А нужно, чтобы дети научились заботиться о своих братьях и сестрах.

Мы просим детей писать о родных в газету.

К сожалению, нам больше приходится думать и писать о том, чтó в нашем Доме случается печального. Хорошее не нуждается в изменениях, так что о радостных делах мы думаем только тогда, когда есть время, да и то недолго. Если же случается что-то плохое, то его непременно нужно исправить, а если исправить сложно, приходится долго думать и много об этом писать.

И вы поступаете так же. Если у всех есть шапки, то никто о шапках не говорит, но, когда пропала шапка у Альтшилера, о ней было много разговоров. Никто не говорил:

– Как хорошо, что у тех детей есть шапки.

Зато говорили:

– Как плохо, что у Альтшилера нет шапки.

В комнате отдыха много печей, но только из одной печки подтекало. И все говорили не о хороших печках, а только об этой одной, которая испортилась.

Нам бы хотелось побольше писать в «Еженедельнике» о веселых и хороших новостях, но места не хватает, потому что его занимают новости печальные и плохие.

Все это мы написали для того, чтобы наши читатели не думали, будто у нас ничего хорошего не происходит…

Так чтó же случилось печального? Может, вы очень удивитесь, если я вам скажу, что наша печальная новость – это болезнь Сейвача-большого. У Сейвача слабая грудь, у него больные легкие. Когда у Лёли температура, или у Герцмана чирей на ноге, или кто-то очень сильно кашляет, как Борщ однажды ночью, – это мелочи. У Гольдштейна была сломана нога, и все равно это была мелочь. Болезнь продолжается неделю или даже месяц – и ребенок снова здоров. Болезнь Бротмана опасная, заразная, и лечение стоит двадцать рублей, но Бротман выздоровеет. С Сейвачем – совершенно другая история. Если его здоровье быстро не улучшится, он не сможет быть портным – и целый год пропадет. Если его как следует не вылечить, он может еще сильнее заболеть, когда вырастет.

Сейвач – маленький и глупый и не понимает всего этого, хуже того – не хочет слушаться. Рыбий жир он не пил, потому что невкусно, это же не пиво или водка, не стакан содовой или лимонада, купленный на улице. Если обед ему не нравился, он не ел. Ведь и Плач болеет, но все же меньше чем за год прибавил восемь фунтов, а Сейвач – только фунт.

Весы уже давно говорили: «Сейвач глупо себя ведет».

Но Сейвач думал, что он умнее весов.

Весы начали кричать: «Плохо дело с Сейвачем!»

Начали Сейвачу давать яйца. Непросто решиться одному ребенку – причем такому капризуле – давать другую еду, чем всем остальным, ведь дети могут подумать, что он особенный. Но ничего не поделаешь… У Сейвача заболела шея – распухли железки. Может, теперь он поправится – будет больше есть и рано ложиться. Но он и сейчас не слушается, не хочет лежать в постели и, говорят, по-прежнему капризничает.

А ни у кого нет времени, чтобы о нем заботиться, если он сам о себе не заботится, и поэтому мы не знаем, как с ним быть. У портного, пана Булавки, его на две недели или на месяц заменит Бидерман, но что делать, когда этот месяц закончится? Такая болезнь продолжается не неделю и не месяц, она может длиться и пять лет, и все десять.

Он жил в маленьком городе. Отец работал, мать занималась хозяйством, и все было хорошо, только с детьми беда. Родился первый ребенок, исполнилось ему пять лет – и умер от кори. Родился второй, рос умным, веселым, исполнилось ему полтора года – простудился и умер. Третий прожил всего месяц.

Родители плакали. Но четвертый и пятый – живые, здоровые мальчики – росли хорошо. Отец работал, мать работала. А потом родился еще мальчик – здоровый.

Но вот у отца заболело ухо. Болело, и в голове шумело, температура поднялась. Один доктор лечил, другой – то отцу лучше становилось, то опять хуже.

Еще один ребенок родился, но родители ему уже не радовались, потому что отец не мог работать.

Он ездил в Варшаву, к докторам, это стоило дорого, родители начали продавать то, что у них было: комод, подсвечники, шкаф.

Отец умер. Дедушка бедный – вдову с четырьмя детьми содержать не может.

И приехала мать Моше в Варшаву, в прислуги наниматься.

Кто возьмет прислугу с четырьмя детьми? Подержат ее месяц-два и говорят:

– Ступай себе с богом.

Старший мальчик – у медянщика, двое маленьких с матерью живут у родственников, те тоже их держать больше не хотят, потому что самим места мало. А Моше – у нас. Тихий, послушный и хорошо – очень хорошо – учится, всего две недели прошло, а он уже целые слова умеет писать. Но по ночам у Моше случаются приступы. Он тяжело дышит, руки трясутся, сердце давит. Это плохо!

Мы будем его лечить, может, он выздоровеет, может, не будет так мучиться: мы даем ему рыбий жир и еще одно лекарство.

Это хорошо, что дети его не бьют и не обижают, потому что его нельзя ни бить, ни толкать; может, он вылечится и останется у нас.

Сара и Рахеля покинули наш Дом, они уже большие – им по четырнадцать лет. Сара приходит к нам, шьет в мастерской, Рахеля работает на складе.

Живут они вместе. У них тесная комнатка – не такая большая, как наш Дом – с центральным отоплением и электрическим освещением. Но зато собственная.

И они сами все там устраивают. Сначала раздобыли стол и стул, потом лампу. Потом и занавеска на окне появилась; немного рваная, но Сара ведь умеет держать иголку в руках.

Теперь они мечтают о коврике и очень хотят иметь щетку, потому что метлой неудобно подметать. Со временем, может, и цветок в горшке появится.

Скоро планируется торжественное новоселье, мы напишем об этом в газете.

Целую неделю мы не заводили часы в спальнях. Часы стояли, показывали одно и то же время. Мы думали, что дети будут спрашивать, почему часы не заводят. И хотели ответить: «Зачем вам часы, если вы все равно к ним не прислушиваетесь?»

Часы говорят: «Вставайте!»

А вы лежите.

Часы говорят: «Перевязка».

А вы опаздываете.

Часы говорят: «Заканчиваем умываться».

А вы все сидите в ванной.

Часы говорят: «Спать!»

А в спальне шум.

Так зачем же заводить часы?

Но дети не спрашивали и не просили завести часы.

Когда дети поумнеют, тогда каждый ребенок, отправляясь в город, чтобы что-нибудь отнести, принести или купить, будет получать часы – так же как сейчас получает пальто и шапку.

Часы так же важны для человека, как весы и термометр. Человек, который не прислушивается к часам, не может как следует работать.

Панна Берта выгнала Беньямина из школы, панна Роза выгнала Беньямина с урока. Два дня он стоял под стремянкой[66] и смотрел, как все ходят учиться, работают, а потом играют и отдыхают.

Наконец 27 января написал такое письмо:

И еще:

Это письмо Беньямин писал целый час. Видимо, Беньямин хочет себе помочь. И вы ему помогите. Пускай кто-нибудь из старших детей возьмет над ним шефство.

Помогите Беньямину, который хочет исправиться.

Когда во вторник дети из старшего класса пошли в иллюзион, младшие очень обиделись и жаловались, что это несправедливо, что их класс притесняют, и вообще «непорядок». Никто не спросил, почему так случилось, все только обижались, что несправедливо. Одна Регинка Мор задала очень умный вопрос:

«30 декабря 1913 г. Почему я не пошла в иллюзион? Я очень хочу это знать. Регина Мор».

Итак, отвечаем Регинке Мор.

Есть работа, которую могут выполнять старшие дети и которую нельзя поручить младшим. Старшие дети могут носить уголь, ведра с водой, могут носить бельевую корзинку, натирать полы. А маленькие всего этого делать не могут. Если бы кто-нибудь велел маленькому ребенку так тяжело работать, это было бы несправедливо и «непорядок».

Взрослые одеваются иначе, чем дети. Как выглядела бы Регинка Мор, одень мы ее в длинное, до пола, платье? Все бы над ней смеялись. Есть книжки, которые читают маленькие дети, есть другие – для детей постарше, а еще есть те, которые читают только взрослые. Взрослый, прочитав, скажет: «Ах, какая прекрасная книга!» А если эту книгу дать ребенку, он наверняка воскликнет: «Да ну, плохая – картинок нет!» Есть игры и развлечения для взрослых, а есть – для детей. Во вторник в иллюзионе был фильм для взрослых. Разве можно было взять туда маленьких детей? Пошли старшие. Но что оказалось? Оказалось, что и для старших детей фильм слишком сложный. Маленькие вообще не захотели бы смотреть, заскучали бы. Разве это хорошая идея – вести детей так далеко, если мы сразу знали, что для них фильм не будет интересным и они станут скучать?

Пускай теперь Регинка Мор скажет, хорошо ли, что дети из младшего класса не пошли во вторник в иллюзион.

Мы ждали, когда это случится. И вот – произошло.

Дети приносят родным подарки из Дома сирот.

Что это за подарки? Может, иголка, карандаш или кусочек мыла?

Нет! Совсем другие вещи.

Одна девочка рассказала братику сказку, которую слышала у нас, другой ребенок спел песенку, которую выучил здесь, третий сам убрал комнату и вымыл тарелки, потому что в Доме сирот научился хорошо это делать, четвертый пересказал то, что прочитал в газете.

Эти сказочка, песенка, порядок, которые дети несут своим родным, – прекрасные подарки.

Позже, когда мы будем уметь больше, подарки из Дома сирот родным будут еще прекраснее.

Мы послали родным Нати такое письмо:

Мы хотим вам сказать, что очень Натю любим, потому что она послушная, хорошо учится и не делает ничего плохого. Натя очень милая и добрая.

Таких писем нам бы хотелось писать много, все больше и больше.

Мы хотим, чтобы дети помнили о своих родителях. Хотим, чтобы бабушки, тети и мамочки – если у кого-то из вас есть мама – также о вас помнили.

Пускай они радуются, что их ребенок или внучек хорошо учится и хорошо себя ведет. Пускай знают, если он сделает что-то дурное. Пускай не говорят: «Мы о них ничего не знаем, потому что они теперь больше не наши».

У нас состоялся спектакль. Девочки из пансиона пани К.[67] сыграли для наших детей комедию.

Не мы их благодарим.

Их отблагодарили единодушный смех наших детей, их радость, их веселые взгляды, их громкие аплодисменты.

Первым знакомством с пансионом пани К. мы обязаны тем четырем девочкам, которые летом так живо, горячо и добросовестно помогали нам в работе. Теперь мы познакомились с другими девочками и с пансионом нас связывает этот приятный вечер – связывает приятными воспоминаниями и сердечной благодарностью.

Знайте, что минуты веселья пережили не только мы, не только эти триста детей, которые побывали на спектакле. Дети навещают своих родных и рассказывают им о том, чтó видели и слышали. Рассказывают во дворе. Рассказывают в школе и в других приютах – и в мастерских тоже, повсюду. Если собрать всех, кто радовался, когда смотрел комедию, и будет радоваться, слушая рассказы о ней, – получатся тысячи людей.

Подарить человеку хотя бы несколько минут счастья – это очень много.

Когда мы снова увидимся?

Они сами догадались, что понадобится их помощь, чтобы устроить представление. И пришли.

Когда расставляли скамейки, передвигали столы, убирали комнату отдыха, мы видели Иду, Исаака, Сару и Эстерку – всех тех, кто уже покинул наш Дом. Мы их не просили – то ли забыли, то ли не успели. Они сами догадались и по собственной воле протянули нам руку помощи. Иначе и быть не могло.

Покидая наш Дом, переселяясь в город, они остаются нашими, остаются с нами, просто место в своем доме уступают тем, кто младше и беспомощнее их.

Уже ничего не беря от нас, они хотят что-то отдать своим младшим братьям и сестрам и на вопрос: «Где вы?» готовы ответить: «Мы здесь, чтобы вместе с вами веселиться, чтобы когда надо – трудиться, а если так случится – то и печалиться».

Все ближе тот день, когда мы сможем сказать: «Каждый месяц у нас устраивается что-нибудь интересное».

И даже: «Мы каждую неделю устраиваем что-нибудь интересное».

Что именно интересное – посмотрим. Кто-то споет песню, кто-то прочитает стихотворение, Движок пошутит, а Галантерейщик сыграет, потом танцы – вот и готова программа.

У нас пока нет пианино и волшебного фонаря – но когда-нибудь будут.

Это время все ближе.

Некоторые дети спрашивают: «Можно ли пригласить брата, сестру, тетю?» – «Хорошо, приглашайте».

Но были и такие дети, которые привели своих родных, никого не спросив.

Получилось очень некрасиво. Потому что для всех гостей, о которых мы знали, что они придут, были приготовлены кулечки со сладостями. А так – пришли еще дети, которых мы не ждали, – и взяли кулечки. В результате многим зрителям сладостей не досталось. В следующий раз придется, наверное, пускать по билетам. А не хотелось бы.

В газете Дома сирот пан Януш Корчак обратился к воспитанникам, покидающим Дом, с такими прощальными словами:

Пока мы не приехали в Прушков, Дом стоял пустой, холодный и тихий. Холодный он был, потому что печи не топили. Было тихо: никто не бегал, никто не разговаривал, никто не смеялся. Холодные печи стояли без дела и скучали. Смотрят стены на пустые комнаты и тоскуют, потому что ничего не видят, ничего интересного не слышат. Тихо, никто сказок не рассказывает.

Когда днем, на солнце, снег на крыше подтаивал, казалось, что покинутый Дом плачет – плачет настоящими слезами.

– Почему в других домах так весело, почему там тепло, один я печален и одинок? – жаловался Наш Дом.

Сел воробей на трубу Нашего Дома, услышал его жалобы и говорит:

– Не огорчайся – те дома, где живут люди, тоже не всегда счастливы. И у тех домов бывают огорчения.

Но Наш Дом не поверил воробьишке и с завистью смотрел, как из других труб весело поднимается дым, словно пар изо рта ребенка. Смотрел Наш Домик, как в другие дома входят люди, слушал, как там по воскресеньям играет музыка.

И ждал: может, кто-нибудь над ним сжалится. И дождался.

Приехали машины, из машин вынесли кровати, матрасы, подушки, одеяла, ведра и много других вещей. Смотрит Наш Дом всеми своими окнами – и глазам не верит.

– Это правда ко мне, правда? – спрашивает он.

Да, правда, скоро и дети приедут.

Сел любопытный воробей на ворота – тоже наблюдает.

– Воробьишка, воробьишка, – говорит ему Дом, – а ко мне скоро дети приедут!

И на радостях так громко хлопнул дверью, что воробей испугался и улетел. Но через несколько дней снова навестил Наш Дом – воробьи ведь так и норовят всюду заглянуть, с каждым поговорить.

– Весело у вас теперь, верно? Тепло, печам есть чем заняться, люди входят и выходят, сказки рассказывают, газету читают. Ну что, счастлив ты? Никаких огорчений нет?

– Есть огорчения, но я не хочу жаловаться. Мне теперь хорошо. Нет, не стану жаловаться.

Воробей несколько раз подпрыгнул, вытер клювик о кирпич и сказал:

– Знаю-знаю. Одного ребенка обидели, другого утешили. Один что-то испачкал, другой вымыл. Я тоже не жалуюсь, потому что люблю этих детей. Хотя иногда они мне очень докучают.

И Дом Наш в ответ печально вздохнул.

Кто обижает Наш Дом?

А кто утешает?

Будет у Нашего Дома газета, в которую каждый сможет писать, что ему захочется. Когда газета будет готова, мы ее прочитаем. Сегодня мы читаем нашу газету впервые.

В газете будут разные новости – про то, что у нас происходит: кто приехал, кто уехал, кто здоров, кто болеет, кто помогает, кто мешает, хороши ли у нас дела, плохи ли. Если плохи, можно написать, чтó надо делать, чтобы стало лучше.

Если кто-то хочет что-то изменить, если ему чего-то не хватает, если он недоволен, – пускай непременно пишет в газету.

Бывает, что кто-то стесняется сказать, – а написать сумел бы.

Бывает, что кажется – человек весел, а у него всякие сложности, но никто об этом не знает.

Бывает, нужно что-то сделать, – а никто не замечает.

Бывает, кто-то знает, как навести порядок, – но не говорит, полагает, что не стоит вмешиваться.

А в газету любой охотно напишет… Кто хочет в газету написать, тому дадут бумагу, и пускай сразу же – ну, или чуть погодя – садится и пишет.

У нас довольно весело. Много смеха. Но случаются и огорчения. Один огорчается, потому что не знает, как дела у его родных, скучает по ним; другому кто-то плохое слово сказал, у третьего ночью «авария» произошла и ему неприятно, четвертый не любит шума, а тут гам и все толкаются, а он к такому не привык.

Каждый по вечерам о чем-то своем думает. А порой и плачет.

Есть у нас еще две проблемы. Первая – что мы не смогли купить уголь, а вторая – с картошкой.

Картошка дорогая, и запаса у нас никакого нет. Это очень плохо. А чтобы уголь привезти, нужны вагоны. Тем временем печи топятся, но мы не знаем, достанем ли уголь и дрова, когда сожжем те, что есть. Приходится очень экономить, чтобы потом не остаться с пустыми мешками и холодными печами.

Слушали сказку о сварливых супругах, которые все ссорились, потому что когда дед хотел так, то баба – непременно этак. Тогда появился дух и разрешил загадать три желания. Дед пожелал колбасы, а баба назло ему – чтобы эта колбаса у него к носу приросла. Дед тоже захотел отомстить и пожелал ей того же. В результате ничего у них не осталось, да еще все над ними посмеялись.

Так вот, послушав эту сказку, все стали говорить, чего бы они попросили.

Ясек К. высказал такие желания: первое – мешок денег, второе – карета, а третье – он хочет иметь автомобиль.

Янек хочет иметь деньги, автомобиль и землю.

Михась хочет ливерную колбасу, капусту с колбасой и сардельку.

Стах – целый мир, комнату с мебелью и красивую невесту.

Цесек хочет мешок денег, коня и корову.

Казик – зельц, колбасу и красивую комнату.

Кароль – чтобы черт к его носу прирос.

Андзя хочет два мешка денег.

Стася хочет десять мешков денег, дом в Варшаве и автомобиль.

Юзя не знает, чего хочет. Но хочет увидеть мамочку и иметь много денег.

Метек хочет еще супа, побольше и погуще.

Мирусь хочет кровяную колбасу, корову, коня, трамвай, автомобиль и санки.

Андзя хочет увидеть мамочку.

Юрек хочет железную дорогу. Он бы тогда ездил по собственной железной дороге.

Зося не знает, что сказать. Ей подсказывают. В конце концов она выбирает петушка на палочке и куклу.

Стася хочет быть королевой.

Еще Стася хочет, чтобы никто никого не прощал.

Бася хочет кататься на аэроплане.

Чесек хочет с аэроплана упасть.

Мирусь – позже – два раза просил записать, что он хочет иметь моторную лодку и корабль.

Кто еще не сказал, чего хочет, или решил изменить свое желание, – можно написать в следующий номер газеты.

В первом номере газеты мы писали о тех, кто приехал в Наш Дом, о самых младших его обитателях. Сегодня мы хотим написать о самом старшем из нас.

Кто у нас самый старший?

Самый старший – пан Юзеф, который качает воду из колодца, рубит дрова, привозит все, что нужно, из Варшавы.

Пану Юзефу шестьдесят три года.

Когда человеку десять лет, он уже многое видал, о многом думал и много знает. Видел и знает многих людей, знает много улиц, бывал во многих квартирах. Знает разных людей из своего дома и со двора, с улицы и из школы, из города и из деревни. Было бы интересно, если бы каждый записал в своем блокноте или в тетрадке, кого он знает, – всех мальчиков и девочек из школы, из лагеря, из приюта. Маленький Стась П. знает уже около сотни людей и мог бы много интересного о них рассказать. Он не только живых видел, но и тех, что умерли.

А если пан Юзеф живет уже шестьдесят три года, то он видел тысячи людей, помнит все, что было давно. Помнит восстание, помнит турецкую войну, помнит японскую войну – а чего сам не видел, о том слыхал, потому что ему другие рассказывали.

Во время восстания[69] пану Юзефу было восемь лет, он был маленьким мальчиком и жил в деревне Сенкоцин в гмине Фаленты. Давно это было, так что он многое уже позабыл, но помнит, как повстанцы ночью шли, как они пели, как приходили за водой или у печки погреться. Помнит, как в имении жила пани Серватович, она давала повстанцам хлеб, молоко и кофе. Помнит, как потом пришли русские солдаты и хотели купить свинью, но рассердились, что дорого, свинью забрали, а денег не заплатили.

Двенадцать лет было пану Юзефу, когда он стал служить у хозяина. Зимой ребенка качал, картошку чистил, а летом скот пас. Холод ли, дождь – все равно. Но иногда бывало весело, пан Юзеф помнит, как с мальчишками играл.

Когда он вырос и женился, то стал воспитывать уже собственных детей. У него четверо сыновей и одна дочь, шестеро внуков. Старшему внуку девятнадцать лет, его зовут Адам. Второму семнадцать, его зовут Стефан. Внучке Фельке восемь лет, другой, Марысе, – семь, третьей, Стасе, – шесть, а самому младшему внуку, Янеку, – четыре годика. Один из сыновей, пан Франтишек, до войны[70] уехал в Америку. Всю войну от него не было писем, и никто не знал, жив он или умер. Но теперь от этого сына пришло письмо, и пан Юзеф очень обрадовался.

Вот такая история самого старшего из нас. Если она вам понравилась, то мы и о других старших жителях Дома в газете напишем.

Пропали у Янека С. два носовых платка – пропали в раздевалке, из пальто. Янек привез из дома два платка, положил в пальто, оставил в раздевалке. Янек думал, что все дети порядочные, – и ошибся. Янек доверился и убедился, что доверять не стоит, не стоит верить. Жалко двух носовых платков, но платки ему можно другие дать. А кто вернет Янеку доверие к людям, кто сделает так, чтобы Янек снова поверил, что в Нашем Доме нет нечестных детей, нет непорядочных?

У Михася пропал хлеб из сумки, что лежала на окне. Мама привезла его Михасю в подарок и теперь узнает, что не ее Михась, а неизвестный воришка хлеб съел. Узнает мама Михася, что не хлеб сыну привезла, а огорчение, а Нашему Дому – грех. И станет ей грустно. Может, надо сказать, чтобы отцы и матери ничего не привозили из Варшавы, пока мы не усвоим, что чужое трогать нельзя?

Пропали у панны Марыси два карандаша, пропал карандаш у пани Марины. Кто взял? Может, кто-нибудь из маленьких несмышленышей? О нет, самый младший из мальчиков, Мирусь, попросил у пана доктора карандаш. Доктор забыл о карандаше и уехал в Варшаву, а когда в следующий раз приехал, этот самый маленький мальчик сразу ему напомнил: «Я у вас карандаш взял». И отдал.

Пропали два платка у Янека, пропал хлеб у Михася, пропали три карандаша. Кто взял?

Мы не знаем…

Пропали у Стаси две ленточки, и у Баси одна – правда, нашлась. Обнаружила ее Андзя – у одной из девочек. Каким образом Басина ленточка попала к той девочке, почему девочка сама ее не отдала? Что случилось?

Мы не знаем…

У Стася К. пропали портянки и мыло. У Олеся пропал большой платок. Чистое полотенце Чесека кто-то подменил грязным. У кого-то большой кусок мыла исчез – вместо него лежит теперь маленький.

Не каждый следит за своими вещами. Бывает, потеряет и сразу:

– Забрали!

Сам положит не туда или отдаст кому-нибудь, забудет и кричит:

– Украли!

Потому что не каждый готов признаться: «Я потерял».

Потому что удобнее сказать: «Украли».

Потому что легче кричать, что пропало, чем поискать и найти.

Потому что не каждый любит следить за порядком и помнить, где что лежит.

Скоро мы лучше друг с другом познакомимся и будем знать, кто сам теряет и кричит, что у него украли, а кто берет чужое.

В Нашем Доме можно что-то потерять, но оно должно сразу же найтись – и все должны помогать искать. Потеряться вещь может, а «пропадать» не должна.

Когда в Нашем Доме еще никто не жил, когда не было ни кроватей, ни столов, ни вешалок, ни щеток, ни мисок, разные люди помогали все это собрать.

Один сказал:

– Я знаю, где есть кровати. Сходите туда, они вам охотно дадут.

Другой:

– Я напишу письмо, чтобы вам недорого продали дрова.

Третий:

– Идите поскорее в такой-то дом – там можно получить для детей муку.

Четвертый:

– У меня есть знакомый там-то, позвоните, может, они дадут вам дров.

Каждый что-нибудь советовал, все охотно помогали. Иногда кто-нибудь отстаивал очередь за хлебом или картошкой для себя, а потом, даже не согревшись, снова шел стоять в очереди за чем-нибудь для Нашего Дома.

Вы этих людей не знаете, и они вас не знают. Живут они в Варшаве, и у них нет времени ездить в Прушков.

Но, встретив нас в городе, они сразу спрашивают: как там Наш Дом? Здоровы ли дети, ходят ли в школу, не берут ли чужое, не ломают, не портят?

Что им ответить?

Как у нас дела?

Одни дети здоровы, другие болеют. Иногда берут чужое. Иногда дерутся и ссорятся. Кто хочет, может прочитать газету и узнает обо всем точно.

Анелька пишет в нашу газету: «Мне тут хорошо, только жалко, что ко всем детям приезжают мамы, а ко мне – нет, а еще можно ли мне поехать на Пасху домой, я бы сама поехала, потому что мне очень грустно, потому что, сколько я тут, ко мне еще ни разу никто не приезжал».

Зося спрашивает с обидой: «Почему папа ко мне не приезжает, почему Вацек не возвращается?»

Яночка Добжиньская пишет: «Я очень рада, что мамочка приехала в воскресенье, – и пускай Марыська приедет в воскресенье, а то мне очень грустно».

Рысь пишет: «Я бы хотел, чтобы мама ко мне приехала…»

И в прежних письмах часто повторялось желание, чтобы кто-нибудь из Варшавы приехал…

Дембский просит, чтобы мама приехала. Бася просит, чтобы мама приехала.

Юзя написала: «Мне было весело, потому что мама приехала».

Яночка: «Мне было грустно, потому что никто не приехал».

Стефка: «Мне здесь хорошо, только скучаю по дому».

Зося: «Грустно, потому что я не видела брата, сестру, отца».

Даже Чесеку было поначалу грустно.

И Стефан пишет: «Я прошу, чтобы ко мне приехала мама, и чтобы привезла что-нибудь хорошее, и чтобы мама купила лошадку, и чтобы мама купила мне солдатиков».

Если кто-то берет листок бумаги, чтобы написать в газету, то пускай знает, что он будет писать сам, никто ему не станет диктовать слова, можно писать что захочешь. Письмо в газету – это не диктант, когда учительница говорит – и все пишут одно и то же. Тогда почему же в письмах повторяются одни и те же слова? Почему так часто звучит желание, чтобы кто-то приехал?

Желание, чтобы мама приехала, печаль, что не приехала, и радость, что была, навестила, – это фразы, которые диктуют детям их сердца, их привязанность, их любовь, их печаль и тоска.

Маленькие не понимают, кто постарше – те немного понимают, а кто еще взрослее – понимают совсем хорошо. Маленькому Стефанеку кажется, что ему нужны лошадка и солдатики. Но он обрадуется, если ему мама не лошадку привезет, а поцелуй и ласковый взгляд.

«Мне обидно», – пишут одни. «Мне грустно», – пишут другие. Но есть более точное слово для того, что вы чувствуете.

Тоска.

Тоска по маме, ее руке, ее глазам, ее голосу.

Тоска по маленькому братику или сестричке.

Тоска по комнате, по дому, по семье за столом, по вечернему разговору и утренней молитве, тоска даже по тем огорчениям, которые случались дома.

– Что они сейчас делают? Что там происходит? Разговаривают ли обо мне, думают ли?

А вдруг забыли?

Мама приехала, значит не забыла; мама приехала, значит помнит; мама приехала, значит любит. Мама приехала – и об этом в газете написано, и она радуется, что о ее ребенке написали что-то хорошее, что-то веселое, что он хорошо себя ведет, хорошо учится, что его все любят.

И мама возвращается в Варшаву повеселевшая.

Все спрашивают:

– Ну как, были вы в Прушкове?

– Была.

И мама рассказывает, чтó видела, что слышала, – и о вас говорят в Варшаве и радуются, хотя вы далеко.

Когда она снова приедет?

Сложно уехать, бросив хозяйство. Сложно, да еще за билет надо заплатить.

Если бы мамы тоже писали в газету, то наверняка в этих письмах были бы такие слова: «Мне грустно без моего шалопая… Плохо, что я была одна в праздники… Я скучаю, но что делать, нужно покориться судьбе… Мне грустно, что я не могу поехать в Прушков».

Если бы мамочки тоже писали письма в газету, может, одна бы написала так: «Я бы очень хотела поехать в Прушков, но как поедешь без ничего, так что уж лучше я не поеду, раз не на что купить гостинец».

Если бы мамочки писали в газету, может, пришло бы в редакцию такое письмо: «Я не смогла поехать в Прушков, поэтому мне было очень грустно, я даже расплакалась. Но потом стала молиться, чтобы мой сынок был здоровым, и веселым, и послушным и хорошо учился. И мне стало уже не так грустно».

Тоска – как тихий белый голубь. Тоска ваша на белых крыльях летит в родной дом и стучит в окно: «Откройте!» И встречается с белым голубем тоски ваших близких и ласково, нежно его целует.

Любите белого голубя вашей Тоски.

Когда дети живут с родителями, за ними лучше присматривают. Если мама дома, то она проследит за порядком, а если увидит, что сама не справляется, пожалуется отцу. Сколько раз матери приходится повторять: «Сделай это, не делай того».

– Не бегай по двору, учись, отнеси, дай, не водись с хулиганами, умойся, не шуми, не спеши, осторожно…

Иногда еще:

– Погоди, я тебе задам.

– Отцу скажу.

– Эй, не шали, а то получишь.

А порой мать теряет терпение:

– Беда с этим ребенком, что за сорванец!

И ребенок или боится наказания, или не хочет огорчать родителей, да и сам уже понимает, что нельзя делать все, что тебе заблагорассудится.

А когда детей шестьдесят человек, невозможно за всеми уследить, а порядок нужен. И люди ломают голову, как этого добиться. Давно уже ломают голову и придумывают разные способы.

Один говорит:

– Лучше всего лупить.

Другой:

– Вовсе нет, лучше объяснять.

Третий:

– Можно действовать добротой, но не каждый ребенок поймет.

Четвертый:

– Лучше всего не кормить тех, кто не слушается. Проголодается – мигом послушным станет.

Есть и такие, которые говорят, что вместо наказания лучше поощрять: кто аккуратно носит одежду, тому на праздник дать красивое платье, новую рубашку. Самому трудолюбивому – устроить какое-нибудь развлечение.

Наконец, люди придумали оценки. Кто прилежен и хорошо себя ведет, тот получает пятерку. Кто чуть похуже – четверку. Ни хорошо ни плохо – тройка. Плохо – двойка. Очень плохо – кол.

Но недостаточно сказать:

– Я – за то, чтобы лупить.

Или:

– Я – за то, чтобы поощрять.

Нужно объяснить почему.

Один говорит:

– Если мы будем наказывать, дети станут врать, скрытничать, никто не признается, никто правды не скажет. Будут обманывать и притворяться. Кто половчее, всегда выкрутится, а несправедливо накажут того, кто менее всех виноват.

Другой:

– Поэтому нужно как следует следить. Чтобы дети были постоянно под присмотром, не позволять им самим никуда ходить. Пускай все сидят в комнате или пускай все во дворе. Нужно постоянно присматривать и контролировать и ничего не разрешать делать самим.

Третий:

– Из хорошего ребенка сам собой вырастет хороший человек, а бездельник так бездельником и останется.

Так говорят взрослые. И каждый предлагает свое.

И мы тоже по-разному пробовали. Пока наконец одна попытка не оказалась лучше других.

Мы сказали так:

– Пускай дети сами всем управляют. Если они будут хорошо управлять, то им будет хорошо; если будут управлять плохо, то им будет плохо. Так что они научатся хорошо управлять и станут осторожнее, потому что захотят, чтобы было хорошо.

Мы сказали:

– Будет парламент. Дети сами выберут депутатов. Сами будут голосовать. Кто наберет четыре голоса, тот станет депутатом в парламенте. Парламент обсуждает каждый вопрос – и депутаты решают, как лучше поступить.

Мы рассуждали так: «Мы, взрослые, много знаем о детях, но можем и ошибаться. Но сам ребенок знает, хорошо ему или плохо».

Пускай в парламенте дети сами решают, как сделать, чтобы каждый мог спокойно высыпаться, спокойно молиться, спокойно есть, делать уроки, играть. Пускай парламент решает, как сделать, чтобы один не докучал другому, не мешал, не бил и не обманывал. Пускай парламент решает, что сделать, чтобы не было слез и жалоб, чтобы было весело.

В Варшаве в парламенте – он называется «сейм» – обсуждают, как сделать, чтобы во всей Польше был порядок, и в этом сейме двести депутатов. А в Нашем Доме депутатов будет двенадцать. В Варшаве сейм собирается каждый день, потому что дел очень много. И заседают депутаты по шесть-восемь часов. А нам достаточно одного часа, потому что дел у нас поменьше, Наш Дом ведь маленький.

Но наш парламент точно так же, как сейм, будет принимать разные законы.

Нам кажется, что так будет хорошо.

Но что делать, если кто-нибудь не захочет исполнять наши законы? Что делать, если он скажет:

– Мне плевать на парламент.

– Я так хочу – и всё тут.

– Ну и что ваш парламент мне сделает, если я не послушаюсь?

Парламент будет принимать законы, но кто-то должен следить за тем, чтобы эти законы исполнялись. Если пани Марина велит что-нибудь сделать или что-нибудь запрещает, то пани Марина сама и следит, а если парламент что-то решит – кто будет следить?

У нас выходит газета.

Газета объясняет, просит или сердится. И это помогает. Потому что неприятно, если про тебя в газете напишут плохо. Есть такие, кто даже плачет, если о них что-нибудь в газете напишут. Есть такие, которые не хотят, чтобы о них плохо писали.

Но может найтись и такой, которому все равно. «Пускай себе пишут, а я буду делать, что хочу. Хочу мешать, докучать, нарушать порядок – и никакого мне дела нет, чтó обо мне думают и говорят в Прушкове и в Варшаве». Газета объясняет, просит и сердится, но это не помогает. «Пускай себе жалуются, а я буду делать, что хочу». Ему прощают, а он вовсе не старается исправиться.

То же может происходить и с парламентом, если его законы кто-нибудь не захочет исполнять.

У взрослых за решениями сейма следит суд. Вот и мы попытаемся сделать так же.

Дети сами издают законы, так что и суд у них будет свой – чтобы следить за исполнением этих законов.

Судьей может быть каждый.

Раз в неделю выбирают пятерых судей, и те принимают решения по самым главным вопросам. Если кто-то очень докучает, нарушает порядок, мешает, дерется, ворует и не хочет делать то, что постановил парламент, – назначаем заседание суда, и дети сами решают, кто прав.

Судьи могут простить провинность или назначить наказание.

Судьи простят, если кто-то поступил плохо, потому что не знал или не понимал. Простят, если кто-то поступил плохо, но старается исправиться и жалеет о своем проступке. Если кто-то ударил, рассердившись или в шутку, или совершил плохой поступок, не подумав или по неосторожности.

Но не простят, если провинившийся не хочет ни слушать, ни прилагать усилия, ни исправляться. Тогда будет назначено наказание.

Какие будут наказания?

У взрослых наказания разные. Все они записаны в книгу, и книга эта называется «кодекс».

У нас тоже будет свой кодекс.

Во взрослом кодексе наказания записаны по порядку: одно наказание заключается в этом, другое – в том, и так далее. Наказание номер один, номер два, номер три… Эти номера в кодексе называются параграфами.

В нашем кодексе тоже будут параграфы.

Если судьи скажут, что кто-то поступил очень плохо и заслужил параграф 1000, – ему придется покинуть Наш Дом.

Над тем, кто получает параграф 900, может взять шефство послушный ребенок – и тогда он будет отвечать за поступки подопечного. Если никто не захочет взять шефство над виновным – ему придется покинуть Наш Дом.

В таких случаях говорят: его выгнали. Его не выгнали – он сам ушел, потому что не захотел подчиняться нашим законам. Может, он найдет себе другой дом, с другими законами, и там ему, возможно, будет лучше.

Получившего параграф 800 на неделю исключают, но он может продолжать жить и питаться вместе с нами – пускай, просто этот ребенок пока будет считаться не нашим, а чужим.

Получившему параграф 700 скажут, что он плохо поступил, и напишут об этом в письме маме или отцу, тете или другим родным.

Если кто получил параграф 600 – о таком пишут на доске объявлений, что он очень плохо поступил.

Если параграф 400 – только скажут, что он поступил очень плохо.

Параграф 300 – поступил плохо.

Параграф 200 – поступил неправильно.

Параграф 100 – самое маленькое наказание; суд только объясняет, в чем заключается проступок.

В варшавском Доме сирот суд действует уже два года, и за все время к параграфу 1000 прибегли только один раз, а к параграфу 600 – два. Потому что судьи – сами дети и они знают, как трудно избежать провинностей, знают, что каждый может исправиться, если захочет и постарается.

Наказания нашего товарищеского суда, параграфы нашего кодекса – не порка, не карцер, не лишение обеда или даже игры. Параграфы нашего кодекса – просто предостережения и напоминания.

Они говорят: «Ты поступил неправильно, плохо или очень плохо. Старайся, следи за собой!»

Разные бывают праздники: одни – у католиков, другие – у евреев, третьи – у мусульман, четвертые – у православных. Нужно было что-нибудь придумать, чтобы все люди во всем мире выбрали один день и сказали: «Пускай это будет праздник всех людей, которые работают: пускай они отдохнут, пускай отправятся на прогулку или экскурсию; пускай поют и веселятся». Нужно выбрать такой день, чтобы было тепло, чтобы было радостно. И рабочие выбрали день первого мая.

Конечно, первого мая может идти дождь, может быть холодно, тогда прогулка не состоится, но что поделаешь? Все-таки в мае уж точно теплее, чем зимой, потому что весна и можно выйти без пальто. И приятнее смотреть на деревья, потому что зимой на них не было листьев, а теперь все зеленое. Рабочие решили праздновать первого мая. Но всегда найдется тот, кто скажет: «А я не хочу, мне не нравится». Нет – и не надо. Кто не хочет, упрашивать не будем. Людей, которые трудятся, повсюду больше всего, так что, если они хотят, пускай празднуют первого мая. Они работали целый год, так что могут весной один день повеселиться.

Не все только веселятся. Рабочие идут на собрания, на митинги и обсуждают, как сделать, чтобы людям лучше жилось, чтобы они не болели, не голодали, чтобы читали хорошие книги. Кто умеет интересно говорить, встает так, чтобы его все видели, и говорит. Потом другие – и так далее. А потом все выходят со знаменами на улицу и поют. Рабочие выбрали красное знамя, потому что «на нем рабочая кровь», а кровь – красного цвета. Рабочие сказали: «Мы хотим, чтобы у нас было знамя, как в армии». Потому что рабочие – это тоже армия, только они никого не убивают, а строят дома, делают разные станки, автомобили, аэропланы, полотно и сукно, шьют одежду и обувь. Если рабочий-сапожник уколет палец шилом, идет кровь. Если рабочий-столяр поранится, идет кровь. Если кровельщик упадет с крыши или на фабрике кому-нибудь руку оторвет – тоже льется красная кровь. И когда раньше люди бунтовали, то солдаты стреляли в рабочих, – и проливалась кровь. Поэтому выбрали красное знамя и в песне поется, что оно красное, как кровь.

Рабочие поют, что рушится прежний порядок. Это нехороший порядок. Потому что люди постоянно ссорятся и дерутся, и едва ли не каждый лжет, обманывает, и никто не хочет жить честно сам по себе, не из страха.

Невелико искусство – слушаться и не обманывать, если запрещено и есть тот, кто следит. Новый порядок, о котором поют первого мая, – чтобы каждый сам знал, чтó нужно делать, а чего нельзя, и чтобы каждый сам за собой следил. Новый порядок должен быть такой, чтобы каждый сколько-то работал, чтобы не было лентяев и дармоедов.

Новый порядок – чтобы в школе было интересно и чтобы каждый, кто хочет учиться, мог туда ходить.

Новый порядок – чтобы тот, кто умнее, не смеялся, не обзывался и не обманывал тех, кто пока не так хорошо разбирается.

Новый порядок – чтобы мальчики не обижали девочек и чтобы девочки не плакали.

Новый порядок – чтобы везде было чисто и весело.

А тем временем один работает, а другой сам ничего не делает и остальным мешает. У того, кто ничего не делает, зачастую больше всего вещей и он веселее живет, чем тот, кто работает. И получается плохо, потому что прежний порядок – это беспорядок. Потому что и так бывает, что кто-то хочет, но не может найти работу. Ему говорят: «Ты слишком старый, слишком слабый, больной». Это несправедливо. Что ж, старым и больным с голоду помирать? Разве они виноваты? А если кто-то чего-то не умеет?

– Почему ты не умеешь?

– Меня не учили.

– Почему тебя не учили?

– Потому что у меня не было родителей.

Или:

– Потому что мои родители были бедными.

Так что ж, если бедный, его всю жизнь притеснять должны?

Поэтому рабочие поют первого мая о новом порядке. А потом каждый идет домой или в гости. И люди обсуждают всякие свои дела. И радуются, что так хорошо провели день рабочего праздника.

И радуются, что их дети будут жить лучше. Потому что детям сейчас тоже приходится несладко. Они еще маленькие и слабые, и если встретят плохого человека, то не умеют себя защитить. Может, и дети выберут себе день для праздника, чтобы отмечать его по всему земному шару, всем вместе – и в Азии, и в Африке тоже. И пускай те дети приедут к нашим, и они все вместе пойдут на демонстрацию и будут петь песни…

Я знал мальчика, который очень радовался, начиная новую тетрадь.

– О, теперь-то я буду стараться, – говорил этот мальчик.

И писал очень старательно на первой странице, иногда и на второй тоже. Когда у него что-то не получалось, он вырывал этот первый лист, потому что хотел, чтобы в новой тетради было чисто и красиво.

Но через неделю тетрадь уже не была новой, так что он черкал, переставал стараться, пачкал страницы.

Я знал девочку, которая очень радовалась, надевая новое платье.

– О, теперь-то я буду стараться, буду аккуратной, – говорила эта девочка.

И очень берегла платье, пока не появлялось первое пятно.

Но оно появлялось быстро, так что девочка быстро переставала беречь новое платье.

Я знал многих людей, которые очень радовались, когда наступал Новый год.

– Вот и Новый год. Я решил, что буду теперь трудолюбивым, умным, порядочным.

Но праздник Нового года – это всего лишь один день. А в году таких дней триста шестьдесят пять. В одном только январе – тридцать один день.

Люди говорят:

– Новый год. Нужно исправиться.

И если что-то не получилось, то уж и стараться нет смысла.

Снова нужно ждать, пока что-то новое придет.

Есть более осторожные, такие все откладывают на новую неделю.

– С понедельника буду хорошо учиться, буду стараться, с начала новой недели.

И это плохо.

Человек умный знает, что всегда что-то может не получиться. Хотелось хорошо, а вышло плохо – не так, как он планировал. И знает, что не стоит ждать чего-нибудь нового – новой тетради, нового платья, нового года, новой недели, – а надо сразу исправлять то, что можно исправить, а если чего-то исправить уже нельзя, то не отчаиваться, а быть осторожнее и усилия прилагать прямо сейчас, не откладывая и ничего не дожидаясь, – потому что зачем?

Кто думает, что я говорю неправду, пускай возьмет свои тетрадки и посмотрит, как он писал на первой и как писал на десятой странице, а если на десятой он писал так же аккуратно, как на первой, значит он не похож на тех, которые только «с Нового года» готовы стараться. Кто в старой тетради аккуратно пишет и бережет старое платье, у того сильная воля, тот будет мужественным и закаленным человеком.

Мужественный солдат любит свою саблю и свою винтовку именно потому, что они старые.

Добродетельная женщина особенно привязана к своему старому молитвеннику.

А я знал школьника, который три года подряд пользовался одним пером и говорил, что это самое лучшее перо на свете.

Когда пойдет снег и все засыплет, воробьям прибавится хлопот. Может, под снегом и есть еда, но где копать, чтобы до нее добраться? А у воробья, кроме клюва, ничего больше и нет. Так что я начал им сыпать крупу перед окном, но это оказалось неудобно. Тогда я попросил Шимека – он прибил досочку, и теперь я сыплю на досочку. Летом окна были открыты, воробьи залетали в комнату и садились на цветочный горшок. Если я не двигался, то они не боялись. Но однажды я неожиданно вошел – и воробьишка от страха не смог попасть в открытое окно и сильно ударился о стекло. Потом я уже никогда не входил не постучав.

Теперь я попросил стекольщика вырезать в оконном стекле отверстие – чтобы воробьи могли есть между рамами, там теплее. Наверное, так будет хорошо.

Есть один город, где голуби так привыкли к людям, что совсем не боятся. Даже если приезжают совсем чужие люди, из других стран, голуби не боятся, едят с руки и не улетают. Подивиться этому приезжают люди со всего мира. Раз есть в Италии такой город с голубями, значит можно сделать, чтобы в Варшаве было много воробьев. Только как добиться того, чтобы кошки их не ели? А то мальчики мне говорили, что видели, как кот съел воробья. Я даже хотел перестать сыпать воробьям крупу, потому что они перестают бояться, становятся неосторожны и кошке легко их поймать. Воробьи не такие умные, чтобы все на свете знать.

И еще меня беспокоит, что они ужасно дерутся. Не все, но многие. Самые спокойные, которые не любят драться, предпочитают остаться голодными – сидят на раме и ждут, пока драчуны улетят. Одного толстого воробья я уже узнаю: он всех гоняет. Сколько крупы ни насыплешь на доску, лучше сам есть не будет, только бы всех разогнать. Иногда воробьи отлетают в сторону и дерутся в воздухе. И каждый хочет оказаться сверху – наверное, чтобы клюнуть другого в голову. Я много раз видел, как дерутся петухи, а однажды видел, как петух дрался с индюком. Ужасная была драка. Петух был весь в крови и едва стоял на ногах. Он прятался под куст, куда индюк не мог залезть, потому что не помещался. Там петух немного переводил дух и снова выходил драться. И наконец победил – индюку пришлось уйти в другое место. Воробьи так ужасно не дерутся – крови я никогда не видел, даже не видел, чтобы они друг у друга перья вырывали. Хотя нет, в прошлом году прилетал ко мне один воробей с напрочь свернутым на бок хвостиком. По этому хвостику я его и узнавал. Он был очень беспокойный, может, поэтому ему в драке хвост и сломали. Вообще, у многих воробьев не хватает перьев в хвосте. Это хорошо видно, потому что когда они хотят напугать другого воробья, то распускают хвост. Я хотел их отучить драться и всегда топал или хлопал в ладоши, чтобы перестали. Но они не понимали – поэтому я оставил их в покое. Бывают еще смелые воробьи, которые не дерутся, но и не боятся. Если стукнуть о пол стулом, все улетят, а этот стоит, вытягивает шею и оглядывается, а потом начинает спокойно клевать.

Я уже две тетради заполнил записями об этих своих воробьях.

Столетиями трудилось человечество, возводя храм знаний. Кирпич за кирпичом, метр за метром поднимался он, все более величественный, гордый и необъятный. Рост его – дело тысяч жизней, усилия тысяч самых одаренных умов. И человечество по-прежнему не покладает рук. Каждый год дарит новые достижения, каждое поколение рождает новых зодчих духа, накапливает новые материалы для работы потомков.

И ребенок в школьные годы должен воссоздать этот храм в собственной душе, должен впитать его образ, усвоить его, объять и наполнить собственным «я».

Он начинает с азов, и неподготовленному разуму предстоит преодолеть столько трудностей: болезненно рождается идея, пробуждается стремление к свету и восторг познания. Ребенок не догадывается, какую чудовищную борьбу вел человеческий дух, как металась мысль слабого человека, прежде чем он смог узреть лучезарный лик хотя бы одной истины.

Ребенку ведомо только, что тернист путь к площади, где возносится к вершинам этот храм.

Беспощадно суровые требования предъявляют к ребенку те, кто вводит его в неведомый, чуждый, навязанный историей и окружением мир знаний. Требуют внимания, сосредоточенности и систематичности.

До чего же это чуждо детской душе, в которой живая наблюдательность, подвижность мотылька являются законом, принципом, необходимостью. Школа усаживает за книгу – а ребенок рвется к природе и жизни; велит думать и размышлять – а ребенок хочет смотреть и спрашивать; пригвождает его ум к одному предмету – а ребенок жаждет прикоснуться к десяткам.

Неужели нельзя использовать предрасположенности, заложенные в ребенке, неужели обучение, развитие детской души по принципу «все согласно природе» должно являться редчайшим исключением; неужели нельзя избежать горечи школьного периода, вернуть ребенка жизни, позволить ему спрашивать и постепенно развивать его разум так, чтобы он сам захотел познать корень знаний?

Можно и дóлжно.

Почему же до сих пор так не происходит?

Потому что трудно высечь будущее из прошлого, потому что каждый прогресс совершается медленно, потому что разумную мысль предстоит сто раз повторить, прежде чем она расцветет делом.

Чтобы понять современное состояние школьного образования, следует вспомнить историю его возникновения и развития.

Школьная программа была создана в эпоху Возрождения. Конкурировали при этом два направления. С одной стороны, открытие Америки обратило умы к изучению земного шара, к познанию материального мира; с другой – встреча с литературой Древней Греции и Древнего Рима побудила ученых исследовать прошлое.

Соединись эти два направления в школьной программе, образуй они единое целое, – пищей молодых умов стали бы и мир духа, и мир материи. Но победили те, кто оставался во власти чар совершенной литературной формы, утонченного способа выражения мысли.

Победили стилисты. Задачей школы стало обучение латыни и древнегреческому, и неумелое, не подкрепленное знанием детской природы преподавание привело к тому, что дети, которых оттолкнули от природы и жизни, свои лучшие годы проводили за грамматиками и словарями.

Печальный пример приверженности этому направлению – влиятельный Иоганн Штурм[71]. Его идеалом было воскрешение языка Цицерона и Овидия, а целью обучения – четырнадцатилетнего – он видел совершенствование ораторского искусства.

Пять ошибок насчитывает Квик[72] в идеалах Возрождения: ученый ставился выше человека действия; литературе приписывалось большее непосредственное влияние на повседневную жизнь, чем она способна иметь; образовательная ценность виделась лишь в книгах при пренебрежении наблюдениями; стилистам Возрождения импонировал не дух, не содержание классических текстов, но их форма; педагог этой эпохи недооценивал детскую душу, полагая ее чистой доской, ценной лишь постольку, поскольку она может быть украшена знанием древних языков.

Однако эпоха Возрождения все же обогатила педагогику рядом полезных идей. Мы должны быть благодарны современнику Штурма Монтеню за его взгляды на обучение: человек учится, познавая не то, что происходит сегодня, а то, что произошло в прошлом или произойдет в будущем. «Мы трудимся, – говорил Монтень, – лишь над тем, чтобы заполнить свою память, оставляя разум и совесть праздными»[73]. Еще в XVI столетии Ратке[74] утверждал, что любое обучение иностранным языкам должно начинаться с изучения языка родного, что следует «сначала давать сам предмет, а затем толковать о нем» (Ne modus rei ante rem).

Восхищение вызывают школы иезуитов. Они показали, как можно побудить молодежь к изучению предметов трудных, отвлеченных, сухих. Умели поддерживать интерес к знаниям. Иезуиты завоевывали сердце ученика и дарили науке его энтузиазм.

Все отчетливее обозначался прогресс в воспитании и образовании детей и молодежи. Коменский, Локк, Руссо, Базедов[75], Песталоцци и Фребель[76] совершают ряд потрясающих открытий в области детской души. Естественные науки приходят на помощь педагогике, обогащая ее бесценными наблюдениями, опытом и результатами исследований. Педагогика становится наукой материальной.

Обществу открывается то, к чему прежде оно было глухо и слепо; государства начинают относить вопрос школьного образования к разряду первоочередных. Ведутся все более оживленные дискуссии, в спорах проясняются многие неясные места, преодолеваются давние предрассудки.

Наконец под воздействием новых течений рушится канон школьного образования. В 1709 году появляется первая реальная школа. Затем следует ряд реформ. Самый беглый обзор школьных реформ в Германии, Швеции и Франции занимает в труде профессора Окольского[77] 250 печатных страниц.

Все больше претензий предъявляется классицизму – вплоть до забвения важнейших его заслуг: внимание сосредоточивается исключительно на недостатках. Естественные науки – молодые, свежие, полные жизненных сил – высвобождаются из-под его гнета, сталкивают классицизм с пьедестала, грозятся растоптать.

Растет в обществе неприязнь к древним языкам.

Как крайностью было увлечение эпохи Возрождения древними языками, так крайностью становится теперь увлечение естественными науками.

Культ материи подтачивает идеалы юности. Не раздадутся ли через триста лет голоса суровых судей?

Из алхимии и астрологии родились химия и астрономия – не проявится ли из неизведанных сил темного пока гипнотизма и спиритизма загадочный мир духа?

Имеет ли право анатом, держа на ладони человеческий мозг, утверждать, что у него в руках душа умершего?

Ученый анатом, ты не более чем фокусник, если твердишь, что знаешь все, что все познал. Лишь будущее способно вынести суд.

Знания дадут вам всё, знания заменят вам личное счастье, вберут в себя ваши устремления, объединят в едином порыве ваши силы; обеспечат цель в жизни, независимое положение, физическое и нравственное здоровье, влияние, уважение, удовлетворение! Смотрите, как счастливы ботаник, всю жизнь просидевший за микроскопом, математик – предводитель длинных рядов цифр и формул, историк, настолько погрузившийся в минувшие века, что дух его, на мгновение оторванный от любимых героев прошлого, тоскует по ним, словно по братьям-ровесникам.

Мы уверовали в волшебную силу знаний. Назвали книгу единственным другом, науку – единственной возлюбленной, исследования – единственным наслаждением, поиски истины – единственной целью в жизни.

Мы забыли спросить у этих пионеров мира науки, не мелькнула ли у них однажды при виде чужого счастья горькая мысль: «Мы не на то потратили жизнь», – не усомнились ли они в своих убеждениях, видя людскую нищету или невежество?

Быть может, людям, а не книгам следовало посвятить свою жизнь?

Мы безоговорочно поверили в силу знаний и с энтузиазмом устремились к ним. Мы не желали стоять у подножия, мы рвались к вершинам – все выше и выше.

И сегодня – на полпути, измученные, больные, печальные – стонем, сперва тихо, затем все громче:

– Это превыше наших сил.

А ведь эта жалоба раздается из уст самых стойких из нас.

Что дали нам знания в обмен на подорванное здоровье, на безвозвратно утраченную молодость?

Они не обеспечили нам явной материальной выгоды; мы – лишь скверно оплачиваемые работники богачей. Ловкие невежды присвоили себе плоды нашего труда; они оттеснили нас, не позволяя влиять на общество: возможность действовать с размахом есть сегодня только у них. Они наживаются за счет наших усовершенствований, открытий и изобретений, а мы вынуждены обращаться к ним с каждой идеей, каждым результатом своих трудов – с просьбой о поддержке, опасаясь, соблаговолят ли они уделить внимание плодам наших многолетних усилий.

Принесли ли нам знания личное счастье?

До поры до времени мы были одурманены тем счастьем, которое дает любой труд, любые устремление, цель, мысль, идея. Сегодня нам грустно и горько. Мы поняли, что лозунги «знания ради знаний», «наука для науки» могут вдохновить, но заполнить всю жизнь способны только единицам, никогда большинству. Наука должна иметь своих фанатиков, остальным же следует руководствоваться принципом: «Знания – человечеству, труд и силы – ближнему».

И сегодня в разных странах мы видим пионеров нового течения. Принцип «ученые нам нужны, но прежде всего нужны люди дела» находит все более широкий отклик. Командиров требуется не много, а солдат – тысячи.

Это новое течение, побуждающее отвернуться от письменного стола и книг, обратиться к жизни и к людям, пошатнуло основы педагогики.

Чтобы трудиться на благо общества, необходимы прежде всего здоровье, сильная воля, развитый альтруизм, мощное чувство долга, знание жизни и людей и лишь затем – знания. Прежде всего следует научить ребенка смотреть, понимать и любить, и лишь после этого – читать; надо учить юношу хотеть и уметь действовать, а не только пичкать его информацией. Мы должны воспитывать людей, а не ученых. Усвоило ли домашнее воспитание это новое направление человеческой мысли?

В девяти случаях из десяти – нисколько.

Мы не укрепляем здоровье ребенка, потому что не знаем основ детской физиологии, гигиены и диетологии. Городские дети едят слишком много и отнюдь не только полезные продукты, спят в слишком мягкой постели, мало двигаются, совершенно не знают физического труда, развлечения их не отвечают потребностям детского организма. Сильную волю мы подавляем многочисленными запретами, предостережениями и чересчур осторожным физическим развитием. Альтруизм, эту тягу к другим людям, отречение от части удобств, игр и прихотей ради блага ближнего, – не поощряем. Скорее развиваем в ребенке эгоизм – тем, что на каждом шагу подкладываем ему соломку, с юных лет прививаем ложные амбиции несвоевременным восхищением его умом и способностями. Зато знания, а точнее – разрозненные их обрывки пихаем в детские головы, словно тряпье в котел на бумажной фабрике: как можно больше иностранных языков, как можно больше фактов, сведений, деталей и даже талантов.

Подлинные знания восхищают, увлекают, воспламеняют, а эти – разрушают, не давая взамен ничего конструктивного. Сонные дети глотают их в больших дозах и… не переваривают.

«Настоящий исследователь, – утверждает Бродзиньский[78], – может сказать, что ничего не знает в совершенстве, но во всем он видит совершенство, а в совершенстве – Бога».

Наши же знания, размолотые в порошок и карикатурно популяризированные, иллюстрирует табличка перед восковой фигурой в одном из варшавских балаганов: «Обезьяна, или первобытный человек».

Честное слово, не без оснований чародеи рубили головы тем, кто неподготовленным посмел ворваться в храм знаний.

Как отнеслась школа к этому новому течению, которое рискнуло поставить на одну доску со знаниями человеческий характер и способность выполнять свой долг перед самим собой, перед ближними и перед обществом? Излишне спрашивать, может и обязана ли школа формировать характер своих воспитанников, является ли она институтом учебно-воспитательным или же только учебным.

В школе, как и в жизни, само общение детей друг с другом формирует множество черт характера. «Дружбе, – говорит Чацкий[79], – умению забывать о себе ради другого редко возводятся алтари в домашней тиши, поскольку последняя, в отличие от школы, не предоставляет ребенку нужных ситуаций и нужного количества сверстников». Далее: учебная программа, способ подачи информации оказывают большое влияние на развитие ума и характера учащихся. Сегодня, когда этот вопрос уже всесторонне рассмотрен, всякие споры излишни.

Школа обязана воспитывать, но способна ли она это делать, если речь идет главным образом о дисциплине и подготовке ребенка к будущей профессиональной деятельности?

Здесь следует обратиться к словам Флориана Лаговского[80] из его труда «О нравственном воспитании в школе».

«Я должен предупредить родителей, – говорит опытный педагог, – отдающих детей в такие школы, где не заботятся о нравственной стороне характера, чтобы они не рассчитывали исключительно на школу, но уделяли пристальное внимание домашнему воспитанию, которым должны руководить сами или же доверить его людям, способным достойно справиться с этой задачей».

Когда мы говорим, что предметы, преподаваемые в средней школе, являются не целью, но средством воспитать характер, когда требуем, чтобы школа развивала не только разум, память или воображение, но и духовную сущность человека, нам могут возразить, что прежде всего школа обязана обеспечить ученику в будущем положение в обществе, кусок хлеба. Когда мы требуем, чтобы в школах для девочек особое внимание уделялось формированию благородного характера, – никто не спорит.

«Нужно совершенствовать школы для девочек, – говорит блестящий французский публицист Симон[81], – чтобы обеспечить мужей домашним очагом, спутницами умными и благородными, нужно защищать их от распутства, чтобы обеспечить детей матерями и воспитательницами, чтобы вернуть физически деградирующему поколению здоровье и силу, чтобы воскресить витальность общества, угнетенного сомнениями, общества, которое не знает, к чему применить порывы своего сердца».

Если речь идет о совершенствовании школ для девочек, то первым шагом должно стать введение в программы наших пансионов преподавания педагогики. Мы знаем тех, кто мог бы этим заняться, но пока не вправе их назвать. Вернемся к этому вопросу ближе к началу нового учебного года.

В масштабах общественной жизни новый учебный год – эпизод, казалось бы, весьма мелкий, но только на первый взгляд. Если карнавал, скачки или дачный сезон затрагивают лишь небольшую часть общества, то начало учебного года касается едва ли не большинства.

Дочка пана Адама собирается в этом году посещать фребелевскую школу, сынишка пана Владислава пойдет в первый класс, Андзя намерена брать уроки музыки, Вацек поступает в гимназию, Манюсю ждет переэкзаменовка, Виктор, окончив провинциальную гимназию, отправляется в Варшаву учиться в университете, панна Бронка получила диплом и подыскивает себе занятие, пока не выйдет замуж – кто знает, как скоро это случится… Супруга пана Юзефа хочет отдать свою Викту в бесплатный детский сад, пан Марцин посылает сына в ремесленную школу, жена пана Валентия просит хозяина магазина послать ее мальчика в воскресную торговую школу, потому что «парня только на посылках держат, он уж и то забыл, что раньше знал». А пан Петр мечтает о гимназии для своего Олеся, но как осилить вступительный взнос?..

Дремавшая родительская мысль просыпается и начинает лихорадочно работать. В этот недолгий период родители ощущают бремя своего долга и значимость своей ответственности.

Потом, когда дети в новой форме, с новыми книжками в новых ранцах отправятся в школы, когда «опытный» учитель или учительница, нанятые по рекомендации соответствующих институций, займутся возложенными на них обязанностями, – мысли родителей снова погрузятся в дрему, изредка нарушаемую плохой оценкой чада или появившейся на рукаве дыркой.

Печально, но факт.

Воспользовавшись временным пробуждением родительской мысли, хочется высказать столько замечаний, что даже для беглого их перечисления потребовалась бы отдельная статья.

Прежде всего спешу обратить внимание родителей на то, что существует немало учебников, в которых подробно освещается каждый период детства; они очень облегчают дело.

Есть учебники, посвященные дошкольному возрасту; их много. Мы найдем там описания развлечений, игр, досуга; найдем ноты и слова песенок для детей; найдем примеры поделок из гороха, палочек, глины и бумаги; образцы рисунков, образцы домиков и мозаики из кубиков и карточек; узоры для вырезания, плетения, прокалывания, наклеивания и вышивания; темы для рассказов и бесед.

В Варшаве существует пункт проката материалов для тех, кто преподает по системе Фребеля. Однако нет педагогического музея, куда родители могли бы водить детей, чтобы те увидели экспонаты из области естественной истории, образцы различных изделий и модели станков, – музея, на который семьи могли бы ориентироваться, создавая дóма его миниатюру, при помощи которой можно прекрасно обучать детей дошкольного возраста.

Меньше повезло тому возрасту, когда ребенок готовится к школе. Здесь могу порекомендовать лишь одну книгу – «Обучение дома» авторства пани Анели Шиц[82]. Труд этот должен привлечь воспитателей тем несомненным достоинством, что написан популярным языком, а содержащиеся в нем советы и замечания имеют практическое значение, могут быть немедленно воплощены в жизнь. Пожалуй, точнее всего было бы сравнить труд Анели Шиц с книгой рецептов, которыми можно сразу же воспользоваться для приготовления пирога или варенья.

Анеля Шиц рассуждает о цели и возможностях домашнего обучения, анализирует отношение родителей к воспитателям, дает советы относительно того, в каком возрасте следует начинать занятия, предлагает их программу, даже описывает систему оценок при домашнем обучении; далее она обрисовывает позицию учителя относительно индивидуальности ребенка, рассказывает об обучении нескольких детей одновременно, дает указания касательно домашних заданий, рассматривает возможные недостатки учеников, вред, наносимый перерывами в занятиях и сменой учителей; наконец, предлагает советы по преподаванию конкретных предметов: Закона Божьего, языков – родного и иностранных, каллиграфии, рисования, окружающего мира, арифметики, географии, истории и естественных наук.

Жаль только, что там ничего не говорится о гимнастике, что хотя бы несколько страниц не посвящено ценности физического воспитания. Название труда автора не оправдывает, однако это единственное, в чем я могу его упрекнуть.

Переходя к школьному возрасту, вынужден еще раз повторить то, о чем, особенно в последнее время, говорилось и говорится постоянно: ребенка не следует перегружать. Языки, музыка – все это прекрасно и полезно, но гимнастика ничуть не менее важна; любые дополнительные занятия развивают детский ум, но ведь и тело имеет свои потребности, которые нельзя игнорировать, – пренебрежение ими вредит организму ребенка. Два часа гимнастики в неделю скорее снизят количество плохих оценок в дневнике, чем те же самые два часа, которые ребенок будет зевать в обществе репетитора; послеобеденная прогулка принесет пользы больше, чем разучивание этюда, гамм и пассажей с бемолями и диезами.

Проф. Эдвард Мадейский[83] в своей «Диетологии ребенка» спрашивает: «Почему нам не приходит в голову использовать физические перегрузки для того, чтобы вырастить из ребенка более сильного человека? Напротив, мы возмущаемся, видя – картинка весьма нередкая на наших городских улицах, – как несчастный восьмилетний мальчик, отданный на обучение в столярную мастерскую, тащит за подмастерьем какую-то тяжесть: он весь в поту, то и дело останавливается, сгибается под непосильным грузом. Почему мы так реагируем? Потому что здесь перед нами тело, и, видя абсурдное насилие над ним, мы наглядно наблюдаем пагубные последствия – усталость; нам совершенно очевидно, что дети, при всем своем желании, такие тяжести поднимать не способны. А что происходит с детским мозгом, обремененным слишком ранним или слишком трудоемким образованием, – нам не видно».

Что касается репетиторства, у нас распространен лишь один вид домашней помощи – ежедневные занятия. Почему родители не исходят из способностей конкретного ребенка? Домашняя помощь в большинстве случаев необходима, но разве не хватит одного-двух-трех-четырех раз в неделю – если, конечно, перед репетитором стоит задача не делать вместе с ребенком уроки, а помогать ему, объяснять плохо усвоенное, вырабатывать навыки в решении задач и писании диктантов? Мне кажется, что для школьника, обладающего средними способностями, занятий с репетитором три раза в неделю более чем достаточно.

Тогда исчезнут жалобы на то, что подобная помощь ослабляет ребенка, порождает в нем убеждение, будто самостоятельно он ничего делать не должен. И останутся три часа в неделю, которые можно посвятить гимнастике.

Пускай родитель попробует ограничить помощь репетитора такими рамками, и я уверен – поскольку знаю по собственному опыту, – что результаты окажутся вполне удовлетворительными. Исключение составляют дети избалованные, ленивые, но и им ежедневные занятия с репетитором особой пользы не принесут.

С моментом покупки школьных учебников тесно связана проблема глобусов.

Глобус как вспомогательный материал для изучения географии у нас совершенно не популярен. Да и географические карты покупаются лишь по настоятельному требованию учителя.

А ведь только благодаря глобусу ребенок постепенно усваивает, что Земля имеет форму шара. Только при помощи глобуса можно объяснить детям, почему вращение Земли вокруг своей оси определяет смену дня и ночи, почему день настает не повсюду одновременно и не всегда продолжается двенадцать часов, какое значение имеет наклон оси Земли к плоскости орбиты; только имея глобус, можно познакомить их с понятиями широты и долготы, с механизмами взаимодействия морей и океанов. Глобус для преподавания нашей отсталой – относительно прогресса космографии – дедуктивной географии необходим и неизбежен.

Несколько слов адресую тем барышням, которые, закончив пансион, хотели бы заняться чем-то еще, помимо разыгрывания всякого рода думок на фортепианах, чтения модных романов и стихов не менее модных авторов.

К сведению их, а также их родителей: в Варшаве существуют фребелевские курсы и курсы кройки и шитья. Уметь занять ребенка и уметь сшить платье или блузку – такие знания никому не помешают, а пользу могут принести весьма и весьма ощутимую.

1. Выпускать газету пробуют многие школьники. Начинается все по-разному, и называют газету тоже по-разному. А вот конец, увы, один: несколько номеров – и газета перестает выходить. Я видел энтузиазм первых шагов и разочарование неудач. Жаль было пропавших вотще усилий и пыла. Однако думаю, что и неудачные попытки имеют свою ценность – дети приобрели опыт, чему-то наверняка научились. Но было бы лучше, если бы школьная газета состоялась.

Я считаю, что издания для детей и молодежи совершенно необходимы, – но именно издания, сотрудниками которых были бы они сами, издания, которые затрагивали бы важные и интересные для них темы, а не просто еженедельники со сказками и стишками. А что для детей и молодежи важно – они сами и должны рассказать в своих школьных газетах. Поэтому в этой брошюре я хочу дать ряд советов и сделать ряд предостережений, которые могут пригодиться тем, кто в будущем захочет издавать школьную газету.

2. Класс. Сорок мальчиков или девочек. Мне кажется, первая ошибка молодых редакторов заключается в том, что они рассчитывают не на всех товарищей, а только на небольшую их группу. Рассуждают организаторы так: «Мы втроем станем издавать газету для остальных тридцати». Они полагают, что постепенно в работу втянутся еще несколько человек и этого будет достаточно. Кого они принимают в свой коллектив? Ребят способных, легко пишущих, тех, кто сразу соглашается, обещает золотые горы и с ходу выдает кучу идей.

Если начинают всего трое, то прежде, чем появится кто-то еще, из этой троицы может выпасть один человек или даже двое. Один из троих может заболеть, уехать, обидеться, расхотеть, либо может оказаться, что он не подходит для такой работы. Большая ошибка – начинать работу с самыми способными и легко соглашающимися. Потому что они зачастую наименее терпеливы или наиболее честолюбивы, а стало быть, на них в меньшей степени можно рассчитывать. Ни одно издание на свете не осуществляется исключительно благодаря идеальным сотрудникам – нет, газеты и журналы делают люди добросовестные, пунктуальные, аккуратные. Способный крикун, капризный отличник, высокомерный «поэт» – прекрасно, пускай сотрудничает с газетой, но редакционный комитет должен состоять прежде всего из тех, кто редко болеет, не пропускает уроков, не опаздывает, держит слово и не слишком задается. У них может не быть близких друзей, но не должно быть врагов. Правда, заинтересовать их и получить обещание сотрудничать трудно, но фундамент следует выстраивать особенно осмотрительно, иначе все здание рухнет.

3. В редакционный комитет должна входить как минимум половина класса. Работу следует распределить так, чтобы никто не мог отговориться отсутствием времени. У каждого должно быть настолько мало обязанностей, чтобы он мог без труда заменить того, кто раскапризничался или по другой причине не сумел выполнить обещанное. Нет ничего хуже, чем зависеть от одного человека. Такова уж человеческая природа: тот, кто знает, что незаменим, начинает слишком многое себе позволять, а будет знать, что без него можно обойтись, – легче пойдет на уступки.

Большое количество сотрудников также небезопасно. Среди них может возникнуть заговор; обиженный может не только сам бросить работу, но и начать интриговать, подговаривать других, вредить общему делу. Об этом непременно нужно помнить. Нельзя говорить: «Не хочешь – не надо; ты и так мало что делал, справимся и без тебя».

Каждый враг представляет собой опасность. Школьная газета должна иметь десяток друзей, два десятка доброжелателей, а из оставшихся десяти равнодушных может себе позволить двоих неприязненно настроенных или обиженных. Двоих – но не более того; двоих – но не в самом начале, а лишь тогда, когда жизнь газеты уже идет по накатанной колее.

4. Очень часто бывает так: «Вечно его приходится просить, вечно приходится упрашивать», и в результате: «Ну и не надо, мне все равно». Должен предостеречь, что хотя в частной жизни подобная позиция может выглядеть даже благородно, но в общественной работе означает незрелость и недальновидность. Поскольку нельзя приказать, приходится просить и упрашивать, ты зависишь от готовности человека пойти тебе навстречу – и тебе не может быть все равно. Это не только твое дело, это дело общее; ты морочишь голову, что-то вроде собираешься сделать, а потом всех – но прежде всего самого себя – подводишь, оставляешь в дураках. Обвиняешь других в том, что не получилось, но виноват сам, потому что оттолкнул людей негибким поведением, необдуманным словом, неосмотрительностью, бестактностью. Все мы разные, переделать человека сложно, так что разумнее каждого использовать таким, какой он есть, а не отказываться и не перебирать, чтобы в конце концов не остаться в одиночестве, наедине со своими обидами и претензиями.

Речь идет об организационной работе, а не об игре в организацию. Если кто-то организует газету, он должен знать, что его ждут трудности и неприятности, что неизбежны неудачи, что придется столкнуться с людьми малосимпатичными и нести ответственность не только за собственные, но и за чужие поступки. Ничего не поделаешь. Тот, кому нужны развлечения, пускай идет в театр, а не берется за работу, которая требует усилий и добросовестности, не обещая при этом ничего, кроме внутреннего удовлетворения от принесенной другим пользы.

5. А какую школьная газета приносит пользу? Огромную! Она учит добросовестно выполнять добровольно взятые на себя обязательства, учит работать по плану, опираясь на объединенные усилия разных людей, учит смело высказывать свои убеждения, учит честно спорить, используя аргументы, а не ссориться, проливает свет там, где были лишь сплетни и наговоры, дарует мужество робким, утирает нос чересчур самоуверенным – она упорядочивает и направляет общественное мнение; это совесть коллектива. Если у тебя есть претензии – напиши в газету; сердишься – напиши; обвиняешь меня во лжи или непонимании – пожалуйста, давай начнем открытую дискуссию при свидетелях: газета – документ, от которого не отопрешься.

Газета сближает, связывает учащихся, благодаря ей познаются те, кого прежде никто не знал, газета заставляет обратить внимание на тех сосредоточенных людей, которые умеют говорить молча, с пером в руке, – а в шумной дискуссии их голос не слышен.

6. Как распределить работу? Итак: в газете должны быть разные отделы, должен быть актуальный материал, должны быть короткие новости. Каждый сотрудник и член редакционного комитета имеет тетрадку, в которую вписывает новости своего отдела. Пускай один записывает, кто пропустил уроки или опоздал. Другой – именины и дни рождения товарищей. Третий – новости, касающиеся контрольных работ. Четвертый – новости про короткие перемены, а пятый – про большую. Один занимается уроками математики, другой – польского языка и т. д. Кто-то может взять на себя отдел книг: кто что прочитал за неделю. Или кто был в театре. Этот займется учителями, тот – порядком в классе, еще один – ссорами и драками. Или: кто забывает приносить учебники, тетради и перья. Наконец: «Разное». Я перечислил около двух десятков отделов, но это не значит, что они непременно должны сразу появиться, что их не может быть больше или меньше. Это пример того, что работу можно разделить на небольшие задачи, так что даже тот, кто не любит много писать, сможет взять на себя какой-нибудь отдел. Наверняка будут возникать новые отделы, а какие-то, напротив, отмирать. Может, кто-то раз за разом будет отдавать секретарю свою тетрадку со словами: «Ничего интересного не произошло». И выяснится, что он недобросовестен, не записывает новости, которые могут быть важны, а кто-то другой, напротив, слишком много внимания уделяет тому, что остальных мало волнует.

Можно на первой странице тетрадки написать: «Обязуюсь в течение первого пробного месяца каждую субботу отдавать секретарю эту тетрадку, даже если за неделю ничего не записал». Подпись, дата.

После первого, пробного месяца можно взять обязательство уже на три месяца.

Можно добавить: «В случае болезни обязуюсь тетрадку передать другому».

7. На заседаниях редакционный комитет обсуждает, как разнообразить новости, как улучшить каждый отдел. То, чего следует прежде всего избегать во время собраний, – это бесплодной критики. Бесплодной называется такая критика, когда человек только говорит, что плохо, но не предлагает никаких способов это плохое улучшить. Не бывает изданий настолько хороших, что они не могли бы стать лучше. Но пословица гласит: «Лучше синица в руке, чем журавль в небе». Люди освещали жилище лучиной, потом свечой, потом керосином, газом и, наконец, электричеством. И не бросали одно, пока не изобретали что-то получше. Школы не слишком хороши, и множество людей постоянно об этом размышляют – как сделать, чтобы школы стали лучше. Но что бы случилось, возьми мы и закрой все школы – раз они не идеальны? Учителя тоже не идеальны, но приходится довольствоваться теми, что есть, пока не появятся лучшие. Сказать не слишком добросовестному сотруднику: «Если ты так будешь работать, так уж лучше вообще не работай» – очень легко, но не слишком дальновидно. Сказать: «Этот отдел неинтересный» – легко; но нужно тут же дать совет, чем его заменить, чтобы место не пустовало. Если даже целый номер газеты получился неудачным – может, следующий будет лучше или, может, через три месяца получится удачнее.

Не стоит сердиться на критику: во-первых, то, что одному не нравится, другому может и понравиться, во-вторых, умного человека критика не отпугнет, напротив, побудит приложить еще больше усилий. Не следует на собраниях бурно ссориться. Бывает, кто-то выскажется саркастически – да, это неприятно; может, такой уж у человека характер и не его вина, что с ним уродился; может, сам потом пожалеет, что переборщил. А может, имеются скрытые причины, может, человек не хочет, чтобы газета выходила, может, в том, чтобы развалить работу, есть для него какая-то выгода. Не каждый предпочитает сказать открыто – кто-то станет действовать втихую. И мы поступим неосмотрительно, если позволим такому человеку выиграть.

Concordia res parvae crescunt, discordia maximae dilabuntur (согласием малые государства укрепляются, от разногласия величайшие распадаются) – гласит латинская пословица.

Думать, размышлять, мыслью мысль укреплять, искать путей, а не ссориться из-за того, что человек совершает ошибки, а дела его грешат недостатками.

8. Кроме так называемого текущего материала, газета должна иметь материалы про запас. От богатства редакционного портфеля зависит ценность издания. И здесь молодежь нередко совершает ошибку. Опытный редактор припрячет часть статей, не даст в первый номер все, что считает лучшим. Он подобен хозяйке, которая следит за тем, чтобы в доме всегда были запасы, чтобы и на каждый день имелось что-нибудь вкусное, и на случай гостей или непредвиденных обстоятельств что-нибудь было припасено. Молодежь старается, чтобы первые номера газеты были интересными и пространными. А еще – они слишком спешат с выпуском первого номера. Выше я говорил: «Не ссориться», а теперь говорю: «Не спешить».

Да-да, не спешить. Если мы решили, что текущие новости будут занимать половину номера газеты, то вторая половина может быть подготовлена заранее. Я думаю, что прежде, чем выпускать первый номер, нужно подготовить еще четыре (за исключением текущих новостей). Знаю, что не терпится, что все вокруг твердят: «Вы все болтаете, где же ваша газета?» Французская пословица гласит: «Хорошо смеется тот, кто смеется последним». Пускай себе шутят и подтрунивают – мы будем двигаться медленно и осмотрительно. Пускай даже кто-то потеряет интерес – ничего страшного, есть люди, которые быстро остывают. Зато остальные научатся ждать. По опыту знаю, что самые нетерпеливые сотрудники, если что-то написали и это не опубликовано в ближайшем номере, сразу думают, что их материалами пренебрегают. Ничего подобного. Газета должна заботиться о том, чтобы ее содержание было разнообразным: длинные статьи должны чередоваться с короткими, серьезные – с шутливыми, сложные – с легкими. Предположим, в школе состоялся спектакль или класс съездил на экскурсию. Об этом написали аж четыре человека. Как лучше – дать все четыре статьи в один номер или публиковать постепенно, по одной? Если кто-то говорит: «Пока вы не напечатаете то, что я написал, я ничего больше делать не буду», – ему нужно объяснить, что он не прав. Видели в предновогодних номерах газет и журналов анонсы романов и статей, которые будут опубликованы лишь спустя несколько месяцев? Взрослым такая практика знакома, а школьникам лишь предстоит ее освоить.

Можно даже предупредить, что первый номер газеты не выйдет, пока те, кто уже дал по одной статье, не дадут еще по одной – на будущее, в «портфель». Можно ввести еще более суровое правило: каждый сотрудник обязан всегда иметь две статьи про запас.

Газета подобна букету, собранному из разных цветов. Ведь насколько красивее будет букет, если у нас есть возможность тщательно подбирать цветы!

9. Может ли редактор газеты писать сам? Необязательно. Хорошо, когда редактор способен написать статью, если возникнет срочная необходимость и не удастся вовремя договориться с другим автором. Но плохо, если редактор отвергает чей-то текст, убежденный, что сам напишет лучше. Даже плохая статья имеет ценность, потому что может кого-то увлечь. Если бы я был редактором школьной газеты и если бы в моем классе был человек, считающийся малоспособным, я бы к нему обратился. А если бы кто-то позволил себе иронизировать по этому поводу, я бы в следующем номере написал, что так нельзя, что это неправильно и неумно. Может, я бы даже более резко написал – не называя шутника по имени. Вообще, с именами в газете, когда что-нибудь критикуешь, нужно быть очень осторожным. И еще: такая статья не может быть анонимной, она должна быть обязательно подписана. Можно сделать примечание: что хотя редакция и публикует данную статью – во имя свободы слова, – но с позицией автора не согласна и считает написанное несправедливым.

Редактор должен быть необычайно спокойным, тактичным и осмотрительным – и руководствоваться главным принципом: избегай всего, что может от газеты оттолкнуть и отвратить, и не пренебрегай ничем, что может привлечь к ней новых друзей.

Газета, затрагивая школьные проблемы, должна время от времени уделять внимание и учителям, она имеет право голоса в том, что касается порядка и дисциплины. Я бы не советовал с этого начинать и считаю неверным подлизываться к школьным властям. Но, стремясь к тому, чтобы быть уважаемой всеми, газета должна справедливо высказываться по тем вопросам, которые могут оказаться полезны также учителям. Тогда она сможет и позволить себе критику, и рассчитывать на их помощь. Такт и беспристрастность – вот за чем обязан следить редактор.

Вторая не менее важная задача редактора – внимательно наблюдать за школьной жизнью, подхватывать каждую мысль, каждую новую идею, каждый проект, чтобы разнообразить содержание газеты. Читателю нравится, когда некоторые отделы повторяются из номера в номер, но время от времени он также любит обнаружить в газете что-нибудь новенькое, какой-нибудь сюрприз, что-то такое, чего еще не было.

Если газета неиллюстрированная, можно издать один праздничный или юбилейный номер с рисунками. Опубликовать загадку – пообещав награду – или шутку, проект экскурсии, анонс спектакля, еще что-нибудь интересное. Так поступают и в крупных газетах. Одна парижская газета выставила в окне редакции бутылку с горохом: «Кто угадает, сколько горошин в бутылке, получит награду». Бутылку при свидетелях наполнили и запечатали, в назначенный день горошины пересчитали. Угадали, говорят, два читателя: извозчик и депутат.

10. Очень обогащают редакционный портфель конкурсы. Редакция предлагает конкретную тему или обозначает задачу в общих чертах – например, конкурс на лучшее стихотворение, на политическую или экономическую статью, на самую удачную шутку. Потом проводится голосование: читатели говорят, чтó им больше всего понравилось, и награду получает тот, кто наберет больше всего голосов.

Могу предложить несколько тем, но предупреждаю, что это не образец, а просто пример. Итак: 1) Мое приключение в трамвае; 2) Как я заблудился (в лесу или в городе); 3) Интересный сон; 4) Что бы я сделал, если бы выиграл миллион; 5) Кого я часто встречаю на улице по дороге в школу; 6) Что меня больше всего злит; 7) Пять самых красивых имен – мужских и женских; 8) Что бы я сделал, если бы можно было делать все, что захочешь; 9) Проект школьного концерта; 10) Идеальная школа.

Темы под номером четыре, шесть и семь еще называют вопросами анкеты. В Америке анкеты очень популярны. Иногда редакции получают тысячи ответов на свои вопросы.

Действительно, интересно, какие имена людям больше всего нравятся, какие недостатки и достоинства они полагают самыми важными, что их больше всего сердит, что они считают счастьем, кто из популярных авторов имеет больше всего поклонников. До войны одно из изданий опубликовало анкету: какой польский роман больше всего нравится читателям, – выяснилось, что «Огнем и мечом» Сенкевича.

Порой результаты подобных анкет оказываются очень интересными, а порой – забавными. Например, в одной школе я спрашивал, кто кем хочет быть. Один хотел стать доктором, другой – учителем, третий – инженером, а Юзек написал, что хочет быть волшебником. Все засмеялись. Сначала мы не знали, кто это написал, потому что записки были анонимные. Тогда я предложил: если автор хочет, пускай признается. Юзек встал: «Это я». Шутка? Вовсе нет; вопрос был – не кем кто может стать, а кем кто хочет быть. Проголосовали, и Юзеку дали награду, а мы благодаря ему получили очень интересную тему для следующей анкеты: «Что бы я сделал, если бы был волшебником».

Однажды на вопрос «Что меня больше всего злит?» один мальчик ответил: «Когда я говорю правду, а мне не верят; например, я ищу шапку, которая куда-то запропастилась, а кто-то подходит и спрашивает, где улица Кручая, – я ему говорю, что у меня нет времени, потому что я ищу шапку, а он: „Ты специально так говоришь, потому что сам не знаешь“. Или кто-нибудь просит что-нибудь одолжить – ластик, например, – я говорю, что у меня нет, а человек не верит: „Есть, просто тебе жалко“. Я тогда прямо убить готов!» Вы не поверите, но с тех пор я значительно реже говорю людям, что не верю им, разве что точно знаю – человек лжет!

Ответ на вопрос, кого больше всего не любят: того, у кого нет чувства собственного достоинства, – его все гонят, а он навязывается.

Это все необычайно интересно.

11. Я говорил о наградах. Какими они должны быть? Редакция школьной газеты не может быть богатой, поэтому и награды не будут дорогими. Опыт научил меня, что очень симпатичная награда – памятная открытка. Выбирается открытка с какой-нибудь подходящей картинкой, сторона с адресом заклеивается чистой бумагой и на ней пишут что-нибудь вроде:

Или:

Можно написать, что открытка «была присуждена». Тогда – «за участие в конкурсе», «на память о сотрудничестве», «по случаю публикации десятой (двадцатой) статьи».

Можно, чтобы привлечь участников, написать в проспекте, что за двадцать или двадцать пять статей авторы будут получать памятную открытку.

Награждая памятными открытками, следует соблюдать меру. Потому что, если мы будем слишком щедры, открытки утратят ценность или может так получиться, что за любую ерунду каждый будет требовать награды и без открытки и пальцем пошевелить не захочет. Нужно объяснить, что открытка – это еще и подарок на память. Если ты не любишь свою газету, не уважаешь ее – зачем тебе память о ней? Кому важно помнить, тому и одной открытки будет достаточно. Нужно также быть осторожным, чтобы редактора не обвинили в том, что он и его ближайшее окружение больше заботятся о себе. Поэтому лучше сразу сказать, что редактор, например, получает открытку спустя год работы, член редакционного комитета и постоянный сотрудник – за каждые десять или двадцать номеров. Сразу следует рассчитать, чтобы каждый получал открытку не чаще, чем два-три раза в год, и только если добросовестно выполняет взятые на себя обязательства и горячо содействует успеху издания.

Добавлю еще, что открытки могут служить рекламой; поэтому следует стремиться к тому, чтобы они оказались у как можно большего количества людей. Так что, если есть сомнения, кому ее вручить, первенство должен иметь тот, кто еще никогда не получал открыток. Можно сделать так: каждый квартал открытки разыгрываются между теми, у кого пока ни одной нет.

Этот вопрос также требует деликатности и осмотрительности.

12. Школьная газета выходит в одном экземпляре. Переписывает газету начисто секретарь. Прежде чем я расскажу о секретаре, прошу обратить внимание на один важный момент.

Итак: есть люди, которые легко пишут. Они любят и хотят писать. Одни пишут «из головы», другие переписывают. А есть такие, которые писать не любят. Точно так же, как один любит играть, другой – рисовать, третий – заучивать на память стихи или решать задачи, а может, шить, петь, помогать по хозяйству, заботиться о малышах, читать книги или выращивать цветы. И большое счастье, что не все любят делать одно и то же, и большое несчастье, что сегодняшняя школа пока не умеет учитывать все человеческие таланты и склонности. Что делать? Люди думают, но пока ничего путного не придумали. Так что сегодня в школе пользуются уважением те, кто легко и охотно пишет «из головы». Получается, что тот, кто не умеет или не любит писать, – дурак. А тот, кто писать умеет много и складно, чересчур заносится. Это большая ошибка: это оскорбляет и обижает тех – зачастую очень умных и полезных людей, – у которых не лежит рука к перу, как у других нет склонности к музыке, гимнастике, шахматам или декламации. Повторяю: хорошо, что не все люди имеют одинаковые глаза, волосы, одинаковые мысли и чувства. Как часто рождается дружба между весельчаком и человеком, любящим погрустить, между брюнетом и блондином, между врачом и учителем! Правда, каждый способен написать письмо, описать какое-нибудь приключение, какое-нибудь событие, а если даже не любит писать, школа правильно делает, что заставляет этим заниматься. Потому что, если это необходимо и приносит пользу, каждый человек должен уметь делать даже и то, чего он не любит и в чем не слишком хорош.

Все это я говорю для того, чтобы не показалось странным, что я не считаю хорошо, интересно, остроумно пишущего более ценным сотрудником, чем тот, кто умеет красиво переписывать.

13. В Средние века, когда еще не было типографий, переписчики пользовались не меньшим уважением, чем ученые и поэты. Переписанное и напечатанное – это как живописный портрет и фотография, как ручная вышивка и машинная строчка, как живой голос и граммофон. Красивый почерк – тоже талант, причем, следует добавить, – талант редкий.

Поэтому как издание школьной газеты в целом не может опираться исключительно на выдающихся сотрудников, точно так же не стоит слишком досадовать, если секретарь не обладает талантом каллиграфа. Исходим из того же принципа: пускай тот, кто пишет красивее всех, возьмется переписать юбилейный, праздничный или иллюстрированный номер. Но постоянно работать лучше попросить секретаря и его заместителя – самых добросовестных, честных и аккуратных ребят в классе. Потому что секретарю будет доверена самая ответственная работа. Кто видел, как заботятся о печатном станке, тот поймет, каким уважением должен пользоваться секретарь школьной газеты. Он не станок, которому все равно, что печатать; он из недели в неделю переписывает газету, всю целиком, до последней запятой, в том числе то, что менее интересно или даже совсем не интересно, что читатель просто бегло проглядит; он был бы подобен станку, обладай станок душой.

О его работе забывают; это труд не только руки, которая пишет, но и глаза, который смотрит, добросовестная работа мысли, заботящейся о том, чтобы каждая строка заканчивалась в нужном месте, чтобы не ошибиться, чтобы где-то буквы поставить более тесно и уместить слово, где-то заголовок сделать покрупнее… А переносы слов, а конец страницы?

Обращайте внимание на то, как выглядит газета, но дайте секретарю время, чтобы он набрался опыта, не требуйте, чтобы ошибок не было вовсе, – иногда случается пропустить страницу или слово, иногда приходится что-то зачеркнуть. Ведь все это не только возможно, но и неизбежно, особенно поначалу.

Будьте по отношению к секретарю благодарны и снисходительны – и помните, что не следует слишком перегружать его работой. Секретарь имеет право отвергнуть текст неразборчиво написанный, со слишком большим количеством помарок, а автор статьи всегда обязан думать о секретаре.

14. Если память мне не изменяет, большинство школьных газет переставало выходить, потому что никто не хотел их переписывать начисто. Об этом следует помнить.

У секретаря должен быть заместитель, секретарю нужно помогать. Очень длинные статьи могут вписывать сами авторы в уже готовые номера, – может, это научит их писать более лаконично.

Пускай секретарь как следует рассчитает время и скажет, насколько обширной должна быть газета; каждую неделю целая тетрадка или одна тетрадка на два номера. Это важно. Неопытные, но полные энтузиазма люди часто берутся за обязанности, с которыми не в состоянии справиться. Следует с часами в руке высчитать, сколько времени занимает переписывание номера, сколько времени секретарь может уделять газете ежедневно.

Иногда школьники решают, что будут переписывать номера по очереди. Это имеет свои плюсы, но для начального этапа небезопасно. Если вы все же остановитесь на этом варианте, вам понадобится ответственный секретарь. И следует непременно различать сотрудников редакции и сотрудников администрации. Редактор не может успеть все, он неизбежно будет упускать то одно, то другое. Помните, что крах издания всегда начинается с того, что номера выходят не вовремя, с опозданием – на день, потом на два, на неделю, – и наконец газета перестает выходить вовсе. Подобно человеку, она может умереть внезапно, а может – после долгой болезни.

Я знаю случай, когда родители, заметив, что увлеченный переписыванием газеты секретарь пренебрегает домашними заданиями, запретили ему этим заниматься. Это тоже следует иметь в виду.

Именно поэтому я говорю, что не надо спешить с выпуском первого номера, даже если он уже готов: сперва следует тщательно продумать все детали.

15. Это еще не всё. У издания должны быть средства. Тетрадки для постоянных сотрудников, тетради для переписывания газеты, обязательно – стальные перья для секретаря, возможно, несколько памятных открыток. Советую собрать необходимые средства путем добровольных пожертвований. Нужно сразу запланировать бюджет издания и выдавать расписки – а еще предупредить, что может ничего и не получиться. Каждый должен понимать, что рискует: тут ничего не поделаешь, никакие претензии не принимаются. Взрослые люди знают, что любые расчеты могут подвести, что в любом новом предприятии есть определенный риск; неопытные же, потеряв деньги, очень сердятся. Главное – избежать легкомыслия, злой воли, нечестности со стороны тех, кто распоряжается общественными деньгами. Нужно выбрать кассира и комиссию из трех человек, которой мы доверим покупки, – чтобы не было споров. Нужно сразу решить, какие открытки должны быть куплены (например, с изображением цветов), чтобы потом не было претензий, что одному досталась картинка красивее, чем другому.

Несмотря на всю осторожность, всегда найдутся недовольные и интриганы. Но не следует легкомысленно давать им в руки оружие. Если они выступят против нас, то будет ясно, что они ищут повода или просто из-за своего несносного характера никогда и ничем не довольны. Аргумент, которым я постоянно пользуюсь с такими людьми, звучит следующим образом:

«Тебе не нравится, и ты прав. Мне тоже не нравится, потому что могло быть лучше. Я не нахожу способа сделать лучше, но, если ты предложишь свой, я буду тебе искренне благодарен».

16. Отдельно скажу о помощи взрослых при издании газеты. Помощь такая желательна, но не обязательна. Лучше всего было бы попросить учителя, чтобы он прочитывал каждый переписанный номер и в конце под рубрикой «Errata» указывал все грамматические и стилистические ошибки. Газета сохранила бы свежесть и оригинальность школьного стиля. Потому что нельзя исключить, что в будущем молодежь создаст собственный язык, какой есть у народа, ученых, художников. Язык молодежи может быть даже живописнее, свежее, красивее сленга взрослых журналистов. В школьном языке есть интересные выражения и слова.

Подражание стилю взрослых, встречаемое в школьных сочинениях, зачастую коробит и смешит! В газете лучше постараться этого избежать.

Учитель может писать в газету вступительные статьи. Может воспользоваться предложенным газетой конкурсом, давая тему для сочинения в классе. Это обогатило бы редакционный портфель.

Нужно быть очень осмотрительными, чтобы не оказаться полностью зависимыми от взрослых, которые обладают тем серьезным недостатком, что не приемлют сотрудничества с подростками на равных и, даже если вслух заявляют о якобы полной свободе, в душе требуют послушания. Говоря так, я говорю о взрослых в целом, а не о редких исключениях.

17. Кому принадлежат прочитанные экземпляры газеты? Об этом тоже следует договориться заранее. Они могут принадлежать школе, храниться в ее архиве, которым будут пользоваться будущие поколения; могут разыгрываться между подписчиками.

Оговорить следует еще два вопроса. Можно ли брать газету домой и переписывать из нее на память фрагменты? И что будет с имуществом газеты, если она перестанет выходить, – будет ли оно передано школе, или разыграно между одноклассниками либо членами редакционного комитета, или отдано наиболее заслуженному сотруднику, который выбирается путем голосования?

18. Я предлагаю провести два собрания.

Повестка дня первого может быть следующей.

1) Объяснение цели собрания (организация школьной газеты).

2) Выбор председателя собрания. Председатель записывает имена тех, кто хочет высказаться, и по очереди предоставляет им слово. (NB. Если тебя выбрали председателем, глупо из ложной скромности отказываться.)

3) Чтение этой брошюры.

4) Дискуссия на тему, стоит ли издавать газету, как часто она будет выходить, нужно ли привлечь к сотрудничеству учителей и кого именно.

5) Запись тех, кто хочет участвовать в издании газеты.

Во втором собрании принимают участие только те, кто записался.

Повестка дня.

1) Выбор председателя и секретаря заседания. (Секретарь должен написать короткий отчет в первый номер газеты.)

2) Распределение работы:

а) обсуждение и определение рубрик новостей;

б) определение тем и сроков сдачи текстов в первые четыре номера газеты;

в) выборы редактора и двух секретарей газеты.

3) Финансовые вопросы:

а) определение размера единовременного взноса;

б) определение постоянного ежемесячного взноса;

в) выборы казначея.

19. После двух собраний издается проспект газеты. В проспекте должно быть написано, как будет издаваться газета, какие средства для этого есть, кто участвует в издании.

Проспект заканчивается призывом к тем, кто пока не решился принять участие в издании газеты – может, потому, что не уверен в своих силах, может, в силу врожденной недоверчивости. Этих ребят авторы проспекта очень просят прийти на третье собрание.

Повестка дня третьего собрания.

1) Зачитывание протоколов первых двух собраний.

2) Зачитывание кассиром отчета о доходах и расходах.

3) Зачитывание редактором отчета о содержании редакционного портфеля.

4) Дополнительная запись желающих работать в редакционном комитете, окончательное распределение обязанностей и подписание обязательств на первый пробный месяц.

5) По желанию – совместная прогулка в Лазенки или по Уяздовским Аллеям[85].

Я бы не советовал заранее определять дату выхода первого номера. Если чего-то не хватает, лучше отложить, пускай даже какие-то текущие новости устареют.

То же – если во время заседания возникли сомнения, раскол или если оказалось, что много протестующих и равнодушных. Лучше назначить еще одно собрание, даже если кто-нибудь скажет: «Да ну, мы всё только обсуждаем и ничего не делаем».

20. Многие удивятся, увидев мой последний совет.

Прочитав брошюру, вы можете сказать:

– Мы вообще не станем прислушиваться к тому, что он там наговорил. Старый ворчун думает, что у детей и подростков нет терпения и они ничего не умеют делать. Сделаем так, как считаем нужным: возьмемся за дело быстро и энергично. Чего нам бояться? Все у нас получится. Храбрым Бог помогает – audaces Deus iuvat!

Просьба автора. Очень прошу школьников, которые выпускают газеты, присылать свои замечания об этой брошюре на имя автора на адрес издательства.

Все чаще и все громче говорят о школьном самоуправлении. То оно есть, то было, но не удалось, то будет. Если в какой-нибудь школе есть самоуправление, то чаще слышатся жалобы, чем выражения удовлетворения. Мол, вроде бы есть самоуправление, но прав оно никаких не дает. Жалуются на членов правления – плохо работают или вообще ничего не делают, на товарищей – пренебрегают добровольно принятыми решениями и мешают работать, наконец, на учителей – их недоверие к самоуправлению сводит на нет энтузиазм школьников. Хуже, что не все знают, чтó вообще означает это самое самоуправление. Можно ли назвать самоуправлением кружки и комиссии, издание газеты и сбор взносов – или нет?

Самые смелые говорят, что только участие делегатов в педагогических советах может обеспечить права школьников и позволить контролировать жизнь школы и вообще влиять на нее.

Если подвести итог, получится, что самоуправление – не слишком удачная попытка: вместо порядка получается хаос, вместо согласия и покоя – недовольство и конфликты.

То, что есть, – кружки по интересам, школьный магазин, взаимопомощь, газета, комиссии и клубы – это ветви дерева, но где же его ствол и корни?

Мы часто сталкиваемся с упреком, что попытки самоуправления даже вредны, потому что порождают ненужную болтовню, отвлекают на бесплодные собрания, провоцируют амбиции выборами на должности старосты и председателя, а в конечном счете приводят к неверному или вынужденному решению и ошибочным действиям.

– Один поднимет руку, а за ним – остальные.

– Кто красивее говорит, тот и прав.

– Как учитель сказал, так все и решили.

Даже если педсовет недоволен голосованием, это ничего не значит. Хуже, что сами школьники недовольны ими же выбранными представителями.

Тогда зачем это все? Вместо того чтобы притворяться, лучше уж подчиняться, как оно всегда и было, лучше все оставить по-прежнему.

Так говорят школьники-консерваторы, а те, что настроены более прогрессивно, огорчаются и просят совета:

– Как быть?

Я попытаюсь ответить, но должен предупредить, что в моем ответе будет много неточностей и пробелов, исправить и заполнить которые предстоит самим школьникам, лучше других осознающим свои потребности, заботы и обиды, препятствия и разочарования, свои достоинства и недостатки.

О самоуправлении взрослых написано много толстых книг, о самоуправлении давно уже пишут в газетах, говорят на лекциях, курсах и съездах; взрослые постепенно учатся, как нужно говорить, голосовать и работать. Каждый год приносит изменения и улучшения. Потому что ничего не бывает сразу. Школьникам гораздо сложнее: им приходится справляться самим. Отсюда ошибки и неудачи.

В школах существуют различные правила и приказы, которым следует подчиняться. Ни учитель, ни директор, ни даже школьный инспектор не имеют права делать все, что им заблагорассудится. Каждый отвечает за то, чтобы в школах все происходило согласно правилам. Правила эти записаны. Кто им не следует – того ждет наказание. Только неумный человек будет утверждать, что учитель волен делать все, что ему в голову придет, и только неумный человек думает, будто школьное самоуправление – это руководить всем так, как твоя левая нога захочет. Не только расписание уроков, количество предметов, количество учебных часов, знания, которые школьники должны получить, но даже экскурсии и развлечения должны быть продуманы и организованы так, как предписывают правила, как гласит закон. Если что-то в этих правилах и законах плохо – значит, видимо, иначе нельзя, потому что не хватает места, времени или денег. Порой легко догадаться, почему так получается, порой – нет. Только неумный человек будет кричать, что можно сразу все исправить, что уж он-то знает как.

– Вот если бы я был учителем…

– Вот если бы мне позволили…

Такой зазнайка думает, что он умнее всех на свете; следует помнить, что во всем мире люди недовольны школами и постоянно думают, как сделать, чтобы хоть немного ситуацию улучшить, чтобы не утомлять детей и учителей, чтобы помочь тем, кто нуждается в опеке и заботе.

Самоуправление – это как раз и есть работа над тем, чтобы одинаково хорошо было всем, кто трудится, учится и проводит вместе полдня, чтобы один другого не обижал, не мешал, не докучал, не высмеивал, а напротив, чтобы приходил на помощь, поддерживал, брал шефство и следил за порядком.

Если кто-то сбрасывает на пол чужое пальто, да еще проходится по нему ногами, если кто-то набивает чернильницу бумажками или мнет тетради, толкается и дерется, глупыми шутками и шалостями сердит учителя, если пристает, обзывается, сплетничает и крадет, – страдает весь класс, отвечают все.

Никто не хочет сам разбираться с хулиганом, потому что потом тот будет мстить, делать назло, приставать и вредничать.

А если смельчак все-таки найдется, но в результате получит от хулигана по шее, то остальные забоятся еще больше. А хулиган от этого только больше наглеет. Зачем ему исправляться, зачем за собой следить? Он и не думает слушаться. Ему и так хорошо, а что у других проблемы – это его не касается.

Такой хулиган выбирает пару товарищей себе под стать. И тогда уж с ним вообще сладу нет.

– Как это? Ведь можно пожаловаться учителю. Учителя все должны слушаться.

– Ну да, но не каждый хочет жаловаться и не всегда жалобы на пользу, потому что такой хулиган может притворяться тихоней или подлизой, либо учитель сам потерял терпение – вот наказания и не помогают.

Прав учитель, который говорит:

– Вы должны сами с ним разобраться. Я слежу, чтобы он не мешал на уроках. Я один, а вас много.

Обычно происходит так.

Учитель предлагает ввести самоуправление. В классе – радость, возбуждение, возгласы.

– Хотите?

– Да, давайте! Хотим! Конечно хотим!

Громче всех кричат те, кто любит пошуметь, любит все новое, думает, что при самоуправлении разрешат что-нибудь из того, что сейчас запрещено.

– Голосуем. Выбираем правление.

Спокойные, рассудительные, осторожные хотят знать как и что, а легкомысленные, командиры и зазнайки готовы сразу действовать.

– Подумаешь! Я знаю, могу, умею! За меня, за меня голосуйте!

Редко бывает, чтобы выбор сразу оказался удачным. Порой учитель посоветует, за кого голосовать, а то – выбирают самых горластых и тех, кто всегда на виду.

Простите, но: можно очень хорошо учиться – и совершенно не подходить для работы в самоуправлении; можно быть отличным спортсменом, красиво декламировать стихи или хорошо решать задачи и писать сочинения, но это совершенно не значит, что такой человек полезен для самоуправления. И наоборот, можно быть тихим, немногословным, робким, незаметным, но обязательным, терпеливым и самоотверженным. Потому что, пока другие развлекаются, правление должно думать, обсуждать, писать, считать, решать всякие проблемы. А еще – спорить и выслушивать несправедливые упреки со стороны обиженных и сердитых, капризуль и грубиянов.

Рядом с недовольными всегда найдутся зануды, которые задают пустые вопросы, то и дело пристают с новыми идеями или требованиями:

– Почему вы не делаете то-то?

– Почему вы не поступаете так-то?

– Почему до сих пор еще не?..

– Почему и зачем?

Надоедливые и завистливые мешают колкостями, задирают резким словом. Надо помнить, что существуют на свете люди, которые хотят, чтобы все вокруг крутилось вокруг них: как можно меньше давать, как можно больше получать. Таким самоуправление понравится, только если оно приносит пользу им лично, а если оно мешает или сковывает, если осуждает эгоизм – они сразу превращаются во врагов самоуправления и начинают с ним воевать.

Они будут делать назло. Им не важно, что, если попытка самоуправления провалится, это выставит товарищей в плохом свете, что вместо уважения и доброжелательности со стороны учителей те столкнутся с осуждением и пренебрежением, что не только вредитель будет наказан, но всем придется выслушивать суровые и несправедливые упреки:

– Вы еще слишком маленькие.

– Вы слишком глупые.

Самоуправление – это не только работа, но и борьба.

Кто решает вопросы грубостью, дракой или угрозами, столь же грубо обзываясь, ссорясь, высмеивая и не менее хамски оговаривая за глаза, – того нужно заставить слушаться ради соблюдения закона и блага большинства.

Самоуправление – это борьба за права порядочных, тихих и слабых против врагов порядка и справедливости.

Часто мы слышим, как такие говорят:

– А я хочу. Мне так нравится. Что вы мне сделаете? Я тебя не боюсь. Подожди, пожалеешь. Подожди, я с тобой разберусь.

Кажется, что таких «а я хочу» много. Неправда: их мало, просто они наглые, крикливые, назойливые, повсюду суют свой нос, заставляют робеть и пугают тех, кто не любит скандалов.

Один человек с такими не справится, но с коллективом им придется считаться.

С детьми от трех до пяти лет я впервые встретился в летнем лагере два года назад[98]. Группы малышей составляли часть лагеря для школьников. Поскольку проблема интернатов семейного типа[99] живо меня интересовала, я решил изучить отношение старших к младшим, а также привлечь их к помощи и посмотреть, какова она может быть. Ведь в бедных семьях такая помощь практикуется. В Доме сирот, которым я заведую, я стараюсь использовать помощь подростков в работе с маленькими[100].

Однако наблюдения мои пошли в совершенно другом направлении. Сразу бросились в глаза некоторые детали сосуществования малышей в одном коллективе. Поначалу я оценивал отрицательные и положительные стороны характеров с точки зрения будущего. Вот этот или эта лет через пять станут похожими на моих таких-то. Этот – тихий, беспомощный, сосредоточенный. Тот – подвижный, деятельный, самостоятельный. Этот – уступчивый, тот – маленький хищник. Волчата и ягнята. Побеги благородные и сорняки. Дети-подкидыши и дети запущенные. Много недоразвитых или с отставанием – физическим и умственным. Круг интересов в целом небогат: жалобы, споры, надоедливые требования. «Он у меня отобрал, описался, разорвал, намусорил». И: «Дай, дай, хочу!» Лишь спустя некоторое время внимание – у некоторых – переключается на цветы, бабочек, жучков. На фоне детей пассивных отчетливо выделяются дьяволята. Где они – там слезы, крики.

(Помню в детстве клетку с обезьянами в зоологическом саду. В этой клетке держали вместе маленьких обезьян и ежей. Когда обезьянки нежились на соломе, еж подкрадывался и колол их. Они в ужасе вскакивали, вопили.)

Таких – не больше трех-четырех из сорока. Но где они ни появятся – непременно постараются испортить другим хорошее настроение, ту атмосферу, которая воцаряется среди малышей, играющих с песком, с палочкой, с листиком, с чем угодно, – когда минуты просто сменяют друг друга и ты почти слышишь, как тихо, спокойно дети ничего не делают, а просто растут. (Кто долгое время работал с детьми, тот непременно ощутит близкое родство растительного и человеческого существования.) Злость, которую невозможно объяснить логически. Не отсутствие интереса, а явное стремление нарушить, испортить. Другие что-нибудь построят – а этот ловким, хитроумным движением разрушит, ударит и отберет, швырнет в глаза горсть песка. Смотрит и улыбается. Оглянется – не видит ли воспитатель – и ущипнет, ловко, неожиданно стукнет – и пойдет дальше. В лесу, на просторной полянке – походит в раздумьях вокруг или сядет и выбирает. И вот уже решительным шагом направляется к очередной жертве.

Заметок я не делал – не было времени. Несколько запомнившихся кадров. Сидит в лесу тихий одиночка, вдали от всех. Шагах – взрослых – в тридцати от других детей – дальше никому отходить не разрешается. Держит шишку – перекладывает из руки в руку – улыбается – рассматривает. Водит пальцем по шершавой чешуе. Сосредоточенность, удивление, изучение. Злюка его заметил. Обходит так, чтобы зайти сзади, по дороге спотыкается о корень – больно, хромает. Но решительно идет к цели, вырывает шишку, дважды бьет по лицу, шишку швыряет на землю, прячется за куст. Обиженный тихо плачет.

Группа из четырех-пяти детей. Сидят кружком. Поют. Спустя мгновение – крики, хаос. Ущипнул, пнул, ударил. Сторожиха бежит на помощь. Агрессор стоит – брови нахмурены, голова опущена. Смиренно ждет наказания. Или – готов протестовать, отразить нападение, защищаться. Суматоха, вопли, буря.

Это происходит в солнечный летний день на просторной территории, где внимание может привлечь сотня интересных деталей. Всё словно бы призывает к согласию, мирному сосуществованию – при этом легко уединиться. Что же делается зимой, в тесных комнатах? Как бы копились там страдания, как нервно реагировали бы взрослые, вынужденные уживаться с человеком злобным, жестоким, вынужденные терпеть его бандитское поведение… Мне безразлично, насколько очевидные преступные наклонности маленьких хулиганов являются врожденным качеством и насколько это агрессия приобретенная. Отдельный вопрос – как это лечить, сколько времени понадобится. Ясно одно: таких детей следует отделить от коллектива, изолировать. Они отравляют атмосферу, заражают. Эта психическая скарлатина требует специального присмотра, особых условий, тщательного и профессионального изучения. Этих детей нельзя смешивать со здоровыми. Нельзя – иначе все дети интерната для дошкольников могут войти в жизнь нравственно сломленными духовными калеками. Добавлю, что среди этих «бесноватых» есть и сексуальные извращенцы. Жалобы на приставания малышей к малышам я неоднократно слышал от наиболее чутких воспитательниц фребелевских садов. Вблизи – наблюдал нескольких воспитанников детского сада в своем интернате. В одном случае потребовались долгие месяцы (да что там – годы!), чтобы затянулись раны, нанесенные в раннем детстве. Я не имею возможности оценить метод Марии Монтессори, но огромная ее заслуга в том, что она обратилась к возрасту, когда, казалось бы, детям достаточно присмотра первой попавшейся няньки.

Смешно говорить о необходимости создания пенитенциарных или исправительных учреждений для пятилетних преступников. Но вот порочных детей более старшего возраста следует помещать в медицинские учреждения. Было бы хорошо, существуй такие и для самых маленьких. Ведь это те, кто совершенно беспомощен, сам себя защитить не может, и взрослые тоже – не могут, не умеют, не знают, как себя вести, и практикуют исключительно метод шлепка и запирания в темной кладовке.

Правильный принцип – забота врача о больном, обреченном на смерть. Правильно примирить его с Богом при помощи священника. Врача не интересуют моральные качества пациента. Я помню тяжелую ночную операцию – закоренелого преступника пырнули в живот ножом. По телефону был вызван хирург-ординатор, организована помощь. Выздоравливал он долго. На меня (тогда студента) этот случай произвел сильное впечатление, очень вдохновил. Вот если бы воспитатели прониклись духом бескорыстной заботы по отношению к порочным детям! Обеспечить сегодняшний день – чтобы он был спокойным и умиротворяющим, а о будущем пускай заботятся те, кто отвечает за безопасность общества. Я буду вновь и вновь защищать именно этот принцип – вопреки тому, что принято твердить о будущих членах общества, будущих гражданах. Кто хочет перепрыгнуть через детство, сразу оказаться в отдаленном будущем, – непременно промахнется. Священник игнорирует мгновения земной жизни в сравнении с вечностью, отделяет Божью милость от суровой справедливости, восстанавливаемой человеком. В этом есть глубокий смысл.

Правильно – вызывать в суд эксперта-психиатра. Не ждать, пока наука сумеет дать точные указания. Эксперта вызывают, чтобы он вместе с судьями попытался разобраться в том, что произошло. Было одно громкое дело, когда в защиту моральных устоев выступил человек, в юности обвиненный в краже, а затем в убийстве. Если бы я, воспитатель, защищал его, то опирался бы на тот факт, что в ранней молодости этот человек хотя и украл, но уже понес суровое наказание. Во время судебного заседания ему много лет спустя со всей жестокостью напомнили о мелком проступке из далекого прошлого, и именно этот проступок несправедливо расценили как компрометирующий (мол, от человека, преступившего закон, нельзя ждать, что он станет защищать нравственность). Я, воспитатель, постараюсь сказать словами обвиняемого: «Судьи, я убил не человека, а воплощение трагедии собственной жизни. В юности я совершил кражу. На мои плечи лег весь груз беспощадного правосудия. Я понес наказание. Мало того – на мне осталось пятно. Я поменял фамилию, отрекся от себя. Вынужденный скрываться, трепетал, что рано или поздно все раскроется. Серая однообразная жизнь работника армейской амбулатории была для меня мукой. Я едва сдерживал свою упрямую, а может, и порочную натуру. Носил тройные кандалы: совершенное правонарушение, скрываемые наклонности, которые я немыслимыми усилиями держал в узде, и военная дисциплина. И вот я изо дня в день читаю в газетах, что крупный преступник купался в достатке и почестях, а когда наконец дольше скрывать его преступления стало нельзя, то судебную машину запустили осторожно и бережно, чтобы не дай бог не обидеть его и не оскорбить и в результате – я содрогался при одной мысли об этом – освободить. А я? Подросток – за украденные портки – был осужден безжалостно – и на всю жизнь».

Точных данных у меня нет, я лишь пытаюсь угадать. Могу ошибаться, однако считаю, что истину следует искать в совершенно иной плоскости. Ибо знаю, что такое ребенок с дурными наклонностями – беспокойный, порывистый – и что такое его тяжкая борьба с самим собой.

Еще одно дело. Казнь «Рыжего Янека». Диагноз ясен: человек отсталый, взятый в оборот бандитом[101], который помыкал им и эксплуатировал; машина, выполнявшая приказы того, кто сильнее. В газетах говорилось, что приговор был вынесен отчаявшемуся и беспомощному, словно овца, ведомая на заклание, недоразвитому существу. Насколько ощутимее была бы воспитательная польза от процесса, исследуй кто-нибудь детство преступника и предостереги родителей детей, легко поддающихся дурному влиянию, что именно на таких охотно кладут глаз главари банд, потому что их, пассивных, легко использовать в своих целях.

Еще одно дело. Ученик убивает директора[102], потому что тот велел ему постричься. Нет, здесь скрывается какая-то тайна, которую только воспитатель может извлечь на свет божий. Все было не так. Это же абсурд. А что сделала пресса? Трусливо и беспомощно преуменьшила. Не осмелилась дать напрашивавшийся заголовок: «Злодей и дурак», «Убийца и болван». Если все это правда, то именно так следовало оценить убийство самоубийцы, следовало высмеять преступника и унизить, чтобы он не стал для молодежи героем. Я спрашиваю: как могло случиться, что подобную личность так долго никто не сумел распознать? Школа (во главе с ныне покойным директором) скрывала бандита или сумасшедшего – и дорого за это заплатила. Ради общего блага газетчики отказались от сенсации. Однако не будем предаваться иллюзиям. Это случай не единичный, и если молчать, то молчание будет делаться все более громким. Максимум – святоши заявят о деморализации общества.

В том, что целые области жизни являются для юристов неизведанной территорией, убедил меня подробный и добросовестный труд Эттингера[103] «Преступник в свете антропологии и психологии». Приведу лишь один пример. Эттингер говорит: «Можно решительно утверждать, что женщина никогда не допустит, чтобы ее изнасиловали». Что за наивность?! Отсутствие учета тех многочисленных фактов, когда воспитательница или опекунша сама соблазняет мальчика (а часто и заражает дурной болезнью), и незнание раннего периода созревания, когда мальчики нередко подвергаются растлению! Не потому ли среди жертв сегодняшней несовершенной криминалистики так много лиц неуравновешенных, что уравновешенные действуют достаточно ловко и в результате им удается не только избежать наказания, но даже скрыть сам факт преступления? Неужели женщина, готовящая пищу, не найдет возможности отравить ее таким образом, чтобы человек умер «естественной смертью» от воспаления почек или аневризмы сердца?

Адвокат выстраивает линию защиты, старается разжалобить судей и вразумляет публику, но и он, и прокурор толкуют лишь о финальной или промежуточной главе повествования. Эксперт исследует сегодняшнее состояние ума обвиняемого. О прошлом же говорится в редчайших случаях. А я спрашиваю: как преступное действие созревало на протяжении многих лет, какими запутанными и тернистыми путями двигалась душа, прежде чем попала в западню? Есть, конечно, еще и духовник. Он может узнать секреты приговоренного. Это огромный, многовековой фонд человеческого опыта. Но материал недоступный, скрытый за тайной исповеди.

Помимо защитника, разбирающегося в параграфах писаных законов, я требую присутствия на суде воспитателя, разбирающегося в меандрах законов неписаных.

Существуй в то время специальные школы, может, «Рыжего Янека» бы и не расстреляли.

Я понимаю, какие здесь возникают трудности. Обвиняемый захочет разжалобить суд подробностями детства, станет описывать злую судьбину и свои мытарства, наконец, соврет – проверить ведь трудно. Однако трудно – не означает невозможно. Найдется товарищ по парте, приятель, с которым лазили в чужой сад. Сколько ценного материала получили бы из судебного отчета педологи и социологи! А сколько указаний и предостережений – пассивная и невежественная масса родителей! Сколько повседневных картин, виденных во дворе, в коридоре, на площади и на рынке, мгновенно всплыло бы в памяти!

Если приговор призван не быть местью, если тюрьма должна стать учебным заведением, то я хочу стоять рядом со своим воспитанником во время последнего экзамена, – не только чтобы его поддержать, но и чтобы проконтролировать себя самого: это я совершил ошибку, не сумел предвидеть или, предвидя, избежать последствий.

Не стану упорствовать. Если идея неудачная, пускай так и останется на бумаге. Если она где-то уже была реализована, просто у нас об этом не знают, – рано или поздно информация всплывет. Однако я бы хотел услышать компетентный голос юриста. Я не разбираюсь в работе суда, это чуждая для меня область. Если я позволил себе взять слово, то лишь потому, что, будучи воспитателем и работая с самыми маленькими детьми, понимаю – и думаю об этом с печалью, – что в будущем кто-то из них, возможно, предстанет перед судом. Существует, говорят, криминалистическое общество. Не стоит ли посвятить одно из его заседаний дискуссии на эту тему?

Мы имеем право и даже обязаны принимать участие в судебных процессах. Нас терзает навязанное нам молчание.

Задача больницы – вылечить. Согласен, во многих случаях – только улучшить состояние. Задача интерната – исправить воспитанника. Согласен – только довести до той степени равновесия, чтобы при наличии благоприятных условий подросток выбрал путь, приносящий обществу пользу, а не вред.

Туберкулез залечен, но в плохой квартире и при плохом питании болезнь вернется и будет развиваться.

Следовательно, помочь пациенту изменить условия существования. Следовательно, дать воспитаннику профессию, способствовать тому, чтобы он нашел возможность жить честным трудом. Следовательно, указать дорогу, которая помогла бы избежать гибели. Флот удовлетворяет тягу к бродяжничеству; мальчика со склонностью к жестокости можно направить на бойню. А может, наоборот – лучше оградить от искушения?

Удастся или не удастся?

Дополнительный момент, играющий важную роль, – хочет ли пациент быть здоров? Какую цену он готов заплатить за исправление? Откажется ли больной от водки, танцев, спорта – того, что ему вредит? Без его согласия и участия ничего не выйдет.

В обеспеченных семьях нередки торг и система баллов. Мы даем тебе такую-то сумму на карманные траты и развлечения, а ты не воруй, уйди из дурной компании. Живи достойно.

Мы знаем, что обычно требования постепенно возрастают, а договоренности нарушаются. Исправительное учреждение располагает ограниченными средствами и влиянием, оно не может платить за возрождение человека к жизни слишком дорого. Научит ремеслу, поможет найти работу. Но надолго ли воспитанник там задержится?

Нужно осмотрительно расходовать средства и вкладывать капитал времени, энергии, наличных лишь туда, где есть шанс добиться успеха.

Существует ли перечень болезней, расположенных по степени нарастания страданий, чтобы легче было сориентироваться? Избежать разочарования?

1. «Преступник» – потому что несчастен и всеми покинут. Подкуплен, запутан. Словно бездомный пес, шел за тем, кто пообещал накормить. Добропорядочен, когда никто не велит ему нарушать закон, когда нет необходимости прибегать к опыту прошлого, чтобы нелегально добыть необходимое. Безнравствен, когда под чужую диктовку преступает закон, потому что другого выхода нет. Добросовестный представитель преступной профессии.

Преступному сообществу выгодно таких нанимать: в этой области тоже востребованы люди надежные, умеющие подчиняться.

Прогноз положительный.

Исправился?

Нет. Скорее, спасен, словно был извлечен из воды или из волчьей пасти.

Не такие ли – предмет гордости (незаслуженной) одержавших видимость победы успешных исправительных заведений?

Потому что в неуспешных воспитанники предаются прежним порокам и заражаются новыми.

2. «Преступник», потому что легко поддался искушению. Его влекут новые впечатления, развлечения. Ему противопоказаны скука и однообразие.

Если в предыдущем случае интеллект роли не играл, то здесь он имеет решающее значение.

Дурака, обладающего некими собственными устремлениями, труднее использовать с выгодой для общества (но одновременно он и менее привлекательный союзник для преступного мира).

Деятельный, рефлексирующий, активный мог бы совершать преступления, однако может согласиться и на борьбу с проступками. Найдет применение в тюремной системе, в криминальной полиции. Если обладает способностями к обучению, может сделать карьеру и в области торговли.

3. Скандалист. Порывистый. Раздражительный. Нервный. Его с детства избегали сверстники, он вырос в неприязни к тем, кто спокоен, уравновешен. Его привечают и даже выделяют те, кто рассчитывает использовать для своих делишек его интеллект, инициативу, смелость.

Бездомный и духовно оголодавший, он пойдет за первым, кто не оттолкнет, не станет презирать. Деятельный член или даже главарь преступной банды.

Если бы я писал не так коротко, то этой категории пациентов следовало бы уделить особое внимание.

Безусловно излечимые, но неприкаянные, они могут служить мозгом и мышцами преступного мира.

Мстители, идейные враги медлительной и фальшивой организации «морального» мира.

4. Угрюмые союзники.

Плохое самочувствие как результат телесных недомоганий (головные боли, астма, кожный зуд, экзема), может, эпилепсия, энурез, уродство, увечье… в общем, любой изъян.

Основываясь на теории комплексов неполноценности (Адлер[104]) и исследованиях Кречмера[105] (недостаточно известных), можно было бы детально описать патологию и терапию таких личностей.

Сознательно или несознательно: «Я несчастен. В мире царит несправедливость. Я ищу союзников и свои амбиции применяю там, где такие же отверженные борются за свое право на жизнь и радость».

5. Отравленные недоверием, бунтующие против ближнего – главного человека их раннего детства. Травмы, необязательно сексуальные.

Излечимы: надо проявить доброжелательность, добрую волю, дать пример (искренний), удовлетворить их тоску по справедливости и доброте, утешить. Направить.

Заставлять, ломать, исправлять насильно – значит разъярить. Опасно даже пытаться ускорить процесс исправления.

Этих, пожалуй, больше всего боятся бесчестные воспитатели. Они не верят на слово; сначала должны увидеть своими глазами, лишь затем доверятся. Оттолкнут, почуяв подвох.

6. Весельчаки-пародисты. Мир и жизнь в шутовском колпаке. Непокорные, беспокойные, артистичные. О них догматик-воспитатель скажет так:

«Прежде всего нужно объявить войну пороку, делающему невозможной любую серьезную работу. Это то, что я называю „клоунадой“ в классе. Порок этот чреват тяжкими последствиями не только для самого шутника, он мешает работе других детей, необычайно осложняет задачу учителя и неизбежно – если кому-нибудь не удастся с ним справиться – приводит к изоляции ученика от коллектива, чего, впрочем, такие дети, безусловно, заслуживают» («О воспитании детей в интернате для мальчиков» аббата Симона).

Не выносят авторитетов, серьезности и пафоса. Торжественного выражения лица. Прыснут в только им понятный момент.

Разберись: рисует он, а может, поет или танцует. Может, это будущий автор кабаре, юморист, великий комедиант.

Конфликтует с законом весело, случайно, из любопытства. Стремится к этому. Не будем скрывать – мы знаем, что на одного попавшегося приходится сотня таких, что продолжают спокойно разгуливать на свободе. Они исправляются сами, ищут себя на воле. Без них жизнь стала бы бесцветной.

Они это осознают. Не верят в наивность воспитателей.

Не требуй от них состояния сосредоточенности или покоя.

В заголовке было слово «неисправимые». А получилось – о другом.

Потому что неисправимы они всегда по нашей вине. Мы противопоставляем их бессилию и анархии современные знания и условия. Они имеют право обвинять нас в том, что мы пока не справляемся. Как же мы нехороши в роли тех, кто наказывает и указывает, как ненавистны, когда применяем насилие.

А «врожденные дурные наклонности»? Подобно тому как малина берет из почвы сладость, а крапива – горечь.

Этическая дискразия, дурная наследственность.

Однако сбываются ли наши прогнозы? Не в тех ли случаях происходит исправление, в которых мы отступились, полагая, что оно маловероятно, – не под влиянием ли непредвиденных факторов, часто неуловимых?

Почему выздоровел тот, кого мы в своих мыслях похоронили, и разочаровал тот, на кого возлагали надежды?

Потому что – не только дурная кровь отца-пьяницы и матери-блудницы, но и неведомые силы дедов и неизвестных прадедов…

Мы знаем, что часто случаются сюрпризы, но вместо того, чтобы воспитывать в себе бдительность, критичность, осторожность по отношению к проблемам и людям, суждениям и утверждениям, – они, эти сюрпризы, обижают нас и сердят. Мы хотим, чтобы было так, как мы знаем, что должно быть. Иначе это нарушает наш покой, оскорбляет достоинство.

Не желая видеть глубочайшие бездны духа, мы пытаемся подчинить их себе.

Считая этих детей, которых сложно понять, недостойными усилий, пренебрегая ими и не доверяя результатам своей работы, мы предпочитаем видеть в них обвиняемых, а сами играть роль обвинителей. Из врачей превращаемся в прокуроров.

Даже будучи бесчестными чиновниками, мы увеличиваем количество преступников, ослабляем ряды тех, кто, вооруженный жизненным опытом и закаленный в борьбе с собственным непокорным духом, мог бы стать нашим союзником.

Изложенные ниже мысли я почерпнул из фильма «Чемпион»[106].

В скобках скажу, что кино может сослужить неплохую службу. Фильм дает мне представление – пускай фрагментарное, но достоверное – об отношении к ребенку в той или иной стране: в семье, в школе, в исправительном и пенитенциарном заведении. Читая педагогическую литературу, посещая соответствующие учреждения, знакомясь с самыми лучшими из них, я могу сделать ошибочные выводы. Чрезмерный культ чужих образцов опасен тем, что заставляет пренебрегать собственными возможностями, расхолаживает, снимает ответственность. Выразительность кинообразов способствует восстановлению равновесия, трезвости взгляда: там тоже не все идеально, там тоже иногда не знают и заблуждаются, там тоже травмируют. Подобным же образом воздействуют роман или драматическое произведение, однако кино – быстрее и эффективнее, зачастую мимоходом, не скатываясь в тенденциозность. Я это очень ценю.

Итак, «Чемпион».

Боксер, пьяница, картежник, хулиган воспитывает сына, искренне и сердечно сочувствуя ему; взрослого и ребенка больше связывает, чем разделяет. Ни пафоса, ни морали, ни сокрытия пороков, вредных привычек, предрассудков; герой не позирует, не пытается быть идеалом.

Если нас удивляет и тревожит, что в условиях, совершенно не подходящих для воспитания ребенка – наперекор нашим представлениям, – нередки случаи, когда из таких детей вырастают исключительно чистые и цельные личности (и наоборот), то именно «Чемпион» отлично объясняет это парадоксальное явление.

Может, фальшь является тем гнилым ядом, который сильнее всего отравляет и более всего морально опустошает процесс воспитания? Может, стихийная безыскусность «непедагогичного» отношения к ребенку срабатывает здесь как противоядие и предохранитель?

Сынишка Чемпиона презирает изысканную среду и благополучие, бежит от матери, возвращается к отцу, цыганским условиям жизни: они обладают своей прелестью и привлекательностью.

Я спрашиваю себя: «Что бы случилось, если бы у Чемпиона насильно отобрали ребенка или за совершенное правонарушение поместили отца в исправительное заведение?» Сопоставив эту гипотетическую ситуацию с опытом, полученным в детских домах, продолжаю.

Пьяница для ребенка необязательно – личность отталкивающая и совершенно необязательно – источник страха. Папа пропьет заработанные деньги, но иной раз спьяну даст грошик, что-нибудь купит, разрешит, не рассердится. Не только розги оскорблений и проклятий – случаются и доходчивые слова, и «сердечные сентенции»: отец посоветует, пожалеет, научит, предупредит о жизненных трудностях и западнях.

– Запомни, сынок, не пей водки, – говорит пьяный родитель. – Такова уж моя собачья доля, – жалуется он, а может, даже проливает искренние слезы. – Вот тебе злотый, пользуйся жизнью, пацан, пока молодой. Отведи папу домой, сам я не справлюсь. – Отец становится ребенком, сам нуждается в опеке, не подавляет авторитетом.

Даже хулиган не только бьет, но и сам бывает побит; он возвращается в крови, синяках, возможно, покорный, виноватый. И – «проигравший», – вероятно, вызывает сочувствие.

Отец-разбойник уходит «на дело» – опасное, «мокрое». Словно рыбак – в бурное море, словно рыцарь – в странствие.

Мальчик лежит на кровати – может, считает, сколько будет хлеба, масла и колбасы, если отцу повезет, а может, молится, чтобы тот «не попался».

Мать, над которой измывается любовник, или проститутка, эксплуатируемая и преследуемая, – не презрение возбуждает, а приязнь. Отец крадет, ну так что ж? С голоду подыхать? У него нет работы, или его не научили работать – твердит он заученные оправдания.

Две позиции по отношению к нравственной или преступной жизни: бунт вперемежку с отчаянием; жалоба или угрозы обездоленных.

Виноват полицейский, который стал преследовать, человек, который отказался отдать деньги, тот, кто не позволил подраться или украсть.

– Я его кулаком, а он, сволочь, ножом. Из-за дурацких двух злотых скандал устроил, собака. Из-за старых штанов – три месяца тюрьмы. Есть и похуже меня, а не попадаются – может, именно потому.

Незабываемая сцена из бульварного французского романа. Сын взломщика упоминает дома то, о чем говорила учительница. Отец глядит подозрительно:

– Голову тебе там морочат, сынок. Испортят, не верь им. Помни, ты – сын взломщика.

Как же – забудешь, если во дворе ему об этом ежедневно напоминают вредный ровесник, соседка, дворник, – желая унизить, в дополнение к наказанию за мелкие прегрешения, которые другие совершают безнаказанно. Ты, сын вора! Воровское отродье! В воровской шайке тебе место!

– У тебя я, что ли, украл? – Это оправдание наивно лишь на первый взгляд.

Солидарная ответственность и солидарная защита.

– В тюрьме сгниешь, как твой отец.

Они словно желают этого, ждут не дождутся; ответы, реакция бывают разными. Может, не отец в тюрьме, а дядя, шурин, старший брат, дальний родственник; может, подстрелили во время погони: дурная слава – в газете писали – ловко скрылся, ускользнул от погони – бежал из тюрьмы – убил полицейскую ищейку. Герой. Семейная легенда. Аристократ преступного мира. Аморальный – а может, всего лишь легкомысленный? Преступник – а может, всего лишь слабак? Мы знаем этих людей по наклеенным на них ярлыкам, а ребенок – по тысяче пережитых вместе мгновений.

А условная нравственность добропорядочных граждан? Их неопрятная жизнь, скучные заботы и сомнительные действия? Достаточно ли в них силы, чтобы убедить и увлечь за собой? Не крадет, потому что жизнь не заставила; украл бы, да не сумел; хочет, но боится.

Отец – смелый и щедрый, а они – жадные трусы. Не подадут руку помощи, зато в гостях выпить и закусить краденым не гнушаются.

– Священнику платят, чтобы он учил, а человеку – чтобы грешил.

Безнравственный мир имеет свой кодекс и своих адвокатов.

– Я ради вас ворую, рискую, ради тебя, сынок, продаюсь. Тот честный, сволочь, а дети у него с голоду пухнут. Я украду, зато у моего ребенка кусок хлеба будет.

Можно продолжать до бесконечности; но и этого достаточно, чтобы понять, как много подлинного добра может внести в жизнь ребенка интернат: помочь ему довериться людям и поверить, что путь честного труда и отречения не только надежнее, но и нравственнее. Сколько терпения и такта требуется, чтобы не обидеть, не оттолкнуть в тот долгий период, когда ребенок сопоставляет и сравнивает, когда прежние, глубоко вросшие истины и навыки борются с едва зарождающимися.

Я бы с настороженностью воспринимал решительное осуждение воспитанником всей прежней жизни: былая роскошь – и тень, былое тепло – и холод. Забвение, полное печали понимание и прощение – да, но не презрение и отвращение.

Бывало, зная, кем был его отец, я спрашивал ребенка: «Отец с вами добрым был?» – «Добрым… Когда как… Не очень… Иногда добрым».

Что ответ искренний, доказывал комментарий: «Я защищал мамочку… Прятался под кровать от страха… Я укладывал папу рядом с мамой и сам ложился спать».

О воспитателях я слышал другое: «Зверь… Дикарь… Бешеный пес».

Интернат – это нередко враг, чужой, а отец – свой, родной, тут всегда есть место трещинке, через которую хоть по капле и редко, но просочится тоска, чувство одиночества: воспоминания о светлых мгновениях прошлого, тем более дорогих, что случалось они очень редко и очень давно.

Почему я затронул эту тему?

Я опасаюсь, что в интернатах недооценивается воздействие на воспитанников даже дальних родственников[107], даже в условиях строгой изоляции. Нужна ли она?

Даже лучший интернат только осторожно и постепенно, воздействуя при помощи реальных фактов, а не слов, может ослабить узы, связывающие прошлое с завтрашним днем. И только добром – никогда насилием.

Вот уже двадцать лет лежит на моем столе черновик брошюры, озаглавленной «Онанизм у мальчиков». Тема ответственная, трудная, замаранная аурой сенсации, задушенная ханжеством. Отсюда мои сомнения и промедление; ожидание все новых поводов, которые накапливаются медленно, если не стремиться бездумно собирать первые попавшиеся наблюдения, чужую молву или (еще хуже) признания. Чем более настойчиво одни требуют ответа, тем упорнее молчат те, кто вправе и обязан его дать. Проблема не сдвинулась с места, а опасность нарастает.

Ребенок переживает эротическое возбуждение, но не вожделеет и не обладает сознательным сексуальным опытом. Так было, и так по-прежнему бывает, но не всегда. Ребенка могут насильно втянуть или хитростью приучить к сексуальным переживаниям; растление может дать плоды. Примеры довоенных Берлина и Парижа должны служить предостережением: там еще до войны ситуация была сложная, у нас вскоре может стать еще хуже. Вот почему я пишу, опираясь на небольшое количество случаев, когда я – в качестве эксперта – допрашивал детей – жертв развратных действий взрослых.

Место действия: Варшава – город, предместья, повят.

Порядок, в котором я хочу рассмотреть случаи: родители – дети – соблазнители.

Из двадцати с лишним случаев только в одном ребенок сам доверил матери тайну. Девочка получила от одноклассницы записку приблизительно такого содержания: «Я была у одного дяди, он делал со мной гадости, дал четыре злотых; хочешь, пойдем вместе?» Вернувшись домой, девочка отдала записку матери.

Во всех остальных случаях ребенок таился; мать узнавала о происходящем от третьих лиц.

В одном случае девочка доверила тайну взрослому. Случайно увидев на улице растлителя, сплюнула и сказала: «О, вон он, грязная свинья». Когда ее спросили, почему она так грубо выражается, честно рассказала, чтó мужчина хотел с ней сделать. Даже здесь, ни в чем не виноватая, девочка не осмелилась признаться – да что там, похвалиться перед родителями, – что одержала победу.

Глубоко укоренившееся убеждение, что «это» – мерзость, отвратительная и достойная презрения, сопровождается столь же крепкой уверенностью, что «об этом» с родителями говорить не следует. Причина, по которой ребенок не рассказывает, – не «стыдно», а «я боялась сказать». Дети боятся, когда родители бьют – и когда не бьют. «Потому что мамочка будет кричать». Гнев – серьезное наказание для чувствительного ребенка; родители об этом, похоже, не догадываются.

Бывает хуже: авторитет взрослого – достаточный аргумент, чтобы утаить факт содеянного; даже преступное действие, но совершенное вместе со взрослым, которого полагается уважать, утрачивает клеймо преступности. Хуже того: ребенок может счесть, что об этом вообще не стоит упоминать.

Если ребенок не кричит от страха, а лишь грозит пожаловаться родителям, то эту угрозу он, скорее всего, в исполнение не приведет. Оговорка: даже будь собранный материал значительно богаче, он позволил бы сделать выводы только относительно тех случаев, которые стали объектом судебного разбирательства. В этой краткой статье передо мной стоит задача – помимо определения направления дальнейших наблюдений – возбудить бдительность, встревожить. Я очень затруднялся с выбором заголовка.

Беспокоит тот факт, что мотивация к осуждению не слишком надежна: в четырех случаях явно просматривается желание отомстить – ссора, соседские разборки; кабы не это, мать бы в полицию не заявила. Итак, о преступлении становится известно случайно, принять меры от властей требуют по причинам второстепенным. Можно предположить, что лишь незначительная часть подобных дел попадает в суд.

В одном случае – обвинения если не ложного, то сильно преувеличенного: мать пожаловалась в погоне за сенсацией. В двух других можно усмотреть излишнюю тревожность. Одна мать предполагает насилие, которое якобы совершил в отношении шестилетней дочери подросток во время игры в снегу, причем вязаный комбинезон с нее снят не был. Еще одна видит доказательство вины в том, что жилец угощал четырехлетнего малыша конфетами и тот пришел «весь красный». Аллергия – но не свидетельствует ли реакция матери о том, что опыт подсказывает ей: зло существует и ребенок по отношению к нему беспомощен?

На мрачные размышления наводит тот факт, что лишь в одном случае я встретил здоровое побуждение честной женщины защитить: увидев, что чужой ребенок в опасности, она, рискуя собственным покоем, помогла ему и упорно добивалась того, чтобы о преступнике стало известно властям. Судебное разбирательство не слишком на руку пострадавшей стороне: дурная слава, боязнь мести, трата времени – и сомнительное моральное удовлетворение.

Поведение отца в тех случаях, о которых мне известно, выглядит весьма неприглядно. «Бабский треп, бабские дела», «Ничего с ней не случилось». Не раз выпивал вместе с обвиняемым – и вот уже отец защищает хорошего товарища. В одном случае мать пошла против воли мужа, грозившегося ее избить. «Это моя кровь!» – отстаивает мать свои права. Только раз я увидел тихие отцовские слезы: «Он ей ничего не сделал?» Показательно для характеристики пассивности в делах такого рода признание одного из свидетелей. Да, он видел, что в магазине появляются девочки, слышал за ширмой их смех и визг – приходили по одной и по две, продолжалось это несколько лет, но он наивно даже не подозревал, чем они там занимались: удовлетворился объяснением работодателя, что это, мол, дети двоюродного брата и друзей.

Только в трех случаях дети, которых домогались взрослые, принадлежали не к самым бедным слоям общества, из них два – попытка манипуляции. Подозреваю, что обвинение возникло вследствие неудачных переговоров, упоминался некий адвокат-посредник. Что дворовые дети находятся в большей опасности, представляется логичным, но так ли это на самом деле – установить трудно: если испытывающие «сексуальный голод» прислуга и воспитательницы (воспитатели) в качестве объекта своего сладострастия выбирают детей, то напрашивается предположение, что здесь имеет место конспирация еще бóльшая – перед родителями и уж тем более перед судом. На эту мысль меня натолкнули три известных мне случая – родителей может останавливать страх скомпрометировать ребенка. Впрочем, и собственная репутация оказывается под угрозой, если ненароком выяснится, что взрослые плохо смотрели за ребенком или допустили другие упущения: мало ли какой скелет из семейного шкафа вывалится…

Не тратя время на общие места – что отношения ребенка с родителями должны строиться на тепле и доверии и т. д., – перехожу ко второй части.

Как ведет себя ребенок? Испуганный, убежал; вырвался и убежал; грозил, что позовет на помощь, что скажет родителям; смирился; не понял, чтó происходит; согласился, потому что его чем-то приманили, подкупили.

К рассказам «старших» (десятилетних) девочек следует относиться очень осторожно. Вопрос обсуждался дома; мать расспрашивала, желая установить совиновность или оправдать ребенка; в полиции уже один раз допрашивали; прошло – порой – много времени (недели, месяцы), прежде чем состоялся разговор с экспертом в кабинете следователя в присутствии свидетелей. Условия, к откровенным признаниям совершенно не располагающие; впрочем, настаивать на том, чтобы все детали немедленно стали известны, – обязанность слишком тяжкая: ребенок имеет право утаить, что дал себя соблазнить при помощи награды или ее посула.

Здесь цели следствия в наибольшей степени расходятся с задачей эксперта; новый же уголовный кодекс сильно облегчает работу. Не в том дело, как именно было совершено преступление или его попытка, какие препятствия (например, сопротивление жертвы) помешали его совершить, не в том, сколько раз, как часто и чтó сулили в награду. Ребенок имеет право не знать, не помнить, быть во власти того, что внушили ему во время предыдущих разговоров, или собственных умозаключений, имеет право сознательно лгать. Если не больно, не настолько отвратительно, чтобы награда того не стоила, то ребенок мог позволить себя соблазнить или соблазнять из раза в раз, а обнаружив, что на нем лежит часть вины (точно?), – пытаться защитить свое достоинство явной ложью или сокрытием правды. Если даже мы услышим: «Я сама легла на кровать» – или: «Я знала, зачем он меня позвал», – этот ответ ничего не доказывает.

Главная задача эксперта, как мне кажется, – определить «степень информированности». Если я прав, что детям чужды сексуальные желания, тогда и сами действия, и их интерпретация, скорее всего, остаются ребенком не поняты. Речь идет не о том, велели ли жертве давать ложные показания и научили ли ее, как это делать; не был ли опыт, полученный с кем-то другим в другое время и в другом месте, использован для ложного обвинения; не имеем ли мы дело с ложными воспоминаниями либо фантазиями, возникшими вследствие чьих-то рассказов или предположений. Здесь каждый случай так или иначе сомнителен, разница – лишь в степени этих сомнений. Но разве не с такими же трудностями сталкивается следователь, допрашивающий взрослых?

Ребенок боится и не доверяет. Это его постоянная позиция. Он соглашается на действия взрослых или не соглашается, рассказывает родителям или скрывает – в любом случае решение определяется страхом и недоверием; дома находящийся в бесконечной зависимости от родителей, а в школе – от учителя, заброшенный и непонятый, заточенный в одинокий мир детских переживаний и устремлений, он вдруг оказывается лицом к лицу с мощной, таинственной и могущественной организацией – изумленный, дезориентированный, покорный и недоверчивый.

Ни в одном случае я не пришел к выводу, что ребенок испытывал гордость от той роли, которую ему довелось сыграть; а ведь дети были очень разными.

Наибольшая опасность, как мне кажется, заключается в том, что ребенок, зная только то, что это «мерзость» и «некрасиво» (и в носу ковырять тоже некрасиво, и в штанишки делать), недооценивая и легкомысленно относясь к этим вопросам, привыкнув скрывать шалости и обходить запреты, скучая и грезя о приключениях, мечтая о том, на что взрослые жалеют денег (сладости, развлечения, игрушки), – легко даст себя соблазнить и сохранит все в строгой тайне.

Здоровое мнение ровесников, которые высмеют, обзовут и будут докучать, – вот мощный тормоз. Я не записывал и точно не помню, но мне кажется, что дети начинали плакать тогда, когда речь заходила о том, что теперь их дразнят во дворе, в школе. К сожалению, я знаю, что «жених», «муж» – это в детском мире слова оскорбительные; детьми руководят злость, желание досадить. Проблема сложная, простого решения здесь нет.

На этом «незнании» ребенка играет – или вкрадывается в него – зрелая и сознательная злая воля. Взрослый берет ребенка на руки или носит на закорках, потом укладывает в укромном месте на травку; сажает на лошадку, предлагая покатать, садится сзади, разворачивает лицом к себе; заманивает в безлюдное место, сказав, что там якобы спрятана кукла; позволяет посмотреть, как делают мороженое, дает попробовать и дожидается удобного момента; обещает покатать на саночках; посылает за папиросами, сулит шоколадку; говорит, что подарит духи, – и даже дает понюхать надушенный платочек, говорит, что угостит, – и выполняет обещание; это сосед, товарищ отца…

Возраст обвиняемых – пятнадцать и шестьдесят лет – период пробуждения или затухания желаний и потенции, но также и возраст расцвета жизненных сил и возможностей удовлетворить свои потребности. Будь эксперт постоянным работником суда, а не гостем по праздникам, материала оказалось бы больше. Если существуют торговый суд, судьи по делам прессы или политическим делам, – хорошо было бы иметь специалиста, который, разбираясь в психике ребенка, понимая его положение в обществе, мог, обследуя взрослого соблазнителя, извлечь детали, при помощи которых удастся констатировать ложь взрослых или же, напротив, защитить невиновного.

Тот факт, что среди обвиняемых аж трое явно умственно отсталых, трое или патологически легкомысленных, или исключительно наглых и развращенных безнаказанностью, – в комментариях не нуждается.

Только в одном случае я обнаружил тщательную подготовку и тонкий расчет. Мужчина обещал девочкам санки, таким образом завлекал в квартиру, где в прихожей ждала злая собака. Одурманивал жертву теплой водкой и оставлял на короткое время в комнате наедине с конфетами или деньгами, лежавшими на столе; вернувшись в комнату, обнаруживал, что те исчезли; в итоге оказывалось несложно обездвижить или запугать ребенка. Не потому ли только раз ему не повезло – когда девочка оказалась дочерью ветерана, инвалида войны, и акушерки, то есть располагала хоть какими-то знаниями? Впрочем, и здесь лишь случайность помешала соблазнителю довести задуманное до конца.

В двух случаях – дочери акушерок. Стечение обстоятельств или тема для размышления?

К детям пристают – кто, сколько их? Это обсуждают втайне от опекунов; только самые бдительные матери предостерегают, чтобы ребенок не разговаривал с чужими на улице; но как будут развиваться события, если извращенец обнаружится в среде знакомых? Не может ли зараза перекинуться на весь этаж, двор, район? Становясь подростками, не сеют ли сексуально травмированные дети заразу среди младших? Школа, дневные лагеря, летние лагеря, группы продленного дня, контакты более или менее здоровых с зараженными – не превращает ли все это отдельные случаи в эндемию?

Что может сделать в этой области школа? Да хотя бы обращать внимание детей на то, что среди взрослых встречаются безумцы, выглядящие нормальными людьми: их следует избегать, потому что они опасны; что о каждом подозрительном разговоре нужно немедленно и откровенно рассказывать родителям. Я слышал, будто каждый маленький парижанин знает имя местного «сатира» и боится его, избегает, – необязательно точно понимая, в чем заключается ненормальность такого человека и исходящая от него угроза. У нас немало педагогических изданий; задача учителя – подтвердить или развеять опасения.

Наконец, два случая, когда объектом развратных действий оказывались мальчики. В одном – родители, зная о склонностях подмастерья, терпели последнего еще два года, а в полицию обратились лишь тогда, когда парень совершил кражу – и на этом фоне всплыли старые счеты. Напрашивается вопрос: действительно ли покушения на мальчиков у нас так редки – или же бдительности в этой области еще меньше, а легкомыслия – больше?

Судя по тому, что мне известно, я склоняюсь ко второй гипотезе.

Отец девочки оставил семью – интеллигент, «добрый, легкомысленный». Больше я ничего о нем не знаю. Мать зарабатывает шитьем – швея, не портниха. Дедушка со стороны матери – ремесленник, человек старых правил.

Девочка тринадцати лет, здоровая, не по возрасту развитая, очень красивая. Ленивая, упрямая, очень жадная, непослушная, эгоистка, скрытная (до крайности). Сестра, младше ее на два (?) года – трудолюбивая, хозяйственная, хорошая дочь, успевает в школе.

Две комнаты, из них одна сдается молодой паре; жильцами хозяева дорожат; неделю назад у тех из комнаты пропало сто злотых. «Я просила, заклинала, впервые ее поколотила – не помогает, не признается».

Возмущенная (так мне показалось) девочка ждет допроса. «Ты взяла?» Молчит. «Может, все же не ты?» Молчит. В ответ на ряд нейтральных вопросов: «В каком классе учишься, за какой партой сидишь, как зовут одноклассниц, как зовут учительницу?» – молчит. «Может, ты хочешь, чтобы мама вышла из комнаты? Ты хочешь со мной поговорить? Ты знаешь, зачем я пришел?» Молчит. Подаю ей книгу: «Прочитай». Минутное сомнение, читает несколько строк. «Читай дальше». Молчит. «Можешь выйти».

«Она всегда такая была. Учится средне, в последнее время совсем плохо. Вечно приходится прятать от нее деньги, запирать шкафы. В жизни семьи никакого участия не принимает. Врет. Объедается шоколадом. Если бы дедушка узнал – убил бы. Сестра чистит ей обувь, штопает чулки; сама ни для кого ничего не сделает. Как с ней быть?»

Тяжелый случай. Сегодня – ленивая сладкоежка, через несколько лет, вероятно, в ней проснется чувственность. Красота, отсутствие присмотра, легкомыслие, свобода – территория большого города и его соблазны. Мать не справится. Ни от дедушки, ни от школы скрывать факт кражи (?) не следует. «Выгонят из школы. – Исправительное заведение (какое?). – Может, есть какие-нибудь родственники в маленьком городке, в деревне?»

В распоряжении врача – больницы, профилактории, санатории, курорты. Существует система размещения психических больных в деревне у родственников; это вроде бы дает неплохие результаты.

Я расспрашивал в школе: «Чем занимается школьный психолог?» – «Разговаривает с мальчиками, те над ним посмеиваются; на педсовете постоянно поучает нас насчет переходного возраста». – «И что?» – «Ничего». – «Вы могли бы привести несколько примеров, когда он все же помог?» Честно задумывается: «Несколько – нет, но один случай был. Мать жаловалась, что мальчик – помимо всего прочего – валяется на застеленной кровати в грязной обуви; психолог убедил его валяться не на кровати, а на диване».

Досадное чувство, что я не могу ни посоветовать, ни даже утешить. Хуже того: эта ситуация – насмешка над самой проблемой педагогических консультаций. Много говорят о кризисе доверия в медицине – так что ж, и здесь, разочаровавшись в научных знаниях, обращаться к знахарю, шарлатану?

Через несколько лет до меня донеслось эхо моей неудачной попытки дать совет. Вопреки моим мрачным прогнозам, девочка вроде бы выправилась. И что еще более удивительно – говорят, мать ее мне благодарна. Я недоверчиво принял информацию о якобы (?) исправлении. Небось стала старше и ловко скрывает свои проступки…

Прошло еще несколько лет. Сведения уже от самой матери. Итак: образцовая дочь, порядочная девушка. Первая ученица, любимая и уважаемая одноклассницами и учителями, харцер[109], деятельная участница школьных организаций. Дает уроки, заработанное отдает «до гроша». Спокойная, доброжелательная, готовая помочь, скромная, наперсница и подруга матери.

После той истории учительница взяла ее под свою опеку, дедушка простил; она поселилась у него. Отдала то, что осталось от ста злотых.

Но насколько же богата жизнь сюрпризами! Дальше – случай совершенно невероятный. У дедушки из кармана жилета пропали пять злотых. Девочка упиралась; наконец ее заставили признаться в краже. Через некоторое время дедушка нашел эти пять злотых – куда-то завалились. То есть на сей раз она не брала. И вот – перелом. Справедливые обвинения делали только хуже, а несправедливое – исцелило.

Может, случайность, может, под воздействием потрясения совершилась некая духовная «перенастройка»? Кто знает…

Теперь другая история.

Интернат. Воспитанница четырнадцати лет, репутация плохая. Не постучавшись, входит в канцелярию, чтобы протереть тряпкой окна, – она дежурная. К тому же хлопает дверью. Девочку нещадно бранят. Подобные взрывы случаются у нервных воспитателей – наиболее честные из них стыдятся своего поведения и стараются за собой следить. Так стегать словами, унижать человека можно только в состоянии патологического раздражения: угрозы, обзывательства, яростные напоминания о прошлом, злые подозрения: «Ты сделала это специально, ты такая-то, я с тобой сделаю то-то, я за тебя все равно возьмусь, ты думаешь, я забыла о том-то?»

В ответ взгляд не наглый, не испуганный, не безразличный, а скорее удивленный. «Что случилось?» – «Немедленно убирайся отсюда!» Через несколько минут я обнаруживаю девочку в конце коридора. Глядит в окно, рядом на подоконнике стоит таз с водой и тряпкой. Я – в роли посредника – осторожно подхожу:

– Не огорчайся; учительница устала, плохо себя чувствует. Не следует хлопать дверью.

– Я не знала.

– Вот именно. Извинись. Нужно закрывать дверь осторожно.

– Какую дверь? Я не понимаю, о чем вы говорите.

– Тебя выругали.

– Меня? Когда?

– Только что, в канцелярии.

– Я уже забыла.

И бесцветным голосом, словно разговаривает сама с собой:

– Мне ничего не хочется. Мне все равно. Может, вы думаете, что я притворяюсь? Я правда не заметила, что дверь хлопнула. Я вовсе не огорчилась. Я не помню, что мне говорят.

Этот взгляд, этот голос – они должны насторожить воспитателей. Необходим хотя бы один визит в психиатрическую клинику.

Я не психиатр, но знаю, что такое помутнение сознания, сумеречное состояние, отупение, оцепенение, заторможенность и эмоциональный холод. Не уверен, что являюсь педологом. Но я видел столкновение мучительного, бурного роста ребенка (рост – это тяжелая работа) с гневом и безумием воспитателя. Мне, к сожалению, это знакомо – не только по книгам: я сам переживал и переживаю такое – редко, очень редко. Потому что избегаю, прячусь, когда ощущаю опасность: это хуже, чем хлопнуть дверью, хуже даже, чем украденные сто злотых. Об этом нужно помнить. В сравнении с таким поведением взрослого бледнеют любые детские провинности.

Напрашиваются выражения дешевого возмущения и обвинения, которые ничего не стоят. Я бы хотел их избежать. Студенецкий процесс не был сюрпризом. В правление входили люди серьезные, опытные – не наивные, которых легко обвести вокруг пальца; в заведении работали ксендз и врач. Именно врач много лет назад направил соответствующий рапорт в Министерство юстиции и Отдел здравоохранения. Так что и говорить нечего – знали. Правильнее было бы сказать: мы все догадывались (впрочем, я помню подобный процесс и в Германии, и во Франции, которые после войны должны бы более других заботиться о каждой молодой жизни).

Не будем себя обманывать: о том, что происходило, догадаться было можно. Отдельные преувеличенные факты открывают многочисленные тайны, страшные тем, что они повседневны, обыденны.

Голод не является особенностью только исправительных заведений. Он имеет четыре причины: скудные средства, которыми располагает заведение, бесчестное хозяйствование, плохая работа поваров, воровство среди воспитанников – более молодых и слабых объедает «элита». Вследствие этого из десяти картофелин – которых и так недостаточно – ребенку или подростку достается четыре.

То же самое наверняка происходило с углем, одеялами, пальто, ботинками.

За кражу – порка. За бегство – передача в семью на перевоспитание. А туда уже никто соваться не осмелится.

Поощрения для охранников. Их задача – препятствовать бегству и защищать власть от возможной расправы, которая уже в тюрьме настигла одного из злодеев. Можно предположить, что Студенец развращал как воспитанников, так и воспитателей.

Юристы и социологи в своих кругах размышляют: насколько нравственно ущербными воспитанные в таких условиях граждане вступают в жизнь; насколько опасны для общества и правоохранительных органов накапливающиеся обиды, гнев и протест; чем запугивать и как наказывать людей, привыкших к атмосфере подобного заведения, вооруженных и закаленных его опытом.

Нас же должен занимать другой вопрос.

При наличии всеобщего образования кандидаты в исправительные заведения на некоторое время попадают в школу. Окажутся в ней – вероятно, уже оказались – и бывшие воспитанники Студенца. Распределенные по разным классам, какие они ставят перед учителями задачи, какие создают трудности?

Поменьше слов: чужое слово лишь в редчайших случаях определяет свободное действие человека.

Задача учителя – хорошо знать учеников и – в исключительных случаях и без гнева, без раздражения, скорее с сожалением – сразу же констатировать: «Растет хулиган, источник проблем и хлопот».

Учитель обязан уже сегодня защитить от такого класс. Не его дело – задумываться о будущем.

Опыт учит, что нет ребенка, который не мог бы исправиться. Если он не исправится, пускай растет вне школы.

Мы не знаем будущего: может, во втором, в третьем поколении он даст ценного потомка (каких только каторжников Америка не перемалывала в достойных граждан!..).

Добавлю, что чем слабее врач, чем он меньше знает и помнит, тем чаще станет говорить: «Безвыходный случай. Спасения нет».

Порочный ребенок – это ребенок больной, которого мы не умеем или не хотим вылечить. Вот почему я использовал слово «сожаление».

Защищая от него класс, детей уравновешенных, тихих и послушных, чтобы те, другие, не обижали, не били, не крали, чтобы коллективу не пришлось отвечать за их злую волю, за беспокойство, привнесенное в класс и в душу учителя.

Не всегда правдива фраза о «паршивой овце» и заразе. Морально здоровый коллектив обладает достаточной устойчивостью. Только бы руководителю хватило терпения.

Как действовать? Вы удивитесь: не замечать, обходить, реагировать мимолетной улыбкой и пожатием плечами. Так порой лечат истерию. Конкретно – обезоруживать, когда обижает других детей. Как это понимать? Изолировать, отгораживать в каждом случае, когда ребенок точно виноват.

Не бить самому, не призывать к этому родителей.

Я воспитатель интерната: это труднее, чем в школе. Если я раз в несколько месяцев и подниму на кого-то из детей руку, то это всегда несправедливо, всегда наносит вред ребенку и мне.

Я врач. Я мыслю формулами больницы и, наверное, поэтому не вижу никакого сходства между хирургической операцией, вскрытием нарыва и ударом. Ударить непослушного ребенка – это ударить лихорадящего больного. Это не операция, а насилие и хамство.

Легализованная привычка бить – подобно пьянству или морфинизму – развратила немецкую школьную систему и сыграла не последнюю роль в жестоких методах последней войны. Вера в кулак убивает уважение к интеллекту, человеческим чувствам, она ослепляет и разъяряет.

«Я бью, потому что родители бьют… Пускай родители бьют вместо меня…» – ханжеские оправдания.

Нет: моих учеников их родители бить не имеют права. И своих, даже худших из худших, я в Студенец – чтобы их там унижали и калечили – не отдам.

Наоборот.

Я защищаю их от голода, потому что одних детей голод приводит в состояние пассивного безразличия, а другие впадают в гневное отчаяние. Я добиваюсь для них одежды, обуви, помощи в школе, места для того, чтобы делать уроки.

В сознании граждан я пробуждаю уважение к ребенку и чувство ответственности за то, что он был рожден.

Несчастная моя колыбельная, скрежещущая звуками, – всего лишь сырье, из которого можно было бы что-нибудь соорудить. Предполагалось, что мама прочитает это сама, отвергнет и при помощи собственных мыслей, на основе прочитанного или без всякой связи с ним – разовьет, согреет чувством, под контролем ребенка не раз еще изменит и приспособит к ситуации, оденет в понятные слова и доступный ритм, а если понадобится – добавит рифму. Это мне не под силу.

Колыбельная – сырье, а сам я – полуфабрикат, холостяк, который ни одного месяца не провел в честных трудах у колыбели, а с малышами общался только время от времени, в связи с Kinderkrankheiten[112].

А Вы что сделали? Прочитали этот длинный текст из книги ребенку – как есть, ничего не объясняя, средь бела дня. Ребенок сдал экзамен на терпение и хорошее воспитание – тактично выслушал аж половину и только потом начал вертеться. Его триумф, наше позорное поражение.

А как Вы думаете? Критика малышки, блестящая в своей простоте и своем лаконизме, – резка, сокрушительна и, к сожалению, справедлива.

Вы ее спрашиваете: «Что я тебе читала?» А она: «Книску». Вы: «Что в этой книжке было?» Она: «Буковки».

Именно так я бы выразился о безнадежном графомане: не поэзия, не художественность, а – буковки. Даже не пустые, мертвые слова, а именно буковки. Разные взбучки получал я от разных рецензентов, но так меня унизили впервые за сорок лет литературной службы и карьеры. Не колыбельная, а буковки. Поражение мое – как автора, ваше – как режиссера и декламатора.

А заслуга Дануси – что из этого убожества она извлекла не жемчужины, которых там не было, но все же нечто для себя полезное. Она-то поступила правильно, а мы – нет.

Если бы Вы прочитали это вечером, может, она бы заснула на середине и это меня спасло бы (все-таки колыбельная), а так – начала вертеться; это хуже, чем когда тебя освистают на премьере в Большом театре или в Национальном.

Дануся презрительно отвергла то, о чем шла речь в колыбельной: ручка правая и левая; потому что слишком рано, потому что пока не нужно, потому что ей еще не говорили: «Подай дяде правую ручку, некрасиво подавать левую» (почему?).

Ее пока не интересует иерархия ручек и пальчиков и их характеристики: указательный, безымянный… Если Данусю расспросить об услышанном, она, возможно, вспомнит разве что «баю-бай» и «дзынь-дзынь».

Вот именно. Именно! Вы пишете: «Я с ребенком говорю полными фразами, давая ясные ответы на каждый вопрос; никаких уменьшительных или искаженных слов вроде „топ-топ“ она не знает».

Это причиняет мне боль, поэтому отвечу резко; знаю, что старомоден, но иначе не могу.

Не следует ребенку давать ответ на каждый вопрос, потому что ответ не будет «ясным», а скорее темным, – это раз; и я намерен отстаивать «искаженные» слова – два. Сначала гаммы – и лишь потом серенада. Чем «топ-топ» хуже «прогулки» или «гуляния»? Почему не «буль-буль», а «молоко, напиток, продукт выделения из грудных желез коровы, жидкость, состоящая из белка, жиров, соли, углеводов»? Легкое, прозрачное, понятное и столь же достойное «буль-буль»: оно не менее позитивно, не меньше содержит калорий и витаминов для ребенка, это коровье «буль-буль» – молоко; и свежее, богатое кислородом и свободой «топ-топ» – прогулка.

Ребенок сам перерастет словесный примитив, а если отвергнет пренебрежительно, то только потому, что взрослые жестоко, неумно и обидно унижают, оскорбляют его, не разумея детства. Маленький – дурачок и говорит смешно. Да нет: он разумный, а говорит пока просто неумело.

Пользуемся ли мы, инфантильные взрослые, словами «топ-топ» и «буль-буль»? И говорим, и дурацкие прогулки (военные) практикуем, и поддельное (правда, уже не «буль-буль», а молоко) продаем. Станет ли мир и люди прекрасны от того, что мы им в раннем детстве будем говорить не «фу», а: «Как вы некрасиво играете и поступаете»?

Бывает, что мать, заставляя есть, скажет «супчик» (или «молочко»), тогда как для ребенка это отвратительный «супец». Спать ли мать укладывает, «баю-бай» ли, – не важно; дело только в том, чтобы не было насилия – ласкового ли, угрюмого ли, пускай даже уменьшительно-ласкательного. Не слова раздражают и сердят, а фальшь, уловки, скрывающийся под маской любви деспотизм…

Любит ли ребенок рифмы или нет, не знаю. Но знаю, что он умеет изображать радость, когда ему скучно и не по душе. Ради всеобщего спокойствия, по принуждению. Взрослые требуют, чтобы ему нравилось то, что они считают веселым и милым: сказки, представления, парады, маскарады и выступления перед гостями. Так прививают и лелеют ложные амбиции и снобизм, извращают и развращают.

Может, в этом есть определенный прагматизм – заранее, методично и постепенно приучать ребенка к лицемерию жизни; но это нехорошо…

Я разболтался. Ставлю точку. Опасаюсь, что наврежу уже не только себе, но и изданию, которое щедро предоставило свои страницы моим «буковкам».

Ты – маленькая Данутка, я – старый хрыч. Я тебя люблю, и я тебе благодарен. А у твоей мамочки прошу прощения, но иначе я не умею.

…Сынок, мы с тобой одни. Мама в больнице – навещает больного брата, бабушка с малышами в костеле. Воскресенье, солнце. А мы оба грустим и сидим дома, хотя собирались пойти на прогулку.

Что же случилось? Да ничего особенного: носился парень по школе, споткнулся или зацепился обо что-то – и новое пальто разодрал. Скрыл, а сегодня мать заметила – вот как раз утром. Ну, я и всыпал.

– А нечего врать, поганец, и впредь будь осторожнее; ты думаешь, деньги просто так отцу достаются, на улице валяются?

– Ой, папочка, я не буду – не буду – ой!

Сидит теперь в углу и плачет – или притворяется, что плачет. Мне кажется, он заслужил наказание, должен сожалеть. Слезы – раскаяние, а в глубине души обида. О, как я хорошо это помню по своему далекому детству!

Сынок, это было неправильно – должно быть иначе – и будет иначе. Но как? Я не знаю. Что мне тебе сказать, поймешь ли ты мои объяснения?

Я не потому бил, что ты пальто разорвал. Разве я не понимаю? Случайно. Это и со мной точно так же могло случиться, как с тобой. С тобой случается чаще, потому что ты неопытный – ну и подвижный, да. Всего-то у тебя счастья и есть, что немного побегать.

Ты сам тайно и неумело зашил это пальто – и будешь ходить в таком, некрасивом. Почему же тебе еще и досталось? Я тебя не виню, я понимаю – сам же был мальчишкой.

Я не за то тебя бил, сынок. Я даже не тебя бил. Даже и не я бил. Злая судьба тебя побила, сынок. Я не тебя бил, а свою печальную долю, заботы, труды – обиду бил, что придавливает, тоску, что сердит и искушает. То, что брат мамин в больнице, что у бабушки нет теплого платка на зиму, что уголь дорогой, что – лучше бы забыть! – я потратил кровавым потом доставшийся грош на рюмку водки; за себя, за мастера, за нищету, за то, чего у нас нет, а должно быть, за беспорядок и бесправие я тебя бил. Я не тебя бил, сынок, а собственное печальное сердце, и не за пальто, а за всю эту печаль, черт ее возьми!

И что же? Просить у тебя теперь прощения? Ты решишь, что имеешь право рвать, бить и ломать. Кто, впрочем, знает: может, и есть у тебя такое право. Кто учится ремеслу, понапрасну тратит материал и портит инструмент – потому что не знает, не умеет, пробует. А ты, брат, жить учишься. Эх, жизнь – тяжелое время и трудное ремесло.

Ты взглянул на меня украдкой: что там папа такое пишет? Ну да, пишу; вырастешь – прочитаешь; вспомни тогда и не обижайся. А когда твой сын нашкодничает, – ты иначе, по-человечески, с ним поговори и объясни. Когда меня отец бил, он чувствовал, что вправе и обязан; я признаю, что виноват, – а ты уж просто не бей.

Снова посмотрел, голову не опустил, глаза не прикрыл и – может, не показалось – улыбнулся. Догадался – нет – почувствовал, что я уже сожалею, – голову на отсечение дам – он знает, о чем я пишу.

– Ну, парень, надевай пальто. Получил – да – заслужил. А сердиться нечего.

Бежит… Простил… Мой хороший…

У-у-у, осторожно. Это непросто. Заблудишься. В столь разных направлениях разбегаются тропинки, столько следов – свежих и затоптанных, больших и маленьких, на снегу, на песке. С дороги собьешься.

Одиночества нет. Есть разные и по-разному одинокие люди, есть по-разному одинокие мгновения. Нет одиночества – пустого и молчаливого? Ты бдишь, ждешь, прощаешься, борешься, ищешь – в хаосе, в тишине – неприкаянный, сиротливый. Вроде бы знаешь. Нет-нет. Показалось. Нет-нет. Одиночество доброе – да – приятное, и спокойное, и жесткое, и жестокое: его тепло, холод – это полынь или мед?

Снова один, дальше все время один – или наконец один? Одинокая избушка, башня, дворец, руины? Один в толпе, которая вокруг тебя или в тебе. Одиночество седое, зрелое, его или ее (потому что разное у него и у нее). Бунтующее одиночество юной тоски и порывов. Угрюмое, нетерпеливое, капризное одиночество на пороге молодости – одиночество первых вопросов: почему, как, в какую сторону, куда, к чему?

А есть – да – одиночество ребенка. Есть. Он хочет, чтобы мама была его и только его – и папа, и мир, и звезда с неба. И, наивно удивленный, болезненно испуганный, замечает, что нет – что один так, а другой иначе, а он сам должен искать и находить, – никто не выручит, не поможет. И он начинает строить свое здание – в сосредоточенном одиночестве, хорошо, если приязненном, не чуждом, не враждебном.

Когда я думаю (случается), что хватит, что конец близок, – и только сомнительное нечто (последнее здесь и первое там), по другую сторону, успокаивает, – утешаю себя тем, что не менее утомительный и трудный момент я уже пережил, – момент рождения: первый вдох, первый взгляд. Жизнь – удивительное существо, несколько шумное и сложное – и тело, и дух…

Боль матери. О да! Но и его тоже – ребенка, – когда что-то сжимает кости черепа, когда чужая сила – первый крик. Воздух, словно кинжал в горле. В груди душно, внутренности словно наполнились ледяным холодом. Неумелый, беспомощный, голый и одинокий. Дрожит. Первая волна крови – уже своей собственной. Первое купание – непонятные, шершавые, болезненные прикосновения. Чужие стихии – воздух и вода.

Получилось. Дышит. Живет!

Первая спокойная сладость теплого молока. Грудь. Получилось. Сосет. Изумление, чудо. Надо – губами, языком, носом, горлом, глотанием! Первое трудное, неумелое принятие пищи. И – благословенный сон.

Первый испуганный взгляд. Вокруг свет, тени, тучи, звуки далекого мира. Что-то происходит? Его собственная, одинокая жалоба, когда больно.

Вздрогнул, потянулся, жмурится. Пошевелил головой, зевнул, вздохнул, румянец, морщит лоб, разглаживает, сто гримас лица, движения губ, рук, ног – лежит, смотрит. Познает себя!

Потому что пока все, что возле него, вокруг, над и внутри, – вместе – одно – неисследованное, неведомое. Подушка и мать, сияние лампы и тиканье часов – одно таинственное и большое целое (здесь, в комнате, там, за окном), и он – мутный хаос, загадка величайшая, первостепенная.

Смотрит, ждет. Проходят столетия. (Время ребенка не знает календарей.)

Ты исследуешь. Пробуешь. Упражняешься, юный гражданин. Хочешь узнать, выудить из хаоса. Извлекаешь из себя и впитываешь жизнь – другую, новую, тревожную, непонятную – уже гениально предчувствуемую и желанную.

То и дело на пятнистый сон младенческого ожидания ложится черный сон, когда, на сторонний взгляд, ничего не происходит. Трудолюбивый сон, который раскладывает, классифицирует, укладывает, строит – вот, улыбается – о-о-о, удивленный – о-о-о, страх – протест – не разрешает – соглашается – не хочет – требует – и спокойная тишина.

Мгновения – века – истории одного существования.

Он уже знает.

Есть духи добрые, заклятием-криком можно их призвать – ребенок успокаивается, услыхав знакомые шаги, предвестье того, что над его одиночеством склонится теплое, знакомое облако – и успокоит, даст, насытит, покормит – милосердная – кто? – мать.

Он исследует свой голос, собственное участие в хоре звуков. Кто они, откуда, с каких пор, где я???

Он исследует собственные руки, поначалу такие же чужие тени – непослушные, непонятные – частые – близкие – знакомые. Они появляются – исчезают – блуждают – теряются – нет их – ищет взглядом, преследует словом, зовет, просит – вот, сосет – смотрит – говорит им: «агу-гу-гу».

Его не выручит (не заменит) никто. Надо самому. Вот он узнал. Чудесный инструмент, который ему принадлежит, который он защищает, который то прижимает к себе, то отталкивает, – позволит бороться, завладевать. Сознательно вытягивает к миру – а-а-а – познать его – благословенный – опасный.

Ведет долгие разговоры – следит – задает вопросы. Думает – думает – думает… Пока не настанет торжественное мгновение творческого вдохновения, когда сначала неуверенный, светлее, смелее – и знает, уже раз и навсегда знает: тень руки, которую я вижу (это единственное, что послушно и мое), – это я!

Я призываю покориться его стараниям победить. Не играет астроном, исследуя бесконечность. Не играет бактериолог, следя за движениями жизни под микроскопом. Не играет путешественник, прокладывая тернистый путь к неведомым вершинам. Точно так же не играет младенец, исследуя неведомый мир своих рук, далекие гармонии ног. Вслушиваясь в собственное гуканье – это другое странное «я», которого он не видит, не может охватить, – а ведь оно важно, чтобы соединиться с жизнью, которая течет, действует, бурлит вокруг него, полна чужих приказов и запретов, аргументов и требований.

Слово? Не тешь себя иллюзиями. Оно тоже разочаровывает и подводит. Многое объясняет, но и обманывает (бьет и ранит).

Одинокое слово твое, детка, – только ты один его понимаешь так, как знаешь и чувствуешь, так, как хочешь. Нечасто оно попадает туда, куда нужно, чаще всего повисает в пустоте.

Смотри: ребенок сидит, стоит, ходит. Бежит, обезумев от радости, оторвавшись от чужой силы, которая носила, водила, поддерживала и сдерживала: Я сам. Я сама!

И падает или останавливается, и смотрит вниз, и проверяет, что это за волшебный ковер, что за крылья у него выросли, – ноги, которые несут, – я, моя власть.

Бьет палочкой по голове и смотрит: что это, что надо мной, какие там неисследованные полюса? Снова я – и все – голова – мысль, еще труднее, чем речь. А надо понимать, чтобы соединиться с жизнью, с миром, с собой. Познавай!

Всегда: один пальчик, два пальчика, пять, потом десять. Уже не пальцы: сто, тысяча, миллион. «А» и «Я» – столько слов, картин, символов…

Поранился (нож, стекло) – кровь, что это? Слышит: в груди сердце стучит. Что это? В зеркале собственное отражение: «Ляля» – нет – я! Первый раз заметил себя в материнских зрачках: о-о-о – и здесь – и везде – я!

Бежит за бабочкой, догоняет, вот она; нет – улетела и села неподалеку; снова искушает и манит – близко, снова далеко. Так придется догонять каждую истину и каждую любовь.

Собачка, птица, насекомое, брат, отец, мяч, конфета, кукла, бусинка, капля, паутинка – большое, маленькое. Крапива укусила – оса – вода обожгла.

Мать спрашивает, можно ли уже показывать буквы, не слишком ли рано? Она не знает его одинокой работы, когда он собирает, сопоставляет, выбирает, забывает и запечатлевает в памяти, чтобы подняться выше, чтобы сохранить на завтра, надолго, навсегда.

Ты учишь, советуешь, объясняешь. Но под его контролем и цензурой. Он сам перерабатывает, усваивает и отвергает. Чего он в одиноком усилии своего внимания и сна не постигнет и не добудет – останется лишь звуком, чужим творением, навязанным бременем. Не вырастет, не загустеет.

Ты только дала ему молоко, кашку. Дальше он должен уже сам: смешать, переварить, превратить в кровь, оживить кислородом дыхания – удивительный химик, магистр снабжения – распределить, накормить миллиарды клеток – соединить и построить (удивительный архитектор!), сформировать (художник!) свой рост, развитие и мысль, чувство, волю.

Творческое его одиночество и самостоятельный труд, стремление узнавать – радость и печаль, любовь и гнев – долгий путь – один всегда и несмотря ни на что – поиски, ошибки, неудачи – поражения и победы – борьба с собой, с жизнью.

Маленький мальчик говорит своей лошадке (кажется, на колесиках):

– Видишь, лошадка, у тебя нет мамочки, а у меня есть. У тебя нет папочки, а у меня есть. Но я тоже один-одинешенек на свете…

Сперва разговор с ее матерью. Я – что лучше оставить ее в покое, потому что если уж родная дочь с родной матерью, – я-то что могу сделать? Недоверчивая, пресыщенная морализаторством. Такая умница-разумница все знает, а я нет: в этом ее превосходство. Так тебя пригвоздит, что дар речи потеряешь или хуже – начнешь оправдываться. Поймает и обвинит – и осрамишься, старый лис. Прагматичная, разумная, гордая, да что там – попросту наглая. (Я уже не знаю, как с молодежью разговаривать…) И лучше даже, если вызверится, чем если доверится. Посмотрит с упреком – поморгает – и в слезы, и попросит дать полезный совет. «У тебя, – говорит, – есть опыт, я жду, дай рецепт…»

Ну а если она права, не совсем, а так, половинка на половинку, – тогда что? Уж лучше закончить разговор официально, всухую, чем – посмотрит с упреком и заплачет. Что тогда с этим фантом делать? Поцеловать в лобик?

Но матушка уперлась, что, мол, доверяет, что я могу откровенно, если сочту, что это вина родителей, что нужно что-то – да – она понимает дочь – по-разному пробовала, сил уже никаких нет…

Разговор тет-а-тет (так мы решили). Спрашиваю: «Что? Очень плохо?» Она: «Ну, мама говорила, что я не знаю, чего хочу, что у меня в голове винтиков не хватает и вообще кавардак». – «А еще что?» – «А что, этого мало? Мне неприятно, что мама мною недовольна». (И вздох.)

– И всё? Не такая уж убийственная критика. Я бы даже сказал, характеристика скорее располагающая и обнадеживающая. Хочешь – главное, что хочешь, просто не знаешь, чего именно. Не знать – это в определенном смысле достоинство. Нелегко, когда выбор большой. Даже шляпку – тоже не знаешь, какую выбрать, – сомневаешься, примеряешь – и чем их больше, тем труднее. А тут не шляпка, не платье, а жизненный путь. Хорошо, когда знаешь, чего не хочешь. Винтиков в голове не хватает? Я не слесарь, но и пара винтиков – неплохой капитал. Не хватает? Будут. Ты – как человек, только приступающий к строительству карьеры. У тебя есть время. Появятся и нужные винтики. Может, всего одного какого-нибудь не хватает. Не знаю. В голове кавардак? Тоже не упрек, скорее похвала. Голову ты не потеряла. Она у тебя имеется – в сегодняшние времена, когда даже ответственных людей обвиняют в том, что у них головы на плечах нет. Тебе же посчастливилось ее иметь, мама это признает. А что в ней кавардак? Отлично! Значит, не пустая, что-то в ней есть, раз кавардак. Бывают такие шкафчики – застекленные, а внутри собрания сочинений в красивых переплетах, корешок к корешку. Никто не открывает, не заглядывает, ничего не добавляет. Зато порядок, все на месте. А в твоей голове то одно, то другое прибавляется, каждый день что-нибудь новенькое. Ты накапливаешь – пока что как попало. Собираешь, добавляешь, переставляешь – спешка, беспорядок – вот и кавардак. Расставишь все по полочкам, наведешь порядок. У тебя есть время.

Она посмотрела на меня с обидой (плохо!):

– Вы шутите! Вот именно, что нет у меня времени!

Она задыхается от возмущения. Опять: ханжество, ложь, фальшь. Она хочет быть сложившимся человеком. (О-о-о!) И снова: мол, ханжество, фразы, милая улыбка, а за глаза – сплетни, неприязнь и предательство. Гм!

– Ты с подругой поссорилась?

Нет, это все в прошлом. Она уже не ребенок (все мы немного дети…). Но она – нет! Последний скандал дома был из-за того, что не захотела идти с мамой к тетке (и не пойдет!). Тетка подначивает маму. Она ее ненавидит!

– Погоди-погоди. Спокойно. Не драматизируй. Тетка…

Да не в тетке дело, а вообще. Всякие мелочи. Скандал из-за гребешка (ну да, взяла, другого не было, пришлось – и потеряла), скандал из-за фильма, на который не разрешили пойти, из-за туфель…

Вдруг:

– У кого есть броненосцы, тому все можно!

– Ты хочешь иметь броненосец?

Она:

– Не хочу.

Моргает. (Плохо!)

– Чтобы все было можно?

– Я не эгоистка. Я знаю, что происходит. Вы не понимаете. Вы – погасший вулкан.

– Смилуйся надо мной, барышня! А чего ж ты хотела? Взгляни на меня и устыдись. Погасший? Таковы законы геологии.

– Мужчина не может понять женщину, потому что не может родить детей.

– Это тоже закон природы: да, не может.

Она взглянула на меня недоверчиво и честно согласилась:

– Допустим, я сказала глупость…

(Хочет, чтобы была работа, чтобы не было голода, хочет иначе. А кто не хочет?)

Тишина. Пауза. Я снова, примирительно:

– Ты сказала: вечно скандалы. Вечность – трудное слово, не следует им злоупотреблять… – И не знаю, что говорить дальше…

Она права. Мне трудно с девушкой – с парнем было бы легче. Разговор более конкретный. Например: «Скажи, юноша, какая муха тебя укусила, какая вожжа под хвост попала?» Знаю: юность – это словно бы интеллектуальное недомогание. (Сказал кто-то: я вырвался из молодости, словно из сумасшедшего дома.) Ну да, но ликвидировать распри в удачные периоды, чтобы не остался осадок. Буря? Даже лучше, потому что потом разрядка. У родителей тоже так – и у взрослых случаются свои заботы, трудности, чудачества и капризы. Надо прийти к какому-то согласию на территории семьи.

Ну да, это с парнем. А с ней-то что делать? Спрашиваю осторожно:

– Как учеба? Кто у вас в классе? Учитель или учительница?

– Вы ошибаетесь, – фыркает она. – Думаете, я влюбилась?! – (Любовь она тоже переросла – раз и навсегда.)

Я чешу карандашом лысину. А она:

– Я не сентиментальна. Я понимаю. Я знаю: мама хорошая, все они хорошие, хотят добра, желают мне добра. Но…

Глазки беспомощно туманятся.

– Все говорят, дают добрые советы, а я всё равно одинока.

Да-а-а. И нет от этого лекарства. Никто тебя не заменит (не выручит). Не увернешься, не избежишь. Захочешь убежать – догонит. Спрячешься – отыщет. Нужно как-то с ним сразиться. Ты его или оно тебя за вихры ухватит. Нужно решение. И смело – и вперед – и спокойно. Не удалось? А ты стой на своем. Больно? Заживет. Одиночество можно растратить, растоптать, промотать. Но можно и оседлать, сразиться с ним. Прирученное, послушное, оно может поднять, закалить, дать силы. Азбука одиночества – потом уже будешь читать бегло. Ноты – скучные упражнения, а потом сюрпризы и постижение тайн.

(Хорошо говорить, глядя в два неподвижных глаза, которые я хочу понять. Но будь бдителен: одно неудачное слово – и тебе крышка.)

– Одиночество нельзя заболтать и перекричать, – говорю я. – Ты не любишь фразочек, но столь же плоха и неприятна поза.

А она:

– Да, мама тоже называет меня «комедианткой».

– Это не важно. Третьестепенно… косметика совместного существования. Скажи: если ты опоздаешь на обед, меньше голодных станет на свете? Если вместо того, чтобы закрыть дверь тихонько, – хлопнешь, больше будет работы для людей? Если ты не положишь вещь в шкаф, а запендюришь куда-то…

Она:

– «Запендюрить» – хорошее словечко.

– Согласен. Не важно. Нужно эти мелочи (из мелочей состоит каждый обычный день) рассматривать с точки зрения: не может ли быть хуже, не рухнет ли небо на землю. Не мелодраматически…

Снова тишина. А потом она:

– Я себя не понимаю.

– Иначе было бы скучно.

И наконец звучит слово: счастье.

– У-у-у… Счастье? И всё? А может, еще и славы хочешь? Меньше – никак? Надо ж, чего сопливице захотелось.

(Вырвалось. Она тут же подхватила. Видимо, понравилось.)

– Сопливица? Откуда вы это взяли? Нет такого слова!

– Могу взять обратно.

– Нет, зачем? Я посмотрю в словаре. Это от «сопляк», наверное. Ха-ха-ха.

Смеется. И снова серьезнеет:

– Так что, нет ни счастья, ни славы?

– Почему же – есть.

– Ладно… Поверьте: я мамулю понимаю и по-разному с ней уже пробовала. Но мама неисправима, и я часто теряю терпение.

– Ну как? – спрашивает потом мама.

– Ничего серьезного. Но вы лучше избегайте таких слов, как «фанаберия», «комедиантка». Они раздражают. У молодежи свои загадочные лексические симпатии и отвращения. И не надо слишком часто повторяться – они любят разнообразие. Она признала, что разговор со мной был даже немного выносимее, чем с другими…

– Так она вам сказала? Ну и нахалка! А вы ей что?

– Ничего. Я доволен, даже отчасти горжусь. Она признала также, что вы правы. Сказала, что подумает, что понимает вас.

– Она – меня?! Тоже мне… Ну знаете… Может, правда, было бы лучше обойтись без этого разговора…

Лето. Парк (заброшенный). Река. Поблизости молодой сосновый лес, подальше – еще один, в котором «привидения» (да). Кто-то там кого-то любил, кто-то кого-то – говорят – убил – и еще там очень старая липа растет, которую надо обязательно увидеть. Триста лет ей, пятьсот – а самые молодые насчитали даже две тысячи. «Мы вас проводим!»

Ха! Раз они мне непременно должны показать, а я должен увидеть, потому что тысяча лет – и еще привидение – и не так уж далеко – и я не пожалею (искренне хотят доставить удовольствие!) – ну ладно. Идем. Жарко (лето, полдень). «О, видите, уже близко – вон там – еще немножко – уже видно. Правда, мы ведь вас совсем не утомили?»

Наконец лес и липа.

Я восхищаюсь (а как же иначе): «Тенистая, раскидистая…» – «Да». – «И красивая?» – «Красивая». – «И такая ужасно старая». – «Мм». – «Величественная». – «О!» – «Седая и почтенная». – «Ну…»

Они уже берутся за руки (обязательный ритуал) – встают вокруг дерева, о-о-о!

Я сижу. А они бегают, смеются, чирикают, перекликаются, ищут друг друга, прячутся. «Ну, детвора, возвращаемся, а то опоздаем и будет скандал!» – «Идем обратно…»

В следующий раз, вечером, уже один, не спеша, отправляюсь посмотреть, навестить почтенную, седую липу. «Ты здесь? Хочешь поговорить?» – «Я пришел».

Смотрю.

Ствол. Шрамы на коре – многочисленные – опыт ее жизни и приключений. Знаки (иероглифы прошлого). Залеченные. Складки. Морщины, бородавки, наросты. Кто-то когда-то отломал, отрубил.

Смотрю вверх. Гуща зелени. Тенистая. Но высоко (вижу) – одна большая сухая ветка, свисает безвольно, черная, на ней мертвые веточки. (Не заметила молодежь изъян кроны.)

А внизу, где видны корни, – что это? Присыпанное землей и заросшее травой? Начинаю копать тростью, ковыряю (как дантист в больном зубе). Отверстие – вниз – дупло – запах сырости. Ну да…

Листьев тоже меньше, и они менее крупные – и зелень их словно бы покрыта инеем (только это видно невооруженным взглядом). Что там и как – под землей? Как кружат соки в склеротических сосудах? Ломит кости к дождю? Как липы кашляют?

Еще цветет? Но пчела поймет, что в сладости ее цветов – что ж удивительного – усталость.

Среди задорной зелени деревьев, недавно живущих молóдок, побегов, юнцов, зеленой мелочи – она одна – задумавшаяся и одинокая.

Не буду рассказывать, о чем мы там беседовали, но, когда наступает время уходить (нужно уметь прощаться), – ухожу я неохотно. Накрываю руку липы ладонью, киваю:

«Правда ведь, все это не важно (фокусы и шалости младшего поколения)? Привет тебе! Держись, сестра!»

Когда начинается старость, ее одиночество? Первый седой волос, первый вырванный зуб, который уже не вырастет, первая или двенадцатая могила учителя, ровесника – товарища по трудам, дурачествам и надеждам? Когда подрастает дочь (сын) – или только когда внуки? Как это было? Первая встреча со старостью? Приближается, медленно опутывает – или внезапно, как из засады, тяжело бросается на плечи? А ты? Защищаешься или поддаешься?

Уже не хватает сил (а обязанностей еще много), ты становишься менее нужен и менее желанен, тебя отодвигают, терпят, бросают, отталкивают? Ты мешаешь?

Или жалоба: моя вина, их вина? Или нет тут ничьей вины? (Ошибки, заблуждения. Таков порядок вещей.) Не успеваешь? Безуспешно барахтаешься среди новых людей и событий.

Нужны острое зрение, слух, нюх, крепкие мышцы. А ты? Инвалид.

Одиночество среди близких (но далеких) и даже доброжелательных (но занятых собственными молодыми делами); или одиночество среди безразличных, недоброжелательных? (Докучливый приживала.) А они завтрашним днем сильны, богаты, уверены в себе. (Уродлива и неуютна обидчивая старость.)

Одиночество немощи – разочарования – бегства – обиды – утраты – поражения?

Одиночество может быть безлюдным, глухим, слепым – или наполненным людьми, голосами, верой.

Мрачное одиночество нереализованных амбиций, мелких желаний, эгоистичное – духота пустоты, скуки и пресыщенности. Ничего уже не происходит и ничто не трогает – ты не ищешь решений, не задаешь вопросов, ждешь, чтобы тебе подбросили извне – милостыню эмоций, мыслей, воли. Холодное, черствое одиночество – пустое, завистливое, мстительное – надутое, озлобленное – навязчивое, деспотичное. Кусает, точит, разлагает…

Кто ты? Странник, пилигрим, жертва кораблекрушения, дезертир, банкрот, неудачник, изгнанник? А может, ты и юности не знал, не нашел? Любил ли ты, любишь ли, как долго, что и кого?

Ты спрашивал: где она, избранница (где он), что теперь делает, думает ли, помнит ли, напишет ли, а может – позабыла?

Не уничтожай письма! Места они занимают немного. Выцветшая фотография, рассыпающийся цветок, розовая ленточка, сухой листок. Размышление, память, воспоминание. Разные воспоминания: умиротворяющие, болезненные – а может, и отвратительные, словно утопленники, всплывающие из прошлого?

Жил ли ты? Сколько земли вскопал? Сколько испек для людей хлебов? Сколько засеял полей? Сажал ли деревья? Сколькими кирпичами ты укрепил общую стену, прежде чем соберешься уйти? Сколько пришил пуговиц, заплаток, сколько заштопал, сколько лучше-хуже выстирал грязного белья? Кому и сколько подарил тепла? Что ты сделал? Как называются главы твоего пути?

Жизнь? Ты очень ее запутал, а может, она сама запуталась – пролилась, непонятно как. Ты ли не заметил ее вовремя, или она тебя проморгала? Не позвала, а может, ты не услышал – ослышался, не понял, не успел? Бежал на зов – или лениво плелся?

Обманом ли у тебя (наивный, легкомысленный!) ее отобрали или (неосмотрительный!) выманили, выудили, выкрали? Проиграл ее, пропил? Спустил, небрежно просадил? Только собственную – или подвел еще и тех, кто тебе доверился? Куда ты вложил капитал усилий и сердец, которым клялся в верности? Собирался сдержать слово – или, целуя, уже замышлял предательство? Скольких слез ты стал причиной, сколько слез отер? Давно – очень давно – давным-давно.

Ты жил – или сонно наблюдал, как жизнь протекает мимо? Управлял – или тебя несло течением – раз, и всё, конец? (Не верите? Я знавал такого – даже не то чтобы гуляка, нет – человек порядочный, очень одаренный, – и ничего в итоге. Икра, шампанское, светскость. Проел, пропил – и всё, пшик.)

Раздал, разделил между многими, раздарил? Что ты защищал, за что боролся?

Одиночество старости – дневник – и исповедь – и подведение итогов – и завещание. Забота – передать – что и кому? Знамя! Понесет ли его в жизнь единственный ученик?

Не важно, неоновые вывески или свет керосиновой лампы. Кого ты поддержал, когда он пошатнулся, кого научил, кому указал дорогу? Не напоказ, не благодарности ради, не требуя награды?

Правда, старая липа в том лесу, где привидения (может, там не умели любить?), правда, что добра гораздо больше на свете – тихого, скромного, робкого, не догадывающегося о своей силе?

Правда, старая липа, что не так уж важны все эти капризы, что не существует детей, молодежи, стариков и одиночества, – есть только разные по-разному одинокие люди, деревья, животные, растения и камни?

Есть в этой старой липе сила – как и в ее молчании, когда она вот так, наедине со всей своей жизнью – с прошлым и будущим – и наедине с Богом.

Я не возношу к Тебе долгих молитв, о Господи. Не обращаю бесчисленных вздохов… Не бью поклонов, не совершаю богатых жертвоприношений во славу Твою и хвалу. Не пытаюсь завоевать Твою величайшую милость, не добиваюсь щедрых даров.

Мысли мои не имеют крыльев, которые вознесли бы песнь мою к небесам.

Слова мои бесцветны, не благоуханны, серы. Устал я, безжизнен.

Взгляд затуманен, а спину согнуло бремя забот.

И все же я обращусь к тебе, Господи, с сердечной просьбой. Ибо обладаю сокровищем, которое не хочу доверить брату-человеку. Опасаюсь, что человек не поймет, не почувствует, пренебрежет, высмеет.

Я, всегда бывший рядом с Тобой смиренной тенью, здесь буду страстно настаивать.

Я, всегда шептавший Тебе, здесь заговорю непреклонным голосом.

Повелительный взор свой устремлю в высь небесную.

Выпрямившись во весь рост, потребую, ибо не для себя.

Ниспошли детям светлую долю, помоги их усилиям, благослови их труды.

Не самым легким из путей поведи их, но самым прекрасным.

А в залог этой просьбы прими единственное мое сокровище – печаль.

Печаль и труд.