© Леонова Н.А., иллюстрации, 2023

© Оформление, вступительная статья.

ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2023

Machaon^®

Лидия Алексеевна Чарская (1875–1937) родилась в Санкт-Петербурге в семье военного инженера. К сожалению, столь радостное и долгожданное событие было омрачено большим горем: в ночь после родов умерла мама девочки. И поэтому с первых дней жизни о Лиде заботились родные тёти – сёстры её мамы. Добрые женщины делали всё возможное, чтобы их племянница была счастлива. Одна из них – тётя Лиза – поселилась в доме отца Лиды и полностью посвятила себя её воспитанию, став для девочки второй матерью.

В детстве будущая писательница очень любила слушать тётины сказки и воображать себя их героиней. Во время скучных прогулок с няней, которая наряжала девочку, словно куклу, Лида нарочно убегала от неё и пряталась в парковой роще. Там она представляла себя заколдованной принцессой, охраняемой деревьями – злыми волшебниками. Чтобы обрести свободу, ей нужно было отыскать чудесный меч, им обычно служила найденная неподалёку ветка. Подобрав этот «волшебный предмет», Лида в одиночку побеждала своих вымышленных врагов, хотя и понимала, что в настоящей сказке спасать её должен был прекрасный принц.

Такой же самостоятельной является героиня повести «Лизочкино счастье» (1907), которой писательница подарила имя любимой тёти. Скромная девочка сама заботится о своей больной маме, покупает для неё лекарства и еду. В отличие от маленькой Лиды Лиза Окольцева никогда не мечтала стать принцессой, но судьба дарит ей такую возможность. Благодаря предложению незнакомого господина бедной девочке удаётся стать не только принцессой, но и Золушкой, Красной Шапочкой и даже Спящей царевной! Уж не волшебником ли является этот добрый незнакомец?

Но не стоит забывать, что описываемые в повести события происходят вовсе не в сказке, а в Санкт-Петербурге начала ХХ века. На самом деле Лиза Окольцева попадает в школу Павла Ивановича Сатина, чтобы стать актрисой детского театра. Из-за этого десятилетней девочке приходится расстаться с мамой и переехать в дом директора театра, начав упорно заниматься.

Подобная история произошла в жизни самой Лиды. В том же возрасте она была принята на обучение в Павловский институт благородных девиц, где провела семь лет. Это была закрытая школа для девочек с постоянным проживанием и очень строгими правилами.

Яркие воспоминания об этих годах легли в основу первого произведения писательницы – повести «Записки институтки» (1901), которая принесла ей широкую известность и стала началом долгого литературного пути.

Однако Лидия не сразу пришла к своему писательскому призванию. Окончив институт, она поступила на драматические курсы в театральное училище, после которых тоже стала актрисой, но не детского, а знаменитого Александринского театра в Санкт-Петербурге. Именно для выступления на сцене девушка взяла себе псевдоним «Чарская» (её настоящая фамилия – Воронова). Вероятно, эта фамилия напоминала Лидии волшебные чары и заколдованную принцессу из детских сказок.

Чарской не давали играть главные роли в спектаклях, поэтому молодая актриса, не бросая театр, решила попробовать себя в художественной литературе. Свои произведения она публиковала в журнале «Задушевное слово» и очень скоро стала самой популярной писательницей у юных читателей. Дети искренне полюбили творчество Лидии Алексеевны, особенно повесть «Княжна Джаваха» (1903) и «Сказки голубой феи» (1909). Многие школьники даже ставили Чарскую в один ряд с А. С. Пушкиным и Н. В. Гоголем!

Несмотря на столь высокую оценку, писательница всегда была очень скромной и не считала себя большой фигурой в литературе. Самым важным для неё было «вызвать добрые чувства в юных читателях, поддерживать их интерес к окружающему, будить любовь к добру и правде». Для этого Лидия Алексеевна много и упорно трудилась, написав за свою жизнь более 100 повестей, рассказов и сказок.

На создание новых произведений Чарскую вдохновляли благодарные письма ребят, хотя многие педагоги и литературные критики считали её книги скучными, однообразными и крайне вредными для юношества. Даже Корней Чуковский полагал, что успех Чарской будет недолгим.

Однако увлекательные произведения писательницы, полные сочувствия и доброты, до сих пор с удовольствием читают и взрослые, и дети. Их не переставали читать даже в советское время, когда книги Лидии Алексеевны были запрещены и изымались из библиотек. В эти тяжёлые для писательницы годы её поддерживали не только друзья, но и многие ребята, которые навещали Чарскую, несмотря на строгий запрет.

Детское сердце всегда острее чувствует правду. Недаром юные актёры сразу увидели доброту и искренность Лизы, а сама героиня повести при первой встрече ощутила невольный страх перед Мэри. Точно так же и юные читатели первыми осознали высокую ценность произведений Чарской – гораздо раньше многих взрослых.

Антон Филатов

Стояла ненастная осенняя ночь. Сильный ветер безжалостно кружил по воздуху хлопья мокрого снега, фонари жалобно мигали на малоосвещённых улицах, а редкие пешеходы торопились в свои дома, чтобы укрыться от ненастья.

Из ворот большого четырёхэтажного дома выбежала девочка, укутанная с головою в тёплый байковый платок, мало, однако, предохранявший её от холода и сырости, и опрометью бросилась вдоль улицы по направлению к освещённым окнам аптеки.

Достигнув подъезда аптеки, девочка высвободила из-под платка ручонку и изо всей силы стала стучаться в дверь.

Но на стук её никто не выходил на крыльцо, и, несмотря на усиленные удары маленькой ручки, всё было по-прежнему тихо и спокойно за дверью.

«Господи, – невольно пронеслось в головке стучавшей девочки, – что же делать? Ведь, если меня не услышат в аптеке, мама останется без лекарства, а ей так плохо приходится по ночам, когда она не принимает микстуру, которую прописал доктор!..»

Девочка ещё сильнее принялась колотить крошечными кулачками в дверь.

Усилия её не прошли даром. За дверьми послышалось шлёпанье туфель, щёлкнула задвижка, и на пороге перед лицом смущённой девочки предстал сгорбленный старик-аптекарь с сердитым, заспанным лицом.

– Что случилось?! Что такое?! Зачем ты так отчаянно стучишь в дверь, когда есть звонок?! – сердито закричал он на девочку. – И кто же так поздно приходит в аптеку? По ночам надо спать, а не тревожить людей. Целые ночи напролёт не дают покоя!

– Ах, простите, бога ради, добрый господин аптекарь, – взволнованно произнесла оробевшая девочка. – Моя мама очень больна, она всё время кашляет; лекарство всё вышло час тому назад, а ей надо принимать его непременно, иначе болезнь ухудшится за ночь. Сжальтесь, пожалуйста, и сделайте микстуру. Умоляю вас! Вот вам рецепт. Не откажите, добрый господин аптекарь, приготовить лекарство, хотя теперь и поздно.

Нежный голосок ребёнка, полный мольбы, должно быть, тронул старого аптекаря. Он поднёс к глазам рецепт и, прочтя его при свете фонаря, горевшего у дверей аптеки, сказал уже далеко не тем сердитым голосом, каким говорил с девочкой раньше:

– Ладно. Лекарство будет через час готово, войди сюда в аптеку и обожди.

– Спасибо вам, господин аптекарь, – сказала обрадованная девочка, – но не беспокойтесь, пожалуйста, я могу подождать и на крыльце.

– Ну, ну, глупенькая, – уже совсем ласково произнёс старик, – видишь, какая непогода! Войди, обогрейся. А я тем временем приготовлю твою микстуру… Вот и ещё кого-то бог несёт сюда… – вглядываясь в противоположную сторону улицы, заключил он.

Действительно, минуты через две на крыльцо аптеки входил новый посетитель, закутанный в тёплую шубу, в высокой меховой шапке на голове.

– Здравствуйте, Антон Карлович, – проговорил вновь прибывший, – будьте добры, отпустите мне касторового масла. Мой Павлик объелся и заболел желудком.

– Ах, это вы, Павел Иванович! – любезно проговорил аптекарь. – Что же это такое опять произошло с вашим Павликом? На прошлой неделе у него болели зубы, три дня тому назад вы приходили за лекарством от желудка и сегодня снова! Право, можно подумать, что ваш сынок заболевает так часто для того только, чтобы как можно больше заказов доставлять моей аптеке, – заключил, добродушно смеясь, старик.

– Да, мой Павлик действительно ужасно часто болеет, – сокрушённо вздохнул ночной посетитель, следом за хозяином входя в аптеку. – А это что за хорошенькая малютка?! – неожиданно воскликнул он, увидя дрожащую от холода девочку, присевшую в ожидании лекарства в дальнем углу комнаты.

Большой неуклюжий платок сполз теперь с её головки, и чудесные золотистые волосы красивыми локонами падали ей на плечи, обрамляя, точно золотой рамкой, бледное, худенькое, но замечательно кроткое и ласковое личико с большими выразительными глазами.

Девочка была в самом деле прехорошенькая и невольно привлекала к себе внимание.

– Почему, малютка, ты так поздно пришла за лекарством? Верно, заболел кто-нибудь из твоих родных? – ласково обратился к девочке незнакомый господин в шубе.

– Моя мама очень больна, и её лекарство всё вышло, – ответила девочка, привстав со своего места.

– А разве нельзя было кого-нибудь другого послать за лекарством ночью, в такую погоду? – продолжал спрашивать незнакомец.

– У нас никого нет: мы живём одни с мамой, – ответила девочка.

– А, это другое дело, – заметил тот, не переставая смотреть внимательно на маленькую посетительницу.

– Славная девочка, – сказал он, обращаясь к аптекарю, – вот кому бы быть Золушкой, принцессой, Спящей царевной или Красной Шапочкой! Не так ли, Антон Карлович?

– Вполне с вами согласен, – подтвердил аптекарь, глядя на неё в свою очередь. – Я даже убеждён, что она была бы куда лучшей Золушкой, нежели ваша злющая Ве́дрина.

– Да, Ведрина не годится больше в Золушки, – подтвердил незнакомый господин, – я давно ищу, кем бы её заменить. Она уже выросла настолько, что не помещается в золотую карету, в которой должна являться Золушка на бал короля. Притом она доставляет нам с женою много хлопот, – прибавил он, – постоянно капризничает, ленится, бранится, не слушается, да ещё вдобавок и обижает Павлика.

– Да, ваша Ведрина вздорная девочка, – согласился аптекарь. – Я её знаю с тех пор, как она жила ещё у родных и бегала ко мне за лекарством для своего больного отца. Поверите ли, никогда толком, вежливо не спросит, чего ей надо, а нашумит, накричит так, что после неё долго болят уши.

– Да, все, положительно все жалуются на неё, – сказал господин в шубе.

Затем он опять посмотрел на девочку, ожидавшую лекарство, и сказал:

– Да-да, из тебя, моя крошка, вышла бы чудесная Золушка, Красная Шапочка и принцесса Босоножка. Я в этом убеждён.

Девочке было очень неловко от пристального взгляда незнакомого человека, и потому она крайне обрадовалась, когда аптекарь подал ей наконец склянку с микстурой и, приняв от неё положенную плату, кивком дал ей понять, что она может идти домой.

В душе девочка очень удивлялась тому, что незнакомец находит в ней сходство с Золушкой, Красной Шапочкой и принцессой Босоножкой. Слова незнакомца очень заинтересовали девочку, но спросить объяснения она не посмела.

Она знала, что Золушка, Босоножка и Красная Шапочка – сказочные лица, читала про них не раз в книжках, но почему чужой, незнакомый барин называет её их именами, она никак не могла понять.

А незнакомец между тем, очевидно, заинтересовался девочкой: он расспросил её подробно о её больной матери, о том, где и как они живут, есть ли у неё родные и, вынув из кармана крошечную книжку, записал в ней подробный адрес дома, где жили девочка и её больная мать. На вопрос девочки, зачем он это делает, незнакомец сказал, что придёт к ним завтра и принесёт такое средство, которое, как он думает, должно будет непременно помочь больной лучше всех микстур и капель, которые она принимает.

Девочка, до этой минуты робевшая под пристальными взглядами незнакомца, при высказанном им желании помочь её маме, сразу просияла и, ласково простившись с ним как с хорошим знакомым, ещё раз поблагодарила его и аптекаря и с лёгким сердцем побежала домой, где её ждала больная мать.

Холод, сырость, снежные хлопья и ветер снова захватили девочку, лишь только она очутилась на улице. Но Лиза (так звали её), казалось, и не замечала ненастья: её занимала радостная мысль о том, что она достала, несмотря на поздний час, лекарство для мамы и вдобавок что-то в её душе говорило ей, что незнакомый господин сдержит своё слово и принесёт обещанное средство, от которого непременно выздоровеет её дорогая мама. Незаметно добежала она до ворот большого дома и взобралась по узкой, кривой и тёмной лестнице на самый чердак, где они с матерью нанимали крошечную комнатку под крышей.

Отворив скрипучую дверь, Лиза вошла. Свечной огарок, воткнутый в бутылку, слабо мерцая, освещал холодную, пустую комнату с постелью, столом и двумя поломанными стульями, составлявшими единственную их мебель.

– Это ты, Лиза? – послышался слабый голос из дальнего угла комнаты, лишь только девочка переступила порог. – Наконец-то ты вернулась! Мне так было грустно без тебя. К тому же я боялась, как ты доберёшься в такую непогоду.

– Зато, мамочка, я принесла тебе лекарство, – стараясь говорить весело и спокойно, чтобы ободрить больную мать, отвечала девочка. – Теперь тебе будет гораздо легче и кашель перестанет душить тебя. Прими поскорее хоть одну ложечку, дорогая мамочка! Увидишь, что тебе будет легче!

Лиза взяла со стола ложку, налила из принесённой склянки красноватой жидкости и поднесла к губам матери. Лекарство, должно быть, было горько, потому что Марья Дмитриевна Окольцева – так звали Лизину маму – с трудом проглотила его. Потом она сильно и долго кашляла, откинувшись на подушку головою и прижимая обе руки к груди. Лиза со слезами смотрела на мать, которую горячо любила всеми силами своего маленького нежного сердечка.

Когда мама немного оправилась, девочка крепко обняла её обеими руками и, припав своей золотистой кудрявой головёнкой к её изголовью, стала тихонько рассказывать ей о встрече с незнакомым господином в аптеке и о данном им обещании прийти к ним на следующее утро. Слушая лепет своей ненаглядной девчурки, Марья Дмитриевна успокаивалась понемногу и наконец ей стало настолько лучше, что она снова могла говорить и улыбаться.

– Ах, скорее бы мне вылечиться, Лизок, – шептали её губы, – как бы славно это было! Зажили бы мы по-старому: я бы стала шить платья, как раньше, ты бы помогала мне… По крайней мере, не было бы постоянной заботы о том, что мы будем делать, когда деньги выйдут и нам не на что будет покупать еду и лекарство.

Последние слова матери больно отозвались в душе Лизы. С тех пор как мама заболела, все её маленькие средства, вырученные от работы, перешли в распоряжение Лизы. Из этих денег нужно было покупать лекарства, яйца, булки и молоко для мамы. Другой пищи доктор не позволял больной.

Лиза тратила очень расчётливо переданные ей матерью деньги. Сначала девочке показалось, что этих денег достаточно, чтобы жить на них во всё время маминой болезни, а там, думалось Лизе, мама опять встанет, будет работать, и снова они заживут если не безбедно, то, по крайней мере, без особой нужды. Но мама не поправлялась, а деньги уменьшались и уменьшались с каждым днём в маленькой шкатулке, где их прятала Лиза.

Сегодня девочка истратила последний рубль на микстуру маме, и завтра ей не на что будет приобрести яиц, молока и булок для её больной. Лиза ломала теперь голову, придумывая, что бы сделать, чтобы мама была сыта и завтра, и все последующие за ним дни. О себе добрая девочка не думала нисколько. Она уже давно отказывала себе даже в булке, ни слова не говоря об этом матери, и питалась одним только чёрным хлебом, запивая его водою.

Пока голодала она одна, ей не было тяжело и страшно. Но при одной мысли о том, что наступит завтра и её бедная мама попросит кушать, а у них ничего нет, кроме корки чёрного хлеба, Лизу бросало то в жар, то в холод от волнения и страха.

Между тем её мама и не замечала, казалось, печальной заботы своей девочки. Ей было так хорошо с ненаглядной дочуркой! Она обняла Лизу и, лаская её, тихо говорила:

– Когда я поправлюсь, мы уедем куда-нибудь подальше, в деревню. Я поступлю швеёй в какой-нибудь помещичий дом. Ты у меня поправишься и пополнеешь на вольном воздухе. Всё время будешь гулять и бегать по полям и лесам. Сколько цветов и ягод там растёт, Лиза! А я буду работать целые дни и радоваться тому, что моя милая крошка поправится и повеселеет. Только бы скорее встать с постели! Тогда я сейчас же буду искать места где-нибудь в провинции, в глуши, подальше от столицы, где бы моя милая девочка повеселела и порозовела, как и все здоровые дети…

Лизе были очень приятны эти речи и ласки её матери. Она прилегла с ней рядом головкой на подушку и, казалось, позабыла совсем о том, что завтра ждёт их обеих нужда и голод. Ей представлялся теперь густой тёмный лес, много-много ландышей и сама она, Лиза, но не настоящая Лиза в рваном платьице и стоптанных башмаках, а какая-то не то принцесса, не то царевна, сходство с которыми нашёл в ней добрый незнакомец, встретивший её в аптеке. И снилось девочке, что она собирает ландыши для мамы, а мама, нарядная, здоровая и полная, какою давно её не видела Лиза, сидит у окна большого дома, шьёт что-то и, глядя на свою дочурку, кивает и улыбается ей радостной улыбкой.

– Вставай, моя крошка, давно пора, – послышался Лизе сквозь сон ласковый голос матери.

Лиза быстро вскочила, протёрла сонные глазки и вдруг разом вспомнила о том, что в доме нет ни денег, ни куска хлеба.

«Господи! – подумала с ужасом девочка. – Ну как я скажу об этом маме? Ведь она расстроится и взволнуется, а доктор строго запретил ей всякие волнения и беспокойства, так как они усиливают её болезнь. Но где же достать ей сегодня хоть немного покушать? Ах, как жаль, что мы живём не в сказке, где неожиданно появляются добрые волшебники и волшебницы и приносят разные яства бедным людям!»

И бедняжка Лиза совсем было поникла своей золотокудрой головкой, как вдруг внезапная мысль пришла ей на ум.

«Какая я глупая маленькая девочка! – воскликнула она мысленно. – Жалею о том, что нет на свете добрых волшебников, а сколько раз мама повторяла, что Господь Бог, который знает все горести и печали людские, помогает тем, кто молится Ему и просит у Него помощи и защиты. Помолюсь-ка и я хорошенько Богу, а там пойду попытаюсь достать у соседей хоть чего-нибудь покушать маме».

И с этими мыслями Лиза пошла в самый отдалённый угол комнаты, встала на колени и горячо помолилась Богу, прося Его помочь её бедной маме и спасти их от грозившей тяжёлой нужды.

Молитва облегчила Лизу. Она встала с колен, подошла к постели матери, поправила подушки и одеяло больной, несколько раз поцеловала её исхудалые щёки и, сказав ей, что пойдёт купить чего-нибудь покушать, накинула платок на голову и шагнула было к выходу, как вдруг дверь широко распахнулась и вчерашний незнакомец, встреченный Лизой в аптеке, вошёл в комнату.

– Здравствуй, девочка, – произнёс он ласково, – видишь, я сдержал своё слово: обещал прийти – и пришёл. Что же ты точно не рада моему приходу? Здравствуйте, сударыня, – произнёс он любезно, чуть-чуть подвинувшись к постели больной. – Не беспокойтесь, я не подойду к вам с холода… Ну, Лизочка, – кивнул он девочке, – дай-ка мне стул и не мешай мне, я должен поговорить с твоей мамой о деле.

Лиза не заставила незнакомца повторять просьбы, принесла стул и, подавая ему, заметила вполголоса:

– Ради бога, только садитесь осторожно, а то ножка у стула сломана и вы можете упасть.

– А тебе разве будет жаль меня, если я упаду и разобью себе лоб?

– О да! – воскликнула искренно Лиза. – Конечно, мне будет жаль вас, если вы ушибётесь.

– Да ведь я совсем для тебя чужой, девочка, ты меня вчера видела только в первый раз, – удивился незнакомец.

– Это ничего не значит, – произнесла Лиза, спокойно поднимая на говорившего свои ясные глазки, – мама не раз говорила мне, что надо жалеть не только своих близких, но и всех людей.

– Ты умная, добрая девочка, – весело заметил гость, – и я за это хочу чем-нибудь порадовать тебя. Вот, возьми это себе на гостинцы.

И, порывшись в кармане, он вынул оттуда и подал Лизе блестящий, новенький серебряный рубль.

– Я хочу, – добавил он, – чтобы ты купила себе на него чего-нибудь полакомиться, пока я буду разговаривать тут с твоей мамой.

Лиза тихо ахнула от радости. Со слезами на глазах приняла она этот неожиданный подарок, чувствуя, что благодаря ему сегодня и завтра ей не придётся видеть голодною бедную маму. Она в одну минуту выбежала из комнаты, забыв от волнения даже поблагодарить гостя, бегом спустилась с лестницы и бросилась в ближайшую лавку, где продавалось съестное.

– Вот я, глупенькая, жалела ещё, что нет на свете волшебников, – не переставала она рассуждать по дороге, – а разве этот добрый господин не добрый волшебник, посланный ко мне самим Богом.

Лиза закупила всё нужное для матери, ни разу не подумав о том, что деньги эти предназначены ей на гостинцы и что, стало быть, она вправе выбрать себе что-нибудь, хотя бы самое дешёвенькое, из тех вкусных лакомств, которые так заманчиво глядели на неё с прилавка. На свою долю она взяла лишь небольшой круглый хлебец да ломтик солонины, чтобы только можно было утолить голод.

Спокойная и радостная, прижимая к груди свои покупки, возвращалась она в свою каморку, раздумывая по дороге о том, какое лекарство мог принести маме их добрый посетитель.

Когда Лиза вошла к себе, незнакомца там уже не было. Её мама лежала по-прежнему в постели, но лицо мамы было теперь печально и грустно, а по исхудалым щекам катились крупные слёзы.

– Мама, мамочка, дорогая, о чём же ты плачешь? Ради бога, не плачь, мамочка, тебе вредно волноваться. Доктор сказал, что от беспокойства и волнения тебе может быть хуже.

И Лиза, сама еле удерживаясь от слёз, принялась нежно ласкать и целовать больную. Но Марья Дмитриевна долго не могла утешиться, несмотря на все заботы и ласки своей дочурки. Наконец, когда слёзы её несколько утихли, она крепко-крепко прижала к своей груди Лизу и прошептала чуть слышно:

– Знаешь ли ты, деточка, зачем приходил ко мне твой новый знакомый?

– Нет, не знаю, мамочка, – отвечала Лиза. – Он говорил мне только о каком-то лекарстве, которое обещал тебе принести. Он дал тебе это лекарство, мамочка?

– Слушай же, дорогая. Никакого лекарства он мне не принёс. Этот господин очень добрый человек и хочет сделать тебя счастливою, моя Лиза… У него есть своя школа, но совсем особая школа, в которую он желает принять и тебя. Это очень большое счастье – попасть в его школу, моя крошка. И это счастье улыбается тебе…

– Что же, мама, я охотно пойду в школу, – заметила Лиза.

– Да, деточка, но это не такая школа, как ты думаешь. Этот господин собирает маленьких бедных детей, преимущественно сироток, и обучает их в своей школе играть на сцене, то есть представлять разные волшебные сказки, в которых дети изображают принцев, царевен, добрых и злых волшебниц – словом, всех тех лиц, о которых говорится в сказках.

– Ах, как это хорошо! – воскликнула Лиза. – Как интересно изображать принцесс и волшебниц! Это, должно быть, очень легко и весело. Не правда ли, мамочка?

– Да, но этому надо учиться. Павел Иванович Сатин – так зовут этого господина – сам показывает каждому ребёнку, что надо делать на сцене, помогает им заучивать всё то, что должны говорить маленькие актёры и актрисы, проходит с ними всё, что им задано. Подучив их как следует, Павел Иванович отправляется с ними в путешествие и в разных городах даёт представления. Деньги, которые он выручает с публики за вход на эти представления, он частью оставляет себе, частью распределяет между детьми. У него теперь пятнадцать человек детей, одна девочка изображает у него в театре Золушку, другая – Спящую царевну, Красную Шапочку, волшебницу. Мальчики представляют карликов, принцев, королей, гномов и так далее. Но девочка, которая до сих пор изображала у него одних принцесс и царевен, уже выросла, и Павел Иванович решил, что её надо заменить другой. Да кроме того, он очень недоволен этою девочкою: она отличается дурным характером, очень капризна, непослушна и сердита. Давно уже Павел Иванович искал такую девочку, которая могла бы заменить прежнюю Золушку, но никак не мог найти. Когда он увидал тебя, Лизочка, вчера в аптеке, то сразу решил, что ты была бы отличная Золушка, Спящая царевна и принцесса Босоножка – словом, могла бы играть всё то, что до сих пор играла та злая девочка, с которою он хочет расстаться. И вот Павел Иванович предлагает мне отпустить тебя в его школу, или, как он её называет, в его «кружок». И при этом он мне сказал, что как и всем детям, так и тебе за то, что ты будешь играть в кружке, будет полагаться жалованье. Про Павла Ивановича, – прибавила Марья Дмитриевна, – я давно уже слышала; все говорят, что он очень добрый человек, любит детей, и поэтому я могу совсем спокойно сдать тебя на его попечение. Тебя там ждёт хорошая жизнь, куда лучше, нежели здесь со мною; как и другие дети у господина Сатина, ты будешь всегда сыта, одета, а играть с детьми на сцене тебе будет, вероятно, нетрудно. Словом, тебя ждёт счастье, Лизок, и я сердечно благодарна за него доброму человеку. Одно только грустно – нам придётся расстаться с тобою…

Лиза внимательно слушала речь матери, не проронив ни одного слова. Неожиданная новость сначала очень обрадовала её.

Когда был жив отец Лизы, дела их семьи были много лучше, нежели теперь, и родители Лизы доставляли, какие могли, удовольствия своей девочке. Раза два в раннем детстве Лиза была в театре. Она видела сказочных принцесс на сцене в нарядных платьях и в богатых уборах – и вдруг теперь ей представлялась возможность быть такой же нарядной и блестящей, как они. Эта мысль привела в восторг девочку, но лишь на одну минуту. Внезапно вспомнила она о словах матери: «нам надо расстаться с тобою» – и оживлённое её личико разом омрачилось. Припав к груди Марьи Дмитриевны, Лиза вскричала:

– Нет-нет, мамуся моя, никогда, ни за что не оставлю я тебя одну. Лучше будем голодать, бедствовать, но только бы не разлучаться с тобой!

– Милая девочка, – проговорила больная растроганным голосом, с полными слёз глазами. – Расстаться нам всё равно придётся, так как с каждым часом я чувствую себя хуже и хуже, да и доктор постоянно советует мне лечь в больницу. Если бы у тебя были родные, я бы охотнее отдала тебя им, но родных у тебя нет, Лиза, и поэтому я решила принять предложение Павла Ивановича и отдать тебя ему. К тому же ведь мы расстаёмся не навсегда, моя деточка! Вскоре мы снова, бог даст, будем вместе, чтобы уже никогда не разлучаться больше, всю жизнь. А я надеюсь скоро поправиться… Когда я выйду из больницы, то поступлю куда-нибудь на место постоянной швеёй, чтобы как можно больше и скорее заработать денег на наше будущее существование. И не заметишь, Лизок, как пройдёт время и ты снова вернёшься ко мне. Правду ли я говорю, деточка?

– О мамочка, – поднимая на мать своё затуманенное личико, прошептала Лиза, – ты всегда говоришь правду, и всё, что ты делаешь, так хорошо!

И обе, мать и дочь, тихо заплакали в объятиях друг друга.

Участь Лизы была решена.

Когда на следующее утро Павел Иванович вошёл в комнату своих новых знакомых, он застал Лизу и её мать вполне готовыми, чтобы пуститься в дорогу. Лиза успела уже помочь одеться матери, еле державшейся на ногах от слабости, напоила её молоком и сбегала к соседке, которая взялась отвезти маму в больницу.

– Ну вот и молодец. Всё так проворно устроила, – проговорил Павел Иванович весело и, чтобы рассмешить грустившую девочку, скроил такую удивительно смешную гримасу, что, как ни тяжело было на сердце Лизы, она не могла удержаться от улыбки. – А я думал, что ты ещё нежишься в постели, – продолжал он шутить, – и что мне придётся везти тебя с постелью вместе, вот была бы потеха!

И Павел Иванович, представив, вероятно, в своём воображении, как бы он вёз постель с Лизой на извозчике, громко и весело расхохотался.

Но Лизе было не до смеху. Как раз в эту минуту дверь растворилась, и к ним вошла соседка, к которой поутру бегала Лиза с просьбою сопровождать её маму в больницу.

– Если вы готовы, Марья Дмитриевна, – сказала она, – то едем.

– Да-да, – как-то разом засуетилась Лизина мама. – Едем, едем, я готова, – и она крепко-крепко обвила обеими руками шею дочери, покрыв всё лицо её горячими поцелуями.

И Павел Иванович, и добрая соседка отвернулись к окну, чтобы не видеть тяжёлого прощания матери с дочерью.

– Лизок мой, деточка моя дорогая, ненаглядная, – говорила больная, – не плачь, не горюй без меня. Быть умницей и прилежной я тебя и не стану просить: я знаю тебя, моя дорогая, примерная деточка, знаю, что ты и без просьбы мамы будешь такой; одного прошу от тебя: не тоскуй и не плачь, а в те минуты, когда тебе особенно взгрустнётся, прибегай к Богу. Он единственный, который может утешить тебя, милая моя крошка! Он твой Заступник. Он любит детей и всегда внимателен к детской молитве. Помни это, Лиза, постоянно и обещай мне, деточка, часто молиться Богу и в тяжёлые, и в радостные дни…

Лиза могла только кивнуть в ответ, потому что слёзы душили её, не давая ей произнести ни слова. Но и без слов её мама поняла свою девочку, поняла, что Лиза давала ей безмолвное обещание исполнить обе её просьбы.

– Ну а теперь прощай, моя крошка, – произнесла больная, – или нет, – поправилась она, – скажу лучше тебе до свидания! Ведь мы скоро, скоро увидимся с тобою; в работе и в ученье ты и не заметишь, как пробежит время. Павел Иванович, – обратилась Окольцева к Сатину, – доверяю вам мою Лизу, моё сокровище. Сберегите мне её, бога ради, будьте поласковее к ней. Она добрый и кроткий ребёнок и не перенесёт строгого обращения.

– О сударыня, – прервал немного обиженно добрый старик. – Или вы думаете, что я завёл мой кружок, чтобы только браниться? Или, может быть, вы воображаете, что я развожу детей, как цыплят, чтобы жарить их и подавать к обеду?

И он снова сделал свою потешную гримасу, при виде которой и Лиза, и сама больная не могли удержаться на этот раз от улыбки.

– Моя супруга, – продолжал Павел Иванович уже спокойным и серьёзным тоном, видя, что совсем успокоил больную насчёт её дочери, – действительно, несколько строга с детьми, но ваша Лиза, сударыня, такой милый и вежливый ребёнок, что её сразу полюбит даже самая строгая начальница. И потом, я беру вашу дочь под мою защиту. Слышишь, Лизок, во всех твоих печалях и горестях ты можешь обращаться ко мне, будешь?

– Спасибо, – робко прошептала Лиза и снова прильнула к матери с последним поцелуем.

Наконец они с трудом оторвались друг от друга, и мама, опираясь на руку доброго господина Сатина, стала медленно спускаться по тёмной и скользкой лестнице.

У ворот дома стоял уже извозчик, предупредительно нанятый Павлом Ивановичем, чтобы отвезти мать Лизы в больницу. Сатин осторожно посадил в пролётку[1] больную, помог взобраться с другой стороны соседке Окольцевых и, пожав руку Марье Дмитриевне, тихо проговорил:

– С Богом, в добрый час! Поправляйтесь скорее… А за девочку не беспокойтесь: я её сберегу.

Извозчик дёрнул вожжами. Мать кивнула в последний раз стоявшей у ворот Лизе, и пролётка исчезла за углом их большого мрачного дома.

– Ну а мы пешком, нам недалеко, – весело проговорил Павел Иванович и, взяв своей большой рукой крошечную ручонку Лизы, быстро зашагал с нею по тротуару.

Павел Иванович пошёл таким скорым шагом, что Лиза, которую он вёл за руку, едва поспевала за ним. Она вся раскраснелась и запыхалась от скорой ходьбы. Но попросить его идти тише девочка стеснялась. И так уже, по её мнению, новый знакомый был слишком добр к ней, и утруждать его чем бы то ни было ещё Лиза не хотела. А Павел Иванович, казалось, вовсе и позабыл, что рядом с ним шагает маленькая десятилетняя девочка, а не взрослый человек: он говорил без умолку, поверяя свои дела и мысли едва поспевавшей за ним Лизе.

– Ну вот, ты у меня теперь будешь принцессой, девочка, – говорил он, радостно улыбаясь, – и все роли принцесс я передам тебе. Ты одна только и будешь играть их. Ты у меня заменишь Мэри Ведрину. Я уже давно хотел её заменить другою девочкою, но не мог никак подыскать подходящей. Надо тебе при этом знать, что Мэри Ведрина презлая девчонка. Ты слышала, что про неё говорил аптекарь? Мэри и дома была отвратительной девчонкой, и её отдали ко мне, чтобы только от неё избавиться. Слушай, Лиза, если она тебя когда-нибудь обидит, ты прямо ко мне. Слышишь? Не к Анне Петровне, моей супруге, а ко мне, помни это. Моя супруга хотя и очень справедлива, но требовательна и строга. Ты её, пожалуйста, не бойся. Она только не любит злых и фальшивых детей, как Мэри. Мэри мы видим насквозь и ждём только, когда она вырастет настолько, что её можно будет поместить в какой-нибудь большой театр, где играют взрослые актёры, и тем избавиться от неё.

Лиза мало понимала из того, что говорил Павел Иванович, но она не решалась перебивать его и внимательно слушала всё, что говорил он ей.

– Ну вот мы и пришли, – весело произнёс между тем господин Сатин, останавливаясь перед небольшим домом на одной из улиц Выборгской стороны.

На дверной дощечке Лиза прочла чёткую надпись, сделанную крупными буквами:

– Вот мы и дома, – повторил ещё раз директор, вводя Лизу на ступеньки высокого подъезда. – Мы почти не живём здесь, потому что всё время кочуем по России, но, когда кружок мой приезжает в Петербург, мы останавливаемся в этом доме, который составляет собственность госпожи Сатиной – моей супруги.

Говоря это, Павел Иванович нажал кнопку звонка у подъезда. Через минуту за дверьми раздалось топанье детских ножек, и, когда дверь отворилась, Лиза увидала пред собою прелестного толстого шестилетнего мальчика.

– Павлик, Павлик! – вскричал в ту же минуту господин Сатин с отчаянием в голосе. – Зачем ты сам отворяешь двери, Павлик? Разве не могла этого сделать Матрёна или кто-нибудь из старших детей? Ты простудишься, заболеешь, схватишь, чего доброго, какую-нибудь болезнь! Ах, Павлик, Павлик, что ты делаешь с твоим бедным папой! – заключил с дрожью в голосе взволнованный Павел Иванович.

– Я хотел только посмотреть на новенькую девочку, папа, – спокойно отвечал маленький толстяк, нимало не смущаясь, по-видимому, испугом отца. – Мэри говорит, что у новенькой шишка на носу, как грецкий орех, и что она будет играть поэтому роли всех карлов и гномов.

– Твоя Мэри лгунья, – сердито проворчал несколько успокоившийся директор, – я привёл хорошенькую, миленькую девочку, которой с сегодняшнего дня передаю все роли Мэри. А чтобы твоя Мэри злилась недаром, заставлю её играть всех злых волшебниц и колдуний. Это к ней куда больше подойдёт, нежели её прежние роли, – заключил совсем уже сердито Сатин. – Ну, Лизок, – разом меняясь от ласковой улыбки, прояснившей его лицо, обратился он к девочке, – давай твою лапку Павлику и пойдём знакомиться с остальными детьми.

Длинным тёмным коридором, сплошь заставленным шкапами с блестящими, шитыми золотом и серебром театральными костюмами детей, Лиза прошла за руку с Павлом Ивановичем и его бутузиком-сыном в большую светлую комнату, где около полутора десятка детей – мальчиков и девочек – сидели вокруг длинного стола, шёпотом читая что-то про себя по толстым тетрадкам, положенным перед каждым из них.

Худая высокая дама в синих очках и тёплой шали сидела в конце стола и вязала шарф из красной шерсти.

– Вот и моя маленькая труппа, – сказал, входя в комнату, директор, обращаясь к Лизе, – поздоровайся с твоей новою начальницею, Анною Петровною Сатиной, и обойди всех твоих будущих товарищей и подруг. Они будут рады подружиться с тобою.

Лиза немедленно исполнила его желание, подошла к даме в очках и присела перед нею, как учила её мама.

– Здравствуй, девочка, – произнесла дама, не переставая вязать и оглядывая стоящую перед нею Лизу поверх синих очков быстрым и проницательным взглядом. – Да какая ты худенькая, однако… Что с тобою? Она, должно быть, больна, Павел. Зачем же ты привёл больную девочку? – строго спросила директорша, обращаясь к мужу.

– О, что ты, Анюта, – поторопился тот успокоить жену, – девочка и не думает быть больною. Просто она исхудала в хлопотах во время болезни её матери.

– Ну, если она не больна, тем лучше для неё, потому что больных нам не нужно, – сказала госпожа Сатина. – Только отчего же ты плачешь, девочка? – обратилась она снова к Лизе, у которой, действительно, при напоминании о матери навернулись на глаза непрошеные слёзы. – Плакать нечего! Если тебе тяжело с нами, ты можешь уходить, откуда пришла.

Но Лиза отлично сознавала, что идти обратно ей некуда, и потому поспешно отёрла слёзы, чтобы не раздражать ими начальницу.

Между тем Павел Иванович подвёл к ней маленькую девочку, одного роста с нею, худенькую и болезненную на вид.

– Это Марианна – самая прилежная и умненькая девочка из всего нашего кружка, – произнёс он, ласково погладив тщательно причёсанную головку девочки. – Марианна, – обратился он к девочке, – познакомь Лизу с твоим братом и со всеми остальными, а мне надо переговорить с госпожой директоршей.

При этих словах супруга господина Сатина, Анна Петровна, с шумом отодвинула своё кресло от стола и, бросив строгий взгляд поверх синих очков на притихшее юное общество, последовала за мужем в соседнюю комнату. Полтора десятка будущих сотоварищей и подруг Лизы, сидевшие за длинным столом и заучивавшие свои роли к следующему спектаклю, с любопытством уставились на новенькую.

С минуту длилось молчание. Лиза смотрела на детей, дети – на Лизу. Никто, казалось, не решался заговорить первый. Даже Марианна, познакомившаяся с Лизой, и та молчала, пристально разглядывая новенькую добрыми голубыми глазами. Но нежданно-негаданно долгое молчание было нарушено толстеньким Павликом, директорским сынишкой. Он всё время не спускал глаз с Лизы и ещё тщательнее, нежели Марианна, осматривал её. Наконец он с усилием потёр свой лоб и произнёс медленно и важно, ужасно смешно растягивая речь:

– Удивительно…

– Что удивительно?! – сорвавшись со своего места, вскричал высокий, лет двенадцати мальчик, сильный и шустрый, на вид очень похожий на Марианну, но много здоровее и крупнее её. – Что ты нашёл удивительного, Павлик?

– Удивительно, – повторил тем же тоном Павлик, как бы не расслышав вопроса, – а где же шишка?

– Какая шишка? – в свою очередь изумился Витя (высокого плотного мальчика, брата Марианны, звали Витей).

– Да шишка на носу новенькой. Мэри сказала, что у новенькой на носу должна быть шишка, а я её не вижу.

И толстяк Павлик так пристально уставился на маленький носик Лизы, что окончательно сконфузил этим девочку.

– Ах, что ты понимаешь, Павлик, – раздался резкий голос с противоположного конца стола. – У новенькой на носу была шишка, но она её оставила дома.

Лиза взглянула на говорившую. Это была смуглая, черноволосая девочка с большими чёрными глазами и недобрым выражением лица.

– Это Мэри Ведрина, наша старшая. Собственно говоря, её зовут Маша, но у нас она в кружке называется Мэри, – произнесла Марианна, – она играет у нас всех главных принцесс и царевен. Ей уже пятнадцатый год, и скоро она перейдёт от нас в настоящий театр, где играют большие.

Высокая, красивая, смуглая Мэри не понравилась Лизе. «Девочка с такими злыми глазами не может быть доброй», – решила она и невольно со страхом взглянула на ту, о которой так много уже слышала дурного.

Между тем Мэри гордо посмотрела на Лизу и спросила её с нескрываемой насмешкой в голосе:

– Почему у тебя платье в заплатах и рваные башмаки?

Лиза, не ожидавшая такого вопроса от чужой девочки, ужасно смутилась и покраснела.

– Ты, верно, очень бедная? Да? – продолжала спрашивать неумолимая Мэри.

– Да, – тихо, чуть слышно, произнесла Лиза, – мы очень бедны, вы угадали. Когда мама была здорова, у нас ещё были кое-какие деньги, на которые можно было купить всё необходимое. Но как только мама заболела и слегла, она уже не могла работать и добывать денег.

– Ну, если ты такая бедная, как говоришь, то попроси меня хорошенько, я возьму тебя в мои горничные, хочешь? Я играю только принцесс в нарядных платьях, и мне трудно одеваться без горничной. Я буду тебе хорошо платить каждый месяц, потому что я богата, у моего отца есть магазин, и мне ничего не значит отдать лишний рубль для собственного удобства. Хочешь, я возьму тебя в горничные?

Говоря это, смуглая девочка не переставала насмешливо улыбаться.

Лиза стояла красная и смущённая, не зная, что отвечать большой девочке, насмехавшейся над нею так явно. Наконец она собрала всю свою храбрость и проговорила тихим голосом:

– Благодарю вас за вашу доброту, но господин Сатин был так добр, что обещал мне платить жалованье, которого, конечно, хватит, чтобы купить себе платье и сапоги, и я, даст бог, обойдусь без посторонней помощи.

– Как хочешь, – сердито буркнула Мэри и пошла на своё место, недовольная кротким и умным ответом новенькой.

– Мэри Ведрина, – вдруг снова неожиданно пискнул Павлик, – папа сказал, что ты уже больше не будешь играть принцесс и царевен. Все твои роли он передаёт новенькой.

Если бы гром небесный разразился над пансионом, он не мог бы более испугать Мэри, нежели это известие. Она вскочила со своего места, в упор подскочила к Павлику и, вся красная, как кумач, схватила его за плечи и затрясла его изо всей силы, крича ему в самое ухо:

– Повтори-ка, повтори, что ты сказал, негодный мальчишка! Слышишь? Сейчас повтори, или я тебя так отделаю, что ты меня долго не забудешь!

Павлик, не привыкший к подобному обращению, так как никогда никто не разговаривал с ним так грубо, громко разревелся от испуга.

– Ну, пойдёт теперь потеха, – проговорили в один голос два белокурых мальчика, братья-близнецы Пика и Ника, весельчаки и любимцы труппы, так похожие друг на друга, что трудно было отличить одного от другого.

В ту же минуту господин Сатин и его супруга показались с встревоженными лицами на пороге комнаты и, увидя своего плачущего любимца, со всех ног бросились к нему.

Дети разом притихли и подтянулись. Пика и Ника сказали правду. Начиналась потеха, нередко повторявшаяся в «Детском кружке» господина Сатина.

– Что такое? Что случилось? Павлик, дитя моё, что с тобою! О, не плачь же так сильно, не надрывай моего сердца! – кричала не менее самого Павлика взволнованная и испуганная Анна Петровна, подхватывая своё сокровище на руки и баюкая его на коленях, как самого маленького ребёнка. – Успокойся, Павлёнок мой, деточка моя, кто тебя обидел? Не плачь же, бога ради, – продолжала она ещё нежнее, видя, что Павлик не перестаёт реветь. – Костя Корелин, и ты, Аля Большая, и ты, Роза, вы бегаете быстрее всех: слетайте в аптеку, да поскорее, принесите каких-нибудь успокоительных капель для моего несчастного малютки.

Но «несчастный малютка», ревевший теперь уже благим матом, при одном воспоминании об аптеке и лекарстве сильнее задрыгал ногами на руках матери и заревел ещё громче, крича на весь дом между всхлипываниями и рыданиями:

– Не надо лекарства… Не хочу… Лучше пастилы… пастилы рябиновой, она меня скорее успокоит…

– Да, да, пастилы… непременно пастилы, моя крошка, – подхватила его мать. – Костя Корелин, беги за пастилой. Самой свежей спроси, слышишь? Самой свежей, для больного ребёнка, скажи… Да что же ты стоишь? Беги же!

– А деньги? – робко осведомился Костя, быстроглазый, ловкий мальчуган, смуглый, как цыганёнок. – Вы не дали мне денег на пастилу, госпожа директорша.

Но Павел Иванович не дал ему докончить и быстро сунул ему деньги в руку, умоляя бежать как можно скорее, как будто от скорого доставления пастилы зависела жизнь ревущего Павлика.

Костя, привыкший к подобным волнениям, опрометью бросился из комнаты, причём налетел на входящего в эту минуту толстенького, розовенького, как свежая булочка, мальчика – Мишука, или Медвежонка, как его называли дети за его неповоротливость и неуклюжесть, – сбил того с ног и, запнувшись за стул, попавшийся ему на дороге, сам тоже упал, и оба мальчика забарахтались в одной общей куче.

Павлик, услыша необычайный шум и грохот, происшедший от падения двух пансионеров, отнял платок от глаз и с любопытством покосился одним глазком на то, что происходило. Увидя барахтавшихся на полу мальчуганов, он не выдержал и громко рассмеялся. Рассмеялись за ним и остальные дети, потому что нельзя было не смеяться, когда смеялся Павлик, общий любимец, в сущности, очень добрый ребёнок, но донельзя избалованный слишком нежными родителями. Рассмеялся и Павел Иванович, и строгая Анна Петровна, и даже смущённая, робкая Лиза невольно улыбнулась.

Не смеялась только одна Мэри. Ей было не до смеха. Дрожа от волнения и злости, стояла она перед Павлом Ивановичем и спрашивала прерывающимся от гнева голосом:

– Что же это такое? Неужели это правда? Неужели вы хотите взять первую попавшуюся девчонку на моё место? А мне что прикажете делать? Я три года играла у вас одни только главные роли. Не могу же я играть после этого чуть ли не служанок…

– Нет, ты будешь изображать колдуний и злых волшебниц, а вовсе не служанок, – пропищал Павлик. – Ты мне сделала больно… Она мне сделала больно, – объявил он матери. – Она разозлилась и трясла меня так сильно, что я думал, у меня оторвётся голова.

– Что? Что такое? – вскричали в один голос и директор, и его жена. – Ты смела обижать Павлика? Нашего Павлика, который так слаб, что не может прожить дня без лечения…

– И без пастилы, – прибавил тихонько маленький лакомка, заранее облизываясь при мысли о том, что Костя Корелин давно уже на пути за вкусным лекарством.

Но на этот раз ни отец, ни мать не обратили внимания на его замечание. Возмущённые до глубины души поступком Мэри, они с минуту смотрели на неё такими глазами, точно собирались её съесть. Наконец Анна Петровна взяла девочку за руку и повела её к дверям, говоря ей гневно и сердито:

– Скверная, злая девчонка! До сих пор я была слишком снисходительна к тебе, старалась не замечать многих твоих дурных поступков, но теперь, когда я знаю, что, помимо всего остального, ты ещё обижаешь бедного беззащитного малютку, я не хочу больше потакать твоим выходкам. Все твои роли я с сегодняшнего же дня передаю новенькой пансионерке, а ты ступай тотчас же в «тёмную» и сиди там до тех пор, пока я тебя не выпущу оттуда. – И, слегка дотронувшись рукой до спины Мэри, Анна Петровна Сатина вытолкнула девочку из классной.

Тотчас по уходе Мэри Павел Иванович подошёл к шкапу, где лежала целая груда книг и тетрадей за стеклянной дверью, и, отобрав в нём несколько тетрадок, вручил их Лизе.

– Вот тебе работа, девочка, – сказал он. – Будь прилежной и толковой. Марианна покажет тебе, как надо учить роли. С этого дня прежняя принцесса Мэри развенчана за её злое сердце и дурной характер, и ты будешь на её месте. По твоему умному лобику я вижу, что ты отлично всё поймёшь и, пожалуй, уже в скором времени ты в состоянии будешь заменить Мэри. С таким кротким личиком тебе нетрудно будет изображать добрых и хороших людей… Так ли я говорю, друзья мои? – обратился он к остальным детям.

– Так, Павел Иванович, – весело подхватили дети, которым сразу понравилась их новая маленькая подруга.

– Ну вот и отлично. Да здравствует Лиза! – вскричал господин Сатин. – Или нет, – поправился он, – ведь у неё должно быть другое имя для театра. Лиза – это звучит слишком просто. Пусть она у нас в кружке впредь называется Эльзой. Мы так и будем знать, что у нас теперь новая артистка Эльза. Итак да здравствует златокудрая Эльза, наша будущая принцесса, Золушка и Красная Шапочка!

– Да здравствует златокудрая Эльза! – подхватили мальчики и девочки, сидевшие за столом, ласково поглядывая на сконфуженную Лизу.

Даже Павлик, занявшийся было принесённой ему Костей Корелиным пастилой, и тот забыл о ней на минуту и с набитым ртом потянулся целовать Лизу.

Учинив расправу над провинившейся Мэри, Павел Иванович и его супруга уехали по делам, приказав высокой, бледной барышне – помощнице Анны Петровны Сатиной, приставленной к труппе в качестве гувернантки, – распорядиться обедом. Мадемуазель Люси́ (так звали барышню) пошла хлопотать по хозяйству, оставив детей в той же классной, где они обыкновенно готовили роли и занимались в часы уроков. Лишь только наставница вышла, дети с шумом повскакали со своих мест.

– Я рада, что Мэри наказали, – произнесла маленькая рыженькая девочка, похожая на лисичку, которую звали Марусей Виркиной в жизни и Мими – по сцене.

– Да, да, и я тоже, – подхватили в один голос Пика и Ника.

– Понятное дело, и я, – улыбаясь добродушной улыбкой, произнёс Мишук, – она такая сердитая, всё злится, ругается и даже щиплется. Ты знаешь, Эльза, – обратился он к Лизе, – мне постоянно приходится играть её пажей, потому что я не гожусь ни на что остальное, а моей королевой всегда бывает Мэри, и, когда я запутаю по нечаянности её шлейф – пажи ведь должны носить шлейфы своих королев, – она так больно щиплет меня потихоньку от публики, что я чуть не плачу, в то время когда мне приходится делать радостное лицо и улыбаться, потому что Павел Иванович говорит нам, что никому не весело видеть сердитое и недовольное лицо на сцене.

– А это очень трудно, должно быть, играть на сцене? – робко осведомилась Лиза, решившаяся наконец задать первый вопрос своим новым знакомым.

– О нет, – поспешила её успокоить Марианна, – совсем нет. Надо только хорошенько сперва подготовиться и выучить свою роль по тетрадке, то есть те слова, которые говорит лицо, изображаемое тобою, и конец фразы того лица, которое говорит с тобою по ходу пьесы, чтобы ты знала, когда тебе надо самой вступить в разговор. Впрочем, ты не беспокойся, всё это тебе объяснит режиссёр.

– Кто? – переспросила Лиза.

– Режиссёр – это наш учитель, – вмешался в разговор брат Марианны Витя, или Виталий, как его называли по театру. – Режиссёр показывает нам, как играть и что делать на сцене. Иными словами, он «ставит пьесы», как говорится по-театральному.

– А режиссёр очень строгий? – робко осведомилась Лиза.

– Очень, – подхватили в один голос Пика и Ника и ещё кто-то из детей.

– Он кричит на нас всех ужасно, когда мы бываем ленивы и бестолковы. Иногда сажает в «тёмную», где теперь сидит наказанная Мэри, – поясняла Марианна своей новой подруге. – Не кричит он только на Павлика да на Валю, потому что они с Павликом считаются малышами и играют самые крохотные роли или просто без слов изображают ангелов на сцене. Ты не знаешь малютки Вали? Вот она.

И Марианна поманила к себе крошечную девочку одного роста с Павликом, такую же прелестную, румяненькую и белокурую, как и он.

– Вот наша Валя, или, как её называют, мадемуазель Валерия, – сказала она, целуя малютку. – Не правда ли, как она мила?

Валя улыбнулась Лизе и потом, отойдя в сторонку, стала самым серьёзным образом помогать Павлику уплетать пастилу. Дети были очень дружны и не разлучались друг с другом ни на минуту.

В какой-нибудь час времени Лиза познакомилась со всею труппою. Все дети понравились ей, кроме Мэри, сидевшей в тёмной комнате, да ещё одной девочки, которую звали Катя – а в кружке Кэт, – державшейся в стороне от других и показавшейся ей очень важной и гордой. Зато один высокий, почти взрослый мальчик лет пятнадцати-шестнадцати сразу привлёк к себе её сердечко своим грустным и добрым видом. Мальчика этого звали Володей. Остальные дети говорили ему «вы», потому что он был много старше их всех. Бедный Володя был калека и упирался согнутым коленом одной ноги на деревяшку. У него было кроткое, болезненное личико, и он казался удивительно привлекательным.

– Как же он может играть без ноги? – с сочувствием глядя на убогого юношу, спросила Лиза у кого-то из своих новых друзей.

– Он не играет. Ведь нельзя же играть на сцене, опираясь на деревяшку, – пояснил ей Витя. – Он сидит в будке впереди сцены и подсказывает нам шёпотом то, что надо говорить каждому из нас в пьесе. Он у нас суфлёр, то есть подсказчик. Когда он сидит в будке, то уж никогда никто из нас не может ошибиться.

– А если вы ошибаетесь, – спросила Лиза, – вас наказывают?

– О да, если зазеваешься и позабудешь, что наступила твоя очередь говорить, или просто нетвёрдо выучишь роль и спутаешься, – с увлечением объяснял мальчик, – господин Томин, наш режиссёр, нам этого не прощает. Нас сажают за это в «тёмную» и оставляют без обеда. Это очень неприятно.

– А Мэри выпустят сегодня? – робко спросила Лиза.

– Конечно, потому что она должна вечером играть. Тебя, наверное, наш директор возьмёт сегодня в театр, чтобы ты видела, как мы играем.

– Интересно, узнаешь ли ты меня, каким я буду вечером на сцене, – засмеялся Витя, лукаво подмигивая своим друзьям.

– А каким же вы будете? – полюбопытствовала Лиза.

– Я буду волшебником, – важно сказал Витя.

– Волшебником? – спросила с удивлением Лиза.

– Вот смешная девочка, – захохотал Витя, – не думаешь ли ты, что мы играем в театре в наших домашних костюмах? Слушай, я тебе расскажу…

Но Вите не суждено было рассказать то, что он хотел. Раздался звонок, призывающий детей к обеду, и появившаяся с колокольчиком в руках мадемуазель Люси повела их всех в большую, просторную столовую, находившуюся по соседству с классной.

– Суп с пирожками, суп с пирожками! – весело вскричал Павлик и захлопал в ладоши, как только дети вошли в столовую с большим, уже накрытым столом, помещавшимся посредине комнаты.

– И пирожки-то с мясом, Мэрины любимые, – заметила Марианна.

– Ах, бедная Мэри, не знала она, что сегодня будет за обедом, а то бы уж, наверное, повела себя иначе, – сокрушённо произнесла малютка Валя, во всех видевшая всё только хорошее и приятное.

– Ну, есть кого жалеть – Мэри! – сердито произнесла высокая девочка, которую звали Алей Большою. – Вам ли не попадало от неё? А вы ещё жалеете несносную девчонку. Очень нужно! Я вот очень рада, что её наказали: будет, по крайней мере, долго помнить и вести себя прилично.

– Какая ты недобрая, Аля, – с укором произнесла красивая голубоглазая девочка с белокурой косой, которую Лиза не заметила раньше. – Ты знаешь, что Мэри сидит голодная в «тёмной» и до завтрашнего утра ничего не получит. И ты можешь так спокойно отнестись к несчастью твоей подруги?

– Мэри – не моя подруга. Она – злючка, и мы все её терпеть не можем, – оправдывалась Аля Большая.

– Да и я не люблю её, – подтвердила Роза, – а всё-таки нельзя её не пожалеть. И я уверена, что все вы жалеете её и только из скромности не хотите в этом признаться. Поэтому я предлагаю всем: кто хочет дать один из своих двух пирожков для Мэри? Мы соберём их и снесём ей в «тёмную», чтобы она могла поесть.

– Но нам попадёт от Анны Петровны, – опасливо проговорила Валя. – Ведь нам строго-настрого запрещено туда ходить.

– Мы и не пойдём, а пошлём Павлика, ему уж никогда не попадёт от матери, – нашлась находчивая Роза. – Павлик, Павлик, – обратилась она к мальчику, – ты снесёшь пирожки Мэри? Не правда ли, дружок?

– Конечно, снесу, – согласился без малейшего колебания мальчик, – только скажите ей, чтобы она не вздумала трясти меня снова, а то у меня, наверное, уж оторвётся от этого голова.

– Хорошо, хорошо, она не посмеет тебя тронуть, – вскричала Марианна, – с тобой пойдёт кто-нибудь из больших мальчиков, хоть Костя Корелин… Ты пойдёшь проводить Павлика в «тёмную» к Мэри, Костя?

– Удивительные эти девочки! – произнёс, пожимая плечами, смугленький Корелин. – Как они распоряжаются чужой жизнью. Ну, представьте вы себе, я послушаюсь вас и пойду с пирогами к Мэри. А Мэри-то злющая-презлющая, а теперь от голода стала, конечно, ещё злее. Ну, съест она пироги, съест Павлика, потому что он толстый и вкусный, как сдобная булочка, ну а потом и меня проглотит, как проглотил волк Красную Шапочку, а мне ведь вечером королевича играть надо. И заменить меня некому, потому что Мэри такая большая, что ей другого королевича под рост не подберёшь. Нет, уж лучше пусть Медвежонок идёт к Мэри с пирогами. Ему, по крайней мере, играть не надо сегодня.

Костя говорил всё это самым спокойным тоном, с аппетитом уничтожая кусок жареного мяса. Дети поминутно фыркали от смеха, слушая его, и закрывались салфетками, так как им строго запрещалось смеяться за обедом. Мадемуазель Люси сидела за отдельным столом и издали наблюдала за вверенным ей маленьким стадом. Она, казалось, и не подозревала о новой затее своих шалунов.

– Ах, вот что, – без малейшей улыбки продолжал между тем, как бы спохватившись, Костя (он умел говорить самые смешные вещи, оставаясь всё время серьёзным), – пожалуй, извольте, я отнесу пирожки Мэри: если она съест меня, то найдётся лицо, которое может сыграть за меня сегодня прекрасного королевича.

– Кто же? – вырвалось разом из уст нескольких детей.

– Кто? Костенька, миленький, скажи кто? – приставала к нему малютка Валя.

– Как же, – поддразнивал их Костя, – так я вам и скажу! Ишь какие ловкие!

– Ну, Костенька, ну, Корелинька, милый, скажи, – не унималась детвора, заглядывая в глаза мальчику.

– Нет, отгадайте сами, – продолжал поддразнивать Костя, всё больше и больше разжигая общее любопытство.

– Мы не можем, мы не знаем, – раздавалось со всех сторон.

– Ну а как вы думаете?

– Мы ничего не думаем! Ах, скажи, пожалуйста, поскорее. Не мучь нас!

Но Костя и не подумал торопиться. Он обвёл торжествующими глазами весь стол и, с минуту помолчав для пущей важности, громко пропищал тоненьким голоском:

– Наша кухарка Матрёна. Прекрасного королевича изобразит сегодня она, а я, так и быть, пойду вместе с пирожками на жаркое Мэри.

Не успел ещё Костя докончить своей фразы, как все дети дружно прыснули со смеху.

Дело в том, что Матрёна, кухарка господина Сатина, вечно грязная, засаленная, в подоткнутом платье, с глупым, постоянно добродушно ухмыляющимся лицом, должна была очень мало подходить к роли прекрасного королевича, предназначаемой ей Костей. Дети очень живо представили себе толстую, грязную Матрёну в бархатном камзоле и шапке с пером, в кружевном жабо, со щегольскими туфельками на громадных ногах, всегда обутых в высокие козловые башмаки[2], и залились неудержимым громким смехом.

– Ишь, бесстыдник, что выдумал-то, – ухмыляясь необыкновенно добродушной и глуповатой улыбкой, говорила, грозя пальцем Косте, прислуживавшая детям у стола Матрёна.

– Ничего, Матрёна, ты не волнуйся только, – не унимался маленький шалун, – я с тобою живо всю роль пройду после обеда. Ты только выучись становиться на одно колено, прижимать руку к сердцу и говорить: «Наконец-то, прекрасная принцесса, я нашёл вас! Этот башмачок принадлежит вам». И надень башмачок на ногу Мэри, только осторожно, потому что у неё мозоли и если ты ей сделаешь больно, то она ущипнёт тебя так, что ты закричишь «караул» на весь театр.

– Ишь ты, выдумщик какой, – продолжала добродушно негодовать Матрёна, не переставая, однако, улыбаться во весь рот. – Вот погоди ты у меня! Директорше пожалюсь, живо усмиришься.

– Ах, Матрёна, ты не годишься, я вижу, для роли королевича, – с притворной грустью произнёс Костя, в то время как остальные дети, пользуясь уходом из столовой мадемуазель Люси, так и покатывались со смеху. – Ну, сама только посуди, какой же королевич будет говорить «ишь ты» и «пожалюсь».

– Да ну тебя совсем, насмешник! – рассердилась наконец по-настоящему Матрёна и, гремя тарелками, ножами и вилками, понеслась к себе в кухню.

Во всё время обеда Лиза не принимала участия в общем оживлении. Она, наголодавшаяся и натерпевшаяся за последнее время нужды, с удовольствием ела всё, что ей предназначалось. Простой суп с лапшой и жареное мясо ей, не видавшей за эти дни ничего, кроме корок чёрствого хлеба, показались необыкновенными, чуть не царскими яствами.

После обеда Павлик с грудой пирожков, завёрнутых в салфетку, сопровождаемый Костей Корелиным, направился в «тёмную» к Мэри.

– Костя, голубчик, дай мне проститься с тобою. Ты уже больше не вернёшься обратно, чует моё сердце! – с притворным плачем воскликнул Витя. – Корелинька, мой чумазенький, обнимемся и поцелуемся в последний раз!

– Корелин, милушка, – подхватила весёлая хохотунья Мими, – изволь тебя хоть сахарком посыпать, а то ты далеко не вкусное блюдо для бедной Мэри.

– Ничего, она не заметит вкуса, а проглотит целиком, – отшутился Костя, направляясь в «тёмную».

Дверь «тёмной», куда сажали детей за их провинности, запиралась снаружи, и потому Косте и Павлику не стоило никакого труда попасть туда. Лишь только они вошли, Павлик приблизился к Мэри и сказал, насколько мог ласково и добродушно:

– Все наши посылают тебе пирожков, Мэри, зная, что ты сидишь голодная… кушай на здоровье.

Но девочка с сердцем оттолкнула от себя мальчика и крикнула сердито:

– Убирайся от меня! Из-за тебя я наказана и сижу без обеда, и нечего тебе теперь угощать меня твоими гадкими пирожками!

– Ах, Мэри, – жалобно протянул мальчик, – ты попробуй только хоть один пирожок и увидишь, что они вовсе не гадкие, а очень вкусные.

Павлику и не надо было расхваливать пирожки: Мэри знала это и без него. На голодный желудок они представлялись ей чудесным лакомством, но она не могла побороть своего гнева на мальчика, считая его виновником своего несчастья, и продолжала сидеть, не двигаясь с места, глядя на обоих мальчиков взглядом затравленного волчонка.

Павлику стало бесконечно жаль Мэри. Он, казалось, совсем позабыл о том, что она обидела его так сильно, ему только ужасно хотелось в настоящую минуту, чтобы голодная Мэри отведала его пирожков и хотя бы чуточку утолила ими свой голод. Поэтому он ещё ближе подвинулся к ней и сказал ещё ласковее прежнего:

– Мэричка, не сердись на меня, пожалуйста, покушай, а то я сейчас заплачу.

– Нет, уж не плачь, пожалуйста, – злобно рассмеялась Мэри, – а то опять всех разошлют по аптекам и лавкам, а меня ещё вдвое дольше продержат в «тёмной». – И, окончательно выйдя из себя, она закричала в гневе: – Зачем вы пришли ко мне сюда? Разве я звала вас с вашими непрошеными утешениями? Очень нужны мне ваши гадкие пироги! Не надо мне их! Оставьте меня в покое! Убирайтесь! Я вас ненавижу всех, слышите ли – всех вас ненавижу!

– Слышим, не глухие, можешь не кричать и не надсаживать горла, тебе оно ещё понадобится для сегодняшнего спектакля, – спокойно и строго проговорил Костя. – Ну, Павлик, – обратился он к своему маленькому товарищу, – нам с тобой здесь нечего делать. Оставим пирожки развенчанной принцессе и пойдём, брат, восвояси. – И с этими словами оба мальчика вышли из «тёмной», закрыли дверь, щёлкнув задвижкой, и оставили Мэри в прежней темноте и одиночестве.

– А, так-то, – задыхаясь от злости, прошептала она. – Я развенчанная принцесса? Хорошо же! И все эти насмешки мне приходится выносить из-за скверной пришлой девчонки, которую я знать не знаю и не хочу. И что в ней особенного нашёл Павел Иванович? Рваная, жалкая нищенка с дырявыми сапогами! Разве она может быть принцессой или царевной? И какая она принцесса? Она просто жалкий, ощипанный цыплёнок. Даже Золушку, и ту она не сумеет изобразить. Я в этом уверена. И куда ей тягаться со мною, всё равно не дотянется никогда. – И Мэри злорадно рассмеялась.

Но скоро смех её сменился слезами. Какой-то внутренний голос говорил ей, что Лиза умна, прилежна, кротка и послушна и, уж конечно, все её полюбят.

– А если так, – вскричала Мэри в новом приступе гнева, – то я припомню тебе всё, что ты мне причинила невольно, дурная, скверная девчонка!

И, бросившись на пол «тёмной», Мэри заколотила ногами об его доски и заревела на весь дом громкими, злыми, отчаянными слезами.

Ровно в семь часов за детьми приехали три наёмные шестиместные кареты, чтобы везти их в театр. К этому времени вернулись и Павел Иванович со своей супругой и выпустили Мэри, отсидевшую свой срок наказания в «тёмной».

В то время как все дети в обществе мадемуазель Люси, хозяев и хромого суфлёра вышли на подъезд[3], к ним присоединился ещё один член труппы – Григорий Григорьевич Томин, режиссёр детского кружка господина Сатина.

– Ну-ну, торопитесь, нечего зевать по сторонам, – строго покрикивал он на замешкавшихся на подъезде детей. – Мэри Ведрина, – обратился он к девочке, пристально всматриваясь в её лицо, – что это у вас за подушки вместо глаз? Опять, очевидно, изволили капризничать да плакать? И когда-то вы переменитесь?.. A-а, новенькая, – остановился он глазами на Лизе. – Как тебя зовут, дитя моё?

– Лиза, – произнесла та, робко взглядывая на его бритое, смуглое лицо и живые, быстро бегающие чёрные глаза.

– Этого не может быть, – резко оборвал он девочку, – ты не можешь называться Лизой, по крайней мере в театре. Это имя слишком просто для того, чтобы помещать его в афишах и программах.

– Ах, простите, пожалуйста, – вдруг неожиданно спохватилась Лиза, вспомнив, что ей дано другое имя, – простите, пожалуйста, я позабыла, что меня здесь назвали Эльзой.

– Ну, это другое дело. Эльза звучит много красивее, – смягчился господин Томин. – Пожалуйста, не забывай его в другой раз; дома и у родных тебя могут называть как хочешь, хоть Февроньей и Агашкой, но на сцене ты Эльза. Слышишь? Эльза – и прошу этого не забывать.

– Нет, не забуду, – прошептала Лиза покорно, сконфуженная за свою беспамятность.

Кареты, наполненные детьми, ехали около получаса по ярко освещённым улицам города и наконец остановились у большого здания с колоннами и высокими электрическими фонарями у входа.

– Это и есть театр, – произнёс Витя, сидевший подле Лизы в карете. – Выходи.

Вместе с остальными детьми Лиза вошла в прихожую театра, поднялась по какой-то узкой лестнице наверх и очутилась на сцене между искусственными кустами и деревьями, перед картонным дворцом, мастерски сделанным, как настоящий.

– Ну, марш одеваться! Живо! – командовал неутомимый Григорий Григорьевич, и мигом все пятнадцать детей куда-то разбежались и исчезли.

Потом уже Лиза поняла, что они разошлись по тем уютным маленьким комнатам, которые назывались уборными и где дети одевались, приготовляясь к выходу на сцену.

– А ты что тут делаешь одна? – послышался за спиной Лизы знакомый голос.

Девочка живо обернулась и увидела добродушно улыбающееся лицо директора.

– Пойдём-ка за мною, – сказал он, – только постой немного, тебе надо чуточку переодеться, – и, подняв голову кверху, он стал кричать, приложив руку в виде трубочки к губам: – Мальвина Петровна, Мальвина Петровна, сойдите на сцену, возьмите девочку, переоденьте её во что-нибудь светлое и приведите ко мне в директорскую ложу.

– Слушаюсь, Павел Иванович, – послышалось в ответ откуда-то сверху, и через минуту седая, низенького роста старушка спустилась по витой лестнице с висячего прямо над головою Лизы балкончика.

Старушка кивнула головою девочке и велела ей идти за собою.

В маленькой уютной комнатке второго этажа, куда Лиза попала по той же лестнице и через тот же висячий балкончик, стояли большое зеркало перед туалетным столиком, диван и рукомойник. Старушка велела Лизе сбросить своё старенькое, заплатанное во многих местах платье и сапоги и, порывшись в большой корзине, помещавшейся в углу уборной, вынула оттуда прехорошенькое белое тюлевое платьице с голубыми бантами на плечах и широкой лентой вместо пояса.

– Вот, надень, девочка, это тебе впору, и вот эти туфельки, – продолжала она, подавая Лизе маленькие голубые с блестящими пряжками нарядные полусапожки.

Девочка, одевавшаяся более чем скромно у матери, тихо ахнула при виде этого нарядного костюма. А когда Лиза, одетая при помощи старушки в новое платье, подошла к зеркалу, то показалась себе такой блестящей и красивой, что даже усомнилась, она ли – эта хорошенькая и нарядная, как бабочка, девочка.

– Ну, теперь остаётся только привести в порядок твою головку, – сказала старушка и принялась расчёсывать и расплетать пышные золотистые локоны Лизы. – Ну и волосы же у тебя, девочка, настоящее золото! – говорила она. – С такими волосами тебе не надо и парика. Это целое богатство. Впрочем, и вся ты прехорошенькая и можешь назваться лучшим украшением труппы, – невольно любуясь новенькой, расхваливала её старушка.

Лизе было очень неловко от этих похвал. Мама никогда не говорила ей о её внешности, да и вообще не придавала никакого значения красоте.

– Была бы добрая и умная, а красота – бог с ней. Гордиться ею не следует, – учила постоянно Мария Дмитриевна дочь. – Бог дал красоту, а не люди приобрели её своими трудами – значит, можно ли гордиться ею?

Когда туалет девочки был вполне закончен, Мальвина Петровна, оказавшаяся портнихой, заведующей гардеробом труппы, повела её тем же путём вниз по лестнице на сцену, в самом дальнем углу которой находилась маленькая дверка, ведущая, как Лиза потом узнала, в директорскую ложу. Впустив туда девочку, она закрыла за нею дверь и поспешила обратно в уборную.

Лишь только Лиза переступила порог двери, яркий свет нескольких сотен огней ослепил её на мгновение. Целая толпа, отделённая от неё барьером ложи, ходила, сидела и стояла в театральном зале в ожидании поднятия занавеса. Тут среди взрослых зрителей была целая масса детей, приехавших посмотреть на игру своих сверстников-актёров.

– А, наконец-то ты нарядилась, – увидев Лизу, произнёс Павел Иванович, сидевший позади своей супруги, у барьера ложи.

Оглядев девочку с головы до ног, он наклонился к уху Анны Петровны и сказал тихо, чтобы не быть услышанным Лизой:

– Взгляни, Анюта, что за красоточка-девочка!

Анна Петровна Сатина, нарядная и довольная тем, что театр полон и что, следовательно, они выручат с мужем крупную сумму денег за сегодняшний вечер, также оглядела Лизу не менее внимательным взглядом. Должно быть, Лиза, в своём новом платье, и ей очень понравилась: она милостиво указала ей на свободный стул подле себя и сказала:

– Сегодня ты присмотришься ко всему тому, что должна будешь вскорости делать сама. Будь же как можно внимательнее и постарайся понять твою новую работу: гляди, как играют и говорят твои товарищи.

Лиза обещала быть внимательной и понятливой, насколько сумеет. Кроткий ответ девочки понравился начальнице: она кивнула ей очень ласково и угостила конфетами, которые лежали перед нею в нарядной коробке на барьере ложи.

В ту же минуту первые звуки музыки заставили зрителей прекратить разговоры и поспешить занимать места.

Тяжёлый занавес, отделяющий сцену от зрительного зала, медленно поднялся кверху, и Лиза увидела внутренность бедной комнатки с лежанкой в углу и скамейками, стоящими вдоль стен. На одной из скамеек сидела Золушка, или, вернее, Мэри Ведрина, с золотистыми волосами вместо своих чёрных и в рваном платье. Золушка горько плакала о том, что злая мачеха надавала ей много работы, между тем сама со своими родными дочерьми поехала на бал к королю.

Лизе стало очень жаль бедную Золушку. Она совсем позабыла о том, что её играла злая, капризная Мэри; ей просто было больно за бедную девочку, притесняемую мачехой, и, когда перед Золушкою предстала добрая волшебница, в которой Лиза не без труда узнала Марианну, совершенно преобразившуюся от белокурого парика, надетого на её голову, Лиза страшно обрадовалась за бедняжку. Она тихо ахнула от неожиданности, увидя, как волшебница-Марианна, дотронувшись жезлом до плеча Мэри-Золушки, в одну минуту превратила ту в нарядную, блестящую принцессу.

– Что, нравится, Лизочка? – наклонился к девочке Павел Иванович, как только занавес опустили по окончании первого действия.

– О да! – искренно вырвалось из уст Лизы.

– А играть самой вдвое веселее, – улыбнулся директор, видя неподдельный восторг в лице Лизы.

Всё второе, третье и четвёртое действие Лиза просидела, не отрываясь глазами от сцены, откровенно восторгаясь прекрасной пьесой. В то же время она старалась узнать на сцене своих новых друзей, спрятавших свои юные личики под искусственными бородами и усами и седыми париками, которые совершенно преобразили их. Она почти всех их отыскала в конце концов, кроме Вити. Но, когда появился добрый волшебник на свадьбе королевича и Золушки, Лиза сразу поняла, что под неуклюжей тёмной мантией и седой бородой скрывается весёлый, живой брат Марианны.

Недаром быстрые тёмные глаза мальчика, особенно ярко горевшие из-под нависших приклеенных седых бровей, поминутно устремлялись по направлению директорской ложи, где сидела Лиза. Раз даже девочке показалось, что добрый волшебник незаметно кивнул ей со сцены как раз в ту минуту, когда соединял руки Золушки-Мэри и королевича – Кости Корелина.

– Сегодня Мэри в последний раз играла Золушку: в следующий раз будешь играть её ты, – сказала Анна Петровна Сатина, выходя с Лизой из ложи по окончании представления.

Тем же путём, в трёх громыхающих тяжёлых каретах, детей повезли из театра домой. Перед выходом из театра Лиза забежала было в маленькую уборную, где её одевала Мальвина Петровна, с тем чтобы сменить белый нарядный туалет на своё старое заплатанное платье. Но её новая знакомая, занятая в эту минуту складыванием в большие корзины театральных костюмов, остановила её словами:

– Зачем тебе снимать это платье, малютка? Или оно не нравится тебе?

– О, напротив, сударыня, – воскликнула девочка, – но это прелестное платье не принадлежит мне, и поэтому я бы желала получить моё собственное!

– Прежде всего не называй меня сударыней, дитя моё, – прервала её старушка. – Я простая портниха, и господского во мне ровно ничего нет. А только платья своего ты не получишь. Сегодня ты поедешь домой в этом белом наряде, а завтра тебе дадут ещё другое, серое платьице, которое ты будешь носить ежедневно.

По возвращении домой детей накормили ужином и отослали спать. Мальчики помещались в одной комнате под присмотром хромого Володи, которого оставляли с ними за старшего. Девочки спали в обществе мадемуазель Люси. Дети очень уставали, проводя весь вечер в театре, и, лишь только добирались до постелей, засыпали как убитые.

Одной только Лизе плохо спалось в эту ночь. Она долго ворочалась с боку на бок, не переставая ни на минуту думать о матери. «Что она теперь? Легче ли ей в больнице? Думает ли она в эту длинную зимнюю ночь о своей маленькой Лизе?» Вот какие вопросы поминутно возникали в голове девочки.

Наконец, не выдержав более, она порывисто вскочила на пол и, как была, в одной рубашонке, упала на колени с горячей молитвой.

– Господи, – шептала девочка, – сделай так, чтобы мне хоть одним глазком увидеть маму! Ты Милосердный и Всемогущий, помоги мне в этом, Господи, и пошли маме счастья, покоя и здоровья.

Лиза очень скоро привыкла к новой жизни. Она сблизилась со своими новыми друзьями, особенно же с Марианной и её братом Витей. Кроткая, вежливая и добрая Лиза не могла в свою очередь не понравиться детям. Все, за исключением Мэри, искренно привязались к ней в самом скором времени. А Павлик и Валя так полюбили её, как будто прожили с нею уже много-много времени.

Павлик был, в сущности, милый и добрый мальчик, только родители избаловали его напропалую, постоянно считая его слабеньким, нуждающимся в попечениях и заботах больным ребёнком. Если бы Павлик не обладал от природы добрым, хорошим сердечком, то, наверное бы, он окончательно испортился от такого воспитания.

Пика и Ника – весельчаки детского кружка – никогда не пропускали случая посмеяться над преувеличенными заботами родителей Павлика. Чихнёт ли Павлик – Пика и Ника уже тут как тут и кричат ему насмешливо:

– Павлик, ты простудился, ты болен! Ты очень болен, Павлик. Ложись скорее сам в постель, пока твои папа и мама не уложат тебя насильно.

– А я сбегаю в аптеку и куплю тебе целый фунт хинина. Кушай на здоровье, милый Павлик, – вставлял своё словечко постоянно подвёртывавшийся в такие минуты Костя Корелин, самый большой насмешник и шалун из всего кружка.

Но Павлик и не думал обижаться на эти шутки. Он был премилый мальчик и ревел только в тех случаях, когда Мэри проделывала над ним или Валей – его закадычной подругой – свои злые, бессердечные шутки.

С самого первого дня Мэри возненавидела Лизу, а по мере того как Григорий Григорьевич и Павел Иванович, занимавшиеся с девочкой подготовлением её к первому выходу на сцену, хвалили её за понятливость и прилежание, Мэри злилась всё больше и больше и ненавидела всё сильнее ни в чём не повинную Лизу.

Действительно, Лиза оказалась очень понятливой и толковой ученицей. После двух-трёх репетиций (так назывались подготовительные уроки к спектаклям, происходившие, как и самые спектакли, на сцене, но только в пустом зале, без публики) она не хуже любой из своих подруг по кружку умела говорить и двигаться по сцене. К тому же у Лизы был трогательный, нежный голосок и такое милое личико, что одним уже этим она могла понравиться публике.

Лиза радовалась тому, что её хвалит не только Павел Иванович, но и его строгая супруга, а главным образом – сам Григорий Григорьевич, который был в глазах детей совершенством и угодить которому было крайне трудно.

Пока кружок господина Сатина находился в Петербурге, Лизу не выпускали играть перед публикою. Она должна была начать играть в небольшом городе В., куда детскую труппу думали перевезти на зимнее время вплоть до Великого поста. Пока же девочка усиленно занималась и готовила свои роли.

Однажды утром, когда дети репетировали вполголоса кое-какие сценки из пьес под наблюдением мадемуазель Люси и хромого Володи, следивших за ними по тетрадкам, дверь с шумом распахнулась и Павел Иванович, в шубе и шапке, запушённых снегом, весело крикнул с порога:

– Ну, команда, пора нам собираться! Завтра выезжаем в В.

Необыкновенный шум и гам тотчас же поднялся в классе. Дети суетились и кричали в один голос, задавая вопросы своему любимцу-директору, на которые тот едва успевал отвечать: «Долго ли ехать? Далеко ли В.? Большой ли там театр? Каким поездом они выедут из Петербурга?» Никто из детей не стеснялся доброго, ласкового директора, который обращался с вверенными ему ребятишками скорее как отец или близкий родственник, нежели как начальник.

– В. очень-очень далеко, – добродушно смеялся он, подшучивая над детьми. – На самом краю света. Там лишь леса и болота. По комнатам бродят волки, и лисицы под полом норы роют и в чехарду играют.

– Неправда, неправда, – снова зашумели дети, – для кого же мы играть будем, если там одни волки да лисицы, как вы говорите?

– Кто вам сказал, что мы для людей играть будем? – совершенно серьёзно спросил детей Павел Иванович.

– А то для кого же? – недоумевали те.

– Для лисиц, волков и медведей, – ещё серьёзнее прежнего проговорил директор.

– Ай! – вскрикнула Валя, испугавшись самым искренним образом при одной мысли о такой публике. – Ай! Я боюсь медведей.

– Не бойся. Я буду там с тобою и смогу защитить тебя каждую минуту, – важно произнёс Павлик.

– Ну, уж ты защитник! – насмешливо произнесла Мэри, молчавшая всё время. – Знаем мы тебя. От медведей Валю спасать собираешься, а кто давеча заревел от страху на сцене, когда тебя сажали на лошадь?

– Да, но лошадь-то была настоящая, – протянул в своё оправдание сконфуженный Павлик.

– А медведи будут игрушечные, по-твоему, что ли? – не унималась та.

– Перестань дразнить Павлика, Мэри! – строго прикрикнул Павел Иванович на девочку. – Ну-с, – снова принимая свой добродушный вид, обратился он к детям, – теперь надо готовиться в путь, а не сердиться и вздорить. Мы будем в В. ровно через три дня и, отдохнув немного, снова примемся за дело. Эльза теперь вполне готова для своего выхода на сцену. Она у нас молодец. С неё мы и начнём. – И Павел Иванович ласково погладил золотистую головку Лизы.

– Посмотрим ещё, какой молодец она будет на сцене, – прошептала Мэри.

– Что ты там ворчишь? – услышав её шепот, обратился к ней с нахмуренным лицом директор.

– Ничего, Павел Иванович, – сразу переменив тон, ответила хитрая девочка, – я только сказала, что если в В. вместо публики нас будут смотреть волки и медведи, то для них такая актриса, как наша Эльза, будет вполне хороша.

– О, какая ты злая девочка, – окончательно вышел из себя обыкновенно снисходительный и добрый Павел Иванович. – Сколько в тебе злобы и насмешки! Так послушай же, что я тебе скажу на это: Эльза вдвое толковее и понятливее тебя. Что бы ты ни делала, как бы ты ни злилась и ни выходила из себя, а тебе придётся уступить ей своё место.

– Да я и уступаю, Павел Иванович, – с деланым смирением проговорила Мэри, – я сама вижу, что Лиза Окольцева прекрасная девочка, и я сама за это полюбила её.

И с этими словами Мэри, в доказательство своих слов, потянулась поцеловать Лизу.

– Берегись, Эльза, она тебе нос откусит, – предупредительно шепнул Костя Корелин Лизе, но так громко, что все дети услышали его слова и дружно рассмеялись.

Действительно, чёрные глаза Мэри не предвещали ничего доброго, и если б Лиза не была занята своими мыслями, то, наверное, испугалась бы злого выражения этих горевших ненавистью глаз. Но Лиза мысленно была очень далеко в данную минуту. Как только она услышала, что отъезд в В. решён на завтра, сердечко её болезненно сжалось.

Как? Она уедет, не повидавшись с мамой, не поцеловав её на прощание, не зная даже, в каком состоянии находится здоровье дорогой больной? О нет, это было бы слишком тяжело! Она не может уехать отсюда, не повидавшись с ней.

И, собрав всю свою храбрость, Лиза обратилась к Павлу Ивановичу тихим, взволнованным голоском:

– Господин директор, прошу вас… очень вас прошу, отпустите меня к маме… проститься… Я скоро вернусь… только поцелую её… Отпустите, пожалуйста!

– Проститься с мамой? Что же! Я ничего не имею против, – отвечал Павел Иванович. – Ступай, но у нас правило, по которому мы строго запрещаем детям выходить одним на улицу. Мадемуазель Люси проводит тебя… Мадемуазель Люси, – обратился он к девушке, занимавшейся в это время с Марианной повторением роли, – вы потрудитесь проводить Эльзу в больницу к её матери.

– Хорошо, – отвечала всегда на всё готовая мадемуазель Люси. – Когда прикажете?

Павел Иванович взглянул на часы, потёр себе лоб и сказал, что если идти в больницу, то уж сейчас, конечно, потому что теперь как раз там час приёма и их пропустят без всяких затруднений.

Лиза чуть не прыгала от радости. Такого огромного счастья она и не смела ожидать. Через каких-нибудь полчаса она увидит маму, будет говорить с ней. Мигом оделась девочка и от души благодарила директора.

Время по пути в больницу показалось Лизе коротким, счастливым сном. Добрая, кроткая мадемуазель очень любила детей. Лиза же понравилась ей с первого дня её поступления в труппу, и она всю дорогу проговорила с нею, расспрашивая её о матери и её прежней жизни дома. Лиза, обрадованная ласковым обращением и сочувствием наставницы, рассказала ей подробно обо всём: как они жили с мамой, хотя и бедно сначала, но без особых лишений, и как потом болезнь подточила мамины силы и они узнали голод и нужду.

Мадемуазель Люси, сама видевшая много горя в жизни и прожившая всю свою молодость у чужих людей, с искренним сочувствием слушала Лизу. Незаметно прошли они недолгий путь и очутились у подъезда больницы.

– В какой палате лежит Мария Окольцева, вдова чиновника? – спросила мадемуазель Люси при входе в больницу у бородатого и сурового на вид швейцара, отворившего им двери.

Тот сердито посмотрел на обеих посетительниц, потом подошёл к столу и, заглянув в большую толстую книгу, важно произнёс сквозь зубы:

– Двенадцатая палата. По грудным болезням. Только сейчас приём окончился и больных видеть нельзя.

– Как нельзя? – вырвалось из груди Лизы, и её маленькое сердечко томительно сжалось.

– Ну да, нельзя, – безжалостно подтвердил швейцар. – Приём окончился, вам же сказали!

– О, пожалуйста, – умоляюще сложив ручки у груди, произнесла Лиза, – пустите меня, ради бога! Только на минутку. На одну маленькую минутку. Я завтра уезжаю далеко-далеко отсюда и долго не увижу маму.

Но сурового швейцара мало тронул нежный голосок девочки: он преспокойно повернулся к ней спиной и отошёл к дверям.

Лиза не выдержала больше и, бросившись в объятия Люси, горько и жалобно заплакала.

Бедная Люси испугалась не на шутку. Она не знала, что делать – просить ли снова о пропуске неприступного швейцара или успокаивать Лизу, рыдавшую навзрыд на её груди.

– О чём так горько плачет этот ребёнок? – неожиданно раздался над ними густой, громкий голос.

Подняв голову, они увидели высокого полного господина, сочувственно и ласково смотревшего на Лизу. Люси, рассчитывая, что незнакомец может оказать им защиту, поторопилась пояснить ему, в чём дело.

– Как! – воскликнул незнакомец, узнав причину Лизиных слёз. – Наш строгий швейцар не хотел пускать эту милую девочку к её маме? В таком случае, малютка, утри твои слёзки и пойдём со мною. Я отведу тебя к ней… Надеюсь, Осип, – обратился он к швейцару с добродушной улыбкой на лице, – меня-то ты туда пропустишь, любезный?

– Ваше превосходительство шутить изволите, – осклабился во весь рот Осип. – Разве мы можем вам перечить, ваше превосходительство?

– Ну вот и отлично! Пойдём же, малютка, – весело проговорил незнакомец и, попросив Люси обождать их немного в швейцарской, стал подниматься с Лизой по широкой, устланной коврами лестнице.

Они незаметно миновали второй и третий этажи и вошли наконец в длинный коридор, по обе стороны которого находились небольшие светлые комнаты, где стояли постели с больными и гуляли выздоравливающие в белых халатах и чепцах на голове.

– Ну, деточка, узнай-ка свою маму, – весело проговорил новый Лизин друг, вводя девочку в большую комнату, где стояло до дюжины постелей, на которых лежали больные женщины.

В один миг Лиза окинула взглядом комнату и с лёгким радостным криком кинулась к крайней постели, где лежала её милая мама.

– Деточка моя ненаглядная, – со слезами на глазах шептала мама, прижимая к груди Лизу, – вот мы с тобой снова увиделись. Рассказывай же мне скорее про твоё новое житьё-бытьё.

Но Лизу уже нечего было просить об этом. В какие-нибудь несколько минут она поделилась с мамой всем, что произошло с нею за последнее время. Таким образом мама узнала, что у неё есть уже друг – Марианна – и что после Марианны и Вити она больше всего любит Павлика и Валю, что Павлик немного капризен, потому что его пичкают лекарством, когда он и не болен вовсе, что Павел Иванович очень добр ко всем и сердится только на Мэри, а Григорий Григорьевич и Анна Петровна Сатина очень строги, но ею, Лизой, они довольны за её прилежание и ещё ни разу не сердились на неё и что Мэри злюка и всячески, чем может, досаждает ей. И даже о Люси, о суровом швейцаре и о добром господине, выручившем её, успела сообщить Лиза матери.

– Он очень важный, мамочка, – рассуждала девочка, – швейцар называл его «ваше превосходительство».

– Да, деточка, очень важный. Он старший врач здешней больницы. Самое главное лицо здесь и имеет звание генерала.

– Неужели, мамочка? А какой он добрый, какой простой, ласковый и милый!

– Да, дитя моё, он очень хороший человек и любит детей. У него самого, говорят, есть девочка, которая постоянно болеет. Но скажи мне, родная, хорошо ли живётся тебе в пансионе?

– Очень хорошо, мамочка, только тебя не хватает, – не задумываясь отвечала Лиза и снова, не умолкая ни на минуту, стала торопиться рассказывать матери про свою жизнь в детском кружке.

Мария Дмитриевна, слушая свою девочку, с нежной улыбкой любовалась ею. Лиза очень пополнела и поправилась за короткое время их разлуки, и это не могло ускользнуть от глаз матери.

«Слава богу, она сыта и довольна, – подумала с облегчением больная. – Как хорошо сделала я, что отдала её в кружок Сатина. По крайней мере, девочка не увидит нужды и не будет голодать и холодать по сырым углам, где нам пришлось бы ютиться».

Ни мать, ни дочь не заметили, как миновало время, и опомнились только тогда, когда новый знакомый Лизы вошёл в палату и напомнил девочке, что мадемуазель Люси заждалась её в швейцарской и что маму не следует утомлять долгим разговором, так как она ещё очень слаба.

Лиза беспрекословно исполнила приказание доктора. Крепко обняла она мать и, шепнув ей на ушко: «До свидания, родная», – храбро пошла из комнаты, подавив свои слёзы.

– А я и не знал, малютка, что ты такая важная птица, – шутливо произнёс её спутник, выходя с нею снова на лестницу. – Мне твоя наставница поведала внизу, что ты маленькая актриса и, несмотря на свои детские годы, уже зарабатываешь хлеб…

– Ах, я тоже не знала… – начала было сокрушённым тоном Лиза и вдруг внезапно смолкла.

– Чего не знала? – удивился доктор.

– Да что и вы такой важный.

– Что? Что такое?

– Что вы такой важный, – набравшись храбрости, проговорила девочка, – что вы генерал.

– Почему же я не могу быть генералом? – засмеялся добродушно доктор.

– Ах, все генералы с орденами и звёздами и ужасно сердиты, а вы такой добрый, – неожиданно заключила Лиза. – Я не знаю, как благодарить вас за то, что вы позволили мне увидеть маму.

– А я вот как раз и потребую от тебя благодарности, – произнёс он шутливо. – Слушай, девочка, в первый же спектакль, который ваш директор даст здесь, я приеду смотреть, как ты играешь на сцене. Только ты должна будешь известить меня письмом. Согласна? – спросил доктор, протягивая ей руку, так как они спустились уже в швейцарскую.

– О да, конечно, согласна, – поспешила ответить Лиза.

– А я за это постараюсь как можно скорее поправить твою маму, – заключил тем же добродушным, шутливым тоном доктор.

– Да, да, – подхватила Лиза, без всякого смущения протягивая обе ручки своему новому знакомому, – поправьте её поскорее! Я буду совсем-совсем счастлива тогда.

– И я также, – растроганный её детским порывом, произнёс доктор, – буду очень, очень доволен, если принесу пользу и облегчение больной.

Когда Лиза в сопровождении Люси выходила из здания больницы, старший доктор ещё долго стоял на одном месте и смотрел им вслед. Потом, когда Лиза исчезла за углом дома, он тихо побрёл снова наверх для обхода больных, невольно размышляя о девочке: «Чудный, редкий ребёнок. Вот если б моей бедной Зое такую подругу, она куда легче переносила бы болезнь и была бы много счастливее, нежели теперь».

На другой день детская труппа господина Сатина выезжала из Петербурга. На вокзал как взрослых, так и детей доставили те же громадные шестиместные кареты, которые возили их в театр. На платформе собрались некоторые родные, пришедшие проводить маленьких актёров и актрис.

С Марианной и Витей пришла их старушка бабушка, заменявшая им родителей, которые рано оставили их сиротами; к Косте Корелину забежал его брат-студент, так как других родственников у него не было. Хохотушку Мими провожала её мама – такая же маленькая и подвижная, как сама Мими. Мама горько всхлипывала, целуя свою девочку, но Мими, несмотря на тяжесть разлуки, всё-таки сумела рассмешить её какой-то шаловливой выходкой, и мать и дочь и плакали, и смеялись в одно и то же время. К Але Большой пришёл отец, служивший актёром в одном из петербургских театров, и долго просил девочку быть усердной и прилежной. Мэри никто не провожал: хотя у неё были и отец и мать, и сёстры и братья, но она так всем им надоела своими выходками и тяжёлым характером, что никто не пожелал увидеться с нею ещё раз на вокзале.

– Очень нужны все эти проводы, – сердито говорила Мэри, разгуливая по платформе под руку с Кэт, которую она если и не любила, то выносила больше, нежели других детей. – Я и не жду родных. Только бы они догадались прислать лакомств на дорогу, да побольше, – продолжала она и, внезапно увидя появившегося на станции посыльного с большим пакетом в руках, кинулась к нему, в полной уверенности, что пакет этот прислан ей родными.

– Вы это мне?! – чуть ли не вырывая пакет из рук посыльного, закричала она на всю платформу. – Да говорите же скорее, мне или нет? Или вы онемели? Я – Мэри Ведрина. Давайте мне скорее мои гостинцы.

– Никак нет, барышня, пакетик не вам-с, – насмешливо улыбнувшись её поспешности, произнёс посыльный, – мне велено передать эту посылку маленькой барышне Лизочке Окольцевой.

Лиза, находившаяся поблизости, услышав своё имя, подошла узнать, в чём дело.

– Тебе посылка! – крикнула Мэри сердито и, прежде чем кто-либо мог остановить её, швырнула пакет, которым уже успела завладеть, на доски платформы.

Бечёвка, плохо сдерживавшая туго набитый свёрток, разорвалась, и оттуда покатились апельсины, яблоки, пряники и конфеты по всей платформе.

– На, подбирай свои богатства! – крикнула Мэри, рассмеявшись злым смехом прямо в лицо растерявшейся Лизе. – Очень рада, что эту дрянь придётся есть не мне! Я терпеть не могу дешёвых лакомств, а ты невзыскательна и скушаешь их в лучшем виде.

– Как тебе не стыдно, Мэри! – вскричали находившиеся тут же поблизости Пика и Ника и бросились подбирать гостинцы с пола. – Пожалуйста, не плачь, Лиза, мы мигом поправим дело, – утешали они девочку.

Но Лиза и не думала плакать, хотя поступок Мэри очень огорчил её. Она раздумывала, кто бы мог послать ей все эти вкусные вещи, когда у неё, кроме матери, никого из близких не было на свете, а мама – Лиза знала это прекрасно – не могла послать ей ничего подобного.

Посыльный, видя смущённый вид девочки, сжалился над нею и помог ей разгадать загадку.

– Мне передал этот пакет высокий, очень хорошо одетый барин, – сказал он, – и велел передать вам, если бы вы спросили, от кого посылка, что она от генерала – самого скромного из всех генералов в мире.

Как ни грустно было на душе Лизы, но она не могла не улыбнуться этой шутке, поняв, что посылка с лакомствами послана ей её новым знакомцем доктором, лечившим её маму.

Первый звонок прервал мысли Лизы. Павел Иванович, приехавший немного позднее со своей супругой и Григорием Григорьевичем Томиным, построил детей в пары и под предводительством Люси послал их садиться в вагон. Лиза поместилась по соседству с Марианной в самом дальнем углу купе. Мальчики в обществе господина Сатина и Томина заняли соседнее отделение, за исключением маленького Павлика, который был помещён в одном отделении с матерью.

Вслед за третьим звонком поезд тронулся. Провожавшие детей родные пошли следом за ним по платформе, махая платками и крича последние напутствия. Лиза невольно подумала в эту минуту, что охотно бы отдала все лакомства, присланные ей добрым доктором, лишь бы только увидеть, хотя на одну минутку, свою милую, дорогую мамочку, оставшуюся теперь совсем одинокой в большом и скучном городе.

Дорога от Петербурга до В. показалась всем детям очень долгой и скучной. Анна Петровна Сатина не покидала их ни на минуту, а дети, боявшиеся строгой директорши, всю дорогу говорили шёпотом и старались вести себя так, чтобы как можно меньше обращать на себя её внимание. Лиза угощала всё маленькое общество своими лакомствами, не забывая предлагать их и Мэри, которая, однако, отталкивала их и несколько раз презрительно заявляла, что она ест только кондитерские торты и конфеты, потому что у неё очень тонкий вкус. Зато Павлик, обожавший сладкое, ни разу не отказался от предложенного ему Лизой угощения.

– Это ничего, что Мэри не хочет есть твоих гостинцев, – утешал он по-своему Лизу, – я охотно съем её порцию, только ты не грусти, голубушка Лиза!

Через двое суток дети благополучно приехали в В. Был тёмный зимний вечер. Фонари горели только на главных улицах, да и то так слабо и тускло, что почти не освещали их. Извозчиков всех разобрали другие пассажиры, и пришлось идти пешком. Детей выстроили парами и повели тёмными улицами через весь город на площадь, где находились театр и дом, нанятый господином Сатиным для размещения труппы.

Усталые и иззябшие, добрались они наконец до своего нового жилья, где их ждали ужин и тёплые постели. Проголодавшиеся путешественники жадно накинулись на еду, после чего, еле живые от усталости, разошлись по своим постелям. Девочки разместились в том же порядке, как и в Петербурге, только Павлик, привыкший за всё время дороги не разлучаться с Валей, начал хныкать и капризничать, требуя, чтобы его оставили в спальне девочек.

Мадемуазель Люси стала было уговаривать расходившегося ребёнка, но раз Павлик что-нибудь решал, изменить его решение уже не было никакой возможности.

Слёзы и всхлипывания его мало-помалу перешли в рёв, рёв – в рыдания.

– Боже мой! – зажимая уши, вскричала Аля Большая, разбитая усталостью. – Да перестанешь ли ты, Павлик? Ведь опять меня пошлют в аптеку, если ты будешь реветь, а я не знаю, где здесь аптека, да и устала до смерти. Уж сделай милость, не реви.

– Вот несносный мальчишка, – зашипела из своего угла Мэри, – ну, скажи на милость, чего ты ревёшь, как зарезанный телёнок?

– Зарезанные телята не могут реветь, потому что они неживые, – протянул Павлик, всхлипывая уже через силу, так как ему на самом деле вовсе не хотелось плакать.

Как раз в эту минуту вошла Анна Петровна Сатина посмотреть, как устроились девочки. Лиза, уставшая и измучившаяся не меньше других, завернулась было в одеяло с головой, чтобы не слышать рёва Павлика и храпа мальчиков, доносившегося из соседней комнаты, как вдруг почувствовала, что кто-то легонько трясёт её за плечо. Она быстро вскочила и протёрла глаза, начинавшие было сильно слипаться.

– Тсс! Это я, Марианна, – послышалось с соседней кровати, – я хотела напомнить тебе, что завтра ты выступаешь первый раз на сцене. Ты не забыла?

– Не забыла, – отвечала Лиза, которая ужасно волновалась всю дорогу за завтрашний день.

– И тебе не страшно? – допытывалась у неё Марианна.

– Ах, страшно, – чистосердечно призналась Лиза. Она действительно очень трусила завтрашнего представления.

– Я понимаю тебя, – сочувственно проговорила Марианна, – я так же боялась, как и ты, когда в первый раз играла добрую фею в Золушке. А потом понемногу привыкла. А знаешь ли, – помолчав немного, снова проговорила она, – как я перестала бояться?

– Нет, не знаю.

– Весь мой страх миновал, когда Витя догадался перекрестить меня перед выходом на сцену. Теперь каждый раз, когда я играю, Витя делает это, и я совсем перестала трусить. Хочешь, я тебя буду крестить, чтобы ты также не боялась?

– О да, – произнесла чуть слышно растроганная Лиза. – Какая же ты добрая, Марианна, и как я люблю тебя за это!

– Нет, ты не знаешь меня, я вовсе не добрая, тебе это только так кажется, Лиза, – покачала головкою девочка. – Вот Мэри я бы не перекрестила ни за что, потому что терпеть её не могу. А тебя мне жаль. Мне легко здесь живётся, потому что со мною мой брат, который в случае надобности и защитит меня, и поговорит со мною обо всём. А ты совсем одинока и такая ещё тихонькая и кроткая. Тебя каждый может обидеть. Знаешь, что я придумала: хочешь, я буду твоей сестрой, а Витя твоим братом? Он так же будет заступаться за тебя, как и за меня, и мы все трое будем делиться всем, что у нас есть. Хочешь?

– Конечно, хочу, – радостно прошептала Лиза, – конечно, хочу. И как мне только отблагодарить тебя за это, Марианна?

– Никак не надо меня благодарить, – возразила та, – потому что никаких благодарностей не может быть между сёстрами. Я ведь предложила тебе быть моей сестрой. Только ты подвинься немного и дай мне место в твоей постели, а то мне что-то жутко здесь, на новом месте. Я порядочная трусиха, знаешь ли! Можно лечь с тобой рядом?

– Конечно, можно, – поторопилась ответить Лиза и отодвинулась в самый дальний угол постели.

Марианна перепрыгнула к ней со своей кроватки и, спрятавшись под одеяло, обе девочки крепко поцеловались в знак заключения новой, неразрывной дружбы между ними.

Минут через пятнадцать они крепко спали безмятежным, без всяких грёз и сновидений, детским сном.

Огромный театр сиял огнями. К подъезду то и дело подкатывали экипажи, подходили пешеходы, и нарядная и скромная публика со смехом и шутками скрывалась за тяжёлыми дверями театра. На большой афише, прибитой к дверям, крупными буквами, раскрашенными в красный, синий, зелёный и жёлтый цвета, было написано объявление о спектакле.

Если б скромная маленькая Лиза видела, как самая избранная публика теснится у афиши, читая её имя, она, наверное бы, страшно оробела. Но, к счастью, Лиза ничего не видала и не слыхала, потому что сидела перед зеркалом в маленькой уборной и подставляла безропотно свою золотистую головку искусным рукам Люси, которая заплетала её густые волосы в две ровные толстые косички.

Лиза была уже одета в простенькую коричневую, нарочно заплатанную во многих местах юбку и синюю кофточку с продранными локтями, какие носила бедняжка Золушка по желанию её мачехи.

– Ну, Эльза, ты готова? – раздалось с порога, и Григорий Григорьевич просунул голову в дверь Лизиной уборной. – Помнишь все мои наставления? – спросил он. – Главное: говори громко и внятно, чтобы тебя было слышно от первого до последнего ряда в зале. Постарайся не робеть. Роль ты знаешь отлично и ведёшь её превосходно, только не смущайся и не бойся. Ведь ты, надеюсь, не трусишь?

Лиза, конечно, боялась, как и всякая другая боялась бы на её месте, но, из страха рассердить строгого режиссёра, ответила, что она нисколько не трусит.

– Ну то-то же, – подхватил тот. – Я знаю, ты у меня молодец! Помни одно: бояться будешь – всё дело испортишь.

– Нет-нет, я не буду бояться, – поторопилась подтвердить девочка.

– Ну, вот и прекрасно, – похвалил её Григорий Григорьевич. – А теперь пойдём. Слышишь, звонят? Через пять минут начало.

И, взяв трепещущую от волнения Лизу за руку, Томин повёл её на сцену.

– Губернатор приехал, сам губернатор сидит в ложе! – кричал весь запыхавшийся и красный как рак Павел Иванович, внезапно появляясь откуда-то. – Ну, Лизочка, – обратился он к девочке, – и счастье же тебе такое, что ни в сказке сказать ни пером описать! Сам губернатор приехал посмотреть, как ты будешь играть. Право!

Но Лизе было решительно всё равно – будет или не будет её смотреть губернатор, так как она даже плохо понимала, что это была важная особа, и только усиленно оглядывалась по сторонам, отыскивая Марианну, которая обещала прийти и перекрестить её перед выходом на сцену.

Ровно за две минуты до начала пьесы Марианна появилась откуда-то в белом нарядном платье доброй волшебницы и, быстро осенив Лизу крестом, прошептала:

– Ну, дай тебе Бог успеха. Я уверена, что ты сыграешь отлично и Мэрька лопнет от зависти.

– Я ужасно боюсь, – прошептала взволнованная Лиза, – так боюсь, что у меня и ноги трясутся, и зуб на зуб не попадает.

Действительно, девочка не переставала дрожать, как в лихорадке.

– Э, пустяки! – вскричала Марианна. – Новенькие всегда трясутся до первого выхода; у всех…

– Марианна, прочь со сцены! Сейчас начинаем, – раздался строгий окрик Григория Григорьевича, и девочка, не докончив фразы, в одно мгновение юркнула за кулисы.

– Ну, Эльза, а ты на место. Помни же: ты больше не Лиза Окольцева, а бедная Золушка, которую всячески притесняет злая мачеха. Садись сюда и бери в руки веретено, – говорил ободряющим голосом Григорий Григорьевич, усаживая девочку на скамейку.

Лиза двигалась, как в тумане, и бессознательно опустилась на указанное место.

Прошла минута… Продребезжал звонок – и занавес с тихим шуршанием взвился кверху.

Первое, что бросилось в глаза Лизе, это – тёмное пространство, в котором виднелись только сотни человеческих голов с глазами, направленными к сцене. Все они рассматривали Лизу, не отрываясь от неё ни на минуту, точно от невиданного зверька.

Жутко становилось девочке под этими взглядами. Если бы не страх перед наказанием, она бы бегом бросилась со сцены, чтобы уже никогда не возвращаться сюда.

Но в ту минуту, как малодушный порыв страха охватил всё маленькое существо Лизы, она услышала шёпот, ясно доносившийся из-за кулисы:

– Ну, не робей и начинай с богом!

Лиза покосилась немного в ту сторону, откуда слышался шёпот, и увидела Григория Григорьевича, который крестил её издали и ободряюще кивал ей головою.

Лиза никогда не замечала такого доброго и ласкового выражения на всегда холодном и строгом лице своего начальника. Это придало ей храбрости, она как-то стряхнула с себя разом ненужный страх и заговорила сначала тихо и робко, потом всё громче и смелее.

В первом действии пьесы Золушка трогательно жалуется на свою судьбу. Мачеха и её дочери держат её в чёрном теле и не дают ей ни минуты отдохнуть от работы.

Своим нежным, кротким голоском и прелестным личиком, полным ангельской доброты, Лиза очень подходила к роли несчастной, обиженной Золушки.

– Так, так, отлично, хорошо! – доносился до неё из-за кулис тот же одобряющий шёпот Томина, и это одобрение окончательно прогнало страх девочки.

Когда нарядная, блестящая добрая волшебница (которую изображала Марианна) внезапно предстала перед глазами Золушки, чтобы превратить её в прекрасную принцессу, и Лиза увидела милое, улыбающееся ей нежно и ласково личико её названой сестры, боязнь и страх её пропали совершенно и девочка громким и твёрдым голосом произнесла, обращаясь к доброй волшебнице:

– О, милая крёстная, как я рада, что ты пришла ко мне! Мне не с кем поделиться моим горем.

– Поделись им со мною, крестница, – ласково отвечала Марианна-волшебница и быстро прибавила шёпотом, чтобы слышала одна только Лиза: – Не бойся, идёт отлично.

Когда лохмотья Золушки спали при одном прикосновении волшебной палочки и Лиза появилась перед публикой в белом нарядном платье, затканном яркими звёздами, с двурогим месяцем на золотистых кудрях, тихий шёпот одобрения пронёсся по зале.

– Что за прелестная девочка! – ясно слышалось из крайней ложи, где сидел, окружённый детьми, высокий, красивый старик в генеральской форме.

Лиза знала, что это ложа губернатора – первого лица в городе, и ей стало очень приятно от его похвалы.

Первое действие кончилось. Занавес опустился под громкие, шумные аплодисменты публики. Слышались весёлые, восторженные детские голоса:

– Ах, как хорошо! Что за прелесть эта Золушка-Эльза! Как она играет!..

Лиза не успевала выходить на сцену и раскланиваться с аплодирующей ей публикой. Голова у неё кружилась от счастья, в которое она боялась даже поверить.

Лишь только она вошла в уборную, чтобы поправить костюм и приготовиться ко второму действию, чьи-то сильные руки подняли её с полу и кто-то осыпал её лицо самыми нежными поцелуями.

– Лизочка, деточка моя! Как ты прекрасно играла. Спасибо, что поддержала старого директора! Я не ошибся в тебе… Я увидел сразу, что ты талантливая маленькая девочка и вырастешь на радость и счастье твоей маме и всем нам.

– О Павел Иванович, – могла только выговорить Лиза, – без вас, ваших уроков и занятий Григория Григорьевича я не могла бы произнести ни слова на сцене.

– А Мэри-то, Мэри, видела ты её? – лукаво подмигнул старик, сделав такую смешную гримасу, что Лиза весело рассмеялась.

– Нет, не видела. А что?

– Да она со злости разорвала атласные туфли, в которых должна появиться гостьей на балу короля, когда услышала все эти аплодисменты и крики.

– Бедная Мэри, ей нелегко! – прошептала Лиза, разом сделавшись серьёзной.

– Вот нашла кого жалеть! Злая, скверная девчонка и поделом несёт заслуженное наказание. Однако пойдём. Сейчас надо начинать второе действие.

Когда Золушка-Эльза вышла на сцену, изображавшую теперь внутренность королевского дворца, бал был в полном разгаре.

Мэри, танцевавшая в разорванных туфлях в первой паре с прекрасным королевичем – Костей Корелиным, окинула Лизу сверкающим ненавистью взглядом. Ещё бы! Ей было от чего злиться и ненавидеть Лизу. Когда играла она, Мэри, никто не хвалил её так, как хвалили новенькую, никогда публика не устраивала ей, Мэри, такого шумного приёма, как этой «ничтожной девчонке» – как называла она Лизу.

– Что, Мэринька, плохо твоё дело? Разбила тебя новая Золушка в пух и прах, – насмешливо произнёс Витя, улучив удобную минуту.

– Ещё увидим – чья возьмёт, – сердито буркнула себе под нос взбешённая Мэри, – ещё увидим!

– Да что уж там видеть ещё, – не унимался мальчик. – И видели и слышали и без того отлично. И знаешь ли, что тебе остаётся делать? Собирать свои пожитки и ехать восвояси в Петербург.

– Это не твоё дело, прошу меня не учить, я знаю сама, что мне надо делать! – прошипела Мэри и с пылающим лицом отошла от Вити.

Лиза, в своём нарядном костюме, под звуки красивой бальной музыки, совсем позабыла в эту минуту, что она не кто иная, как маленькая бедная девочка, и невольно вообразила себя сказочной принцессой, которую должна была изображать.

Да и в самом деле, разве с нею не случилось так, как может случиться только в сказках? Её – бедную, голодную девочку – одели, обули и приютили добрые люди. Мало того, все были так ласковы к ней! Её хвалили и восхищались ею…

«Вот если бы мама увидела меня в этом платье, с этим золотым месяцем на голове, наверное бы, она не узнала своей прежней скромной девочки», – думалось Лизе, и ей стало грустно, что она не может поделиться счастьем со своей далёкой мамой.

Когда кончилось второе действие пьесы, Лиза уже ничуть не волновалась и по падении занавеса с улыбкой кланялась публике, которая ещё больше прежнего аплодировала ей.

Перед последним действием, когда Лиза, переодевшись снова из своего нарядного костюма в рубище Золушки, как это требовалось по ходу пьесы, вышла на сцену, Григорий Григорьевич, не сказавший ей ни слова до сих пор, подошёл к девочке и, положив ей руку на плечо, проговорил серьёзно:

– Я до сих пор не хвалил тебя, Эльза, чтобы дать тебе спокойно докончить начатое дело. Но публика, да и директор твой и твои маленькие друзья оказались менее сдержанными и наговорили тебе много такого, от чего может совсем закружиться твоя юная головка. Ты недурно играла, это верно. Но этого мало: ты должна работать и работать, чтобы усовершенствовать и развить данный тебе Богом талант…

Громкий звонок, призывающий к последнему действию, прервал речь режиссёра.

Последний акт «Золушки» считался самым интересным. В нём прекрасный королевич, искавший со своей свитой по всему государству неизвестную, полюбившуюся ему принцессу, потерявшую башмачок на его балу, заходит случайно и в дом Золушкиной мачехи и примеряет башмачок на ноги её дочерей.

Но башмачок, разумеется, не впору злым и коварным мачехиным дочкам.

– Нет, это не она, – с грустью говорит королевич, пряча волшебный башмачок снова в карман. – Нет ли у вас в доме ещё молодой особы, которой бы можно было примерить башмачок?

– О нет, – отвечает Кэт, игравшая злую мачеху, – нет никого, кроме моей падчерицы Золушки, которая нигде никогда не показывается, так она безобразна и неряшлива.

– В таком случае я хотел бы видеть вашу падчерицу! – восклицает королевич-Костя.

– Её нельзя видеть, – возражает мачеха-Кэт. – Как можно показывать вашей светлости такую чумичку? Она чистит картофель на кухне и, наверное, вся перепачкана им так, что один её вид может оскорбить светлые очи вашей королевской чести.

– Я непременно хочу видеть вашу падчерицу! – воскликнул королевич и бросился во внутренние комнаты искать Золушку.

Когда он вывел её, действительно запачканную и оборванную, с прилипшей к ней шелухой картофеля, на сцену и собственноручно примерил ей башмачок, все – и мачеха, и сёстры, и свита – изумились: башмачок оказался как раз впору Золушке. Когда же Золушка опустила руку в карман и вынула из него второй такой же башмачок, восторгу королевича не было конца. Он взял её за руку и назвал перед всеми своей женою.

В ту же минуту появилась добрая волшебница и превратила Золушку одним движением волшебной палочки в прежнюю красавицу принцессу.

Пьеса кончилась – и занавес опустили под неумолкаемый шум аплодисментов в зрительном зале.

Не успела ещё Лиза при помощи Мальвины Петровны снять свой блестящий наряд принцессы, как в уборную вбежала Анна Петровна Сатина и, вся красная от волнения, прокричала:

– Скорее, скорее одевайте девочку, её требует сам губернатор. – И стала помогать снимать с Лизы её театральный костюм и торопливо застёгивать на ней её форменное серое платьице.

Через пять минут девочка вышла за руку с Анной Петровной на сцену, где уже собралась и выстроилась вся труппа во главе с Павлом Ивановичем перед тем седым генералом, лицо которого Лиза заметила в крайней ложе.

Два мальчика в белых матросских куртках вертелись тут же, заговаривая то с тем, то с другим из маленьких актёров.

– Сколько тебе лет, малютка? – обратился губернатор к Лизе, поднимая за подбородок её головку своей белой мягкой рукой и глядя ей в глаза ласковыми, добрыми глазами.

– Десять лет, – отвечала девочка, ничуть не робея под этим взглядом.

– Надо сказать: «Ваше превосходительство», – подсказала Лизе стоявшая подле неё Анна Петровна Сатина.

– Ваше превосходительство, – машинально повторила Лиза за своей директоршей.

– Десять лет, и так играет! – удивился губернатор. – Да знаешь ли, девочка, что из тебя может выйти прекрасная актриса!

– Дай бог, ваше превосходительство, – вмешался в разговор Павел Иванович, так и сиявший от радости за свою любимицу. – Дай бог, потому что мы все полюбили Эльзу за её добрый характер.

– Так вот что, – весело проговорил губернатор, – мало того что ты прекрасная маленькая актриса, ты ещё и хорошая девочка! Не ожидал, чтобы ты совмещала в себе столько достоинств. Хорошие дела и доброе сердце награждать нельзя, но всё-таки мне хочется сделать тебе маленькое удовольствие. Возьми эту безделку от старого генерала, которому доставила столько удовольствия своей игрой. – И, говоря это, губернатор вложил в руку девочки блестящий новенький червонец.

Лиза вспыхнула от удовольствия и низко присела перед ним.

«Это для мамы», – тут же подумала она, крепко зажимая монету в ладони.

– Ну, до свиданья, до следующего представления. Посмотрим, так ли ты отличишься в следующий раз, как сегодня, – произнёс губернатор, погладив Лизину головку.

Потом, попрощавшись с маленькой труппой и её начальством, генерал ушёл со сцены.

– Ну, будущая знаменитость, – тихонько шепнул Костя Корелин Лизе, когда они садились в карету для обратного пути, – пожалуйста, не забудь нас, бедненьких, в твои лучшие дни. Чего доброго, встретишь и кланяться не пожелаешь.

– Ах, что ты! – искренно вырвалось из груди Лизы. – Я вас всех так полюбила за это время!

– И даже Мэри? – лукаво сощурившись, спросил сидевший против них Ника.

– Ну, нет… Мэри не очень, – честно созналась Лиза, вызывая этим дружный смех её друзей.

Мэри ехала в другой карете и не могла слышать того, что о ней говорили, а то бы это окончательно вывело из себя и без того рассерженную девочку.

Лиза была бесконечно довольна своей судьбой в этот вечер. Одного только, казалось, не хватало ей для полного счастья: присутствия её дорогой, милой далёкой мамы.

Приближалось пятнадцатое декабря – день рождения Анны Петровны Сатиной, который она справляла ежегодно с большой торжественностью. В этот день дети были свободны. Детские спектакли давались только два раза в неделю, а остальные дни посвящались репетициям новых пьес, учению ролей, школьным занятиям с Анной Петровной и урокам пения и танцев, для которых ходил особый учитель.

Пятнадцатого уроков не было. Даже урок танцев перенесли на шестнадцатое, чтобы дети могли как следует отпраздновать семейный праздник их начальства.

С утра в кружке Сатина поднялось оживление и суматоха. Все члены маленькой труппы пожертвовали, кто сколько мог, из своего жалованья и поднесли на сложившуюся немалую сумму чудесный торт начальнице.

Даже Лиза, у которой не накопилось ещё пока заработанных денег, отделила немного от суммы, данной ей губернатором, и внесла в общую складчину свою долю. Остальные деньги она отослала по почте в больницу на имя своей матери при помощи хромого Володи, готового всегда на всякие услуги.

Торт оказался великолепным. Даже всегда строгая и хмурая директорша, увидя внимание к себе своей труппы, просияла.

Детей угостили чудесным обедом ради торжественного дня и напоили шоколадом. Потом Анна Петровна Сатина разделила торт по числу детей и дала по большому ломтю каждому из них.

– Если б нас каждый день так кормили! – мечтательно произнёс Мишук, ужасный сластёна, в одну минуту уничтожая свою порцию.

– Вот чего захотел, – пошутил Ника, – тогда бы поминутно приходилось бегать в аптеку, потому что Павлик, конечно, наелся бы до отвалу и у него был бы вечно расстроенный желудок.

Но на этот раз Павлик, однако, удивил всех своим воздержанием. Он громко заявил, что не будет есть торта, так как наугощался в достаточной мере всякими другими лакомствами, и что оставит свою порцию на следующий день. С этими словами он взял тарелку со своим куском торта и отнёс её в спальню, где и поставил на ночной столик у своей постели.

Весь вечер дети играли в разные игры. Даже Мэри, ходившая последнее время надутая и сердитая, как будто немного развеселилась. Правда, она тщательно избегала смотреть на Лизу и как бы не замечала её. Когда во время игры в фанты Лиза нечаянно коснулась Мэри, девочка отдёрнула от неё пальцы, словно ужаленная этим прикосновением, и потом долго тёрла руку носовым платком, точно на ней остались какие-нибудь следы от руки Лизы.

– Как тебе не стыдно, Мэри, – покачала головой серьёзная не по летам Роза, – ты этим обижаешь Эльзу.

– А разве ваша хвалёная Эльза не оскорбила меня и не обидела в тысячу раз сильнее? – рассердилась Мэри.

– Чем, чем, скажи? – вмешалась в разговор Марианна, всегда готовая вступиться за свою названую сестру.

– Чем, чем! – передразнивала её Мэри. – Отстань хоть ты-то, пожалуйста, от меня! Все вы ужасно глупы, потому что носитесь с вашей Эльзой как с писаной торбой. А вот увидите, она ещё покажет себя…

Лизе было и горько, и неприятно слышать Мэри. Она уже готовилась было подойти к говорившим и по своему доброму сердечку, не терпевшему раздора, уверить Мэри, что она совсем напрасно сердится на неё.

Но в ту минуту, когда Лиза двинулась было по направлению к трём говорившим девочкам, в класс вошёл Павел Иванович, держа высоко над головою беленький конвертик и весело размахивая им.

– Кому-то радость! Кому-то счастье! – лукаво подмигивая Лизе, произнёс он.

– Письмо мне? – боясь поверить, воскликнула девочка. – О, дайте мне его скорее, Павел Иванович!

И, всегда робкая и застенчивая даже с таким добродушным человеком, каким был её начальник, Лиза на этот раз обрадовалась и взволновалась настолько, что чуть ли не вырвала из его рук письма.

– Ой, ой, руку чуть не оторвала, вот вам и тихоня! – воскликнул со смехом директор. – Ай да Эльза! Ай да овечка!

Но Лиза уже ничего не слышала. Прижимая к груди драгоценное письмо, она бросилась с ним в спальню и тут только, взобравшись на свою постельку, где столько раз молилась Богу о том, чтобы получить хоть весточку от мамы, распечатала конверт и принялась читать.

«Милая моя, родная Лизочка!

Вот уже третий день, как я выписалась из больницы, и благодаря доброте старшего доктора, который оказал тебе однажды услугу, я сразу попала на место. Николай Николаевич Ворский (так зовут моего благодетеля) предложил мне место у себя. Я должна шить на его маленькую дочь Зою и ухаживать за нею. Она, бедняжка, калека: у неё паралич ног, и никогда, никогда она не будет в состоянии ходить и бегать, как другие дети. Я вожу её по комнатам в маленькой колясочке. Бедная малютка сразу привязалась ко мне, и мы стали с нею большими друзьями. Часто я говорю с нею о тебе, моя деточка, и она уже заочно тебя полюбила. Твоё письмо, дорогая моя крошка, со вложением денег, подаренных тебе добрым губернатором, я получила. Спасибо тебе, моя Лиза. Этот подарок ещё раз доказывает мне, как ты любишь меня, моя дочурка. Я спрятала эти деньги… Они послужат началом наших сбережений для будущей совместной жизни. Если б ты знала, деточка, как я мечтаю об этом.

Радуюсь за тебя, что тебя окружают добрые, хорошие люди, которые так заботятся о тебе. Я молюсь за них ежедневно Богу. Порадовалась я и твоему успеху. Только, ради бога, моя дорогая детка, не придавай ему значения и не гордись дарованием, данным тебе Богом. Лучше не иметь никаких талантов да быть доброй, чуткой, сердечной девочкой.

Я ужасно боюсь, чтобы постоянные похвалы окружающих не избаловали тебя. Оставайся такой, какою ты была до сих пор у меня. Молись почаще Богу, Лиза моя, помни, что в нём вся твоя защита и надежда.

Ну, Христос с тобою. Целую тебя несчётное число раз, моя крошка. Зоя зовёт меня. Пора кончать.

Твоя мама.

P. S. Зоя, узнав, что я пишу тебе, посылает тебе поклон и поцелуй. Она очень милая девочка».

Несколько раз подряд прочитала Лиза дорогое письмецо. Она не замечала, как слёзы тихо текли по её щекам и капали на мелко исписанные странички письма. Не замечала она и того, что происходило вокруг неё. А между тем она была не одна.

Занятая чтением своего письма, Лиза и не слышала, как в спальню вошла Мэри и, убедившись, что Лиза погружена в своё занятие, стала бесшумно красться к постели Павлика, подле которой на ночном столике находилась тарелка с тортом. Преспокойно взяв торт с тарелки, Мэри так же бесшумно удалилась из спальни, как и вошла.

Съесть торт до последней крошки в самом дальнем углу коридора, тщательно обтереть рот и руки и как ни в чём не бывало присоединиться к играющим детям было для Мэри делом нескольких минут. Никакое раскаяние не мучило её, казалось. Напротив того, в этот вечер она была гораздо веселее и добрее обыкновенного. Ни разу не раздразнила Вали, не повздорила с Витей, с которым они постоянно ссорились из-за всякого пустяка, и даже выучила Павлика делать петушков из бумаги, чем сразу подкупила не помнящего зла мальчика.

– Что это с Мэри? – удивлялись дети. – Точно кто подменил её нам.

– Она стала премилая. И знаешь, даже не щиплется больше, – радостно проговорила малютка Валя на ушко своему другу Павлику.

И, глядя на Мэри, они даже раскаивались в том, что считали её такой злой, а иной раз и обижали её несправедливо, подозревая одно только дурное во всех её поступках.

– Кто взял мой торт? У меня был торт на ночном столике! – завопил не своим голосом Павлик, входя вместе с девочками в спальню после ужина и вечерней молитвы.

– Что ты кричишь, Павлик? – благоразумно остановила его Роза. – Ты, верно, съел торт и позабыл об этом.

– Съел торт! – вскричал ещё громче возмущённый Павлик. – Съел торт! Да если бы я съел его хоть кусочек, то мог бы рассказать тебе, какой он на вкус. Но я не ел торта, уверяю тебя!

– Ну, значит, его съели крысы, – рассудила спокойная Мими и как ни в чём не бывало стала укладываться в свою постельку.

– Съели крысы! Ты говоришь, что съели крысы? – не унимался Павлик, заливаясь потоком слёз. – О бессовестные!

– Не вини понапрасну бедных крыс, Павлик, – самым сладеньким голоском произнесла внезапно откуда-то вынырнувшая Мэри, – настоящие крысы, то есть те, у которых четыре ноги и серый хвост, ни при чём. Твой торт скушала совсем особенная крыса, очень хорошенькая, но которая живёт не под полом, а здесь, между нами.

– Между нами? – И Павлик раскрыл рот от недоумения и разом перестал плакать.

– Ну да, или ты находишь, что Лиза Окольцева не похожа на такую крысу?

– Лиза Окольцева? – переспросил изумлённый Павлик.

– Кто зовёт меня? Я здесь, – послышался нежный голосок Лизы, откликнувшейся на свою фамилию.

– А! Ты здесь, тем лучше! – вскричала Мэри, вся красная от волнения. – Слушайте же, господа, – крикнула она громко, обращаясь к детям, обступившим её в ожидании разъяснения этих странных слов, – слушайте: я видела своими собственными глазами, как Эльза ела торт Павлика.

Если бы стены расступились в эту минуту, Лиза была бы не более поражена, нежели услышав обвинение Мэри. Она даже не испугалась нисколько – до того неожиданно и нелепо было оно.

Но если сама Лиза сознавала свою правоту, то другие дети не знали истины и ждали объяснения со стороны Лизы.

– Ну, что ж ты молчишь?! – вскричала Кэт, приятельница Мэри, также не любившая Лизу. – Говори: ты съела торт Павлика?

– Да, да, говори же! Говори скорее! – послышалось со всех сторон.

Но Лиза молчала, изумлённая ещё более этим странным и неожиданным вопросом со стороны её друзей.

Тогда Марианна выдвинулась вперёд и, обводя сердитыми глазами своих подруг, проговорила:

– Как вам не стыдно слушать Мэри! Или вы не знаете эту злую девочку? И как вы могли поверить ей на секунду, что Лиза могла съесть чужой торт?

– А тогда зачем же она целый вечер провела в спальне, пока мы играли? Что она делала там? И ведь в спальню за целый день никто не входил, кроме Павлика, который принёс торт, и Окольцевой, – продолжала Мэри злорадно. – Ну-ка, Эльза, – обратилась она к Лизе, – скажи: что ты делала целый вечер в спальне?

– Я читала письмо, – тихо отвечала Лиза.

– Как! Целый вечер? – насмешливо произнесла Кэт, явно державшая сторону Мэри.

– Да, я его перечла несколько раз, – смущённо произнесла Лиза.

– И выучила наизусть, конечно, – продолжала тем же тоном Мэри. – Но прекрасно, если даже и так, то на это понадобилось бы самое большое час времени, а остальные часы что вы изволили там делать? Мы ждём ответа.

Лиза молчала. Ей не хотелось рассказывать злой девочке о том, что она замечталась о маме и их будущем, когда они будут жить вместе, не разлучаясь никогда в жизни. Да вряд ли кто бы и поверил в эту минуту такому объяснению.

– Ну, хорошо, пусть Окольцева уверяет, что она «продумала» целый вечер, – упорствовала Мэри, – но пусть она скажет также, что никто не входил в комнату, пока она была там, и что торт был на ночном столике, когда она туда вошла. Ведь был? – обратилась Мэри к Лизе, пытливо уставясь на неё глазами.

– Да, был, – тихо отвечала Лиза, припомнив, что действительно видела торт на тарелке, когда вбежала в спальню прочесть письмо.

– И при тебе туда никто не входил? – продолжала допрашивать её Мэри.

– Не входил, – ещё тише прошептала Лиза.

– Ну, значит, торт съела она, – громко заявила девочка, обводя всё юное собрание торжествующим взглядом.

– Да, она! Она! Кому же больше? – подтвердила за нею и Кэт.

Дети молчали. Лиза, смущённая и бледная, стояла между ними, делая усилия над собою, чтобы не разрыдаться от незаслуженной обиды.

Но когда Павлик подошёл к ней со словами:

– Ах, Лиза, зачем ты его съела! Если он так нравился тебе, ты бы сказала мне, и я отдал бы тебе половину.

Лиза не выдержала и расплакалась навзрыд.

– Что такое? Что случилось? – спросила прибежавшая на шум Анна Петровна.

– Ничего особенного, – спокойно отвечала Мэри, – если не считать особенным то, что в нашем кружке появилась воровка.

– Что? Что такое? Воровка? Что ты говоришь? – взволновалась директорша. – Я хочу всё узнать толком, говори же, в чём дело.

Но Мэри и без просьбы начальницы рассказала бы ей всё. Она подробно пояснила, в чём дело, снабжая свой рассказ новыми прикрасами и подробностями.

Когда она кончила, Анна Петровна Сатина взглянула на Лизу пристальным, недобрым взглядом и проговорила сурово:

– Так-то ты отблагодарила твоего благодетеля Павла Ивановича за всё его добро, сделанное тебе? Так вот ты какая! Притворялась тихоней, а на самом деле оказываешься хуже и вреднее самой последней шалуньи… Тебе не место быть в обществе детей. С сегодняшнего же вечера ты будешь спать, есть и учиться в отдельной комнате. А вам, – строго закончила начальница, обращаясь к детям, – я раз и навсегда запрещаю разговаривать и играть с нею.

И с этими словами она схватила Лизу за руку и вывела её из спальни.

– Вот твоё новое помещение, – тем же суровым голосом произнесла Анна Петровна, вводя Лизу в маленькую комнатку подле кухни, где спала Матрёна, приехавшая вместе с пансионом господина Сатина в В. – И с этого вечера ты будешь жить здесь.

И, оставив её одну в обществе сладко храпевшей на своей постели кухарки, Анна Петровна величественно вышла из комнаты.

Тяжёлое чувство охватило Лизу по уходе директорши.

– Господи, в чём я виновата! – воскликнула бедная девочка и, бросившись на стул, горько зарыдала.

Матрёна, проснувшаяся от её слёз, долго не могла понять, что случилось. Но догадавшись по-своему, что Лиза, очевидно, провинилась в чём-нибудь, она стала утешать её, как умела.

– Не плачьте, барышня, не плачьте, золотая, дай-кась я вам постельку сделаю. Вот тут на моём сундуке я положу вам матрасик и такую вам кроватку смастерю, что любо-дорого. А плакать не надо. Видно, за дело попало-то. А то и без дела если, всё же стерпите.

Ласковое, участливое обращение Матрёны немного утешило Лизу. Она послушалась доброй женщины, разделась и легла в приготовленную ею постель.

В этот вечер Лиза долго молилась Богу, чтобы Господь укрепил её и помог ей нести тяжёлую невзгоду, посланную ей судьбою.

Печальное время наступило для девочки. Целый день она проводила у себя в каморке и только вечером, когда надо было ехать в театр, выходила оттуда. Дети, помня запрещение Анны Петровны Сатиной, не разговаривали с Лизой и даже как будто не замечали её. И девочка, к ужасу своему, убедилась, что они на самом деле поверили в клевету Мэри и считают её воровкой.

Даже Марианна, вызвавшаяся быть её названой сестрою, и её брат Витя – и те разом изменили своё обращение с Лизой. При детях они держались с нею так же, как и остальные, но когда однажды Лиза, похудевшая и побледневшая за последнее время, попалась как-то навстречу Марианне за кулисами театра, последняя, робко оглянувшись по сторонам и убедившись, что никто их не слышит, быстро наклонилась к уху Лизы и прошептала:

– Мне очень-очень жаль тебя. Не думай, что я тебя разлюбила. Что делать! Это могло с каждым из нас случиться, ведь торт был так вкусен! А только, раз это случилось, было бы гораздо лучше с твоей стороны пойти и повиниться перед начальницей.

– Как! – вскричала изумлённая и огорчённая Лиза. – Как? И ты, Марианна, ты также можешь верить тому, что я съела этот несчастный торт? О, как это жестоко, как жестоко в самом деле!

И Лиза залилась горькими слезами, забыв о том, что ей надо было сейчас с весёлым лицом выходить на сцену.

Играла Лиза всё так же хорошо, как и в первый выход, и скоро стала общей любимицей. Редкий спектакль проходил без того, чтобы на сцену не подавалось коробки конфет, букета цветов или какой-нибудь изящной игрушки от кого-нибудь из маленьких посетителей и посетительниц театра. Многие дети приставали к своим родным с просьбами познакомить их со златокудрой девочкой Эльзой, так очаровавшей их своею игрой.

Но все эти радости Лиза охотно променяла бы на одну: чтобы начальство и товарищи поверили бы в то, что она не брала торта. А между тем это было почти невозможно, так как и Анна Петровна Сатина, и Григорий Григорьевич, и Люси, и дети, и даже заведующая гардеробом Мальвина Петровна, искренне полюбившая девочку, – все они не сомневались в том, что злополучный торт был съеден Лизой.

Один только человек, казалось, не верил в проступок девочки. Часто он подолгу останавливался на ней глазами и внимательно рассматривал, как будто видел Лизу в первый раз в жизни. «Нет, нет, – думалось ему, – не может она, с этим правдивым, честным личиком, с этими кроткими, ясными глазками, быть тем, чем её считают».

Этот единственный думающий хорошо о Лизе человек был Павел Иванович Сатин. Но Павел Иванович почему-то молчал и не решался выступить на защиту девочки.

Ко всем горестям Лизы прибавилось ещё и опасение, чтобы добрый старик губернатор не узнал как-нибудь о происшествии с тортом и не изменился к ней так же, как уже изменились все остальные. Но судьба как бы смиловалась в этот раз над нею. В первый же спектакль после истории с тортом Лиза увидела губернатора в его ложе с обоими сыновьями, и все трое они незаметно кивнули ей, лишь только она появилась на сцене.

Потом губернатор прислал за девочкой одного из сыновей, и Лиза снова услышала похвалу своей игре и получила громадную коробку конфет в губернаторской ложе.

Было ещё одно лицо, сильно заинтересовавшее Лизу, несмотря на тяжёлые дни, которые она переживала.

Это был смуглый, высокий, сухой и прямой, как палка, господин в поношенном сюртуке, напоминающий своей внешностью не то цыгана, не то турка. Господин этот всегда сидел где-нибудь в последнем ряду кресел, но по падении занавеса пробирался к самой сцене и тщательно разглядывал Лизу, в то время как она выходила раскланиваться на аплодисменты публики.

У этого господина были чёрные как уголь глаза, и Лизе, встречавшей на себе взгляды этих страшных глаз, невольно делалось жутко. Но господин так усердно аплодировал ей, стоя у самой сцены, и старался улыбаться ей так ласково, что Лиза вскоре перестала его бояться.

Когда же однажды «черномазый», как его прозвали дети, подал Лизе громадную коробку конфет по окончании спектакля, последний страх исчез из сердца девочки, и она с улыбкой благодарила незнакомца.

Однако, несмотря на все знаки внимания, оказываемые публикой, Лиза положительно не находила себе места от тоски.

Ей было бесконечно жаль к тому же, помимо всех остальных невзгод, терять дружбу Марианны, которую она успела горячо полюбить за это короткое время.

Маме она решила ничего не писать о своём несчастном житье-бытье.

«К чему огорчать её, дорогую? – думалось Лизе. – Пусть верит, что я счастлива, что мне хорошо живётся, и будет по крайней мере спокойна за меня».

И она храбро и стойко переносила свою невзгоду, стараясь скрывать её от всех, насколько могла.

Она, казалось, даже несколько привыкла и к своей маленькой каморке подле кухни, и к холодному обращению детей, и к насмешкам Мэри, не оставлявшей её теперь ни на минуту в покое.

Только вечером, ложась в постельку, она с каждым разом молилась Богу всё жарче и жарче и просила Его всё усерднее и усерднее избавить её от непосильной для неё тяжести и муки.

На сцене давали «Красную Шапочку».

Тотчас после первого действия Лиза направилась бегом в свою уборную, где её ждала Мальвина Петровна, чтобы помочь ей переодеться.

– Эльза, – остановила её на полдороге Мэри, – мне надо тебе сказать два слова.

Лиза, привыкшая уже к насмешкам злой девочки, заподозрила и на этот раз какую-нибудь выходку со стороны своего врага и хотела было пройти мимо, делая вид, что не слышит Мэри, но последняя с силою схватила её за руку и зашептала:

– Постой, не беги же. Один добрый человек хочет поговорить с тобой.

– Добрый человек? – переспросила удивлённая Лиза. – Кто же это? Я никого не знаю, кто бы мог теперь быть добрым ко мне.

– «Я никого не знаю», – передразнила её с гримасой Мэри. – Переодевайся скорее, я тебя сведу к нему, и тогда ты всё узнаешь.

– Хорошо, – покорно произнесла Лиза и, поспешив переодеться, снова вышла через минуту к ожидавшей её у дверей Мэри.

Та, не говоря ни слова, схватила её за руку и повлекла в самый дальний уголок театра.

– Ты, кажется, дуешься на меня? – говорила она ей по дороге. – Дуешься за то, что я открыла твой поступок перед всеми. Но кто же виноват, посуди сама, что ты сластёна и польстилась на чужой пирог.

– Ах, Мэри, – с тоской проговорила Лиза, – зачем ты мучаешь меня напрасно! Ты ведь знаешь отлично, что я не ела этого торта.

– А если не ела, то почему же не сказала, что я налгала на тебя?

– Мне бы не поверили. Ведь я была одна в спальне…

– Ну, ладно, довольно об этом! – резко оборвала Мэри. – Всё равно ни я и никто другой не поверят тебе. Я ещё, видишь ли, говорю с тобою из желания тебе добра, а другие-то, в том числе и твоя хвалёная Марианна, и знать тебя не хотят!.. Ну вот мы и пришли, – заключила она, толкнув какую-то маленькую дверку.

Дверка поддалась сразу, и девочки очутились в комнате, до верха наполненной разными вещами, нужными для сцены. Тут лежали сложенные в кучу рыцарские латы и знамёна, ружья и шпаги, стояли красивые лампы, искусственные пальмы и сделанные из бумаги фигуры животных и, наконец, зеркала и мебель разных фасонов, начиная с королевского трона, обёрнутого в красный кумач, и кончая простой садовой скамьёй.

Но ничто из всей массы вещей не заняло Лизы: войдя, она сейчас же обратила внимание на высокого господина, стоявшего при входе девочек спиной к дверям. Что-то знакомое показалось Лизе и в этой высокой прямой фигуре, и в потёртом, лоснящемся сюртуке незнакомца. Когда же он живо обернулся на голос Мэри, Лиза с удивлением узнала в нём «черномазого», аплодировавшего ей так усердно у барьера сцены.

– Ну вот вам и Эльза. Говорите с нею, пока длится антракт, – весело произнесла Мэри. – Только поскорее, а то и мне и ей попадёт от начальства, если опоздаем на сцену.

С этими словами она выбежала из комнаты, оставив Лизу одну в обществе «черномазого».

– Здравствуйте, – произнёс тот, протягивая девочке большую мохнатую руку с нечистыми ногтями. – Конечно, маленькая барышня, вы и не догадываетесь, зачем я попросил вашу подругу привести вас сюда? Времени у нас мало, и потому постараюсь быть кратким и толковым, а вы хотя и маленькая барышня, но, должно быть, очень умненькая, судя по тому, как превосходно играете на сцене. А если вы настолько умны, как кажетесь, то мигом поймёте свою пользу. Итак, слушайте. Моё имя Энрико Томазо. Я итальянец, и у меня есть такой же театр, как и у вас здесь, то есть, иными словами, я такой же директор детской труппы, как и ваш Павел Иванович. Но в моей труппе недостаёт нескольких маленьких актёров, и, чтобы набрать их, я путешествую по разным городам. Я видел вас, когда вы играли «Золушку» и «Спящую красавицу», вижу и сегодня в «Красной Шапочке» и нахожу, что вы мне были бы очень полезны в моей труппе. А у меня вам будет куда лучше, нежели у Сатина. Поэтому я предлагаю вам сегодня же пойти к Сатину и сказать ему, что вы переходите служить в труппу директора Энрико Томазо.

Всё услышанное Лизой от её неожиданного знакомого было так странно и внезапно, что девочка в первую минуту окончательно растерялась и не знала, что отвечать.

Чёрные глаза господина Томазо между тем так и впились в неё, ожидая ответа. Лизе снова стало жутко и неприятно от этого взгляда. И в первый раз, кажется, она пожалела об отсутствии Мэри, оставившей её одну в обществе «черномазого».

– Вы, может быть, думаете, Эльза, что я не буду платить вам такого жалованья, какое вам назначил господин Сатин? – продолжал между тем господин Томазо, видя её волнение. – Но, дитя моё, я вам дам гораздо больше и обещаю сам исполнять все ваши прихоти и капризы. К тому же вам нетрудно расстаться с людьми, что вас так дурно приняли. Мне говорила Мэри об этой истории с пропавшим тортом. Ну даже если бы вы и взяли кусочек, то что ж из этого? – хитро улыбаясь и прищуриваясь лукаво, произнёс господин Томазо. – Дети любят сладкое… Я отлично вас понимаю… Будь я на месте Павла Ивановича, я бы купил вам десять таких тортов, вдвое лучше и вдвое вкуснее.

– О, – прервала его внезапно пришедшая в себя при одном воспоминании о торте Лиза, – о, я его не брала, уверяю вас, что не брала, господин Томазо.

– Ну вот видите, тем хуже для них, они оклеветали вас! Стало быть, они дурные люди, и вам надо их оставить и перейти в мой театр.

– О нет! – с жаром вскричала Лиза. – Это какая-то ошибка: Павел Иванович и Григорий Григорьевич не злые, нет, нет! Павел Иванович так добр и ласков ко мне! И даже теперь… Он точно не верит тому, что про меня говорят другие. Он сделал мне столько хорошего, что я никогда не променяю его ни на кого другого.

– Значит, вы не согласны поступить ко мне?! – внезапно меняя тон и сверкнув загоревшимися глазами, вскричал незнакомец.

– О нет, я желаю остаться у Павла Ивановича, – вся задрожав от этого взгляда, прошептала Лиза и попятилась к двери.

– Куда вы! Стойте! – прогремел над нею грубый голос господина Томазо, и его тяжёлая рука опустилась на плечо девочки. – Я в последний раз спрашиваю тебя: хочешь ли ты поступить добровольно ко мне в театр или нет?

– Нет, – ещё испуганнее прошептала девочка, трепеща перед высоким человеком.

– А, так-то, – скорее сердито прошипел, нежели произнёс господин Томазо, – так знай же, так или иначе, а ты будешь у меня. Я заставлю тебя силою уйти от Сатина. Увидим, что ты запоёшь тогда, моя милая.

– Увидим, – раздался знакомый голос за ними, и, разом обернувшись к двери, Лиза увидела знакомую плотную фигуру Павла Ивановича на пороге комнаты.

Лицо его было бледно от гнева, губы дрожали; он смело подошёл к незнакомому гостю, с силой сбросил его руку с плеча Лизы и, указав ему на дверь, прокричал громовым голосом, какого Лиза никогда ещё не слышала у него:

– Вон отсюда, бездельник! И если когда-нибудь ещё раз твоя нога переступит порог моего театра, тебя упрячут в такое место, где ты живо забудешь все свои проделки!

Господин Томазо весь как-то сжался и, боком проскочив мимо разгневанного директора, как пуля вылетел из комнаты.

– Дитя моё, бедное дитя, что мы с тобой сделали! – прошептал Павел Иванович, лишь только остался наедине с Лизой, и, широко открыв объятия, принял в них дрожащую и плачущую девочку.

Он дал ей успокоиться немного, посадил её на колени, гладил по головке и ласково-ласково говорил ей своим нежным голосом:

– Милая… добрая… благородная девочка… Не хотела оставить своего старого директора, а он-то, он-то как виноват перед тобою! Простишь ли ты его когда-нибудь, крошка? Ведь я давно знал, моя Лизочка, что ты не можешь быть воровкой, но молчал, выжидая, когда сама судьба докажет твою невинность. А ты столько времени мучилась и терпела, бедняжка! Прости ты меня, Эльза, деточка моя!

– О Павел Иванович, дорогой, милый… – могла только проговорить взволнованная до глубины души Лиза, – как вы вовремя пришли сюда!

– Я стоял за дверью и всё слышал, – продолжал добрый старик, – и то, что предлагал тебе этот бездельник, и то, что ты ему отвечала. И сегодня же я расскажу всей труппе о твоём благородном сердечке и докажу им всем твою невинность в истории с этим глупым тортом.

– А он не может повредить вам, Павел Иванович? – робко осведомилась Лиза, невольно припоминая горящий злобою взгляд незнакомца, брошенный в последнюю минуту на её защитника.

– О милая девочка! Она ещё беспокоится обо мне, – проговорил растроганный Павел Иванович. – Только тебе нечего беспокоиться ни за себя, ни за меня. Этот человек, назвавший себя директором театра, не кто иной, как простой странствующий акробат. Он ходит по дворам с двумя детьми – мальчиком и девочкой. Мальчик проделывает всякие акробатические фокусы, а девочка поёт разные песенки. Он очень плохо с ними обращается, часто их бьёт, плохо кормит, и всё, что заработает, – сам тратит потом в трактирах. Последнее время его девочка занемогла, и с ним ходит один мальчик. Я знаю его, потому что он приходил уже несколько раз ко мне, прося у меня денежной помощи. Теперь он пробрался сюда с целью уговорить тебя заменить ему заболевшую девочку и заставить тебя петь за неё по дворам. Но никогда, никогда и ни за что на свете не допущу я ничего подобного! И если он ещё раз явится сюда, я сумею разделаться с ним так, что он долго будет меня помнить.

Звонок, раздавшийся со сцены, прервал речь Павла Ивановича. Он взял Лизу за руку и повёл её на сцену.

Счастливая, сияющая Лиза играла особенно хорошо в этот вечер. Она чувствовала, что все её невзгоды и печали разом миновали, и прежняя счастливая жизнь улыбалась ей.

Перед ужином Павел Иванович не пустил Лизу в её каморку и посадил её рядом с собою за стол.

– Дети, – обратился он к своей маленькой труппе, недоумевающе смотревшей на него и Лизу, – любите ли вы меня?

Страшный шум от смешанных криков и восклицаний, в которых, однако, ровно ничего нельзя было разобрать, был ему ответом.

– Тс-тс-тс! – зашикал совсем оглушённый директор. – Бога ради, пожалейте мои уши, они ещё пригодятся мне, хотя бы для того, чтобы слушать, какую вы чушь несёте со сцены. Отвечайте только: любите ли вы меня?

– Любим, любим, ужасно любим, больше всех! – раздалось со всех концов стола.

– Ну а если любите, то и верите, конечно, каждому моему слову?

– Верим, верим, конечно, верим! – подхватили снова дети так громко, что бедному директору снова пришлось зажать уши из боязни быть оглушённым.

– Ну а если верите, – продолжал он снова, когда шум и крики несколько стихли, – то знайте, что Лиза Окольцева не может быть воровкой и никакого торта она не брала и не ела. Слышите ли – не брала… Торт Павлика съели крысы или у Мэри Ведриной очень странное зрение и она видит то, чего никто другой никогда не увидит. Поняли ли вы меня все?

– Поняли, поняли! – подхватили дети, и как по команде к Лизе потянулись через стол более десятка ручонок, и несколько пар детских глаз остановились на ней с виноватым, молящим выражением.

Одна только Мэри сидела надутая и красная, как пион, с самым скверным и смутным чувством на душе, не смея оторвать взгляда от тарелки. Ей было и досадно, и горько, что её злая проделка с Лизой не удалась ей, как она того хотела, и послужила только новым доказательством кротости и доброты Лизы.

– Прости меня, ради бога прости, что я поверила злой девчонке, – шептала между тем на ушко Лизе её друг Марианна. – Больше никогда, никогда не буду… что бы она ни говорила. Уверяю тебя!

Но Лиза и не думала сердиться. Она давно забыла всё дурное и, счастливая и радостная, готова была даже бежать к Мэри с ласковым объятием и крепким поцелуем.

В этот вечер Лиза после долгого промежутка времени снова удостоилась приветливого кивка директорши и уснула мирным сном в своей настоящей постели по соседству с Марианной.

Так для Лизы снова началась прежняя жизнь. Она сразу позабыла незаслуженную обиду, нанесённую ей невольно, и охотно простила всем. В свою очередь дети старались, кто как мог, загладить перед ней свою вину. Костя Корелин на свой скромный заработок купил Лизе коробку карамели, до которой та была большая охотница. Пика и Ника отвели как-то Лизу в сторонку и проделали перед нею все свои уморительные штуки, ловко представляя ей клоунов из цирка и заставляя девочку хохотать до слёз. Хромой суфлёр Володя особенно старательно подсказывал ей её роли во время спектаклей, не давая ей запнуться ни на минуту. Витя, брат Марианны, особенно хорошо рисовавший лошадиные головы, нарисовал ей их целую коллекцию и карандашом, и пером, и даже простым углем, вынутым из печки. Даже маленький Павлик из своих собственных карманных денег, данных ему матерью на лакомства (жалованья ни он, ни Валя маленькая не получали за молодостью лет), и тот умудрился купить торт, совсем такой же, как прежний, как он уверял своих товарищей, и поднёс его Лизе.

Девочки не менее мальчиков старались угодить ей. Даже гордая Кэт, сознавая свою вину перед нею, подарила ей прехорошенькую коралловую брошку, которую сама носила только по праздникам.

И сама Мэри круто переменилась к Лизе. Нарочно или искренно, но она несколько раз похвалила девочку за её игру и вообще относилась к ней много лучше. Правда, когда они оставались случайно вдвоём, Мэри время от времени так сердито взглядывала на Лизу, что бедной девочке становилось жутко на сердце от этих взглядов её невольного врага. Но это длилось только мгновение, после которого глаза Мэри по-прежнему становились приветливыми, и Лиза скоро забывала дурные поступки злой девочки и готова была думать, что Мэри если и не исправилась вполне, то уже наверное исправится в самом непродолжительном времени.

Между тем наступало Рождество – самое трудное время для маленьких актёров, так как по большим праздникам детские спектакли давались ежедневно.

На Лизину долю выпадало особенно много работы, так как она готовила под руководством Григория Григорьевича новую роль из пьесы «Сиротка Маша», написанной самим Павлом Ивановичем. Это была уже не сказка, переделанная в феерию, какие обыкновенно игрались детьми, а настоящая трогательная комедия, героиней которой была маленькая девочка Маша.

– Ты должна отлично сыграть эту роль, – сказал как-то Григорий Григорьевич во время одной из репетиций Лизе, – в тебе много общего с этой маленькой Машей, героиней пьесы.

Действительно, судьба выведенной в пьесе сиротки во многом походила на судьбу самой Лизы.

Лиза сама сознавала это и благодаря, должно быть, этому отлично читала роль на репетициях, приводя в восторг своих учителей.

– Я говорю, что из этой девочки со временем выйдет очень хорошая актриса, – как-то раз сказал Григорий Григорьевич господину Сатину.

Последний сочувственно покачал головой.

– Жаль только, что ей будет очень трудно пробивать себе дорогу, – отвечал он.

– О, я надеюсь, что мне поможет Господь! – хотелось крикнуть Лизе, которая была особенно счастлива в это предпраздничное время, так как она получила письмо от мамы из Петербурга, где та писала, что готовит Лизе радостный сюрприз, о котором её девочка вряд ли может догадаться.

Лиза долго ломала себе голову, что бы это могло быть, но наконец решила терпеливо ждать, не задаваясь никакими предположениями.

Сочельник наступил незаметно. Губернатор, желая побаловать маленьких актёров, сумевших доставить столько удовольствия всему юному населению города, пригласил детей и их начальство провести канун Рождества у него на ёлке.

Маленькие актёры знали, что добрый губернатор устраивает эту ёлку собственно для них, и заранее радовались тем подаркам, которые их ожидали. Особенно довольна была Лиза. Во время последнего спектакля губернатор позвал её в ложу, ещё раз расхвалил её и непременно велел ей быть у него на ёлке, так как её ждала там такая приятная новость, о какой она, должно быть, и не подозревала.

Лиза очень удивилась словам губернатора. Она едва-едва только успела успокоиться от радостного волнения, узнав из письма матери об ожидавшем её сюрпризе, а тут ей обещают ещё вторую неожиданную радость!

Придя за кулисы, она долго совещалась с Марианной, что бы это могло быть.

– Вероятно, какая-нибудь золотая вещь, – решила её маленькая подруга, ужасно любившая всякие золотые украшения и безделушки.

– Ну вот, что ты! Разве маленьким дарят золотые вещи? – заметил, услышав их разговор, Витя.

– Ну, тогда он ей подарит конфет, – решил сластёна Павлик, для которого важнее всего в жизни были лакомства, – так много конфет, что она их будет есть день и ночь целый год не переставая.

– И тебе не даст ни одной штучки, – добавил Костя Корелин.

Но, видя, что Павлик скроил плаксивую гримасу, собираясь зареветь, поспешил его успокоить словами:

– Даст, даст, и ты будешь их есть не переставая круглый год, два года, три, четыре, – только не реви, пожалуйста, не реви, а то на дворе такая стужа, что у тебя слёзы замёрзнут и на ресницах образуются ледяные сосульки.

– Неправда, никаких сосулек у меня не будет, – сердито произнёс Павлик и, лукаво подмигнув девочкам на Костю, как бы желая поддразнить его, добавил: – А про сюрприз, который губернатор сделает нашей Эльзе, ты всё-таки ничего не знаешь!

– Что тут отгадывать и мучить себя понапрасну, – решила красивая Роза, – вот придёт вечер, и всё узнаете в своё время.

Но детям не суждено было узнать губернаторского сюрприза, приготовленного их общей любимице.

Павлик, объевшийся сладким пирогом за обедом, почувствовал сильную боль в желудке.

Анна Петровна Сатина, уехавшая на неделю праздников в Москву к родным, что она делала ежегодно, оставила Павлика на попечение отца. Павел Иванович, баловавший Павлика без меры, не мог ему отказать ни в чём, и Павлик до того объелся, что заболел. Видя мучения мальчика, Павел Иванович совсем было потерял голову. Пригласили доктора, который после тщательного осмотра сказал, что хотя у Павлика нет ничего серьёзного, но он должен лежать остаток дня в постели и принимать микстуру.

Услышав эту печальную новость, Павлик горько заплакал.

– Как! Все вы поедете на ёлку к губернатору, будете, наверное, веселиться, слушать музыку, танцевать и есть такие вкусные вещи, какие только можно видеть во сне, а я буду лежать в постели и глотать противную микстуру? О, это слишком жестоко!

– Что делать, Павлик, ты сам виноват, – произнёс Павел Иванович, гладя сына по головке.

– Хоть бы мама была дома, всё-таки мне было бы веселее, – прошептал бедный Павлик, собираясь плакать.

– Павлик, не плачь, – вмешалась в разговор малютка Валя, – тебе не будет скучно: я останусь с тобою.

Как ни улыбалось Павлику пробыть целый вечер со своей маленькой подружкой, но он, вспомнив, как радовалась малютка поездке на губернаторскую ёлку, не решился лишить её такого громадного удовольствия.

– Нет-нет, поезжай, пожалуйста, – поспешил он отказаться от её жертвы, – а то кто же мне расскажет обо всём, что было на ёлке? И потом, ведь папа остаётся со мною.

– О нет, дитя моё, – произнёс Павел Иванович, – я не могу на этот раз остаться у твоей постели: я должен быть на губернаторском празднике как директор и представитель труппы.

– Ну хорошо, – храбро произнёс мальчик, хотя две непрошеные слезинки при этом выкатились из его глаз. – Я останусь тогда с Матрёной, потому что уж Матрёну губернатор, наверное, не пригласил на свой праздник.

– Конечно, не пригласил, дитя моё, ты можешь остаться с Матрёной.

– Ах нет, – внезапно вмешалась в разговор Лиза, – не оставляйте Павлика с Матрёной. Она очень добрая, хорошая женщина, но она так страшно храпит ночью, что наверняка не даст ему уснуть. И потом, она не сумеет давать ему лекарство по часам. Нет, нет, пусть Матрёна ложится спать у себя на кухне, а я побуду с Павликом.

– Как, – вскричало несколько детей, – ты не поедешь к губернатору?!

– Конечно нет, раз я остаюсь с Павликом.

– Но это невозможно, Лиза. Он обидится. Ведь для тебя он готовит какой-то сюрприз – и вдруг тебя не будет, – взволнованно говорил Павел Иванович.

– Но ведь сюрприз не уйдёт до следующего раза, – настаивала на своём девочка, – а губернатору можно сказать, что я нездорова. Да у меня и сейчас немного болит голова, уверяю вас. Скажите господину губернатору, что я очень жалею, что так случилось, но что я больна и быть у него не могу.

– Как хочешь, дорогое дитя, так и поступай, – проговорил Павел Иванович, растроганный до глубины души поступком Лизы. – Спасибо тебе за твою доброту. Я принимаю твою жертву только по необходимости и буду всегда помнить твой великодушный поступок.

С этими словами Павел Иванович наклонился к Лизе и крепко поцеловал её.

Лизе очень хотелось ехать на праздник, но ей было бесконечно жаль оставлять бедного, одинокого Павлика. Она знала также, что для мадемуазель Люси и для Мальвины Петровны, не бывавших никогда на таких ёлках в больших богатых домах, было бы очень досадно не попасть на губернаторский праздник, поэтому она предпочла лучше лишить себя удовольствия, нежели других, и, ссылаясь на мнимую головную боль, осталась подле больного ребёнка.

Дети шумно и весело собирались на праздник. Девочки завивали и причёсывали друг другу волосы, вплетали в них ленточки и искусственные цветы, мальчики чистили бензином перчатки, встряхивали костюмы и до того усердно натирали ваксой сапоги, что они у них готовы были распороться по швам.

Матрёну совсем загоняли то с тем, то с другим. Наконец к девяти часам все маленькие актёры и их начальство собрались в гостиной, где у ярко пылавшего камина находился Павлик в обществе Лизы.

Девочки были в праздничных белых платьях, мальчики – в новых костюмах, Павел Иванович и Григорий Григорьевич – во фраках, а мадемуазель Люси – в нежно-голубом платье, которое она сшила к причастию в прошлогодний пост. Даже старушка Мальвина Петровна надела старомодное шумящее платье и такой чепец, который должен был, без сомнения, обратить на себя внимание самого губернатора. И притом ото всех так пахло духами, что у Лизы разболелась голова – на этот раз уже самым настоящим образом. Марианна, прощаясь с Лизой, тихо шепнула:

– Не скучай, сестрёнка, я отломлю тебе от каждого лакомства, какое там будут подавать, по кусочку, чтобы ты имела понятие о том, чем нас угощали на ёлке.

Но малютка Валя отличилась больше всех.

– Ты, Павлик, не горюй, – сказала она своему любимцу, – я попрошу губернатора прислать тебе завтра всё, что у него останется после нас от угощения.

– Нет, уж лучше не надо, – благоразумно заметил больной, – а то у меня ещё больше заболит живот. А лучше вот что: когда ты будешь есть очень вкусные вещи, то подумай обо мне. Может быть, тогда я увижу во сне, что кушаю их вместе с тобою. Папа говорит, что часто видишь то, что думают про тебя другие.

В самую последнюю минуту отъезда хватились Мэри. Её не было среди детей. Бросились её искать по всем комнатам и наконец нашли спокойно спавшей на своей постели.

– Что ты делаешь, Мэри?! – вскричали Роза и Аля в один голос. – Что с тобою?

– Как что делаю? Сплю! – спокойно отвечала Мэри, поворачиваясь на другой бок.

– Так ты разве не едешь к губернатору? – удивились те.

– Ах, отстаньте от меня, пожалуйста! – рассердилась Мэри. – Ни днём ни ночью нет покоя от них! У меня болят зубы, и в таком виде не могу же я ехать на ёлку.

И Мэри, чтобы окончательно убедить девочек в том, что у неё болят зубы, громко застонала.

Роза и Валя вернулись к остальным и объявили директору, что Мэри нездорова.

– Тем хуже для неё, – сердито заметил Григорий Григорьевич, ни чуточки не жалевший злую девочку, – тем хуже для этой капризницы. Я думаю, что его превосходительство господин губернатор не очень-то огорчится отсутствием Мэри.

И маленькая труппа уехала без неё.

Как только шум колёс экипажей, отвозивших детей, замолк на улице, Лиза ближе пододвинула кресло Павлика к камину, поправила огонь и, усевшись рядом, предложила мальчику почитать немного.

Но Павлик был не охотник до чтения.

– Нет, нет, не хочу слушать чтения, поболтаем лучше немножко, – попросил он.

– Сегодня сочельник, почти в каждом доме ёлка, – грустно произнесла Лиза, – и в доме доктора, должно быть, устраивается ёлка для больной Зои, её украшает мама и, верно, думает всё время обо мне.

– Ты скоро её увидишь, Лиза, – утешал её Павлик, – через три-четыре месяца мы вернёмся в Петербург, и ты будешь ходить к ней в гости.

– Ах, как это было бы хорошо, – произнесла Лиза, – мне кажется, эта радость так велика, что уж лучше её ничего не может быть на свете!

Они долго ещё болтали таким образом, пока наконец сонные глазки Павлика не слиплись и он не уснул у камина, в большом просторном кресле своего отца. Лиза продолжала сидеть тут же, смотрела на тлеющие уголья и мечтала о том, как теперь зажигают ёлку у губернатора, как Борис и Лёва – губернаторские дети – обносят подарками и сюрпризами своих маленьких гостей, как губернатор передаёт три пакета Павлу Ивановичу: для Павлика, Мэри и для неё, Лизы, оставшихся дома. Что это за сюрприз, который готовит ей губернатор? Что может он подарить ей, Лизе? – невольно сверлила её головку докучная мысль.

Потом она стала думать о другом. Ей представилась иная ёлка – в далёком Петербурге, в докторском доме; и ей виделась больная Зоя, которую катают вокруг неё в кресле, и, наконец, мама – добрая, ласковая, милая, только немного грустная от разлуки с ней, Лизой, в этот великий праздник.

Потом все её мысли как-то разом смешались в голове, и она неожиданно крепко уснула, положив головку на спинку кресла. И во сне Лизе всё представлялась ёлка, вся залитая огнями, и её ненаглядная мама, протягивающая руки своей девочке.

Прикосновение к плечу чьей-то руки разом разбудило Лизу. Она быстро протёрла глаза и вскочила с кресла.

Перед нею стояла Мэри.

– Вот глупая-то девочка! – вскричала она. – Спит, как медведь в своей берлоге, и нимало не думает о сюрпризе.

– О каком сюрпризе? – спросила удивлённая Лиза.

– Вот потешная-то! Всё перезабыла со сна! Да о сюрпризе, который готовит тебе губернатор.

– А ты разве его знаешь? – изумилась ещё больше Лиза.

– Кого, губернатора-то? Ну конечно, – засмеялась Мэри так громко, что Павлик беспокойно зашевелился во сне.

– Нет, о сюрпризе ты знаешь?

– О сюрпризе? – переспросила Мэри и лукаво сощурилась. – Знаю, конечно. Никто не знает – ни Павел Иванович, ни Григорий Григорьевич, никто из детей, а я знаю. Как узнала – не скажу, а всё-таки узнала!

– Голубушка Мэри! Скажи мне, что это за сюрприз! – попросила Лиза.

– Ишь какая прыткая! – снова рассмеялась Мэри. – Нет, ты лучше отгадай-ка сама!

– Но я не знаю, что бы это могло быть! – рассуждала Лиза. – Большой или маленький сюрприз?

– О, большой, очень большой! – отвечала Мэри.

– Круглый или длинный? – продолжала спрашивать Лиза.

– Длинный! Не очень… Но скорее длинный, нежели круглый.

– А какого цвета?

– О, цветов много. Но преобладает белый.

– Что это: вещь, книга или лакомство?

– Ни то, ни другое, ни третье! – отрезала Мэри и, помолчав немного для пущей важности, произнесла, растягивая слова: – Это живое существо!

– Живое существо? – всё более и более изумляясь, произнесла Лиза. – Что же это: собачка, кошечка или морская свинка?

– О нет! – прошептала Мэри тихо, так как Павлик снова заворочался у камина. – Это человек…

И прежде чем окончательно удивлённая Лиза могла спросить ещё что-нибудь, она прошептала ей звонким шёпотом в самое ухо:

– Это твоя мама!

– Мама! – вскричала Лиза вне себя от восторга и волнения, но в ту же минуту рука Мэри закрыла ей рот, мешая говорить дальше.

– Тсс-с-с! Сумасшедшая, ты разбудишь Павлика! Не кричи, а слушай, что я скажу тебе. Твоя мама приехала сюда. Губернатор узнал об этом и, чтобы потешить тебя, свою любимицу, устроил этот праздник для твоей встречи с мамой.

– Но как же?.. Господи!.. Ведь я не поехала… Я не знала этого всего… – лепетала Лиза, плача от радости и смущения в одно и то же время.

– Ну что же делать! – спокойно произнесла Мэри. – Ты подождёшь до завтра, потому что, согласись сама, не может же мама твоя уехать с праздника и обидеть губернатора. К тому же Павел Иванович скажет ей, что у тебя болит голова, и она не захочет волновать тебя свиданьем. Нечего делать, придётся тебе подождать до завтра!

– О нет, Мэри, – вскричала, заливаясь слезами, бедняжечка Лиза, – я не могу ждать до завтра! Ради бога, научи меня, что делать.

– Что делать? – засмеялась Мэри. – Да ничего иного, как одеться теперь и ехать на праздник к губернатору.

– Но ведь меня не ждут уже там!

– Так что же! Тем твоё появление будет приятнее. Тебе хотели сделать приятный сюрприз, а ты сама сделаешь им сюрприз ещё вдвое приятнее.

– Боже мой! Боже мой! – вскричала в отчаянии Лиза. – Как же мне оставить больного Павлика! Ведь Павел Иванович сдал его на моё попечение.

– Ах, подумаешь, какая опасная болезнь! Да он так-то каждый день болен, потому что объедается каждый день! А теперь он спит, как сурок, и его никакими пушками не разбудишь. Да к тому же Матрёна посидит с ним, если ты уж так боишься его оставить. Ах, Лиза, – с досадой заключила Мэри, – не думала я, что ты так мало любишь свою мать, если не решаешься ехать к ней, не видев её так долго!

– О нет! Мэри, голубушка, я еду, еду! – вскричала Лиза и побежала одеваться.

Если бы Лиза оглянулась в дверях на оставшуюся подле Павлика Мэри, то она, наверное, испугалась бы того выражения, которое было на её лице. Глаза девочки так и сияли злою радостью, а губы шептали злорадно:

– Беги, беги, глупая овечка! Торопись одеваться, благо ты так легко веришь выдуманной мною сказке про приезд твоей матери. Будет тебе праздник, да только не на губернаторской ёлке!

Но, к несчастью, Лиза была так занята своей внезапной новостью, что ей было не до Мэри. Быстро оделась она в своё белое парадное платьице, разбудила Матрёну, уговорила её посидеть с Павликом и вернулась к Мэри.

– А ты почему же не одеваешься? – спросила она, застав Мэри на том же месте. – Или ты пойдёшь в этом платье?

– Ну, разумеется! Я ведь только провожу тебя, а на праздник не пойду; вернусь домой и подежурю у Павлика за тебя.

– О, какая ты добрая, Мэри! – произнесла растроганно Лиза и, крепко обняв своего недавнего врага, проговорила тихо: – Как я виновата перед тобою. Я тебя считала очень злою девочкою! Прости меня, бога ради!

– О, конечно! – воскликнула Мэри лицемерно. – Ведь и я тоже виновата перед тобою, потому что завидовала тебе и твоему успеху. Ещё бы! До твоего приезда я играла всё, что хотела, и могла капризничать напропалую, а ты поступила в кружок – и мне пришлось совсем плохо. Ну я и возненавидела тебя за всё это! Но больше не буду! Я вижу, какая ты добрая и кроткая, и тоже полюбила тебя не меньше других.

– О, спасибо, Мэричка! – ласково произнесла Лиза, поверив каждому слову коварной девочки. И, ещё раз попросив Матрёну не отлучаться ни на минуту от больного Павлика, Лиза в сопровождении Мэри вышла из дому.

Стояла настоящая Рождественская ночь. Было нестерпимо холодно. Крупные хлопья снега крутились в воздухе, ударяя по лицу и оставляя мокрые следы на щеках прохожих. Впрочем, прохожих было немного: в Рождественскую ночь каждый старается быть дома, чтобы встретить светлый праздник среди родных или друзей. Поэтому улицы были пустынны, и девочки, пройдя порядочную часть пути, не встретили ни одного извозчика.

– Ты хорошо ли знаешь дорогу? – осведомилась Лиза, видя, что метель всё усиливается с каждой минутой.

– О, конечно! – успокоила её Мэри. – Надо пройти ещё улицу, потом ещё переулок, потом повернуть направо, потом налево, и губернаторский дом будет как на ладони.

– Ведь он на площади? – пройдя ещё немного, спросила Лиза, начинавшая уставать.

– Ну да, на площади, а я веду тебя ближайшей дорогой. Тебе кажется, что это так далеко, потому что ветер и снег затрудняют ходьбу. Не правда ли, тебе кажется, что мы идём очень долго, а между тем мы не сделали и половины дороги.

– Неужели? – удивилась Лиза. – А я так устала.

– Так что же, – разом делаясь грубой, проговорила Мэри, – не тащить же мне тебя на руках!

Они снова завернули за угол, потом ещё направо, потом налево и пошли вдоль какого-то забора. Наконец забор кончился, и они очутились в снежном поле, с левой стороны которого тёмным пятном на белой скатерти снега выделялся сосновый бор.

– Мэри, Мэри, – вскричала в страхе Лиза, – мы, кажется, заблудились!

– Ну, вот глупости! – рассердилась её спутница. – Не думаешь ли, что я завела тебя куда-нибудь?

– Мэри, голубушка, повернём назад! – молила Лиза. – Я чувствую, что мы сбились с дороги.

– Ну и чувствуй себе сколько тебе угодно! – проговорила Мэри насмешливо. – И не мешайся не в своё дело. Да и потом, что за вздор ты выдумываешь, Лиза! Я отлично знаю дорогу. Видишь, там огонёк. Это и есть дом губернатора.

– О, неправда, неправда, – не помня себя от страха, простонала Лиза, – дом губернатора не может быть в лесу! О, пусти меня назад, Мэри, пусти, ради бога!

Страшное предчувствие охватило сердечко Лизы. Она разом поняла коварный поступок Мэри, и злая выходка девочки сделалась совсем ясной для неё.

«Она хочет завести меня в лес и оставить там, как девка-чернавка оставила в сказке бедную королевну!» – вихрем пронеслось в мыслях Лизы, и она, дрожа от страха, со слезами стала молить Мэри вернуться домой.

– Как же, жди! – грубо рассмеялась та, поняв, что её замысел был открыт Лизой. – Отвести тебя обратно, чтобы ты снова заняла моё место и играла мои роли! Нет, голубушка! Довольно ты поцарствовала! Очередь за мною. Да ты не бойся и не дрожи, – прибавила она с гадкой улыбкой, – я ничего тебе не сделаю дурного, а только отведу тебя к добрым людям, которые займутся тобою и твоим будущим. Ну, однако, поторопись немного, а то ты еле волочишь ноги. А мне некогда возиться с тобою. Давай твою руку – и марш бегом!

И прежде чем Лиза успела опомниться, Мэри схватила её за руку и потащила насильно, направляясь к мелькавшему за высокими деревьями огоньку.

– Мэри, Мэри, – молила её бедная Лиза, еле передвигая ноги, тонувшие в снегу, – скажи мне одно, Мэри: мамы нет здесь? Ты всё солгала?

– Разумеется, – разразилась торжествующим хохотом Мэри, – а то как бы мне иначе заманить пташечку в клетку. Ну помолчи немного. Мне надоел твой рёв. Мы пришли.

И с этими словами Мэри, всё ещё не выпуская руку Лизы, свернула с дороги и побежала на огонёк, мелькавший всё ближе и ярче.

Неожиданно перед ними выросла небольшая избушка из хвороста и брёвен. Мэри толкнула крохотную дверцу и почти на руках втащила Лизу в маленькую комнатку, где четверо людей – двое больших и двое маленьких – сидели за столом при тусклом свете огарка.

– Ба, добро пожаловать, желанная гостья! – раздался знакомый голос над ухом Лизы.

Она подняла глаза и обомлела. Сидящий за столом человек был не кто иной, как черномазый господин, называвший себя Энрико Томазо.

– Никак не могла уговорить идти! – трещала между тем Мэри, плотно запирая за собою дверь. – Догадалась по дороге, в чём дело, и пришлось чуть не насильно тащить.

– Ну, видишь, умница, – произнёс господин Томазо, – не хотела идти ко мне по доброму согласию, попала хитростью. Не пеняй же на меня, миленькая гостья, если и угощение теперь будет несколько иное.

И при этих словах он рассмеялся таким злым и неприятным смехом, что мороз пробежал по коже Лизы. Засмеялась и Мэри, и сидевшая за столом старая женщина, как две капли воды похожая на черномазого. Только двое детей – мальчик и девочка, одетые в лохмотья, сквозь которые выглядывали их посиневшие от холода тельца, – продолжали молча сидеть, тесно прижавшись друг к другу и глядя на всех исподлобья испуганными и жалкими глазами.

– Ну, мне пора бежать поднимать тревогу, – проговорила Мэри, – пойду и скажу моему начальству, что их хвалёная Эльза предпочла поступить в другую труппу. Не правда ли, Эльза, я должна передать это нашему добрейшему Павлу Ивановичу?

Лиза, перепуганная до полусмерти всем происшедшим с нею, от слабости едва держалась на ногах. Она понимала только одно, что никогда уже не увидит больше ни доброго Павла Ивановича, ни всех своих товарищей и подруг, и мало того что злая Мэри обманом завела её к страшному «черномазому», но пойдёт ещё и наговорит там, в милом, дорогом кружке, что она, Лиза, сбежала нарочно к странствующему акробату, прельстившись его обещаниями.

– О Мэри, – могла только произнести бедная девочка, – как ты зло поступила со мною!

Ноги её подкосились от слабости, голова закружилась, и Лиза без чувств упала на тёмный мёрзлый пол избушки.

– Смотрите, хозяин, как бы девочка не умерла со страху, будет вам тогда беды с нею! – проговорила испуганная Мэри, стараясь поднять Лизу с полу и вглядываясь в её осунувшееся, разом помертвевшее личико.

И на минуту в чёрством сердце злой Мэри промелькнуло что-то похожее на жалость и раскаяние в совершенном ею с Лизой гадком поступке.

Но этот проблеск доброго чувства исчез так же быстро, как и появился.

«Пусть себе помирает у Томазо, – злобно размышляла Мэри, – ей это не принесёт вреда – походить по дворам и попеть его песенки, а я, по крайней мере, займу своё прежнее место и снова буду играть всё, что мне только захочется. Ведь только одна Лиза играет лучше меня, а остальным до нас с нею и не дотянуться! Ну, значит, если уйдёт Лиза, то останусь я, и поневоле и директор, и все окружающие примирятся с необходимостью уступить мне моё старое место».

Так раздумывала Мэри, выйдя из избушки и пускаясь в обратный путь.

Когда она вернулась домой, все были уже там. С притворным волнением ворвалась девочка в комнату Павла Ивановича, громко крича и плача.

– Что такое, что случилось? – спрашивали в испуге разошедшиеся было по своим углам дети.

– О, какое несчастье! Какое несчастье! – продолжала кричать Мэри. – Эльза убежала! Эльза убежала к Энрико Томазо!

– К кому? Кто? Кто убежал? – в волнении спрашивали и старшие, и младшие, окружая Мэри.

– Эльза, Лиза Окольцева убежала! – вся запыхавшись от скорой ходьбы, продолжала взволнованно передавать Мэри. – Когда вы уехали на праздник, она подождала, пока не уснул Павлик, потом оделась в праздничное платье и пришла ко мне сказать, что уходит навсегда из труппы, что ей было нехорошо у нас, что её обижали напрасно и что ей надоело работать и вечно слушать наставления и она предпочитает ходить по дворам и петь песенки… Вот что она просила передать вам всем. Я не хотела пускать её, но она вырвалась и убежала, тогда я побежала за нею, но догнать уже не могла. Потом я долго блуждала по улицам, кричала, звала её, но никто не откликался. Её и след простыл, – заключила свой рассказ Мэри.

Долгое молчание воцарилось кругом. Павел Иванович сжал свою седую голову обеими руками и тихо застонал. Этот удар был не под силу бедному старику. Он не мог не поверить правдивости рассказа Мэри, потому что все доказательства вины его любимицы были налицо. И исчезнувшее из шкапа белое парадное платье, в котором ушла Лиза, и её предложение остаться дома, когда все собрались к губернатору, и, наконец, в подтверждение слов Мэри добродушная Матрёна сказала, что слышала, как обе барышни долго спорили о чём-то – о чём именно, она не разобрала, но что маленькая барышня очень плакала и волновалась, когда просила её, Матрёну, побыть с Павликом.

– Ну, конечно, она ушла, бедная малютка, потому что не могла нам простить нашего несправедливого поступка с нею. И подумать только, что мы лишились нашей девочки из-за какого-то несчастного куска торта, съеденного крысами! – говорил чуть не плача бедный Павел Иванович, для которого исчезновение Лизы было большим несчастьем.

– Ну вот, стоит её жалеть! – произнёс своим строгим голосом Григорий Григорьевич. – Неблагодарная девчонка, не умеющая ценить доброго отношения… Одного жалко: другую такую же исполнительницу роли сиротки Маши вряд ли найдёшь. Эльза вела эту роль на репетициях прекрасно и до слёз трогала своей игрой. Придётся обойтись без этой пьесы.

– О-о! – простонал Павел Иванович. – Бог с нею, с пьесой! Я любил эту девочку, как дочь, и её поступок убивает меня.

И, закрыв лицо руками, добрый старик заплакал, как малый ребёнок, не стесняясь присутствия всего детского кружка.

Лиза не скоро очнулась от своего обморока. Когда она открыла глаза, тёмная ночь уже стояла над нею. В крошечное оконце избушки, находившееся под самой крышей, ласково заглядывал луч месяца, позволяя девочке рассмотреть в полумраке всё, что её окружало.

Откуда-то из угла доносился могучий храп спящего человека. Лиза приподнялась на локте и увидела своего нового хозяина, растянувшегося на куче соломы. В другом углу на лавке спала его старуха мать. На столе стоял большой ящик с ручкой и приделанными к нему кожаными завязками, в котором Лиза узнала шарманку странствующего музыканта. Рядом с Лизой на одной с нею связке соломы лежали виденные ею до обморока мальчик и девочка. Девочка спала, свернувшись калачиком, а мальчик лежал с открытыми глазами, устремлёнными в полумрак. Заметив, что Лиза пошевелилась и привстала, он быстро пододвинулся к ней и зашептал чуть внятно:

– Тише! Ради бога, тише! Не разбуди его. А то и мне, и тебе будет худо.

– Он прибьёт нас? – так же тихо прошептала Лиза.

– О да! У меня уже нет ни одного здорового места на теле. Всюду следы его плётки. Он бьёт меня как собаку, за дело и без дела ежедневно. Я устал и не могу работать больше! Но он забьёт меня до полусмерти, если я откажусь ходить с ним по дворам и проделывать мои акробатические фокусы.

– Ты – итальянец? – спросила шёпотом Лиза.

– О нет… Я русский. Моё имя Стёпа, но он переиначил меня в Стефани. Ведь и он тоже русский или цыган, не знаю, а называет себя итальянцем Томазо и говорит, что у него есть детский театр в Милане. А кроме меня и Лючии, у него нет никого.

– Кто это – Лючия?

– Лючия – девочка, которая пела до сих пор песенки, странствуя с нами по дворам. Но теперь она не будет больше петь, потому что сильно кашляет. Скоро её закопают в могилку, а ты будешь петь вместо неё. Я слышал, как хозяин говорил матери: «У этой девочки золотые волосы и лицо ангела. Ещё не раскрывая рта, она наберёт столько денег, что нам некуда будет их класть. Люди любят такие лица, глядя на которые, плачут от жалости». Вот что сказал хозяин.

– О, я не буду петь! Я не могу петь! Я умру с горя! – заливаясь слезами, прошептала Лиза.

– Тише, Христа ради! – испуганно прошептал Стёпа, зажимая ей рот рукою. – Он убьёт нас, если услышит.

– Пусть убьёт! Смерть легче, чем такая жизнь, – задыхаясь от слёз, прошептала Лиза.

– Зачем смерть, когда можно ещё поправить это? – снова произнёс мальчик. – Я спасу тебя, – помолчав с минуту, продолжал он. – Слушай только, что надо делать. Хозяин спит очень крепко. Я подкрадусь к нему и выну у него из-под подушки ключ от двери. Если он проснётся – мы пропали; если нет, то я дам тебе ключ, ты откроешь им двери и побежишь как можно скорее. Вьюга прошла, и ты скоро достигнешь города… Только беги, не останавливаясь ни на минуту. Помни, что в этом твоё спасение.

– А как же ты, Стёпа? – замирая от жалости к доброму мальчику, спросила Лиза.

– О, обо мне не беспокойся. Ни мне, ни Лючии, то есть Лене (это её настоящее имя) некуда идти. Он украл нас с самого раннего детства от родителей, и мы их теперь уже не помним. Да и потом, Лена недолго проживёт на свете, а я её не оставлю одну до последней минуты.

– Она сестра твоя?

– Нет! Но горе и побои хозяина нас очень сдружили. Я её люблю больше, чем родную сестру. Ну, за дело, однако! Через два часа хозяин проснётся, и мы должны будем тронуться в путь, так как после твоего исчезновения из города хозяину здесь оставаться опасно. – И, говоря это, Стёпа неслышно поднялся с соломенной подстилки и стал красться вдоль стены к тому углу, где храпел Томазо.

Лиза замерла от страха и ожидания. Вот Стёпа уже подле Томазо… Вот он опустился на колени… вот нагнулся, весь изгибаясь, как кошка… Вот просунул руку под соломенную подстилку, на которой покоилась голова его мучителя… Ещё минута, и… он вынет заветный ключ. Но в ту самую секунду, когда мальчик уж нащупывал его под рукою, старуха, мать хозяина, громко застонала во сне.

Сердце перестало, казалось, биться в груди насмерть перепуганной Лизы. Она сжала руки и подняла глаза к небу, шепча молитву. Хозяин на минуту перестал храпеть и, пробурчав себе что-то под нос, перевернулся на другой бок и через миг захрапел снова сильнее прежнего.

Через две-три секунды Лиза увидела приближавшегося к её углу Стёпу. В руке мальчик держал ключ, решавший судьбу Лизы.

– Ну, теперь всё зависит от тебя, – зашептал он снова, – сунь ключ в скважинку, не производя шума, открой дверь и беги, беги без оглядки!

Лиза отлично и сама понимала, что медлить было нельзя. Она крепко сжала руку своего спасителя, шепнув ему чуть слышно: «Спасибо, Стёпа! Я сделаю для тебя всё, что могу», и бесшумно скользнула к двери. Добравшись до неё, она со страхом приставила ключ к замочной скважинке.

«А вдруг не подойдёт? Вдруг Стёпа ошибся и ключ этот не от двери! Господи, помоги мне!» – с тоскою думала девочка.

Но горячая молитва ребёнка была услышана, и ключ без труда вошёл в замок и поддался слабым пальчикам Лизы. Дверь слегка скрипнула и растворилась. Морозная ночь разом охватила трепещущую Лизу. Вьюга стихла. На небе сияла полная луна. Лиза перекрестилась и бегом пустилась по направлению к городу.

Ноги Лизы подкашивались, всё тело дрожало мелкой дрожью от холода, голова горела, но она всё бежала и бежала, не останавливаясь ни на минутку. Вот уже и тусклые огоньки замелькали в городе… Вот возвышается в полумраке высокая каланча… Вот ещё немного – и Лиза добежит до самой крайней городской улицы… Но ей всё труднее и труднее передвигать ноги, пальцы закоченели так, что ей больно ступать на них… Она уже не боится погони и начинает бежать тише, потому что к усталости примешивается ещё и какая-то непрошеная сонливость.

«Вот бы упасть в мягкий сугроб, – думается Лизе, – и уснуть хорошенько… А потом, отдохнувши, снова бежать…»

Но она знает, что если остановится и присядет хоть на минутку, то, наверное, уже не в силах будет двинуться дальше и замёрзнет среди поля. И девочка через силу передвигает отяжелевшие ноги.

Ещё одно последнее усилие – и она достигает города и идёт уже по улицам, пустым, словно вымершим в эту Рождественскую ночь. Высоко над головою Лизы на тёмном небе горит крупная Вифлеемская звезда.

«Это та звезда, – с трудом припоминает девочка, – которая появилась на небе в ночь Рождения Спасителя! Она привела к яслям родившегося Младенца вифлеемских пастухов. Может быть, и меня она приведёт домой, к доброму Павлу Ивановичу и к моим маленьким друзьям!»

И, собрав все свои силёнки, девочка прибавила шаг, стараясь бежать, не ступая на закоченевшие пальцы.

Вот уже близко… Почти дома… Вот тёмная театральная площадь с громадным зданием театра посредине. Вот и дом господина Сатина. Все окна темны… Там спят, давно уже спят… Только в одном окошке свет… Лиза знает, что это комната Павла Ивановича… Она делает последнее усилие, с трудом добирается до крыльца и хочет подняться на его ступени. Но страшная слабость сковывает все члены Лизы, её ноги не повинуются ей больше. Девочка присаживается на ступеньку крыльца и впадает в какое-то тихое и сладкое забытье…

Павел Иванович долго не ложился спать в эту Рождественскую ночь. Поступок Лизы не давал ему покоя. Он полюбил девочку почти наравне со своим Павликом, а она отплатила ему такою чёрной неблагодарностью. К этой мысли никак не мог привыкнуть добрый директор. Сердце его сжималось от тоски, сон бежал от глаз, слёзы поминутно подступали к горлу и душили его… Чтобы хоть немножко освежиться, бедный старик подошёл к окну и открыл форточку.

В ту же минуту лёгкий стон донёсся со стороны крыльца. Павел Иванович высунул голову на воздух и посмотрел по тому направлению, откуда нёсся стон.

Что-то тёмное лежало на ступенях крыльца.

«Собака или ребёнок замерзает на холоде!» – подумал он и, решив, что кто бы там ни был, но помочь надо, надел свою тёплую шубу и вышел на крыльцо.

Новый стон донёсся до него, лишь только он открыл входную дверь.

– Боже мой! Ребёнок, девочка, лежит на крыльце в такую стужу! – вскричал изумлённый директор и быстро наклонился над маленьким существом.

Внезапный крик вырвался из груди старика, когда он узнал в замерзающей девочке исчезнувшую любимицу.

– Лизочка! Боже мой, Лизочка! Что с нею? Откуда она? – прошептали его губы, и, схватив бесчувственную Лизу на руки, он завернул её в свою шубу и быстро понёс в дом.

Через пять минут весь пансион был на ногах. Весть о том, что Лиза вернулась и чуть не замёрзла на крыльце дома, мигом облетела всех. Дети – и мальчики, и девочки – столпились гурьбой у её комнаты. Многие плакали от жалости, предчувствуя новую проделку со стороны Мэри, которая безмятежно спала на своей постели или делала вид, что спит, боясь строгого наказания за свой поступок.

А сама Лиза не подавала признаков жизни. Она лежала на постели госпожи Сатиной, в её комнате, бледная как смерть, с окоченевшими руками и ногами и с плотно сомкнутыми веками. Доктор, прискакавший несмотря на позднее время по первой просьбе поехавшего за ним Григория Григорьевича, оттирал замороженное тельце девочки, ни на минуту не отводя глаз от её помертвевшего личика.

– Доктор, ради бога, спасите мне этого ребёнка! – со слезами молил Павел Иванович, на что тот отвечал торжественно и строго:

– Один Бог может спасать и миловать! Молитесь Ему, чтобы Он сохранил вам её… Я сделаю всё, что могу, – добавил доктор, – я знаю девочку по сцене. Ах, как она играла! Что за прелестная Золушка была эта Эльза!

– О да, да! Не правда ли, доктор? – подхватил Павел Иванович весь в слезах. – Помогите же ей, не дайте умереть малютке!

Но доктор и без того знал, что ему надо делать. После того как он достаточно растёр обмёрзшее тельце Лизы, он взял ложку со стола, раскрыл ею сжатые зубы девочки и влил в её ротик несколько капель крепкого вина.

Мало-помалу жизнь стала возвращаться к Лизе.

Она шевельнула рукой и слабо застонала. Потом стоны стали чаще и громче и перешли в бред.

Лиза бредила всем, что случилось с нею в эту Рождественскую ночь. Она молила Мэри вернуться домой, не тащить её в снежное поле. Потом плакала во сне и просила господина Томазо отправить её в кружок и, наконец, уговаривала Стефани и Лючию бежать с нею.

Таким образом из её бреда находившиеся у её постели узнали всё происшедшее с нею.

– Я знал, что она опять не виновата, эта бедная крошка! – прошептал господин Сатин, целуя бесчувственные бледные ручонки Лизы.

Григорий Григорьевич ничего не ответил. Лицо его стало таким суровым и мрачным, что было страшно смотреть на него.

– Где Мэри? – раздался его строгий голос в столовой, куда собрались все дети, чтобы узнать о состоянии здоровья Лизы. – Где Мэри?

– Она спит! – робко прошептала Кэт, стараясь не смотреть на строгое лицо режиссёра.

– Позвать её сюда сию минуту! – приказал он тоном, не допускающим неповиновения.

И через две минуты бледная, трепещущая Мэри появилась перед своим учителем.

– Мэри Ведрина, – строго обратился к ней Томин, – я требую от тебя полного и чистосердечного признания. Малейшая уловка увеличит только твою вину. Здесь нет у тебя больше ни подруг, ни товарищей – мы все твои судьи! А суд должен быть справедливым и решить, чего достойно твоё поведение по отношению к несчастной Лизе. Рассказывай же всё, что ты сделала с нею, только говори правду, Мэри, потому что новая ложь не поможет тебе.

Мэри, вся дрожащая от стыда и страха, обвела глазами своих подруг и товарищей. Но все дети смотрели на неё теперь с нескрываемой враждою. Даже Кэт, которая была дружна с нею, отвела глаза в сторону, чтобы не встречаться взглядом с глазами Мэри. И глядя на все эти суровые детские лица, Мэри поняла, что никогда никто из детей не простит ей её поступка с их любимицей и что ничьё сердце не сжалится над нею.

«Ну так что же! Они ненавидят меня, я ненавижу их – и мне нечего бояться!» – решила злая девочка и торжествующим, злорадным тоном начала рассказывать всё, начиная со съеденного ею торта Павлика и кончая её сделкой с мнимым итальянцем Томазо, которому она дала слово так или иначе привести к нему Лизу.

Девочка говорила всё это, нисколько не смущаясь, точно рассказывала самые хорошие, а не скверные дела.

– Я вижу, что ты не только не раскаиваешься, но даже гордишься своими дурными поступками, – строго произнёс Григорий Григорьевич. – Ну, дети, скажите мне, чего достойна Мэри Ведрина? Произнесите ваш приговор над нею. Я рад, что все вы, несмотря на ночное время, собрались здесь… Это уже доказывает, что вы любите Эльзу и верите, что она ничего не сделает дурного! За дурную девочку вы не беспокоились и не тревожились бы так сильно! Будьте же справедливы до конца. Ты, крошка, – обратился Григорий Григорьевич к маленькой Вале, несмотря на поздний час бодрствовавшей вместе с большими детьми, – скажи мне ты раньше других, чего достойна Мэри?..

– Я не люблю Мэри! – вскричала малютка. – Она так измучила бедную Лизу, что я не хочу её видеть никогда, никогда больше!

– Да, да, – подхватили дети, – Валя права: мы не хотим играть и работать с Мэри. Пусть она уезжает домой, и как можно скорее!

– Ты слышала? – обратился Томин к пристыженной девочке. – Они не хотят тебя, и в этом виновата только ты сама и твоё злое сердце. Завтра же ты соберёшь свои пожитки, я провожу тебя на вокзал и дам знать твоим родным, чтобы они встретили тебя в Петербурге.

Мэри ничего не отвечала. Низко опустив голову, вышла она из комнаты, стыдясь поднять глаза на своих маленьких судей. Когда шаги её затихли, Григорий Григорьевич снова обратился к детям.

– Вы рассудили справедливо, – сказал он. – Мэри достойна такого строгого наказания. Её удаление из кружка принесёт только пользу. Вы знаете пословицу: «Худая трава из поля вон». А Мэри была именно такою худою травой и ничего не могла принести, кроме вреда и неприятности. А теперь, мои дорогие, – прибавил он, ласково оглядывая знакомые юные личики, – укладывайтесь-ка спать да не забудьте помолиться Богу о скором исцелении вашего бедного маленького друга.

Дети дружески простились с Григорием Григорьевичем и бесшумно разошлись по своим постелям. И не одна горячая молитва, вырвавшись из детской груди в эту светлую Рождественскую ночь, понеслась к престолу Бога.

Лиза очень медленно поправлялась от своей болезни. У её постели постоянно находился кто-нибудь из девочек. Даже Анна Петровна, вернувшаяся из Москвы и узнавшая печальную повесть Лизы, старалась, чем могла, выказать своё расположение маленькой больной. Она собственноручно давала лекарства девочке, поила её вином и бульоном и даже прикрикнула несколько раз на своего любимца Павлика, который как-то расшалился не в меру подле комнаты, где лежала Лиза.

Мэри отправили на следующий день после печального события в Петербург. Она даже не пожелала проститься с детьми и уехала с полным сознанием своей правоты. И тотчас мир и тишина воцарились в кружке.

Даже Кэт изменилась сразу по отъезде своей подруги, которая имела на неё дурное влияние. Кэт сошлась с Розой и Алей, самыми благоразумными девочками, – и вся её глупая гордость разом исчезла.

Лиза не могла видеть перемен, происшедших в кружке, потому что была ещё очень слаба и не выходила из своей комнаты.

Когда она впервые с трудом открыла глазки, первое лицо, которое она увидела у своей постели, была Марианна.

Заметив, что Лиза осознанно глядит на неё, девочка так обрадовалась, что невольно крепко обняла подругу и тихо заплакала.

– О чём ты? Что с тобой, сестричка Марианна? – спросила слабым голоском Лиза.

– Мне жаль тебя, Лизочка! – прошептала Марианна. И девочки крепко поцеловались.

На Лизу было действительно жаль смотреть: так она осунулась и похудела.

– Ничего, мы её живо откормим, – весело шутил Павел Иванович, глядя с отеческой нежностью на свою любимицу.

– Разумеется, – слабо подтвердила Лиза, – я поправлюсь очень скоро… А вот Стефани и Лючия – те уже не поправятся так скоро!

– Стефани, Лючия? – переспросил с удивлением господин Сатин. – Кто это? Или ты снова бредишь, Лизочка?

Но Лиза не бредила.

Толково и ясно она рассказала всё, что было с нею, и как она спаслась только благодаря Стёпе.

– Ну, вот и отлично, – по окончании её рассказа проговорил Павел Иванович, – ты сама попросишь губернатора позаботиться о них.

– Да, но их уже не найдут, – с тоскою проговорила Лиза, – пока их будут искать, злой Томазо успеет замучить бедных детей.

– О, не бойся, дитя моё, – сказал Павел Иванович, – я слышал, что на розыски мнимого итальянца давно уже послана полиция. Подожди ещё немного, и, наверное, скоро ты увидишь твоего спасителя.

Лиза молча улыбнулась. Через минуту она снова подняла на Павла Ивановича свои ясные глазки и робко сказала:

– У меня к вам есть просьба, господин директор.

– Говори, девочка, смело твою просьбу. Какова бы она ни была, я её исполню, – ласково ответил господин Сатин.

– О, благодарю вас! Вы так добры ко мне, – прошептала Лиза. – Эту просьбу нетрудно исполнить… Если можно, приютите в вашем кружке несчастных Стефани и Лючию.

– Только-то? – спросил, смеясь, Павел Иванович.

Увидя, что Лиза кивнула головкой в ответ, он поторопился ей сказать с весёлой улыбкой:

– Если бы не двое, а целая дюжина детей была в руках Томазо, я и тогда, в угоду тебе, взял бы их всех!

– О, как вы добры! – воскликнула девочка, весёлая от счастья.

В этот день, когда Лиза встала с постели и, еле держась от слабости на ногах, вышла из своей комнаты, опираясь на руки Вити и Кости Корелина, самых сильных мальчиков труппы, в пансион господина Сатина приехал губернатор.

– A-а, маленькая героиня! – произнёс он, весело подходя к Лизе и протягивая ей обе руки. – Поправляешься молодцом? А я к тебе приехал с двумя приятными сюрпризами. Один старый, который я готовил тебе ещё к сочельнику, а другой новый, который должен обрадовать тебя не меньше.

И, видя, что глазки Лизы загорелись любопытством, он поспешил пояснить ей:

– Первый сюрприз – это полученное мною извещение, что ты зачислена в петербургское театральное училище приходящей ученицей на казённый счёт. Это очень хорошо уже потому, что из училища ты прямо попадёшь на сцену Императорского театра. Увидя твою игру в первом же спектакле, я понял, что ты очень способная девочка и что из тебя выйдет настоящая актриса, и я поторопился написать о тебе в Петербург. Теперь дело твоё устроено, и через несколько дней я попрошу господина или госпожу Сатину отвезти тебя в Петербург для поступления в училище. Рада ли ты моему сюрпризу?

Но и без ответа Лизы добрый губернатор понял, как она счастлива. Щёчки её разгорелись, глаза засияли, как звёздочки, а губы улыбались так радостно, что всем, глядя на неё, легко и хорошо становилось на душе.

– А теперь второй сюрприз и, кажется, не менее приятный, чем первый, – продолжал губернатор. – Томазо накрыли, поймали и…

Тут губернатор хлопнул в ладоши, не докончив своей фразы. Дверь отворилась, и спаситель Лизы, худенький бледный Стёпа, держа за руку слабенькую, едва державшуюся на ногах Лючию, вошли в комнату, и оба бросились к Лизе.

Последняя боялась поверить своим глазам. Ещё бы! Её маленький спаситель, с которым она провела самые тяжёлые и страшные часы жизни в лесной избушке, был теперь свободен и жив!

– Как я рада тебя видеть, Стёпа! – проговорила Лиза, обнимая мальчика и его маленькую подругу. – Я так боялась, чтобы он не сделал с вами чего-нибудь дурного.

– О нет! Ведь он не узнал, что это я выпустил тебя из избушки, – сказал Стёпа. – Если б он знал это, то, наверное, не оставил бы меня в живых. Как он рассвирепел, когда увидел, что ты убежала! Чем только не грозил он тебе! На следующее же утро мы оставили избушку и пошли по направлению к другому городу. Но по дороге хозяев схватили и повезли связанных обратно в В. А меня с Лючией взял вот этот добрый барин. – И Стёпа без стеснения указал пальцем на добродушно улыбавшегося ему губернатора.

– Вы оставите детей у себя, не правда ли? – обратился между тем последний к господину Сатину.

– О да, ваше превосходительство, – поторопился ответить Павел Иванович.

– Ведь ты умеешь что-нибудь делать, мальчик? – ласково спросил он Стёпу.

– Конечно, – отвечал тот уверенно, – вы посмотрите-ка, какие чудесные штучки я умею выкидывать руками и ногами!

– Нет, милый друг, тебе не придётся выкидывать твоих штучек! У нас тебя выучат кое-чему другому, более благородному и полезному, – перебил его Григорий Григорьевич.

– Как, мне не придётся уже ходить на руках вниз головою и перепрыгивать через голову? – удивился Стёпа.

– О нет!

– А Лючии не надо будет надсаживать горло на морозе, чтобы петь свои песенки?

– Конечно нет, – успокаивал мальчика Павел Иванович.

– Ты слышишь, Лючия? Тебе не надо будет больше петь в стужу и холод на чужих дворах! Этот добрый господин выучит нас иному делу.

Худенькая, поминутно кашлявшая, Лючия просияла от удовольствия.

Бедные дети, ничего не видевшие, кроме нужды и побоев, теперь, среди добрых людей и маленьких сверстников, почувствовали себя как в раю.

– Ну, Лизок, – в тот же вечер спросил Павел Иванович девочку, когда вся труппа, не исключая и новых пришельцев, Стёпы и Лены, сидела за ужином, – и тебе не жаль оставлять всех нас и твоего старого директора?

– О Павел Иванович, – прошептала девочка, и слёзы застлали ей глазки, – я так благодарна вам за всё, за всё! И люблю я вас, как родного, крепко-крепко! Но ещё больше вас я люблю мою маму, и ради того, чтобы соединиться с нею и жить не разлучаясь, я ухожу от вас. Но всё то, что вы сделали для меня, я никогда не забуду, – добавила с чувством Лиза и, быстро вскочив со своего стула, подошла к директору, схватила его большую мягкую руку и поднесла к губам.

– Что ты, Лизочка, что ты! – растерялся добрый Павел Иванович. – Разве я твой отец, что ты хочешь мне целовать руку? Надо целовать только руки родителей, – прибавил он.

– О, вы были мне вместо родного отца! – проговорила Лиза. – Я вам так благодарна за всё, за всё!

– Да, как ни тяжело мне терять Лизу как добрую и хорошую маленькую актрису, – вставил своё слово Григорий Григорьевич, – но я страшно рад за неё. Она пройдёт хорошую школу, станет артисткою и, может быть, через каких-нибудь десять лет имя её будет известно всему миру.

– Тогда она при встрече и кланяться с нами не захочет, – послышался с противоположного конца писклявый голосок Павлика, сидевшего между Валей и новенькой Лючией, которую они с Валей решили взять под своё покровительство.

– О нет! – горячо вырвалось у Лизы. – Не говори так, Павлик! Никогда не забуду я ни тебя, ни всех вас, дорогие! – обводя блестящими глазами весь стол, произнесла Лиза.

– Уж, конечно, его-то ты не забудешь, – тихонько шепнул Костя Корелин, – как пойдёшь мимо аптеки, непременно вспомнишь про касторовое масло и микстуры, которыми постоянно пичкают Павлика.

Дружный смех детей был ему ответом.

В этот вечер Павел Иванович, Григорий Григорьевич и Анна Петровна долго не спали, совещаясь о том, кого назначить на место Лизы – играть её роли.

После долгих разговоров решено было все роли девочки передать Марианне, как самой способной и прилежной из всех остальных.

Снова пёстрые громадные афиши возвестили городу о новом, исключительном спектакле, который должен был представлять особенный интерес для публики. Во-первых, ставили новую трогательную пьесу Павла Ивановича «Сиротка Маша», а во-вторых, в роли сиротки выступала Эльза, любимица публики, играя в последний раз перед своим отъездом и поступлением в столичное театральное училище.

На следующее же утро после прощального спектакля Григорий Григорьевич Томин должен был везти Лизу в Петербург.

Лиза была как во сне. Ей не верилось как-то, что через каких-нибудь три дня она увидится с мамой. В то же время ей было жаль оставлять своих друзей, особенно доброго директора и маленькую Марианну. Последняя не отходила от Лизы ни на шаг.

– Ты знаешь, сестричка, – несколько раз повторяла она Лизе, обнимая её, – я бы охотно отказалась от всех ролей, которые должна буду играть после тебя, лишь бы ты не уезжала!

Лиза получила от Павла Ивановича своё жалованье за два месяца сразу, и таким образом составилась порядочная сумма. На часть этих первых трудовых денег она решила сделать по маленькому подарку всем своим друзьям: Павлу Ивановичу она купила трубку, Григорию Григорьевичу – записную книжку для заметок по театру, Анне Петровне Сатиной – новый футляр для очков и каждому из детей – какую-нибудь дешёвенькую безделушку.

– Зачем это? – говорили ей удивлённые товарищи. – Мы и без твоих подарков будем тебя всегда помнить!

В вечер спектакля Лиза волновалась ужасно. Мальвина Петровна, одевавшая её в уборной, несколько раз принималась успокаивать начинавшую было плакать девочку.

– Что за вздор так трусить! – попробовал строго прикрикнуть на девочку Григорий Григорьевич, видя, что она вышла из уборной с подпухшими глазами. – Бояться нечего! Нельзя же всё время играть одни сказки… Ну, смотри же, будь молодцом!

– Я постараюсь, – робко шепнула Лиза и, стряхнув с себя ненужный страх, вышла на сцену.

В этот вечер театр был полон – и взрослыми, и маленькими зрителями. Детишки, одетые ради торжественного спектакля в праздничные платьица – белые, розовые и голубые, – казались нарядными цветочками, выросшими в партере театра.

Но Лиза ничего не видела со сцены. Лишь только она перешагнула порог, то словно позабыла, что она, Лиза, играет в последний раз, что назавтра её ждёт отъезд и прощание с друзьями, а через два-три дня она увидит маму… И радость, и горе, и незнакомое будущее – всё это было забыто Лизой. И сама она уже была больше не Лиза, а сиротка Маша, которую странствующие акробаты крадут у её больной матери. Она страдала страданиями Маши, которую мучили и били за то, что она не умела проделывать замысловатые штуки, которые требовал от неё хозяин. Судьба Маши была похожа на судьбу Лизы – и это много помогло девочке в её игре. Она играла так хорошо, как редко могла бы играть настоящая взрослая актриса.

Не только дети, находившиеся в зале, но и взрослые следили за её игрой, притаив дыхание. Какая-то скромно одетая дама в тёмном платье, сидевшая в первом ряду, не отрывая глаз следила за каждым движением маленькой актрисы. Крупные слёзы текли по щекам дамы, но она их не замечала и только всё смотрела на маленькую златокудрую девочку, передававшую так искренно и правдиво горе бедной маленькой сиротки.

То место, где по ходу пьесы Маша, убежав наконец от злых комедиантов, делается нищенкой и, в таком виде встретившись со своею матерью, бросается к ней на грудь с криком «Мама!» – Лиза сыграла так хорошо и правдиво, так искренно вырвалось у неё это отчаянное и радостное в то же время слово «мама», что все зрители – и взрослые, и дети – поднялись со своих мест и в волнении, со слезами на глазах, кричали ей:

– Браво, Эльза, браво!

Из крайней – губернаторской – ложи полетел небольшой букет и упал на сцену к ногам Лизы. Это точно послужило сигналом: откуда ни возьмись десятки и сотни маленьких букетиков посыпались на сцену сверху, из лож, из кресел – словом, отовсюду. Через каких-нибудь пять минут Лиза была засыпана цветами. Она подошла близко-близко к краю сцены, с улыбкой обвела всю публику глазами и низко наклонила свою златокудрую головку.

В ту же минуту дама в тёмном платье, стоявшая около своего кресла, дрожащими от волнения руками отколола от пояса скромный букетик гвоздики и бросила его на сцену. Букетик упал прямо на грудь Лизы.

Всё ещё улыбаясь, девочка подняла голову, взглянула в ту сторону, откуда прилетел букетик, и вдруг неожиданный, радостный крик «Мама! Мама моя!» прозвучал в театре.

Да, это была она – её мама. Не та мама, которую находит по пьесе сиротка Маша, а настоящая Лизина мама, сюрпризом приехавшая за своей девочкой, чтобы везти её в Петербург. Мария Дмитриевна Окольцева приехала с вечерним поездом в В. и, заехав в кружок, узнала от Матрёны, что Лиза играет свой последний спектакль. К счастью, она достала место в театре и могла насладиться игрой своей девочки.

Увидя направленный на неё взгляд разом узнавшей её Лизы, Мария Дмитриевна бросилась за кулисы, кинулась на сцену и, позабыв о публике, театре и самом месте, где она находилась, схватила Лизу в свои объятия и покрыла её лицо, шею и волосы градом поцелуев, смешанных со слезами.

– Это мать Эльзы! Это её мама! – пронеслось по театру тихим шёпотом, и новые крики и аплодисменты, выражавшие сочувствие радости Лизы, потрясли театр.

Когда занавес наконец опустили, Павел Иванович бросился к Лизе и заключил её в свои объятия.

– Дитя моё, дорогое моё дитя! Спасибо тебе! Лучше сыграть никто бы не мог!.. Сударыня, – успокоившись немного, произнёс он, пожимая руку Лизиной мамы, – вы берёте у нас сокровище, которому нет цены. Но оно – ваше… Лиза принадлежит вам, мы не смеем просить её остаться. Для её же пользы она должна ехать учиться и пробивать себе дорогу, чтобы стать настоящей актрисой. Только прошу вас об одном. Напоминайте ей почаще о нас. Что мы её любим и помним и что просим изредка давать весточку о себе.

– О Павел Иванович, я и без просьбы вашей никогда, никогда не забуду вас! – вскричала своим правдивым, нежным голоском растроганная Лиза.

В эту последнюю ночь под кровом кружка Лиза уснула в нежных объятиях своей мамы.

На другой день вся детская труппа господина Сатина во главе с начальством собралась на вокзале – проводить Лизу. Даже многие из жителей города В., дети которых особенно полюбили маленькую актрису, приехали со своими семьями посмотреть на неё в последний раз.

Лиза, окружённая ласково улыбающимися ей милыми лицами, была точно в каком-то чаду. Она едва поспевала отвечать на вопросы.

– Где ты будешь жить, Лиза? – спрашивал чуть не в сотый раз льнувший к ней Павлик.

– В доме доктора Ворского, вместе с мамой. Он просил маму остаться у него и обещал заботиться обо мне не меньше, чем о родной дочери. Ведь моё общество будет немного развлекать его бедную больную Зою!

– Если ты не будешь писать нам, – самым серьёзным тоном проговорил Корелин, – то я приеду к тебе и устрою такой скандал, что ты его долго не забудешь!

– Мы сами скоро вернёмся в Петербург на время поста, – произнесла Роза, – и часто будем видеться с нею. Ведь ты, надеюсь, будешь навещать нас, Лиза?

– О, разумеется! – убеждённо проговорила девочка. – Каждый праздник я буду приходить к вам.

– Только помни, Лиза, – серьёзно проговорил Григорий Григорьевич, – что, как бы ни легко тебе давалось искусство, не складывай рук и работай, работай без конца! Никакое в мире дарование не может быть усовершенствовано без труда. Помни это, дитя моё, во всякое время!

– Буду помнить! – произнесла Лиза, поднимая на своего учителя добрые ясные глазки.

Перед самым последним звонком, когда Лиза уже села в вагон, а все провожающие столпились у окон, сани губернатора с его обоими сыновьями, Борисом и Лёвой, подкатили к дебаркадеру[4]. В руках старшего, Бориса, был большой ящик. Он проворно выскочил из саней, вбежал в вагон и положил свою ношу на колени изумлённой Лизы, проговорив запыхавшись:

– Это на память от папы. Ему было некогда приехать самому, и он присылает тебе свой подарок. В добрый путь! Не забывай нас, Эльза!

И прежде чем Лиза успела поблагодарить его, мальчик выскочил из вагона и побежал по платформе к саням, где ждал его младший брат.

Раздался пронзительный свисток. Поезд тронулся. Провожающие замахали платками. Многие из детей побежали по платформе наравне с поездом, чтобы ещё раз увидеть свою маленькую подругу.

– Прощай, Лиза! – слышались громкие, взволнованные голоса взрослых и детей. – Не забывай нас… Пиши о твоих успехах… Скоро увидимся!.. Работай прилежно и свято… Прощай, миленькая, славная, златокудрая Эльза!

Вот ещё раз мелькнуло доброе лицо Павла Ивановича… Вот заплаканное личико Марианны, кричавшей ей что-то, чего она не могла уже расслышать за грохотом колёс… минута, и… всё исчезло! Лиза прижалась к плечу матери и тихо заплакала. Но то были радостные слёзы.

Пролётка – лёгкий открытый экипаж.

Козловые башмаки – башмаки из козьей кожи.

Подъезд – место, к которому подъезжают экипажи.

Дебарка́дер – платформа (обычно крытая) на железнодорожной станции.