Anne-Cat.

Vestly GURO OG FRYDEFONI-ORKESTERET

Guro og Frydefoni-orkesteret and the following copyright notice:

Copyright © Gyldendal Norsk Forlag AS 1981

[All rights reserved.]

© Стреблова И.П., перевод на русский язык, 2017

© Бугославская Н.В., иллюстрации, 2017

© Издание на русском языке. Оформление.

ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2017

Machaon®

Тириллтопен был городом-спутником. Кое-кто из его жителей заглянул в толковый словарь посмотреть, как объясняется слово «спутник». Там было сказано, что спутник – это человек, который совершает путь вместе с кем-либо, или небесное тело, обращающееся вокруг планеты, или космический аппарат, запускаемый на орбиту с помощью ракетных устройств. Всё это не очень подходило для Тириллтопена – во-первых, он, как и главный город, стоял на месте и никого никуда не провожал, и так же, как остальные маленькие города, окружавшие главный, вроде Крокехойдена и Леркеколена, не вращался ни по какой орбите.

Люди, которые сами не жили в городах-спутниках, ещё называли их «спальными пригородами», потому что те, кто их населял, приезжали туда только поесть и поспать, работали же, как правило, в большом городе, возле которого стоял город-спутник. То есть главный город – он не спальный, а вот города-спутники – те, дескать, спальные.

Обитатели городов-спутников говорили иначе. Для них главный город был грохочущей фабрикой, где за шумом никто друг друга не слышит. А вот у нас, мол, в Тириллтопене, люди смогли договориться, чтобы своими силами построить дорогу, по которой человек мог бы ходить без риска для жизни, потому что на ней не будет машин, – договорились и построили даже без денег или почти что без денег.

Люди, населявшие Тириллтопен, почти без всякой посторонней помощи построили дорогу, которая стала называться «Живая дорога», и сами же посадили вдоль неё деревья. Все вместе они не только построили дорогу, но сделали ещё много чего другого. Они завели у себя различные кружки: спортивные и другие, чтобы вместе заниматься тем, что им было интересно. Так, например, в Тириллтопене многие увлекались музыкой, и возникло целых два духовых оркестра и три самодеятельных хора. Тириллтопен прочно стоял на земле, но мысли его обитателей отнюдь не ограничивались приземлёнными интересами, и ярким примером тому может служить появление тириллтопенского симфонического оркестра «Отрада».

Его участники называли свой оркестр отрадофоническим, а самыми младшими из его музыкантов были Гюро и Сократ. Они подросли и были уже не малышами, а завтрашними школьниками – осенью оба должны были пойти в школу. Играла в оркестре и сестра Сократа. Её звали Авророй. Аврора играла на виолончели, а их папа Эдвард играл на фортепьяно, так что из этой семьи целых три человека постоянно играли в оркестре, а иногда к ним присоединялась и мама, она ведала бубенчиками. Самая замечательная особенность этого оркестра была в том, что в нём без различия возраста могли участвовать и стар и млад. Многие очень хорошо умели играть, а некоторые только чуть-чуть. Были и такие, кто вообще ничего ещё не умел, но их всё равно принимали в оркестр. Бабушка из лесного домика играла на большом барабане. Она занималась этим уже не первый год, так что кое-чему успела научиться. А мама восьмерых детей играла на флейте, их отец – на тромбоне, дочка Марта играла на кларнете, Мадс – на трубе, а Мона на альтгорне, Милли и Мина – на корнет-а-пистоне. Мортен играл на малом барабане, но он уже давно занимался в духовом оркестре, поэтому на занятия симфонического оркестра «Отрада» он приходил нечасто. Нынешней зимой исполнялся год со дня основания «Отрады», и Мортен пришёл на репетицию с сосновыми ветками, чтобы украсить ими столы в хоровом зале маленькой школы. Эрле и Бьёрн работали в этой школе дворниками, поэтому они вместе с Гюро и Лилле-Бьёрном жили там же в отдельном домике. Сегодня они по-праздничному украсили зал для хоровых занятий. Многие жители Тириллтопена наготовили разных угощений, чтобы члены оркестра отметили свой юбилей праздничным столом.

Первым явился старичок с контрабасом. Его звали Карл. Зимой он привозил свой инструмент на саночках, а летом, если никто не мог его подвезти на машине, катил его на тачке.

Тюлинька и Андерсен тоже пришли пораньше. Затем пришли Гюро и Сократ и несколько ребят из молодежной школы, потом несколько человек взрослых, а самым последним – Оскар. Он был ужасно занятой человек, и все уже привыкли к тому, что он приходит позже всех. Он играл на скрипке и часто выполнял обязанности дирижёра.

Когда все собрались, вперёд вышел папа Сократа и Авроры и сказал:

– Здравствуйте все! Сегодня у нас большой день, мы празднуем наш первый юбилей. Кто-нибудь, наверное, скажет, что это не бог весть какой юбилей. Один год – невеликий срок. Но этот год показал нам, как крепко мы сдружились в оркестре «Отрада». Вы все прилежно ходили на репетиции, и хорошо познакомились друг с другом. А это главное! Вы ещё помните нашу первую репетицию? В тот раз мы забыли про нотные пюпитры и беспомощно сидели, разложив ноты на коленях, не зная, как дальше быть. Но дедушка Андерсен нашёл выход. Он сходил к тебе, Эрле, и вернулся с бельевыми верёвками и прищепками. Он протянул верёвки в несколько рядов поперёк зала, и к ним мы прищепками прикрепили ноты. Помните этот случай?

Все засмеялись и принялись вслух вспоминать. Так что Эдварду пришлось обождать, пока они наговорятся.

– В первый день мы затеяли одну игру, – напомнил он. – Вы, наверное, уже забыли?

– Как такое забыть! – улыбнулся Карл. – Мы придумывали разные странные звуки и исполнили, кто во что горазд, пьесу под названием «Мы в Тириллтопене живём».

– Нам было сказано играть как придётся, – сказала Гюро. – Но всё равно что-то у нас получилось.

Все снова дружно засмеялись, но Эдвард, переждав, пока они отсмеются, сказал:

– Я записал это на магнитофон и обещал, что дам вам послушать, когда мы будем праздновать наш первый юбилей.

Все замерли в ожидании. В зале наступила полная тишина, и Эдвард включил магнитофон.

Прослушав запись, все засмеялись и захлопали, и кто-то из оркестра сказал:

– Играли мы кто в лес, кто по дрова, но всё равно было здорово!

– Да, – согласился Эдвард. – Кто хочет ещё что-нибудь сказать?

– Я, – сказал Сократ. – Я ужасно проголодался.

Сократ принёс из дома пиццу, а это было его любимое угощение, и ему стало невтерпёж ждать, когда за неё можно будет приняться.

У Гюро были бутерброды с яйцом и сервелатом и какао в маленьком термосе, а в придачу ещё и бутылка лимонаду.

Бабушка напекла вафель на всю компанию, и вот все принялись под разговоры уплетать угощение. Потом поднялся Оскар, вышел вперёд и сказал:

– Я очень рад, что вы взяли меня в свой оркестр. По-моему, нам всем тут было очень хорошо. Но вот теперь кто-то из молодёжи на время покидает наши ряды. Двое уходят на военную службу, кто-то уезжает за границу учиться в университете. Аллан уже уехал. Он присылал о себе весточку, Гюро?

– Да, – сказала Гюро. – Я получила две открытки.

– Ничего не поделаешь, – сказал Оскар. – Наш состав временно уменьшился. Но сейчас я хочу рассказать вам, какая у меня с некоторых пор появилась мечта, а вы потом скажете мне, что вы об этом думаете. Давным-давно, когда я был мальчиком, я жил в норвежской глуши, в маленьком городке, который и на карте-то с трудом можно разглядеть, но для меня он так и остался самым прекрасным местом на земле. У нас было своё хозяйство, и я почти весь день проводил на воздухе. Я немножко играл на скрипке, потом пошёл в школу, и всё, казалось мне, было прекрасно. Карманных денег у нас в семье детям не полагалось: нас было много – мал мала меньше, а денег в обрез, но мы всегда были сыты, обуты и одеты и были этим довольны. Когда я немножко подрос, то после уроков стал подрабатывать в лавке. Половину заработанных денег я отдавал маме, потому что знал, как ей трудно, а половину мог оставить себе. И вот у меня появились средства, чтобы сходить в кино. Это был такой фильм! Сейчас я вам расскажу.

Тогда уже появились звуковые фильмы. Раньше в кино просто шли движущиеся картинки и они сопровождались надписями, кто что сказал. Фильм шёл под аккомпанемент фортепьяно. Потом появилось звуковое кино. Сначала звук был совсем плохонький, но постепенно он стал улучшаться, хотя до теперешнего качества ему, конечно, было ещё далеко. И вот однажды я пошёл в кино на фильм о Франце Шуберте. Кто-нибудь из вас слышал о нём и о его жизни? Вам конечно же знакомы некоторые его музыкальные произведения. «Аве Мария», и «Серенада», и какие-то из множества его песен и фортепьянных пьес. Об этом я могу рассказать вам как-нибудь в другой раз. А в этом фильме говорилось о его тяжёлой жизни и о том, как трудно ему приходилось до самой смерти. Заканчивался же фильм его симфонией, которая называется «Неоконченная», то есть он умер, так и не успев её дописать. Она исполнялась в фильме, и тогда я впервые в жизни по-настоящему услышал музыку. У нас дома не было ни радио, ни граммофона, поэтому прошло несколько лет, прежде чем мне снова довелось её услышать. Приехав в город, я услышал эту симфонию в концерте. Я не был старшим сыном в семье, и хозяйство должно было перейти не ко мне. Как вам известно, я работаю в магазине, но всю жизнь меня сопровождала скрипка, и она изменила мою жизнь. Я не могу представить себе жизни без музыки. И вот я подумал, как было бы хорошо, если бы мы в нашем тириллтопенском оркестре «Отрада» исполнили бы «Неоконченную симфонию»! Трудность состоит в том, что нас слишком мало, и в связи с этим я и хотел вас спросить, не возражаете ли вы, чтобы к нам присоединился кто-то из жителей Нордердалена, Крокехойдена и Леркеколена, чтобы ко Дню города в Тириллтопене, до которого осталось несколько месяцев, мы с вами успели приготовить это произведение? Мы все тут давно знакомы. Вы не будете недовольны, если мы возьмём в свой состав несколько человек, которых мы ещё не знаем?

Сперва наступило молчание. Потом кто-то нерешительно проговорил:

– Нам тут так хорошо в своей компании. А кто же знает, какими окажутся новички?

Другие возражали:

– Давайте сделаем, как сказал Оскар.

– Мне эта идея кажется отличной, – сказал Эдвард. – Вот мы и покажем всем, кто называет наши города «спальными», как дружно умеют работать люди, которые здесь живут. Даже если мы будем играть в сборном оркестре, никто не помешает нам встречаться в другое время в своём привычном составе и играть то, что мы сами выберем.

– В большом оркестре мы, которые играем только на банках с горохом, наверно, останемся не у дел, – сказала Тюлинька. – Но мы ведь можем помогать вам в чём-то ещё, что потребуется.

– Конечно! – поддержал её Эдвард. – А Гюро и Сократ могут остаться в оркестре, или они для этого малы?

– Разумеется, они останутся, – сказал Оскар. – Нам всем придётся очень много поработать, чтобы разучить свои партии. А добиться того, что задумано, – что может быть увлекательнее?

– И сколько же, по-твоему, человек будет в большом оркестре? – спросил Эдвард.

– От шестидесяти до семидесяти, – с гордостью ответил Оскар, – включая несколько новеньких из Тириллтопена.

– Ого сколько! – воскликнула Тюлинька. – Столько народу здесь не поместится, или им придётся сидеть друг у друга на головах.

– Вы совершенно правы, – согласился Оскар. – Но я на всякий случай спрашивал директора старшей школы. Он сказал, что мы можем репетировать у них. Там же будет проходить и концерт, потому что у них в школе есть актовый зал.

– А что такое актовый зал? – шёпотом спросила Гюро.

– Это очень большой зал для общих собраний, – ответил Оскар. – Скажите, Эрле и Бьёрн, вы могли бы выдать мне сейчас школьный проигрыватель?

– Вот он, в шкафу, – сказал Бьёрн. – Пожалуйста, берите!

Оскар запустил руку в свой мешок и вынул оттуда большой плоский предмет, завёрнутый в бумагу. Когда он развернул её, все увидели, что это пластинка.

– Сейчас вы познакомитесь с «Неоконченной симфонией», – объявил он.

И вот они с ней познакомились, насколько это возможно с первого раза. И если ты, мой читатель, тоже хочешь немножко с ней познакомиться, то попроси, чтобы тебе подарили её на день рождения, или внимательно послушай, когда её будут передавать по радио. Если кто-нибудь войдёт и начнёт отвлекать тебя разговорами, ты только скажи:

– Тише! Играют «Неоконченную симфонию» Шуберта.

Гюро некогда было целый день думать о скрипке и тириллтопенском оркестре «Отрада», ведь она теперь стала школьницей и отучилась осень и зиму, а теперь уже наступала весна, так что вон сколько прошло с тех пор месяцев! Она выучилась немножко читать, и это было очень здорово, потому что, оставаясь дома одна, она, когда ей не хотелось играть на скрипке, могла вместо этого почитать. Если она не была занята чтением, то играла во дворе. Она познакомилась со многими детьми из своего класса, а кроме того, у неё было много старых друзей. Сократ, и Эллен-Андреа, и малыш Ларс из корпуса «Ю». Эллен-Андреа – это девочка, которая вечно рассказывала всякие невероятные истории. Иногда в её рассказах встречались выдумки, но Гюро, Сократ и Ларс договорились с ней, чтобы она подавала им знак мизинчиком, когда будет выдумывать. Гюро уже так хорошо узнала Эллен-Андреа, что почти всегда точно угадывала, где правда, а где выдумки.

Дома у Гюро установился такой распорядок, при котором они с Эрле вставали очень рано и с утра уходили в лес на прогулку, а Бьёрн и Лилле-Бьёрн не любили сразу вскакивать, им требовалось некоторое время, чтобы по-настоящему проснуться. Бьёрн готовил завтрак, а Лилле-Бьёрн так любил поспать, что утром его нужно было чуть ли не силой поднимать. Однажды Эрле и Бьёрн, как ни старались, не могли его добудиться, и удалось это только Гюро, она придумала хитрый способ. Зайдя к нему, она не пыталась потрясти его за плечо, а только присаживалась рядом с ним на кровать, говорила что-нибудь неожиданное и пела песенку. Обыкновенно так убаюкивают малышей, а Лилле-Бьёрн под песенки, наоборот, просыпался.

– Ты можешь сказать – «Неоконченная симфония»? – спросила Гюро. – Самое начало напеть очень трудно, но я всё же попробую: дм-дм-дм-дм-дм-дм-дм-дм-дм-дм-дм-дм-дм-дм-дм-дм-дм-дм-дм-дм, а дальше я уже хорошо знаю: да-да-да-да-да-да-да-да-да-да-да-да-да-да-да.

Тут уж Лилле-Бьёрн окончательно проснулся и сказал:

– Я же не буду играть в этом вашем оркестре.

– Играть не будешь, а послушать-то можешь.

– Конечно, послушаю, когда вы сыграете её на День города!

Потом они шли завтракать, а после завтрака Лилле-Бьёрн садился повторять заданные уроки, потому что он всё время боялся, что чего-то не доучил. Гюро уходила упражняться на скрипке, и после этого у неё ещё оставалась куча свободного времени, потому что в школу ей было только ко второму уроку и дома она оставалась одна: Лилле-Бьёрн был в школе, Эрле дежурила в школьном ларьке, а Бьёрн чинил что-нибудь в одном из классов.

Весь класс завидовал Гюро, что ей так близко ходить в школу – так близко, что это вообще, можно сказать, не считается. Она могла выходить из дома, когда прозвенит звонок на урок. Гюро иногда даже жалела, что ей не надо далеко ходить, ведь гораздо интереснее прибежать в последнюю минуту, запыхавшись и с раскрасневшимися щеками, и радоваться, что вовремя успела. А как весело идти в школу большой компанией, всю дорогу у вас разговоры. Вот когда можно всласть обо всём наговориться! А не зайти ли сейчас за Эллен-Андреа или за Сократом, чтобы идти в школу вместе с ними? Нет! Лучше выбрать дорогу подлиннее, вокруг Тириллтопена, как будто она живёт далеко-далеко, но не в лесу – в лесу живёт Мортен, – а где-нибудь за центром, откуда ей ближе было бы в другую тириллтопенскую школу, а она бы ходила в эту!

И Гюро отправилась в путь. Рюкзачок у неё был не такой уж тяжёлый, но всё-таки в нём лежали три книжки и пенал, так что всё, как и должно быть у настоящей школьницы. Она шла и шла. По дороге ей навстречу попадались дети, которые направлялись в её школу. Они были старше Гюро, поэтому она была с ними не очень хорошо знакома, но видела их раньше, и они её тоже. Они были заняты разговорами и проходили мимо, не замечая Гюро. Это было хорошо, потому что иначе они бы спросили, почему это она идёт не в ту сторону.

Дойдя до центра, Гюро пошла дальше. Теперь до её школы стало по-настоящему далеко. Она огляделась вокруг, выбирая дом, где она как будто живёт. Ей приглянулся коричневый дом с белыми углами. Может быть, этот? Пускай будет он. Из дома вышли две большие девочки, но это не имело значения: ведь Гюро выбрала его только понарошке. Девочки тоже, наверное, шли в школу. Гюро выждала, когда они немного пройдут, и пошла следом за ними. Девочки разговаривали во весь голос и смеялись, и говорили они о тириллтопенском оркестре «Отрада»:

– Оскар спросил меня, не хочу ли я в нём играть, – рассказывала одна. – Он сказал, им нужен гобой и кларнет. Один кларнет у них есть, но там кто-то то ли уезжает, то ли поступает в университет, в общем, что-то такое. А ты пойдёшь к ним?

– Наверное, да, – сказала другая девочка. – Интересно же попробовать себя в другой музыке. А кроме того, у них, говорят, очень здорово. Так чудно́, знаешь, взрослые, старые люди и совсем детишки – все вместе!

– Ага. Вот и я о том же, – сказала первая. – Не знаю, как у меня получится, потому что я и без того занята в духовом оркестре и хожу на гимнастику, но что-нибудь придумаю. Хорошо, что они будут репетировать в нашей школе, а не в той новой, у леса. Туда было бы ещё дальше ходить, а тут всё-таки всё знакомое.

– Ага, – сказала первая.

Они повернули за угол к своей школе – той большой, в которой Гюро не училась.

Вот где, значит, будет заниматься оркестр, когда станет большим! А не попробовать ли поиграть, как будто она там и учится, и заодно немножко познакомиться с местом, куда она будет ходить на репетиции! Заходить туда она не станет, а только подойдёт поближе, посмотрит снаружи и пойдёт обратно. Но в школу толпами шли ученики, и когда Гюро приблизилась к воротам, её подхватило потоком учеников, которые спешили на уроки. Повернуть обратно никак не получалось. Пришлось двигаться по течению. До начала уроков, наверное, оставалось уже немного времени, потому что дети подходили со всех сторон. Гюро пришлось довольно долго дожидаться, прежде чем она смогла повернуть назад так, чтобы её не затолкали обратно. Наконец это удалось, и тут уж пришлось поторапливаться. Она слишком долго проходила по городу, и в её школе тоже вот-вот должны были начаться занятия.

Хорошо, что она так здорово бегала! Больше всего ей нравилось бегать летом по зелёной травке, а сейчас у неё за спиной висел школьный рюкзак, и он трясся и хлопал её по спине при каждом шаге. Рядом на тротуаре было много народу, тут не больно-то разбежишься. Проносясь мимо корпуса «Ц», она увидела впереди Сократа. Он шагал быстро, а потом и вовсе припустил рысью. Значит, и он тоже опаздывает. Сократ бежал, не подозревая, что его догоняет Гюро.

На школьный двор они влетели почти что одновременно, и тут зазвенел звонок. Гюро и Сократ кинулись за другими ребятами и вошли в класс.

Учительница была уже на месте. Она посмотрела на Гюро и сказала:

– Да ты сегодня совсем запыхалась, Гюро! Я всегда говорила, что жить близко иногда бывает опасно. Человеку кажется, что ему не нужно рано вставать, а потом вдруг оказывается, что он ничего не успел и всюду опаздывает. Ты хоть немножко успела поесть?

– Да, – сказала Гюро.

Она не стала говорить, что встала очень рано и что они с мамой выходили на прогулку, а потом спокойно позавтракали, что она успела поупражняться на скрипке, хотя и меньше, чем обычно, но это только потому, что она придумала такую игру, как будто ей далеко идти от дома до школы. Да и захоти она всё это рассказать, вряд ли бы ей это удалось, потому что все в классе заговорили, перебивая друг друга. Все принялись рассказывать, сколько они чего съели на завтрак, и кто во сколько встал, и что он делал вчера, и много чего ещё, кому что вздумалось, и каждый торопился выложить всё поскорее. Но Гюро не стало обидно оттого, что она ничего не сказала, зато у неё теперь был секрет! Никто не знал, что с ней было на самом деле, а у неё так и горели щёки от быстрого бега, и свежего воздуха, и только что пережитого приключения.

Затем начался урок чтения, и ни о чём другом Гюро уже не могла думать, ей стало не до посторонних мыслей.

К концу урока она отдышалась и снова набралась сил. Она побегала по двору с Эллен-Андреа и другими девочками из своего класса, а потом они попрыгали через скакалочку, а ещё надо было и поговорить. За всеми этими занятиями Гюро не забывала поглядывать в сторону Сократа. Она так привыкла за ним присматривать, что делала это уже не задумываясь. Сократ и Ларс стояли вдвоём в углу двора отдельно от всех. Сперва к ним никто не подходил и, значит, можно было не беспокоиться, поэтому Гюро продолжала носиться с девочками, но когда она в следующий раз к ним обернулась, то увидела, что вокруг них собралось много мальчиков. Может быть, они просто подошли посмотреть, может быть, во что-то играли, но тут Гюро посмотрела на лицо Сократа и поняла, что он испугался.

– Пошли, – сказала она Эллен-Андреа. – Надо выручать Сократа, но перед остальными нельзя показывать вида, что мы пришли ему на выручку. Не могла бы ты что-нибудь такое придумать, чтобы ребята ни о чём не догадались?

Эллен-Андреа была большая мастерица на всякие выдумки. Они побежали к мальчикам, и Гюро увидела, что один из них начал бороться с Сократом. От нетерпения Гюро не могла спокойно стоять на месте и даже подпрыгивала. Ей так и хотелось подбежать к ним и предложить этому мальчику, чтобы он лучше поборолся с ней, но тогда ребята засмеют Сократа, будут дразнить его, что за ним ходит нянька, что он дружит с девчонками, поэтому так делать было нельзя.

– А ну-ка, ребята! Погоняем мяч? – крикнула Гюро, чтобы отвлечь мальчиков.

– Только, чур, без Сократа, – отозвался один. – А то он все мячи пропускает.

Но этот мальчик только наблюдал за борьбой со стороны, а тот, который боролся, даже ухом не повёл. Попробовал вмешаться Ларс, но на него тут же налетел другой мальчик. Теперь выручать уже надо было двоих. Гюро посмотрела на Эллен-Андреа. Та стояла, задрав голову и глядя на небо. Она делала вид, что увидела там большущую птицу, чтобы все, глядя на неё, тоже заинтересовались и стали туда смотреть. Но никто, кроме Гюро, не обратил внимания на то, что там высматривает Эллен-Андреа. Гюро посмотрела разок на небо, но мотнула головой и перестала. Выдумка была не слишком удачная. Кажется, Эллен-Андреа и сама это поняла и неожиданно позвала:

– Ларс и Сократ!

Она повторила это несколько раз, с каждым разом всё громче, и наконец все заинтересовались, зачем она их зовёт.

– Ларс и Сократ! Вас немедленно вызывают в кабинет зубного врача! – строго объявила Эллен-Андреа.

– Иду! – отозвался Сократ с такой радостью, какой, наверное, никто ещё не видывал у человека, вызванного в зубной кабинет.

Мальчик, который с ним дрался, отпустил его со словами:

– Теперь я точно знаю, что я сильнее тебя.

– Да ты и так это знал, – сказал Сократ. – Мы же не раз мерялись силами.

– А вдруг ты ничего не сказал, а сам дома тренировался, а потом, глядь, ты уже сильнее меня.

– Да нет!

Вместе с Ларсом он стремглав помчался через двор и вошёл в здание, где находился зубной кабинет.

Мальчики немного отряхнулись от пыли, поднялись по лестнице на второй этаж и постучались в приёмную. Там перед кабинетом уже ждали своей очереди большая девочка и очень большой мальчик. Они читали газеты и только мельком взглянули на Сократа и Ларса. Оба снова погрузились в чтение и перестали замечать мальчиков, зато на них обратила внимание вышедшая из кабинета сестра, которая помогала доктору.

– Ой, что-то вас тут много собралось, – сказала она. – Дайте-ка мне свериться с журналом! Это Эльза. Ты уже бывала у нас не один раз, так что я тебя знаю. Да, тебе назначено на сегодня. Тут всё правильно. Дальше идёт мальчик, которого зовут Эрик. Это ты. Правильно, – сказала она, кивнув мальчику. – Ты пойдёшь после Эльзы. А больше у меня никого не записано. Как тебя зовут?

– Сократ, – ответил Сократ. – А это Ларс.

– Меня зовут Ларс, – сказал Ларс.

– Вы ведь из первого класса, да? – спросила сестра.

– Да, – подтвердил Сократ.

– Так вам сюда ещё только через несколько недель. Но я дам вам с собой памятку. Там написано, как надо чистить зубы. Вам заранее скажут, когда вам приходить к доктору. Вы согласны?

– Да, – сказал Сократ. – И даже очень!

На этом они с Ларсом снова ушли, а тут как раз зазвенел звонок к началу следующего урока. Так вышло, что у них не осталось времени выйти во двор и не осталось времени драться.

Ларс и Сократ вернулись в класс и показали всем хорошенькие листочки, которые им дали в зубном кабинете. Учительница сказала:

– На этом уроке мы будем делать рисунок про школу. Можете рисовать то, что сами выберете, можно про школьный двор, про классную комнату или ещё что-нибудь, что захотите.

Гюро немножко подумала и выбрала зал для пения, и нарисовала не только зал. Нет, она стала рисовать весь тириллтопенский оркестр «Отрада», как он играет на своих инструментах. Притом выбрала она тот день, когда они оказались без нотных пюпитров, потому что на её рисунке поперёк зала были протянуты верёвочки, а на них висели прикреплённые на прищепки ноты. И нарисовать это было гораздо легче, чем если бы стояли пюпитры. Рисунок получался большой, и Гюро пришлось над ним порядком потрудиться.

Сократ нарисовал приёмную перед кабинетом зубного врача, а Ларс – школьный двор с дерущимися мальчиками. Эллен-Андреа нарисовала гигантскую птицу, которая летала над школьным двором. Птица была воображаемая, Эллен-Андреа притворилась, что видит её, когда пыталась отвлечь от драки мальчиков. Тогда эти старания пропали даром. Но вот она её нарисовала, и птица стала взаправдашней.

В первом классе уроков было не очень много, и на сегодня занятия кончились. Эллен-Андреа побежала к папе и маме, которые были в это время на работе, и, хотя в приёмные часы там было полно народу, она всегда бежала туда после уроков, чтобы рассказать родителям обо всём, что сегодня происходило в школе. Потом, когда удавалось ненадолго вырваться, они все вместе обедали, а затем Эллен-Андреа обычно уходила к Гюро, но сегодня не пошла, сегодня ей нужно было съездить в город, чтобы купить новые башмаки.

Гюро пришла из школы, и они с Эрле и Бьёрном сели обедать. Сегодня Гюро была очень голодна. И немудрено, после такого утра!

Ларс и Сократ возвращались из школы вдвоём.

– Хорошо, что нас вызвали к зубному врачу, а потом сказали, что сейчас нам ещё рано, а нужно будет только через несколько недель, и листочки дали, – сказал Сократ.

– Да, – кивнул Ларс. – Только мы с тобой кое о чём забыли.

– А что мы забыли?

– Забыли посмотреть на мизинчик Эллен-Андреа, когда она говорила, чтобы мы шли к доктору, – сказал Ларс. – И теперь мы не знаем, правду она говорила или выдумывала.

– Ладно, – сказал Сократ. – Теперь уже поздно спрашивать. Но в следующий раз, когда она будет что-нибудь говорить, мы посмотрим на её мизинец.

– В следующий раз посмотрим, – обрадовался Ларс.

Сегодня день у Гюро складывался не очень удачно. Дело было в том, что её учитель Аллан уехал. Он получил какую-то штуку, которая называется «стипендия». Аллан объяснил, что стипендия – это деньги, на них он теперь может поехать за границу, чтобы продолжить образование и ещё лучше научиться играть на скрипке. Он наказал Гюро повторять гаммы и работать над третьей позицией, а это было неудобно и трудно, потому что её пальцы уже привыкли находить нужные ноты в нижней части скрипки. Это называлось первой позицией. Указательный палец считался первым, средний – вторым, безымянный – третьим, а Петька-мизинчик четвёртым. У большого же пальца не было никакого номера, он должен был располагаться на грифе, немножко выдаваясь за край, и поглядывать на другие пальцы – правильно ли они лежат на струнах. А теперь Гюро приходится заново находить правильные ноты, а без Аллана это было нелегко, но Гюро старалась как могла.

Раньше она просто играла в своё удовольствие пьесы, которые у неё уже были разучены, а тут её ждали новые ноты – «Неоконченная» Шуберта, – а они были очень трудные – какое уж тут удовольствие!

Это было до того трудно, что Гюро разозлилась на ноты и на скрипку и даже сказала маме, что вообще не хочет больше играть. Сократу и его папе она тоже так и сказала, и тогда Эдвард попросил Оскара:

– Помоги, пожалуйста, Гюро, а то как бы она вообще всё не бросила.

И тогда Оскар пришёл и сказал:

– Давай, Гюро, начнём спокойно и постепенно. Будем брать каждый раз небольшой кусочек. Первые ноты нужно брать во второй позиции.

– Чего? – испугалась Гюро.

Она слыхала про первую и третью позицию, а про вторую вообще ничего не знала.

– Просто переставь пальцы на один лад выше, и тогда ты сможешь взять все эти ноты на струне соль, – сказал Оскар и показал ей, как это нужно делать.

Гюро попробовала и увидела, что так легче. Мысленно она говорила себе, что берёт все эти ноты на струне дедушки Андерсена.

– Может быть, я всё-таки пойду их играть, – сказала она наконец.

– Вот и хорошо, – сказал Оскар. – Вот тебе ещё ноты, эта пьеса очень весёлая и живая. Думаю, она тебе тоже понравится. Присмотрись к ней понемножку и поупражняйся, а в среду приходи на репетицию. Ты же придёшь, да? Наверное, ты можешь пойти с Сократом, Авророй и Эдвардом. Сократ просто молодец. Сначала Эдвард читает ему, какие написаны ноты, и тогда он их играет. Репетировать будет страшно интересно! И я обещаю, что буду тебе помогать. Я буду заходить к вам, как только выдастся свободное время, и мы будем с тобой заниматься. Не забудь – репетиция в среду! Ты же знаешь, где находится эта школа?

– Знаю, – сказала Гюро. – Но в ней я ещё никогда не бывала.

Гюро обрадовалась, что можно пойти на репетицию вместе с Сократом, Авророй и Эдвардом, потому что других провожатых у неё не было. Тюлинька и Андерсен на несколько дней уехали из города, да и вообще не собирались ходить на занятия большого оркестра. В среду там должно было появиться много незнакомых для Гюро людей. Поэтому она заранее немножко волновалась, хотя и не так, чтобы уж очень, ведь в оркестре она будет сидеть рядом с Сократом. И это было хорошо: если она сыграет что-то не так или запутается в нотах и не будет знать, до какого места они дошли, Сократ не будет делать ей замечания, потому что он слишком занят тем, как бы самому не ошибиться, и ему не до того, чтобы следить за другими.

Наступила среда. Незадолго до того, как Гюро надо было идти на репетицию, Эрле сказала:

– Слушай, Гюро. Сегодня мы уходим на собрание землячества и берём с собой Лилле-Бьёрна. Он ведь не играет с вами в большом оркестре, и ему не нужно ходить на репетиции.

– А вы уже придёте, когда я вернусь? – спросила Гюро.

– Может быть, задержимся подольше, но ненамного. Лилле-Бьёрну завтра в школу и надо рано вставать. У тебя ведь есть ключ? Ты хочешь надеть для репетиции новый джемпер?

– Не буду я наряжаться на репетицию, – сказала Гюро.

– Зачем наряжаться, – согласилась Эрле. – Но на этом джемпере уже есть пятна, так что я на твоём месте надела бы другой.

– Угу, – сказала Гюро, чтобы не говорить ни «да» ни «нет».

Она хотела сама решить, что ей надевать. Эрле, наверное, догадалась об этом и не стала больше уговаривать. Она ушла в ванную мыться и переменила одежду: сняла дворницкий комбинезон и оделась в юбку и блузку. Бьёрн ещё раз побрился, хотя уже брился утром, а Лилле-Бьёрн остался в чём был, потому что на нём и так был чистый свитер.

– Смотри не забывай посматривать на часы, Гюро, а то опоздаешь на репетицию. Во сколько ты обещала встретиться с Сократом?

– В четверть седьмого. Я могу, если захочу, ещё полчаса позаниматься на скрипке.

– Ну пока, не скучай! – сказали папа, мама и Лилле-Бьёрн и ушли. Гюро немножко поупражнялась, потом почистила скрипку, натерла смычок канифолью, уложила скрипку со смычком в футляр и поднялась наверх в гостиную. В доме, кроме неё, никого не было, но за окном был ясный день. Гюро посмотрела на свой джемпер и сказала:

– Да, пожалуй, надо сменить, хотя у меня просто репетиция.

До выхода оставалось ещё пять минут. Она решила выйти в десять минут седьмого, потому что тогда она ровно в четверть седьмого будет у дома, в котором живёт Сократ. Дойти туда можно было за пять минут. Но, когда она надела чистый джемпер, зазвонил телефон. Она подошла и сказала, как Тюлинька:

– Квартира дворника. Я слушаю.

– Алло, Гюро, – раздался голос из трубки. – Это говорит Эдвард. Понимаешь ли, у нас тут случились неполадки с Аврориной виолончелью, и мы все поехали в город её чинить, заодно прихватили с собой и скрипку Сократа. Ему нужно было поменять одну струну. Потом мы решили пообедать в городе и вот опаздываем, так что я решил, что нам нужно ехать в школу, не заходя домой. Мы поедем на электричке, потому что у Мари деловая встреча в городе и она забрала машину. Так что мы не сможем тебя проводить, а встретимся в школе. Ты ведь знаешь, где находится эта школа. Придётся тебе идти с кем-то другим.

– Ага, – сказала Гюро.

– Встретимся в школе, – повторил Эдвард. – Не забудь взять с собой ноты.

– Хорошо.

Она немного расстроилась. Не то чтобы она боялась одна ходить по Тириллтопену. Дорога была ей знакома, и на улице было светло. Так что это было не страшно, но она побаивалась заходить в незнакомую школу, да и не знала, где там этот самый актовый зал. Впрочем, не одна же она идёт на репетицию, она посмотрит, куда идут другие, и пойдёт за ними следом. Если бы знать заранее, она договорилась бы встретиться с Мартой из лесного дома, но сейчас они, наверное, уже ушли. Гюро торопливо натянула куртку, взяла скрипку и ноты, вышла из дома и заперла за собой дверь.

Весна только-только началась, но на школьном дворе снег уже сошёл, и несколько ребят играли в футбол. Гюро посмотрела, как они играют, и тут вдруг один издалека послал мяч в её сторону, мяч подкатил ей почти что под ноги. Гюро отложила скрипку и ноты, побежала за мячом и послала его обратно, потому что она любила гонять мяч.

– Молодец, Гюро! – крикнул ей кто-то из ребят. – Хочешь тоже поиграть?

– Мне некогда. У меня репетиция.

– Ну, ещё хотя бы разочек! – сказал мальчик и послал ей мяч.

Как тут было не сделать ещё удар! Но больше уж она не могла играть, надо было идти. Она снова взяла скрипку и ноты и пошла по тротуару. На руках у неё были варежки, потому что к вечеру становилось зябко. Левой рукой она под рукавицей всё время перебирала пальцами, вспоминая начальные ноты «Неоконченной». При этом она тихонько напевала мелодию, а пальцы в варежке знай себе шевелились. В правой руке она несла скрипку, и та при каждом шаге качалась в такт «Неоконченной».

В ожидании предстоящего Гюро была как натянутая струна. Сейчас, главным образом, потому, что ей было интересно посмотреть, как там будет. Но чем ближе она подходила к воротам незнакомой школы, тем больше её интерес сменялся волнением, ей было страшно и одиноко, потому что вокруг не видно было ни одного человека, который шёл бы с музыкальным инструментом. Неужели она слишком задержалась и теперь опоздает!

Куда же ей идти? Перед Гюро были четыре двери, а она не знала, где у них здесь актовый зал! Но вдруг до неё донеслись какие-то звуки. Она остановилась и стала разглядывать окна. И тут наконец-то подошли другие участники – большие ребята с такими же скрипичными футлярами, как у неё. Она пойдёт за ними! Но ребята, оказывается, тоже не знали, где тут что.

– Привет! – сказал один из них. – Ты не знаешь, куда тут идти, чтобы попасть в актовый зал?

Гюро помотала головой и показала на все четыре двери сразу.

– Это понятно, что где-то здесь, – сказал другой мальчик. – Мы и сами уже слышим. Давайте посмотрим, какая дверь туда ведёт.

В конце концов нашлась незапертая дверь, они в неё вошли и очутились в коридоре, потом спустились вниз по ступенькам. За ними оказалась приоткрытая дверь. Гюро увидела перед собой большущий зал. Переступая вслед за мальчиками через порог, она услышала, как один из них говорит другому:

– Неужели эта малышка тоже пришла в оркестр? Детский сад тут у них, что ли?

– Тут вообще кого только нет, – отозвался другой. – Взрослые вперемежку с детишками. Оскар же нам так и сказал.

Войдя в зал, Гюро увидала разложенные повсюду футляры от скрипок, одежду и инструменты. Многие уже играли что-то, каждый сам по себе. Сначала она не увидела никого знакомого, а потом нашла Марту и её маму, не видно было только Сократа. Гюро достала скрипку. Отойдя в уголок, она стала подтягивать смычок, потом попыталась проверить, хорошо ли настроена скрипка, но это трудно было расслышать среди общего шума, где каждый выводил что-то своё. Некоторые играли ужас как хорошо. Они быстро и громко проигрывали гаммы вверх и вниз и, кажется, нисколечко не боялись, что их кто-то услышит.

Наконец пришли Сократ, Аврора и Эдвард.

– Извините, что мы опоздали, – сказал Эдвард. – Наша электричка останавливалась в пути, но с грехом пополам мы всё-таки успели.

Оскар хлопотал на сцене. Сначала он вместе с теми, кто вызвался помогать, расставил нотные пюпитры.

– А теперь мы рассядемся, как надо, – сказал он, – и тогда увидим, так ли всё получилось, как мы рассчитывали. Первые скрипки садятся впереди с этой стороны, вторые – с той.

– Это про нас, – сказал Сократ. – Давай, Гюро, сядем с тобой рядышком в заднем ряду вторых скрипок.

– Давай, – согласилась Гюро.

Они пошли и сели. Впереди было много народу, а рядом с одной стороны – человек с тубой, с другой – Марта с кларнетом, и ещё два кларнетиста, и мама Марты с флейтой, и ещё несколько человек с флейтами, которых Гюро не знала. Впереди сидел человек с альтом – это такая большая скрипка – и виолончелисты. Оскар сегодня не становился на дирижёрское место, он сел к первым скрипкам. Его место занял Эдвард. Наверное, он решил, что в таком шуме его голоса не хватит, и, чтобы его услышали, он принёс с собой туманный горн, который Аврора привезла из поездки на север.

Дождавшись тишины, Эдвард сказал:

– Добро пожаловать всем, кто пришёл. Особенно тем, кто приехал из Нордердалена, Крокехойдена и Леркеколена, и тем жителям Тириллтопена, которые тоже к нам присоединились. Как вы знаете, мы затеяли сыграть очень сложную вещь. Поэтому не огорчайтесь, если поначалу у нас неважно будет получаться. Сейчас я только хочу проверить, так ли вы сидите, как мне бы хотелось. Вот вы, с флейтой, поменяйтесь, пожалуйста, местами с альтом, ему лучше пересесть поближе ко мне, и вы двое маленьких тоже. Вам там, конечно, хорошо рядом, но, мне кажется, будет лучше, если рядом у вас будет кто-то постарше. Для оркестранта важно, когда его может поддержать сосед. Если вы собьётесь, вам надо только посмотреть на соседа или соседку. Ну-ка, дайте посмотреть! Вот ты, большой мальчик, который пришёл одновременно с Гюро! Ты ещё спрашивал, что тут за детский сад! Ты сядешь рядом с ней, а второй мальчик рядом с Сократом.

Гюро боялась даже взглянуть на этого мальчика: наверное, он сейчас злится, что его пересадили к ней!

Но тут он вдруг обернулся к Гюро и сказал:

– Даже страшно, правда? К этой вещи не знаешь, как и подступиться, Ты какую позицию тут используешь – первую или вторую?

– Вторую.

– И я тоже, – обрадовался незнакомый мальчик. – При второй позиции можно почти всё время играть на одной струне. Меня зовут Лейф, а тебя – Гюро. Я уже слышал, как тебя зовут.

– А теперь у вас время, чтобы настроить инструменты, – сказал Эдвард, а затем объявил: – Сейчас мы послушаем вторые скрипки. Правильно, что вы играете с осторожностью. Постепенно дело пойдёт лучше. Это же репетиция.

Гюро заиграла вместе со всеми. Было ужасно трудно и интересно, но затем вдруг её охватила такая радость, которая так и рвалась наружу. Она – в оркестре и играет вместе с ним! Репетиция продлилась два часа.

Никогда ещё Гюро так не уставала, но это была хорошая усталость. По дороге домой Сократ говорил не умолкая:

– Сперва у меня ничего не получалось, – сказал он. – Но потом вышло как надо – да-да, да-да-да-да. Потому что этот кусок я знал наизусть.

– Угу, – откликнулась Гюро.

– Зайдёшь к нам домой? – спросил Сократ.

– Нет, – ответила Гюро.

Она до того устала, что ей никуда не хотелось – только бы поскорее добраться до дома. На школьном дворе не было ни души, но в окне гостиной горел свет. Уходя, она его нарочно оставила, чтобы там не было так безлюдно и одиноко. Она отперла дверь ключом, пошла прямо в гостиную и как была, в куртке и со скрипкой, села в кресло и заснула.

Вернувшись домой, Эрле, Бьёрн и Лилле-Бьёрн даже испугались при виде такого зрелища.

– Уж не заболела ли ты? – спросила Эрле. – Или ты испугалась одна?

– Не-а, – сказала Гюро, зевая спросонья. – Я просто устала после репетиции в большом оркестре.

С этими словами она тотчас же снова уснула, и Эрле пришлось на руках отнести её в спальню и уложить в постель. А Гюро так и проспала до самого утра.

К утру, когда Гюро проснулась, от усталости не осталось и следа. Она, как всегда, встала рано, сходила с Эрле на прогулку, позавтракала и немного поиграла на скрипке, а до школы всё ещё оставалось полчаса.

Тут пришла Тюлинька. Всегда такая весёлая и спокойная, сегодня она появилась с заплаканным лицом. Гюро это сразу заметила. Тюлинька села и, теребя в руках платочек, рассказала, что дедушку Андерсена забрали в больницу. Он сломал себе ногу.

– Вот тут, – Тюлинька показала место высоко на своей ноге. – В больнице сказали, что ему придётся лежать там много недель. Бедный мой, милый Андерсен, – сказала Тюлинька, и у неё снова полились слёзы.

– Как же это он? – спросила Эрле.

Сегодня она работала на тракторе и забежала домой, чтобы одеться потеплее.

– Да вот, поехали к нему на родину и хотели побыть там несколько дней, – стала рассказывать Тюлинька. – Он хотел привести в порядок лодку, почистить её, что ли, или, как там оно правильно называется, покрасить, потом он спустил лодку на воду, и всё шло хорошо. А потом в одно прекрасное утро решил выйти на ней в море. А перед этим прошёл дождь, и банка, на которую надо ступить, когда садишься в лодку, намокла и стала скользкая, он и поскользнулся на ней, расшиб лоб и сломал ногу.

– Какой ужас! Как же ты справилась? – сказала Эрле.

– Сначала я, конечно, кинулась к нему утешать, а потом пошла звать кого-нибудь на помощь. Все отнеслись к нам очень сердечно и помогли мне вытащить его из лодки и перенести в дом, потом я вызвала «скорую помощь», и она привезла нас в город прямо в больницу. Там он сейчас и лежит. Я, конечно, буду ездить к нему каждый день. Но я же знаю, как он ждал лета, как радовался, а теперь, скорее всего, моря ему не видать.

– Может быть, всё будет не так плохо, как сейчас тебе кажется, – сказала Эрле. – По крайней мере, в одном. Мы, твои друзья, и все, кто тебя знает, будем отвозить тебя в больницу, когда только сможем. Бьёрн точно будет, и Эдвард, и папа восьмерых детей. Дедушке Андерсену не придётся скучать одному, в этом ты можешь не сомневаться.

– Спасибо тебе за добрые слова! Ох, Гюрочка, тебе же пора идти в школу, не опоздай из-за того, что дедушка Андерсен попал в больницу. Ну как, удачно вчера прошла репетиция?

– Угу, – сказала Гюро. – Неплохо.

В школе она сидела такая притихшая, что учительница в конце концов спросила, отчего она такая задумчивая. И тогда Гюро рассказала, что случилось, и ещё рассказала, как дедушка любил смотреть на море и плавать в лодке.

– Знаете, что, по-моему, нам надо сделать? – спросила учительница. – Нарисуем-ка мы для дедушки Андерсена большую картину про море, чтобы Гюро отнесла её ему в больницу! Как вы на это смотрите?

– Да, да, – поддержали её все дети.

Эллен-Андреа сразу же сказала, что нарисует большую-большую волну, а на гребне волны лодку.

– Я нарисую, как он ловит рыбу, – сказал Сократ. – Потому что он это тоже любит и потому что он и мой дедушка тоже.

– Конечно, Сократ, – сказала учительница. – И для всех нас он тоже наш дедушка Андерсен. Похоже, большая будет картина. Скажи, Гюро, ты не знаешь, есть сейчас кто-нибудь в школьном ларьке? Кто там сегодня – Эрле или Бьёрн?

– Сегодня – Бьёрн, – сказала Гюро. – А Эрле работает на тракторе.

Эрле уже успела рассказать Бьёрну про дедушку Андерсена, и, когда к нему пришла учительница первого класса и стала объяснять, что собираются делать дети, он подобрал для них самый большой лист крепкого картона.

– В этом листе два метра в ширину и один в высоту, – сказал он учительнице. – Годится такой или он будет слишком велик?

– Нет. Такой нам как раз и нужен.

– А карандаши нужны? – спросил Бьёрн.

– Нет, мы будем рисовать акварелью, – сказала учительница и пошла в класс.

И получилась картина про море, где оно было всякое. Были места, где стоял штиль, и были такие, где бушевала буря. Был кусочек, на котором шёл дождь, а рядом такой, где сияло солнце. На берегу стояли домики, росли деревья, у причала стояли лодки, а вода была ярко-синяя, как обои в комнате, которая была у дедушки Андерсена в корпусе «Ц» в Тириллтопене. У папы восьмерых детей, которые жили в лесном домике, был грузовик, и он через несколько дней доставил картину вместе с Гюро и Тюлинькой в больницу.

– Передавайте привет дедушке Андерсену, – сказал он. – И скажите ему, что мы тоже приедем его навестить, когда ему станет получше.

– Непременно передадим, – сказала Тюлинька. – И огромное вам спасибо за помощь!

Гюро и Тюлинька понесли большую картину в больницу. Сначала у них никак не получалось пройти с нею в дверь, но рядом оказалась случайно проходившая мимо женщина. Она придержала им дверь, и тогда Гюро и Тюлинька проскочили внутрь. Потом надо было подняться на два пролета вверх и пройти по длинному-предлинному коридору.

Гюро никогда раньше здесь не бывала. Когда-то давно она ходила в другую больницу навещать во время болезни папу. Сначала он лежал в больнице, а потом вернулся домой и болел дома. Мама потом этому радовалась.

– Дома он всегда мог, когда захочет, поговорить с тобой и со мной, и ему не пришлось тосковать в одиночестве, – объяснила она Гюро.

И сейчас Гюро подумала, как там дедушка Андерсен – не тоскует ли он в одиночестве, но поняла, что он, наверное, не тосковал, потому что он лежал в большом зале, где, кроме него, было много других мужчин. У одних была сломана нога, у других болело что-то внутри, и им сделали операцию, но, когда к ним вошли Гюро и Тюлинька, все как один вытянули шеи, чтобы разглядеть, кто там пришёл и что это у них за большущий свёрток.

– Здравствуй, миленький мой, – сказала Тюлинька. – Представляешь себе: в школе у Гюро дети всем классом нарисовали для тебя картину. Куда мы её пристроим, как ты думаешь? Они уже приделали к ней верёвочку, осталось только повесить на крючок, и я принесла с собой крючок и молоток.

В зале были большие белые стены, и стена напротив кровати, на которой лежал дедушка Андерсен, была совершенно голая, там как раз было подходящее место для картины. Тюлинька забралась на табуретку, с табуретки перелезла на стол и спросила оттуда:

– Как вам кажется, хорошо будет, если повесить её сюда?

– Очень хорошо, – ответили дяденьки, которые лежали в кроватях. – С картиной сразу станет веселей. Гораздо приятнее смотреть на картину, чем таращиться на пустую стену.

– Возьми только чуть-чуть правее, – сказал дедушка Андерсен, – тогда будет точно посередине.

– Хорошо, – сказала Тюлинька и принялась колотить молотком.

Но стена была каменная и толстая, бедный крючочек только погнулся, а в стену не вошёл. Тут в комнату вошла сестра и сказала:

– Что это у вас тут происходит? В соседней палате жалуются, что у них там от вашей стукотни в голове звенит!

– Это я виновата, – призналась Тюлинька. – Но у меня, к сожалению, ничего не вышло. У вас тут есть дворник? Тут нужно что-нибудь вроде электродрели. Как жаль, что с нами нет Эрле! – сказала она, обращаясь к Гюро. – Она бы справилась с этой задачей в одну минуту.

– Да, но у нас в больнице нельзя так распоряжаться, не попросив разрешения, – сказала сестра. – Подумайте сами, что было бы, если бы все начали приколачивать на стены кому что захочется! А кроме того, мы тут должны соблюдать чистоту, а вашу картину не помоешь, она же, кажется, сделана акварелью, и от воды краски растекутся.

– Да, но тут уже висит одна-единственная маленькая картинка, – сказал Андерсен, – всё на ней мелкое, с моего места ничего толком не разобрать, но она же висит.

– Да, эту картину нам подарила коммуна, – сказала сестра. – И как видите, она под стеклом и в рамочке. Вашу тоже надо бы привести в должный вид, но сначала я спрошу старшую сестру. Хорошая картина. Когда смотришь, сразу представляешь себя на море.

– Я тоже с вами пойду поговорить со старшей сестрой, – сказала Тюлинька.

– А ты, Гюро, посиди пока тут и поговори с дедушкой Андерсеном, – шепнула она Гюро на ушко. – Только не говори с ним ни о каких печальных вещах вроде болезней и не рассказывай, что я расхлюпалась и плакала.

Гюро подошла к дедушке Андерсену, а Тюлинька отправилась с сестрой искать старшую.

– Дело в том, что мой Андерсен сломал ногу или шейку бедра, так это, кажется, называется, – сказала Тюлинька, – и теперь лежит у вас в больнице. Он очень любит море, потому что был раньше моряком, да и вырос у моря. И вот, представляете себе, весь первый класс новой тириллтопенской школы нарисовал для него картину, но она такая большая, и если это очень дорого стоит, то мы готовы собрать денег на раму и стекло.

– И каковы же её размеры? – спросила старшая сестра.

– Два метра в ширину и один в высоту, – сказала Тюлинька. – С ней палата сразу повеселела. Но я только подняла её и подержала у стены, она там ещё не висит.

Старшая сестра позвонила в отдел обслуживания и поговорила с женщиной, которая была там главной, и та сказала:

– Будет сделано. На это в больничном бюджете найдутся деньги.

Но она предложила, что раз картина такая большая, то не лучше ли сделать узенькую рамочку и закрыть её прозрачным пластиком. Иначе картина станет слишком тяжёлой, к тому же это не так дорого, как стекло, а пыль можно стирать и с пластика.

– Как хорошо! – обрадовалась Тюлинька. – Только уж пообещайте мне, что сделаете это скоро, пока Андерсен у вас тут лежит.

– Конечно, – сказала старшая сестра. – Я сама за этим прослежу. И передайте привет детям, которые нарисовали картину.

А Гюро между тем одна сидела у дедушки Андерсена. Сначала она вообще ничего не говорила, потому что не могла оторвать глаз от его ноги. Над его кроватью была большая железная рама и к ней была подвешена нога дедушки Андерсена, а к ноге был прикреплён груз, который удерживал её в нужном положении.

– Да, Гюро, такие вот дела! – сказал дедушка Андерсен. – Ничего плохого в том, чтобы хорошенько на это посмотреть. Нога у меня сейчас на вытяжке. Это для того, чтобы всё получше срослось и нога стала бы не хуже, чем прежде.

И не только у дедушки была над кроватью такая рама. У некоторых кверху торчала рука, у других нога, но Гюро помнила, что нельзя говорить о печальных вещах и болезнях. Поэтому она не стала говорить о том, что было у неё перед глазами. Насмотревшись, она поговорила о школе и сказала, что иногда гоняет мяч во дворе с Лилле-Бьёрном или с Сократом и Эллен-Андреа, потом рассказала об оркестре. Тут дедушка Андерсен оживился. Те соседи дедушки, которых не пришли навещать, тоже прислушивались к тому, что она рассказывала, и один спросил:

– Мне всегда было интересно, как это получается, когда играешь в оркестре: ты как бы играешь свою часть, другой – другую, а все вместе звучат как одно целое. Должно быть, тут требуется точный расчёт! Это очень трудно?

– Да, – сказала Гюро. – Ведь мы играем очень сложную вещь. Даже две. Первая – это «Неоконченная» Шуберта, и она трудная, потому что там вначале я должна играть совсем легонько и быстро. А вторая немного попроще. Она тоже быстрая. Это марш из «Кармен».

– Вот что, по-моему, самое обидное! – вздохнул Андерсен.

– О чём ты? – спросила подошедшая к ним Тюлинька.

– Что я не послушаю Гюро и всех наших музыкантов, когда они будут выступать в День города, – ответил Андерсен.

– Да, – сказала Тюлинька. – И ещё обидно, что ты тут лежишь, нога болит и нельзя поехать на море.

– Ну что ты, милая! – стал успокаивать её Андерсен. – Не огорчайся, пожалуйста. Я тут лежу, слушаю радио, слушаю новости со всего света. Во многих странах идёт война и столько людей враждуют друг с другом! Несчастным раненым приходится ой как несладко. У них нет ни хорошей больницы, ни кого-нибудь рядом, кто бы их пожалел. Я же тут лежу прямо как принц, сёстры так и прыгают вокруг меня и стараются угодить, несколько раз в день мне приносят еду и чуть что перестилают мне кровать. Сегодня мне поменяли наволочку, хотя она была совсем ещё не грязная. На ней было одно крошечное пятнышко от кофе, которое я посадил за завтраком, но они не стали слушать никаких разговоров, вот как тут следят, чтобы всюду была чистота и порядок. А рядом столько славных людей. По вечерам мы разговариваем, и у каждого есть что рассказать. Я тоже что-то рассказываю из жизни, про море и про Тириллтопен.

– Ну а спишь-то ты хорошо, милый мой Андерсен? – спросила Тюлинька.

– Сплю я помногу. А когда не спится, то думаю о тебе, милая, и думаю обо всём, что я сделаю, когда вернусь к тебе домой.

– А есть у тебя что почитать? – беспокоилась Тюлинька. – Хочешь, я принесу тебе какую-нибудь книгу?

– Не надо ничего, – сказал Андерсен. – Тут как в библиотеке, привозят целую тележку книг, бери и читай, что захочешь. Но раз уж ты хочешь мне что-нибудь принести, то лучше всего, если это будет деревянный брусочек и бечёвка, ты знаешь, какой я пользуюсь, когда вырезаю кораблики. А то скучновато всё время лежать, ничего не делая.

Тут прозвонил звоночек, и это означало, что время посещения закончилось. Но, когда они собрались уходить, Андерсен вдруг сказал:

– Знаешь, Гюро, чего бы я хотел? Чтобы ты пришла как-нибудь со скрипкой и поиграла бы нам. Кстати, а кто тебе помогает сейчас, когда Аллан уехал?

– Оскар, – сказала Гюро. – Может быть, он тоже придёт с нами, и тогда мы поиграли бы вместе.

– Вот было бы хорошо! – сказал один из соседей дедушки Андерсена.

– Да, – сказал Андерсен. – И не забудь, пожалуйста, передать привет своему классу и скажи им от меня спасибо. Я и сам им напишу, как только смогу.

Когда Гюро пришла домой, её уже ждали там Эллен-Андреа и Сократ, а когда они стали играть, она бегала ещё быстрее, чем обычно, потому что в этот день она как будто сама побывала больной и полежала в больнице, а сейчас чувствовала много сил, которым надо было дать выход. Но тут начался дождь, и им позволили спрятаться в подвале у Гюро, в столярной мастерской. Там стоял маленький диванчик, который ей подарила когда-то хозяйка пансионата. Сейчас он пришёлся кстати, потому что с ним можно было поиграть в больницу.

– Можно я буду дедушка Андерсен? – спросила Эллен-Андреа.

– Давай, – сказала Гюро. – Тогда ты должна лечь, а ногу твою надо подвесить, чтобы она торчала кверху.

– И тогда я лягу и буду смотреть на картину, которую мне подарил первый класс нашей школы, – сказала Эллен-Андреа густым голосом, ведь она сейчас была дедушкой Андерсеном.

Присмотревшись, Гюро увидела, что она и правда на него похожа. Это было странно, потому что раньше Гюро в ней этого не замечала. Наверное, Эллен-Андреа сама поверила, что превратилась в дедушку Андерсена и оттого сделалась на него похожа. Сократ захотел быть медсестрой, а Гюро была доктором, а иногда становилась одним из больных. Найти, чем заменить железную раму, было нелегко, но в подвале у Лилле-Бьёрна были гимнастические кольца, которые он повесил на потолке. Сбегав в комнату, где стояла Эсмеральда (так звали стиральную машину, если вы помните), Гюро разжилась там бельевой верёвкой. Они продели верёвку в гимнастическое кольцо, подвинули под него кровать и торчком привязали ногу Эллен-Андреа, которая была уже не девочкой, а дедушкой Андерсеном.

– Как хорошо мне тут лежать и глядеть на эту красивую картину, – сказала Эллен-Андреа. – Ого! Какой шторм разгулялся и ходят большущие волны. Но я не боюсь морской болезни. Помнится, однажды у берегов Африки мы попали в шторм и на море поднялся смерч.

Эллен-Андреа так увлеклась, изображая дедушку Андерсена, что даже не заметила, как в комнату вошли Эрле, Бьёрн и Лилле-Бьёрн. Эрле даже ойкнула при виде этой картины, ведь она не была в больнице и ей непривычно было видеть торчащие кверху ноги.

– К тебе пришли гости, навестить тебя в больнице, – сказал Сократ.

– Гм, гм, – сказал Бьёрн. – Вот что мы, оказывается, делаем, Эрле, мы с тобой пришли навестить больного человека! Ну как ты себя чувствуешь, детка? Что у тебя болит, дружочек?

Услышав такое, Эллен-Андреа отвернулась. А Гюро поспешила шёпотом объяснить:

– Ты же видишь, она не детка и не дружочек, а дедушка Андерсен.

– Ну да, ну да! Надо же было такому случиться! Как тебе не повезло, дедушка Андерсен!

– Мне очень хорошо в больнице, – ответил «дедушка Андерсен».

Эрле и Бьёрн ушли готовить ужин. Спустя некоторое время к ним прибежала Гюро:

– Пожалуйста, помогите нам сделать так, чтобы Эллен-Андреа опять превратилась из дедушки в Эллен-Андреа. Мы так крепко затянули узел, что никак не можем отвязать её ногу.

Бьёрн моментально помчался в подвал, схватил нож и обрезал верёвку. Эллен-Андреа попробовала подняться, но нога её не слушалась. Бьёрну пришлось её поддержать, а потом он долго растирал ей ногу. Должно быть, нога была подвешена неправильно, а верёвка слишком туго её перетягивала. Но скоро нога поправилась, и Эллен-Андреа стала ходить почти что как раньше. А ещё спустя некоторое время вообще всё прошло без следа, и, глядя на Эллен-Андреа, никто бы не подумал, что она только что вышла из больницы.

На следующий день учительница первого класса прочитала детям письмо от дедушки Андерсена.

«Большущее вам спасибо за то, что нарисовали мне такую хорошую картину, – писал дедушка. – Не только я один радуюсь, глядя на неё. Вся палата любуется, какая она красивая. Мы лежим в кроватях, разглядываем её, вспоминаем море и думаем о вас. Говорю вам честно – вы правда доставили нам большое удовольствие. Вам шлёт привет дедушка Андерсен и вся палата».

В следующий раз Гюро пришла в больницу с Тюлинькой и Оскаром. Гюро не забыла про скрипку, а Оскар принёс кроме скрипки и пюпитр для нот.

Гюро первым делом передала всем привет от первого класса, а затем Оскар поздоровался со всеми и рассказал про «Неоконченную», как в тот раз, на первой репетиции большого тириллтопенского отрадофонического оркестра.

– А сейчас мы сыграем вам начало симфонии, чтобы вы послушали, над чем работает Гюро. Я играю за первую скрипку, она – за вторую. Гюро очень много поработала и научилась играть быстро и в лёгкое касание.

– Ну вот, – сказал Оскар, когда они закончили. – Мы сыграли вам только небольшую часть, но сейчас мы сыграем вам марш из «Кармен», его мы исполним весь целиком. Согласна, Гюро? Теперь вы тоже узнали, чем мы занимаемся в оркестре. А завтра, пожалуйста, мысленно поболейте за нас. Потому что завтра в Тириллтопене празднуется День города и наш оркестр будет выступать.

– Вовсю будем болеть, – пообещал дедушка Андерсен. – Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить!

Гюро знала, что эти слова означают пожелание счастья.

И вот настал день, когда Гюро и все музыканты оркестра должны были выступать. В школе, где училась Гюро, занятия были сегодня отменены, и в этом было мало хорошего, потому что, оставшись без дела, она поневоле всё время возвращалась к мыслям о предстоящем выступлении. Гюро старалась думать о других интересных вещах. Она помогла Бьёрну поднять над школой флаг, потому что сегодня был День города и в честь этого праздника он весь должен был украситься флагами, потом она сходила в магазин и получила там бесплатное мороженое, потом сбегала за покупками по поручению Тюлиньки. И вот перед наступлением вечера Эрле встала к гладильной доске, чтобы погладить её красное платьице, которое Гюро получила в подарок на Рождество. Платье было красное с белым воротничком и беленькими кармашками.

– Не буду я надевать это платье, мама, – сказала Гюро.

– Разве ты не хочешь пойти на концерт нарядная? – спросила Эрле.

– Хочу. Но красное я не надену, потому что в красном все будут смотреть на меня, когда я играю. Я надену чёрные брюки и чёрный свитер.

– Хорошо, чёрные брюки у тебя есть, но чёрного свитера вроде бы не было.

– У Лилле-Бьёрна есть, и он сказал, что даст мне его поносить.

– А не велик ли он будет тебе? – спросила Эрле.

– Нет, потому что Лилле-Бьёрн из него вырос и он сел от стирки.

– Но хотя бы надень под него белую блузку, – предложила Эрле. – Тогда у тебя будет белый воротничок, а то во всём чёрном очень уж мрачно.

Гюро согласилась. Потом надо было поесть, но у Гюро был плохой аппетит.

Эдвард велел всем прийти в школу за час до начала концерта, чтобы немного порепетировать:

– Постарайтесь играть как можно лучше, – сказал он. – А если вдруг ошибётесь, то всё равно продолжайте играть. Одну вещь вы все можете сделать – прийти вовремя, чтобы нам не волноваться и не бояться, что вдруг в самый ответственный момент кого-то не окажется на месте.

Гюро вышла из дома заранее, и так же поступили многие другие. Она шла не одна, а в целой компании оркестрантов. Теперь Гюро их уже знала, ведь они провели вместе много репетиций. В обществе идти было гораздо приятнее, чем сидеть дома одной, дожидаясь, когда начнётся выступление.

Они собрались в актовом зале и достали инструменты. Все были возбуждены. Кажется, не только Гюро волновалась, испытывая одновременно страх, нетерпение и радость. Эдвард должен был дирижировать, и Гюро заметила, что он говорит быстрее, чем всегда. Значит, и он тоже немного нервничает.

На репетиции всё получилось хорошо, но вот в зале начала собираться публика, и больше уже нельзя было репетировать. Они ушли в маленькую комнату рядом с актовым залом. Здесь все продолжали играть каждый сам по себе, так что воздух гудел от звуков.

– Оскар, помоги мне настроить скрипку! – попросил один мальчик.

– Давай!

– И мне тоже, – попросил другой.

– И мою, пожалуйста, – сказала Гюро.

Оскар настраивал и настраивал. Гюро удивлялась, как ему удаётся расслышать что-то в таком гвалте, но Оскар наклонял голову, почти прикладываясь ухом к скрипке, и, послушав, отдавал её хозяину, а ему в это время уже протягивали другую, и так продолжалось, пока он не настроил тридцать скрипок, не меньше, а тут подошло время выходить и рассаживаться на сцене. Гюро знала, что должна сидеть не рядом с Сократом, а рядом с мальчиком, которого звали Лейф.

Ноты уже лежали на расставленных пюпитрах. Из зала доносился гул голосов. Гюро выглянула, чтобы посмотреть. Она нашла глазами Эрле, Бьёрна и Лилле-Бьёрна. Когда она их увидела, они помахали, и Гюро незаметно кивнула в ответ. В дальнем конце зала кто-то, стоя ногами на скамейке, размахивал флажком. Там была девочка, она махала флажком и не отрываясь глядела на Гюро. Это была Эллен-Андреа. Гюро не выдержала и заулыбалась, но тотчас же сделала серьёзное лицо, потому что вот-вот нужно будет начинать. Но Эллен-Андреа не успокоилась, пока её не заметил Сократ. Только тогда она села. Немного погодя Гюро ещё раз незаметно взглянула в её сторону и увидела, что Эллен-Андреа сидит с закрытыми глазами, подперев одной рукой подбородок. Это было немного странно, потому что локоть не на что было поставить и он висел в воздухе. Наверное, ей было очень неудобно так сидеть.

И вот на сцену вышел Эдвард. В руке у него была дирижёрская палочка. Тут уж Гюро перестала думать об Эллен-Андреа и обо всех прочих. Хотя перед тем, как выйти из маленькой комнаты, все в оркестре только что настроили инструменты, Эдвард попросил гобоиста задать ноту ля, и все вместе взяли ля на своих инструментах. Всё происходило так, как положено на выступлении оркестра.

Но сначала вышел какой-то человек, чтобы выступить с речью в честь Тириллтопена, потому что сегодня, сказал он, исполнялось ровно тридцать лет с того дня, как для него начали копать первый фундамент:

– Многие говорили тогда, как плохо будет жить в таком городе-спутнике. Но мы, здешние жители, знаем, что это совсем не так. Порой, наверное, нелегко оставаться человеком, но это может случиться всюду, где бы ты ни жил, так бывает где угодно – и в Норвегии, и в других странах. У себя в Тириллтопене мы стараемся сделать для этого всё возможное. И мы по своему опыту знаем, что бывают вещи, ради которых всем нужно объединяться. Сегодня в оркестре «Отрада» с Тириллтопеном объединились жители Нордердалена, Крокехойдена и Леркеколена. После него выступает Тириллтопенский хор девочек, а в заключение – духовой оркестр. Итак, первым выступает тириллтопенский оркестр «Отрада». Он исполнит «Неоконченную» симфонию Шуберта. Затем будет исполнен марш из оперы Бизе «Кармен». Прошу начинать!

С этими словами он кивнул Эдварду.

Эдвард повернулся к оркестру и улыбнулся, несмотря на то что ему было страшно. Затем он вслух отсчитал такт, чтобы задать ритм и темп. Эдвард взмахнул руками, и оркестр заиграл. Гюро старалась не убегать вперёд и не отставать от других. Несколько раз она сбивалась, но Лейф молча указывал смычком на нужное место в нотах и шёпотом подсказывал, откуда ей продолжать, и Гюро снова присоединялась к оркестру. От напряжения сердце у неё колотилось, а руки стали холодными, но не настолько, чтобы нельзя было играть.

Когда они закончили, в зале стали хлопать, хлопать, а Эдвард кланялся и кланялся и пригласил оркестр встать, чтобы все могли их увидеть. Когда они снова сели, он обернулся к ним, улыбаясь во всё лицо, и сказал:

– Ну а теперь оторвёмся от души на марше из «Кармен»?

И они оторвались. Гюро, как и весь оркестр, постаралась от души. И хотя её скрипка была не очень слышна, она всё же была частью оркестра. Это было так здорово, так здорово и красиво, что ей хотелось, чтобы это никогда не кончалось.

Однако и эта музыка кончилась. В зале захлопали. Сейчас люди хлопали в такт и в такт притопывали ногами, Эдварду снова пришлось кланяться, ведь он был дирижёр, а оркестр встал и стоял, Гюро стояла, держа скрипку под мышкой и смотрела то на Эдварда, то на Сократа, то на Лейфа. В зал, где так хлопали, она побоялась посмотреть.

Затем они ушли в комнату за актовым залом. Там можно было разговаривать только шёпотом, потому что в зале после их оркестра должен был петь хор девочек и надо было вести себя тихо, чтобы им не мешать.

– Я совсем сбился, – сказал один из музыкантов, – потому что ноты свалились с пюпитра, а ты, Сократ, продолжал играть даже без нот.

– Мы их потом подобрали с пола, – сказал Сократ, улыбаясь.

Ещё кто-то сказал:

– Сначала я играл слабенько, но дальше дело пошло лучше. По-моему, было здорово. Жаль, что уже всё кончилось.

– Ничего, мы и ещё потом сыграем, – сказал Эдвард. – Я знаю, что впереди ждёт ещё кое-что очень интересное, но не хочу говорить, пока не буду знать наверняка.

– Знаете, что у меня тут? – спросила Тюлинька, показывая какой-то предмет.

– Радио? – раздался чей-то голос.

– Кассетный магнитофон, – объявила Тюлинька. – Всё, что вы играли, я на него записала. Догадайтесь зачем!

– Наверное, чтобы мы потом могли прослушать, – сказал Эдвард как можно тише.

– Ой, правда! – спохватилась Тюлинька и хлопнула себя по губам. – Нас же предупредили, что нельзя разговаривать громким голосом! Это затем, что я пойду с магнитофоном к дедушке Андерсену, – продолжала она шёпотом, – чтобы он и все, кто там лежит, тоже могли послушать. До сих пор они слышали только Гюро и Оскара.

– И мы тоже пойдём, – сказал Эдвард.

Несколько битком набитых машин отправились к больнице, и, когда там начали впускать посетителей, в палату к Андерсену пришла целая толпа.

– Здравствуйте все! – сказала Тюлинька. – Вот мы и пришли. Концерт закончился, и всё, по-моему, прошло прекрасно.

– Мне было очень обидно, что не мог на него пойти, – сказал Андерсен.

– Обидно? – спросила Тюлинька. – И даже очень?

– Ещё бы! Как же иначе! Но мысленно я был с вами, можете мне поверить.

– Я так и думала, – сказала Тюлинька и, не дав ему опомниться, продолжала: – А поэтому я купила эту вещицу.

Она включила кассетник, и Андерсен вместе со всей палатой услышал музыку. Услышала её и Гюро и все, кто ещё пришёл. Все замерли и благоговейно слушали. Когда запись закончилась, Андерсен сказал:

– Ай да Тюлинька! Ай да Тюлинька! Всегда-то ты знаешь, чем меня порадовать! Сейчас я днём уже не лежу в постели. Мне выдали кресло-каталку, я разъезжаю на ней и разговариваю с лежачими соседями. Иногда я помогаю раздавать еду.

– Значит, тебе тут неплохо живётся? – спросил Эдвард.

– Ещё как неплохо! – сказал Андерсен. – Грустно бывает, когда кто-нибудь уезжает, но зато мы радуемся за них, что они выздоровели. А потом поступают новенькие, и мы помогаем им освоиться в непривычных условиях.

– И нога у тебя больше не торчит кверху привязанная? – спросил Сократ.

Он очень хотел посмотреть, как это выглядит. Гюро ему столько рассказывала!

– Нет. Теперь я, к счастью, от этого избавился, – сказал дедушка Андерсен.

Оркестранты пробыли в палате всё время, отведённое для приёма посетителей. Потом они уехали. Но сегодня после выступления всем не хотелось расставаться.

– Давайте поедем к нам, – сказала Эрле. – Там вы сможете как следует обо всём поговорить.

Подъехав к домику дворника, они увидели, что на крыльце их ждёт девочка. Это была Эллен-Андреа. Она так и бросилась к Гюро и Сократу:

– Я вас видела, когда вы играли. Вы много раз брались за скрипку, и я вас слышала. И я сделала так, как подсмотрела у одной дамы, когда была на концерте.

– А что она делала? – спросил Сократ.

– Она сидела вот так, – сказала Эллен-Андреа, подперла подбородок рукой и закрыла глаза.

– Так не обязательно делать, когда слушаешь музыку, – сказала Гюро. – Но иногда правда хочется закрыть глаза. Я знаю.

Они вошли в дом вместе со всеми гостями и спустились в подвал. Все принялись говорить, перебивая друг друга, обо всём, что передумали, что у кого получилось, а что не получилось во время концерта.

– А о чём таком интересном ты хотел сказать, но не стал говорить, пока не узнаешь наверняка, Эдвард? – спросил один из присутствующих.

– Там есть слово «дом» и слово «музыка», – сказал Эдвард, – и касается это целого собрания музыкантов-любителей.

– Домашний музыкальный вечер, – попробовала угадать мама восьмерых детей.

– Дом музыки? – предположил Оскар.

– Неплохо угадано, – сказал Эдвард. – Это уже решено почти наверняка, но играть нужно что-то другое, а не то же самое, что играли сегодня, так что нам придётся хорошо поработать.

Наконец Гюро легла, но, несмотря на усталость, не могла сразу заснуть. В воображении она проделала всё, что происходило в этот день. Сначала она мысленно повторила весь путь в чужую школу, затем побывала в комнате за актовым залом, потом села на своё место рядом с Лейфом и стала играть. Гюро тихо лежала в постели, пока заново не прослушала мысленно всё выступление.

Иногда на Сократа нападала страшная усталость. Но сейчас её не было заметно. Они с Гюро играли на школьном дворе в бадминтон. Дело было под вечер. Кроме них, там были и другие дети, одни гоняли мяч на лужайке, другие во что-то играли, третьи прыгали через скакалочку. Гюро и Сократ отыскали свободное местечко в самой глубине двора, где им никто не мешал, и перебрасывали друг другу волан. Сократу бабушка недавно подарила ракетки для бадминтона и воланчики – специальные мячики с пёрышками.

Сократ очень здорово подавал. Гюро отбивала волан ракеткой, но отбить его в ответ у Сократа никогда не получалось. Он всё время промахивался и каждый раз попадал ракеткой мимо волана. То и дело ему приходилось бегать и подбирать улетевший волан. При каждой неудаче он улыбался Гюро, мотал головой и бегом мчался подбирать, чтобы Гюро не приходилось долго ждать. Так случалось из раза в раз, и наконец Гюро сказала:

– Может быть, поиграем во что-нибудь ещё, Сократ?

Но тут пришла Эллен-Андреа и захотела тоже поиграть в бадминтон.

– Возьми мою ракетку, – сказал Сократ, – и поиграй с Гюро.

Игра пошла гораздо веселее. Эллен-Андреа часто попадала, и Гюро тоже. Когда они промахивались, Сократ бежал и приносил им волан.

– Давай поиграй опять ты, Сократ, – сказала Гюро. – А то я всё играю и играю, а ты только смотришь.

Сократ стал играть с Эллен-Андреа, и опять всё пошло по-прежнему. Он очень здорово подавал, а когда пытался отбить, то всё время промахивался.

Тут на двор пришли новые дети. Они постояли, посмотрели, и один сказал:

– Слушайте, сыграем лучше в лапту. Вон же как нас тут много!

– Угу, – сказала Гюро.

Пришедшие дети были уже не малыши, двое из них вышли вперёд и сказали:

– Давайте делиться на команды.

Они выбрали кого хотели, и остались только Гюро, Эллен-Андреа и Сократ.

– Возьми к нам Гюро, – сказал один. – Она здорово бегает и отбивает мячи.

Мальчик из другой команды сказал:

– А я беру ту, другую девочку.

Остался только Сократ, и двое мальчиков, которые набирали команды, сказали:

– Вообще-то у нас уже полная команда.

– Без Сократа нельзя, – сказала Гюро. – Без него мы не играем.

– Ол райт, – сказал мальчик, который выбрал Гюро. – Я возьму его в команду, но тогда мы точно проиграем. Он совсем не ловит мячи. А теперь разделимся – кому быть в «городе», а кому в «поле». Посчитаемся на «Элле-мелле» или как?

– Я знаю другую считалочку, меня научила Тюлинька, вот такую: «Оле-доле-дофф, кинклиане-кофф. Кинклиане-биркебане, Оле-доле-дофф». На кого попадет «дофф», тот стоит в «городе».

– Давай тогда закрой глаза, а мы тебя раскрутим, – сказал один из мальчиков. – Чтобы ты уж точно не сжульничала.

– А я и не собиралась, – сказала Гюро. – Но, пожалуйста, можете меня раскрутить, если хотите.

Они раскрутили Гюро, а она закрыла глаза. Теперь ей надо было говорить считалочку, а она не знала, куда тыкать пальцем.

– Одна команда стоит вот тут, а другая вон там, – показал один мальчик. – Можешь начинать.

– Начинаю! – и Гюро стала считать и показывать пальцем. Закончив, она открыла глаза и сказала: – Мы, значит в «поле», а вы в «городе».

Те, кто попал в «город», сбегали за мячом и битой, а остальные разбежались в «поле». Теперь надо было поймать мяч и засалить тех, кто побежит. Сперва ничего не получалось, потому что те, что били по мячу, отправляли его ужасно далеко и бегали ужасно быстро, но затем настал черед бить Андреа, и она отправила мяч не так далеко, и он полетел в сторону Сократа.

– Лови его, Сократ! – крикнула Гюро. – Не зевай!

Сократ кинулся за мячом, протянул руки, но схватил только воздух, мяч пролетел мимо.

– Ну, говорил же я! – сказал мальчик, которому пришлось взять Сократа в свою команду. – С ним мы точно проиграем!

Тут по двор вышли Эрле и Бьёрн, и Эрле сказала:

– Знаете что, мне тоже захотелось поиграть в лапту. Ты не хочешь, Бьёрн?

– Ол райт, – сказал Бьёрн. – Давненько я в неё не играл.

А тут подошёл и Лилле-Бьёрн. Он возвращался от Мортена из лесного домика. Увидев, что Эрле и Бьёрн собрались играть в лапту, он тоже захотел присоединиться и бегом прибежал к детям. Лилле-Бьёрну и Эрле досталось играть в одной команде с Гюро, а Бьёрн вошёл в другую. Это прибавило жару игре. Гюро и Сократ перешли в «город», потому что Эрле засалила одного из противников. Теперь был их черёд бить по мячу и бегать. Сократ держал биту, потому что бить по мячу выпало ему, а другой член команды должен был бросить мяч так, чтобы подать его на биту.

Сократ зажмурился, мысленно воображая себе, откуда должен прилететь мяч, и конечно же не попал.

– Браво, Сократ! – сказала Эрле. – Сейчас я отобью, и ты сразу беги.

Эрле запустила мяч далеко, и Сократ помчался так быстро, что его тоненькие ножки так и замелькали в воздухе. Он успел прибежать обратно, и тут уж никто не ругал его мазилой, и копушей, и всякими другими такими словами.

Поиграв с детьми, запыхавшаяся Эрле остановилась, чтобы отдышаться, и сказала:

– Весело было с вами играть. Но у меня больше нет сил. И я думаю, большинству из нас пора идти ужинать.

– Мне тоже пора домой, – сказал Сократ.

– Ты уже выучил ноты, которые нужно подготовить, не скажу для чего, потому что это секрет? – спросила Гюро.

– Нет ещё, – сказал Сократ. – Но завтра я попрошу папу, чтобы он сыграл их мне на пианино, тогда я скорей разберу.

Дома у него уже привыкли, что все новые пьесы Сократу сначала должен был проиграть несколько раз папа или Аврора, и тогда Сократ со слуха запоминал ноты. Так же Сократ поступал и с домашними заданиями. Когда в школе задавали новый текст из хрестоматии, он шёл с ним к Авроре или к родителям, чтобы те два раза прочитали ему задание вслух, а потом уже начинал читать его сам. Папа с мамой и учительница в школе радовались, как хорошо читает Сократ. Он всегда читал громко и внятно. Однажды, когда он особенно хорошо прочитал задание, учительница сказала:

– А теперь, Сократ, прочитай-ка нам совершенно новый рассказ.

И тут лицо Сократа приняло какое-то странное выражение, и он сказал:

– Но ведь я же его не готовил.

– Ничего, – сказала учительница. – Мы это знаем.

– Мне нужно выйти, – сказал Сократ. – Очень, очень нужно.

Сократ выскочил из класса, захватив с собой книжку. Учительница только покачала головой:

– Какой чудак! Мне показалось, что он унёс с собой книгу, хотя она ему сейчас совершенно не нужна.

На самом деле она-то и нужна была Сократу. Он только мимоходом забежал в туалет, раз уж отпросился туда, но сразу же выскочил и побежал в надежде встретить на пути Бьёрна, или Эрле, или кого-нибудь из старших ребят. Внезапно его осенила новая мысль, и он кинулся в школьный ларёк. В этот день там дежурила Эрле. Сократ обрадовался, бросился к ней и сказал:

– Пожалуйста, Эрле! Прочитай мне вслух, что тут написано, хорошо? Только помедленней и два раза!

Эрле взяла книгу и прочитала, что он показал.

– Ещё раз прочти! – попросил Сократ.

Она прочитала ещё раз, а Сократ слушал её с раскрытым ртом, точно весь обратившись в слух.

Когда Эрле кончила читать, Сократ сказал: «Большое спасибо» – и пулей выскочил из ларька.

– Наконец ты вернулся, Сократ, – сказала учительница. – Мы тебя уже совсем заждались. А теперь почитай нам вслух, если ты уже отдышался.

– Отдышался!

Он ведь привык быстро бегать, так что ему это было нипочём, он даже не запыхался. Он принялся читать, и учительница сказала:

– Вот видишь, как ты хорошо можешь читать даже без всякой подготовки.

После уроков Гюро сказала Сократу:

– Давай пойдём ко мне. У нас сейчас Тюлинька, и она сказала, чтобы я тебя позвала.

– А потом ты будешь заниматься на скрипке, – сказал Сократ, – а я тебя послушаю и буду знать, что там написано в новых нотах.

Тюлинька уже ждала их и наготовила к их приходу целую гору бутербродов, потому что Эрле и Бьёрн тоже хотели зайти перекусить. И вот они все собрались на кухне вокруг стола и поели, было очень вкусно. Для Сократа, казалось, это был желанный отдых. Здесь ничего не надо было бояться. Никто не скажет ему, что он пропускает все мячи, или ещё что-нибудь вроде этого.

Поев, они с Гюро отправились в подвал, и Гюро сказала:

– Сейчас опять началось трудное. Когда берёшься за что-то новое, всегда намучаешься. У меня всегда так бывает – сначала ничего не понимаю, но вчера приходил Оскар, он мне помог, и теперь я немножко разобралась. Я покажу тебе, как надо.

– А как там называется новая пьеса? – спросил Сократ.

– Увертюра к «Титу» Моцарта. Её мы будем играть в зале, который называется «Дом музыки». Теперь это уже точно известно, так сказал твой папа. Ты был там когда-нибудь, Сократ?

– Нет.

– Должно быть, там громадный зал, и нам надо будет играть громко. Сейчас я тебе сыграю, но только медленно. Пока что я ещё не умею быстро.

– Ага, – кивнул Сократ.

Он опять сидел с открытым ртом и внимательно слушал, стараясь не упустить ни одной ноты. Гюро несколько раз проиграла для него начало увертюры. И тогда Сократ сказал:

– Мне тоже надо домой упражняться на скрипке.

Он так заспешил, что даже забыл со всеми попрощаться.

– Сократ хорошо читает ноты? – спросила Эрле.

– Да. Но только если сначала послушает, как играют другие, – сказала Гюро. – Он так хорошо знает ноты, что почти всё запоминает наизусть. Он всю «Кармен» выучил наизусть. На концерте у него упали ноты, а он продолжал играть как ни в чём не бывало.

В этот день Эрле позвонила по телефону родителям Сократа. Трубку взяла мама, которую звали Мари. И Эрле сказала ей:

– Знаешь, я тут кое-что подумала. Вы уверены, что у Сократа всё хорошо со зрением?

– Ну да, – сказала Мари. – Вон он как хорошо читает. Как раз сегодня звонила его учительница. Она просто поражается, что первоклассник так бегло умеет читать. Сегодня он читал на уроке совершенно незнакомый текст и даже ни разу не ошибся.

– Вот то-то и оно, – сказала Эрле. – Вы ведь, кажется, читаете ему вслух все задания? Верно?

– Да, действительно. По-моему, ему это нравится, он любит делиться с нами тем, что нового было в школе. Он, бедняжка, часто у нас устаёт. Может быть, оркестр для него всё-таки лишняя нагрузка. Для него и для Гюро это, наверное, чересчур уж серьёзно. Но они очень любят эти занятия, а это главное. А вот что нас больше всего огорчает, так это то, что он на переменках боится других мальчиков. Хорошо бы что-то придумать, чтобы он избавился от этого страха. Я знаю, что Гюро просто молодец и всегда его выручает, но иногда это всё же очень мешает.

– Знаешь, Мари, я решила, что лучше всего прямо сказать тебе, что я думаю. Обещаешь, что отведешь его к глазному врачу?

– К глазному врачу? – удивилась Мари.

– Да, – сказала Эрле. – Мне кажется, ваш мальчик выбивается из сил, заучивая каждый день наизусть всё, что ему задают.

В ту самую минуту, как Мари положила телефонную трубку, вошёл Эдвард и прямо с порога принялся рассказывать. Он только что был у Андерсена и Тюлиньки:

– Понимаешь, он хочет пойти на наш концерт, когда мы будем играть в «Доме музыки». Я сказал, что постараюсь договориться с волонтёрами, чтобы они помогли отвезти его в коляске. Я уже знаю, что в «Доме музыки» везде можно проехать на коляске.

– Замечательно! – сказала Мари. – Но в данный момент мои мысли заняты совсем другим.

И она пересказала Эдварду то, что только что услышала от Эрле.

Эдвард примолк и задумался. И тут ему вспомнились все мелочи, которые он и сам замечал, но как-то не придавал им значения. Например, однажды Сократ читал ему вслух, а при этом книжка у него была раскрыта совсем на другой странице, и он действительно заучивал наизусть все ноты. Кроме того, Аврора рассказывала, как плохо Сократ принимает мячи.

– Сделаем так, как говорит Эрле, – сказал Эдвард. – А мы с тобой попали впросак так же, как его учительница, потому что он нас всех умудрился провести.

На следующий день Сократа отвели на приём к глазному врачу. К нему не так-то просто было попасть, и многие месяцами ждали своей очереди, но Эдвард объяснил, почему Сократа нужно поскорей показать доктору, и его приняли без очереди. Оказалось, что у Сократа действительно очень плохое зрение и ему необходимы очки.

Через несколько дней Сократ уже надел сильные очки. Он даже сам удивился и обрадовался, потому что раньше не знал, как это здорово – всё хорошо видеть. В тот день, когда Сократу сделали очки, папа попросил его сходить в лесной домик и отнести туда от него письмо:

– В этом письме говорится о поездке с оркестром, поэтому пускай все его прочитают перед тем, как договариваться.

Сократ отправился в путь, но, прежде чем пойти в лес, он зашёл в домик дворника и позвонил в дверь. На пороге его встретила Эрле. Сократ молча постоял перед ней, чтобы она посмотрела на него в очках. Она их сразу заметила и сказала:

– Поздравляю, Сократ!

– Спасибо. Они очень сильные, и я теперь хорошо вижу.

Он ещё постоял перед Эрле и наконец спросил:

– А Гюро дома?

– Дома. Они с Эллен-Андреа ушли в подвал. Иди к ним, если хочешь.

– Во что они играют? В дедушку Андерсена?

Но сегодня у девочек была другая игра. Эллен-Андреа играла, как будто она маленький ребёночек, а Гюро была не Гюро, а дядя Андреас, но все звали его не Андреасом, а Малышом.

Сначала Гюро мало что поняла из того, что говорила тут Эллен-Андреа, но потом Эллен-Андреа посмотрела очень серьёзно и сказала:

– Я всё расскажу тебе, Гюро, только смотри, никому об этом ни гугу!

Гюро решила устроиться поудобнее и села, потому что, когда Эллен-Андреа затевала рассказывать какую-нибудь историю, это всегда бывало надолго. На всякий случай она взглянула на мизинчик Эллен-Андреа, чтобы узнать, взаправдашняя ли это будет история или нет. Мизинец Эллен-Андреа оставался в покое.

– У нас с тобой, Гюро, всё одинаково, – сказала Эллен-Андрея.

Гюро не поняла, о чём говорит Эллен-Андреа. Гюро жила в домике дворника с Эрле, Бьёрном и Лилле-Бьёрном. До этого они с мамой жили в корпусе «Ц», а ещё раньше в Гампетрефе. Это было давно, ещё при папе. Потом папа умер, и сначала им с мамой было очень одиноко, но потом они познакомились с Тюлинькой и Андерсеном, а потом с Бьёрном и Лилле-Бьёрном и с тех пор больше уже не были одинокими.

Эллен-Андреа жила у мамы и папы и очень часто проводила время в папиной приёмной, там она играла, как будто она медицинская сестра и помогает принимать больных, поэтому Гюро подумала, что у них всё вовсе не одинаково и что так даже лучше.

Эллен-Андреа заметила, что Гюро не поняла, о чём она говорит, и поспешила объяснить:

– Я о том, что мой папа тоже умер.

– Что ты! – сказала Гюро, внимательно следя за мизинцем Эллен-Андреа. – Как это твой папа, доктор, умер! Это неправда. Я видела его в Тириллтопене. Он же был с тобой на концерте. Скажи, что это неправда!

Гюро знала, что папа Эллен-Андреа хороший. Ведь это он вылечил её в прошлом году от воспаления лёгких.

– Не он! – сказала Эллен-Андреа. – Ты подумала на папу Филиппа. Нет, он, слава богу, не умер, и мы с мамой очень даже рады, что он живой. Я зову его папой, а иногда говорю про него «мой отец», а когда ласкаюсь, то зову «папа Филипп». Нет, он не умер. А это я про другого папу: умер другой мой папа.

– Да ну тебя! Опять ты выдумываешь!

– А вот и нет! – сказала Эллен-Андреа. – Потому что мама мне все рассказала, как оно было на самом деле, потому что они сказали, что не хотят меня обманывать. А дело было так, что сначала мама познакомилась с другим человеком. Он был совсем молодой, почти ещё мальчик, и мама тоже была совсем молоденькая, и вот они поженились, а жить им было негде, потому что у них не было денег, чтобы платить за квартиру. Но потом их пустили жить в избушку на краю Бесбю, совсем малюсенькую, и они поселились в ней, потому что это стоило очень дёшево, а потом мой отец сильно заболел и вдруг умер, мама говорит – совершенно неожиданно, а она в это время ожидала меня. Ты только представь себе – она осталась одна-одинёшенька на всём белом свете! А потом она тоже заболела из-за того, что я родилась, и решила, что надо меня кому-нибудь отдать. Понимаешь, она ведь думала, что не выживет, и очень боялась, что я останусь одна и умру с голоду, и потому утром в первый день Нового года раным-ранёшенько отнесла меня к церкви и оставила на паперти. Но она, хотя и была больная, не бросила меня там одну, а затаилась в сторонке, спрятавшись за деревом, и стала ждать на морозе, что будет. И вдруг идёт мальчик со своим младшим другом, и это были Малыш и Щепкин. И тут моя мама обрадовалась, ей показалось, что мальчик очень добрый. Так оно и оказалось, потому что это был Андреас. Он отнёс меня к себе домой, и меня там оставили жить, а потом они разыскали мою маму и её тоже пустили к себе, чтобы она жила со мной. И так мама познакомилась с Филиппом, старшим братом Андреаса, и мама так сильно полюбила Филиппа, а Филипп так сильно полюбил маму, что постарался поскорее закончить школу и так хорошо учился, что стал доктором. А мама училась дома и прошла школьную программу вместе с бабушкой, ну, это мама Малыша и Филиппа. Потом мама выучилась на медицинскую сестру, и они вместе сдали какие там нужно экзамены, и я иногда жила у бабушки с дедушкой и Андреаса, а иногда у Тиллы и Констанцы, и эти имена мне тоже дали в честь них. Ну вот! А сейчас я как будто лежу на паперти перед церковью, а ты меня там находишь, так что ты будешь Малышом!

Гюро согласилась, но, когда игра дошла до того места, когда она поднимает с паперти ребёночка, на лестнице, ведущей в подвал, послышались чьи-то шаги. Это пришёл Сократ.

Эллен-Андреа, которая в эту минуту, оставаясь «ребёночком», в то же время сделалась собой нынешней, сказала:

– За кого ты будешь играть, за старшего брата Филиппа или за двух пожилых тётенек – Тиллу и Констанцу? – Но, взглянув на Сократа, она забыла, что сейчас она «ребёночек»: – Ой, надо же! Да у тебя, оказывается, очки! Какие красивые! Наверное, дорогие!

– Да, – подтвердил Сократ.

Подойдя поближе к Гюро и Эллен-Андреа, он как следует их рассмотрел:

– Теперь я по-настоящему буду знать, какие вы с виду, – сказал он.

– А что, ты раньше думал, что у меня волосы зелёные или лицо страшучее? – спросила Эллен-Андреа.

– Нет, – сказал Сократ. – Я видел плохо, но не настолько, а сейчас вижу гораздо лучше.

Ещё раз посмотрев на Гюро, он сказал:

– Хотите пойти со мной в лесной домик? Я иду туда отнести письмо.

– Конечно да, – сказала Эллен-Андреа. – Вот бы и нам с Гюро тоже очки, тогда мы пришли бы туда все очкастые!

– А вот это уже было не всерьёз, Эллен-Андреа! – сказала Гюро.

– Ага, – улыбнулась Эллен-Андреа, пошевелив согнутым мизинчиком. – Один раз я надела папины очки и пошла в лес. И в очках я видела, что люди думают, а потом я увидала добрую фею, и она заколдовала очки так, чтобы я видела в них всякие чудеса.

– Ну конечно, – сказала Гюро. – А теперь давайте уже пойдём.

– А вдруг там никого нет дома, – сказала Эллен-Андреа. – Придётся нам тогда оставить письмо в хлеву у коровы Розы и Бычка, и рано утром они его там найдут. Или нам придётся ждать их во дворе, а они всё не идут и не идут, потому что как раз уехали отдыхать. И все люди будут думать, что мы тут живём, а мы будем делать вид, что и правда там живём и присматриваем за домом.

Так они шли лесной дорогой, а когда подошли к воротам, то увидели на дворе Самоварную Трубу. Самоварная Труба почти и не тявкнула, наверное, потому, что считала их знакомыми. Дома оказался Мортен, и в гостях у него был Лилле-Бьёрн. Он почти каждый день ходил к Мортену, и Гюро не удивилась, встретив его здесь. Сократ передал письмо Мортену и сказал:

– Надо, чтобы вы все его прочитали, потому что в нём говорится про поездку с оркестром.

Тут к ним подошла бабушка, а больше никого дома не было. Мортен отдал ей письмо, бабушка надела очки и принялась читать, шевеля губами.

– Это непременно должны прочитать все наши, – сказала она. – Обещаю тебе, Сократ, я не забуду им передать.

– А у меня тоже очки, – сказал Сократ, глядя на бабушку.

– И правда, – сказала бабушка. – Как же это я сразу не заметила! Видать, слишком занялась письмом, которое ты принёс.

Сняв очки, она посмотрела на Сократа.

– Вы снимаете очки, чтобы посмотреть? – удивился Сократ.

– Да. Я их надеваю, только когда читаю, – сказала бабушка. – У меня дальнозоркость. Поэтому, чтобы видеть человека, мне надо их снять.

– А я в очках очень хорошо вижу, – сказал Сократ, разглядывая бабушку. – Как много у вас на лице дорожек, – произнёс он удивленно.

– Это ты про морщинки? – спросила бабушка.

– Да. Наверное, так они называются. Но, по-моему, они похожи на тропинки.

– Это, дорогой мой, бывает от старости, – сказала бабушка. – И знаешь, что я тебе скажу? Эти дорожки, как ты говоришь, рассказывают обо мне всё, что было в моей жизни, начиная с детских лет, и как я потом стала дояркой, потом мамой маленькой девочки, а потом девочка выросла и стала мамой восьмерых детишек, а я с тех пор давно уже хожу в бабушках, но по-прежнему держу скотинку, так что как была, так, можно сказать, и осталась дояркой. У меня всего одна коровка, но и её нужно каждый день подоить.

– А ещё вы играете на большом барабане, – сказал Сократ, внимательно вглядываясь в её лицо – не найдётся ли там морщинок, которыми это записано.

– Играю, – кивнула бабушка. – Но не так часто, как бывало. Потому что как придёт лето, так вроде бы и недосуг этим заниматься. Но музыку я и сейчас люблю.

Гюро, Сократ и Эллен-Андреа немного побыли в лесном домике, поиграли с Мортеном и Лилле-Бьёрном и отправились обратно домой.

– Можно, Гюро, мы ещё раз зайдём к тебе поиграть? Я буду бабушкой, ты – Розой, а Сократ – Бычком?

Когда они вернулись, Эрле была уже дома.

– Немножко можете поиграть, – сказала она. – А потом Эллен-Андреа и Сократу пора по домам. На улице уже темнеет.

– Му-у, – промычал Сократ низким голосом, потому что он сейчас был Бычком.

Из подвала неслись непривычные звуки. Эрле услышала мычание коровы и бычий рёв, иногда чей-то голос спрашивал:

– Доярка я или нет?

В конце концов Эрле крикнула им, что пора собираться домой. Выходя наверх из подвала, Сократ внимательно на неё посмотрел.

– У тебя на лице меньше дорожек, чем у бабушки, – заметил он.

– Но всё-таки есть, – сказала Эрле. – Потому что я, хоть и меньше, но тоже порядком уже пожила.

– А у Гюро совсем мало дорожек, и все крошечные, – сказал Сократ. – И у Эллен-Андреа тоже. Только когда она начинает выдумывать, дорожек становится много.

– Ещё бы! – сказала Эллен-Андреа. – Я же тогда думаю! А теперь я бегу домой, потому что мы будем решать, не поехать ли нам в чужедальнюю страну. Там было землетрясение и людям нужна помощь.

Мизинчик Эллен-Андреа оставался спокойным, так что, может быть, она говорила правду. Сократ тоже отправился домой. Он шёл и всю дорогу улыбался, потому что в его жизни началось столько всего хорошего, и хорошее будет не только сегодня. Впереди его ждёт много хороших дней, думал Сократ. Теперь он сможет читать сам, а не ждать, когда ему прочитают вслух. Ноты он тоже будет видеть отчётливо. А самое лучшее было то, что теперь он сможет ловить мяч. Они с Гюро часто в этом упражнялись, и каждый раз, как ему удавалось поймать мяч, Сократ ужасно радовался. Всё ему теперь стало даваться легче. И переменки стали уже не такие страшные, как раньше. Он перестал бояться. Ну разве что немножко, но не сильнее, чем остальные люди, ведь иногда каждый может чего-то испугаться. Так что очень удачно получилось, что в тот день, когда Сократу нужно было прочесть незнакомый рассказ, в школьном ларьке дежурила Эрле.

Было раннее-раннее утро, так рано даже Гюро и Эрле ещё не выходили на прогулку.

А по лесу уже брели трое, нет, четверо. Одно существо было такое маленькое, что его не сразу и разглядишь. Другие три были куда заметнее. Но кому же было их замечать в этот рассветный час, кроме разве что птиц да зверей, только они просыпаются так рано. Может быть, какая-нибудь косуля настороженно замирала, глядя на этих путников. Иногда в воздухе вдруг тянуло непривычным острым запахом, и это значило, что рядом пробегала лисица или испуганный заяц петлял по лесу. Только они могли повстречаться ранним путникам, и кроме лесных зверей больше никто их не видел.

Так кто же это вышел бродить по лесу в такую рань? Это были корова Роза, Бычок и бабушка, а за ними с трудом поспевала Самоварная Труба, такая старенькая, что уже не могла бегать, на её счастье, трое других шли не спеша. То Роза, увидев травянистую кочку, остановится пожевать, то Бычок вздумает потереться лбом о какое-нибудь дерево, а это значило, что надо подождать. Бабушка тогда отдыхала, дожидаясь, когда они решат идти. Во время такой передышки бабушка завела разговор:

– Сами рассудите, – говорила она. – Я ведь не потому, что хочу от вас отделаться, а потому, что не стоять же вам всё лето в стойле, куда ж это годится. Вот мы и собрались спозаранку да и пошли.

Бабушка замолчала. Она шла и думала о том, что случилось вчера. Она сидела дома одна, на дворе при ней оставались курочки, Самоварная Труба тоже, а Роза и Бычок – нет. С утра бабушка, как обычно, отпустила их погулять в лесу. Всю зиму они провели в стойле, и бабушка понимала, как им хочется выйти на волю и надышаться свежим лесным воздухом.

И тут в дверь постучали. К бабушке пришли незнакомые люди из Тириллтопена. Они вели себя прилично, разговаривали вежливо, и бабушка пригласила их в дом, угостила чашечкой кофе, а затем они приступили к разговору: вы уж поверьте, мол, что мы не хотим вас обидеть и понимаем, как хорошо Розе и Бычку пастись на воле, но люди-то жалуются, что дети стали бояться гулять в лесу, да и взрослые тоже. Вообще-то главным образом взрослые. Уж больно крупный вымахал ваш Бычок – такая громадина. Он ни разу ни на кого не напал, но, как только завидит в лесу людей, так и бежит им навстречу, а люди пугаются.

– Да, он у нас ласковый, – сказала бабушка, – кого увидит, сразу к нему бежит, чтобы погладили.

– Пусть так. Но согласитесь, бабушка, не все знают, что он у вас добрый, вот люди и пугаются и потом говорят, что больше никогда не пойдут в лес. Разве это хорошо? Вы же понимаете, людям тоже надо иногда погулять и глотнуть свежего воздуха. Так что мы вынуждены вас просить держать его в хлеву. На Розу мы ещё можем посмотреть сквозь пальцы, хотя лучше бы и её запереть в стойле. Некоторые люди боятся даже коров.

– Да, – кивнула бабушка. – Я и сама об этом наслышана. Есть такие люди, которым никогда в жизни не доводилось увидеть корову. Ничего удивительного, если они при виде коровы пугаются. Это так же, как между людьми – пока не познакомишься с человеком, ты его побаиваешься.

– Верно. Так мы надеемся, что вы их запрёте, – сказал один из посетителей. – Вот и всё, что нам поручили сказать. Не подумайте, что мы пришли от себя.

– Да я так и поняла. Только не ждите, что я запру их прямо сейчас, они, поди, далеко где-то бродят и до вечера не воротятся.

– Понятное дело. Но уж к вечеру-то вернутся.

– Вернутся, никуда не денутся. Роза захочет, чтобы её подоили, а Бычок потянется за мамкой. Одному-то в лесу страшно, он у нас не из смельчаков.

– Надо же! Но завтра-то уж вы их больше не выпустите, так ведь?

– Как сказано, так и сделаю, – сказала бабушка. – Больше не буду их выпускать.

На этом она умолкла и не проронила больше ни слова. Посетители попрощались и ушли, а бабушка призадумалась. Спустя некоторое время она позвонила по телефону Анне и Ларсу. Они тоже держали у себя на дворе скотину. Они жили в лесу ещё дальше от города. Услышав, в чём дело, Анна сказала:

– Я понимаю, приходите к нам. Тут у нас огороженный выгон, а летом мы выезжаем на горное пастбище, у нас с Ларсом там маленький сеттер[1]. Хочешь, Ларс завтра заедет за ними и увезёт?

– Нет, уж я сама их отведу, – сказала бабушка, – чтобы они не подумали, что я обманом их бросила.

Когда день подошёл к вечеру, бабушка вышла за ограду, стала на опушке и начала звать. Вскоре послышался колокольчик Розы и рёв Бычка. Оба припустили бегом, соревнуясь, кто первый подбежит к бабушке за солью.

– Тихо, тихо! – сказала бабушка. – Стойте смирно! Сейчас обоим дам.

Они слизали соль с её ладони и послушно отправились в хлев, каждый смирно зашёл в своё стойло. Там им было приготовлено и поесть, и попить. Нагулявшись в лесу, они приходили домой сытые, целый день там кормились, но от вкусного угощения не отказывались, а вот водички попить им очень хотелось.

Бабушка сходила помыть руки и вернулась с ведёрком и чистой тряпицей, чтобы подоить Розу.

– Не подумайте, что я вас разлюбила, – сказала она. – Беда в том, что люди в Тириллтопене не привычны к скотине, потому и придётся вам пожить у Ларса и Анны, там есть где погулять. Я буду навещать вас почаще, но доить тебя теперь будет Анна.

Бабушка ещё долго говорила с ними в тот вечер, а утром снова повторила сказанное, и, как видно, они поняли, что это неспроста, потому что бабушка не выпустила их как обычно пастись на воле, а повела их по лесной дороге. Сперва она хотела пойти с ними втроём, но Самоварная Труба запросилась, чтобы её тоже взяли. Она жалостно скулила, и бабушка сказала:

– Ладно уж. Пошли с нами, коли тебе охота. И мне с тобой будет веселее возвращаться.

Бабушка подумала, не позвать ли с собой Мортена, но решила, что очень уж рано собралась в путь. Мортен привык вставать не раньше шести, а сейчас было ещё только пять. Бабушка нарочно выбрала такой ранний час, чтобы не встречаться по дороге с людьми, которые панически боятся коров. Вот показалась усадьба Анны и Ларса, и Роза и Бычок замычали и заревели и так припустили, что бабушка еле за ними поспевала. Самоварная Труба бежала из последних сил, высунув язык.

– Будет вам, будет, – сказала бабушка. – Ишь вы, помчались сломя голову! Ведите себя прилично в гостях, а то завидели коровок и давай носиться как угорелые.

На дворе их встретил Ларс:

– Если ты с утра их накормила-напоила и подоила Розу, то можно прямо выпустить их на выгон.

Он развязал верёвку и приготовился вести гостей, но в этом не было надобности. Роза и Бычок сами направились к выгону. Ларс отворил ворота, они спокойно зашли и как ни в чём не бывало принялись щипать траву. Однако бабушку они не могли обмануть. Они всё время поглядывали на других коров, а Бычок сразу начал напускать на себя молодецкий вид. Коровы Анны и Ларса тоже посматривали на него, но не подавали виду.

– Вот так вот – расстались и никаких тебе вздохов! – сказала бабушка. – Но так оно и лучше. Надеюсь только, что здоровье не подведёт и я смогу забрать их осенью домой.

– Понимаю тебя, – сказал Ларс. – Но я тоже думаю, что им было бы мало радости всё лето простоять в стойле. А что это там за штуковина сюда катит? – кивнул он на дорогу.

Это был Мортен, перед собой он толкал тачку. Он так запыхался, что сперва должен был отдышаться и только тогда выговорил:

– Я тачку прикатил. Если вдруг Самоварная Труба совсем обессилет, я отвезу её домой.

– А как ты узнал, что я пошла сюда? – удивилась бабушка. – Я же никому ничего не сказала.

– Ты так долго оставалась вчера в хлеву, – сказал Мортен. – А потом я увидел, как вы уходили.

Хозяева пригласили их в дом, накормили, напоили и только после этого отпустили домой. И вот они вошли обратно в лесной домик, Мортен и бабушка пешком, а Самоварная Труба, лежа в тачке, поглядывала оттуда очень довольная.

– Сегодня мне не нужно в школу, – сказал Мортен. – Там экзамены, и наш класс заняли для других ребят. Зато мы с тобой можем заняться кое-чем нужным.

– И чем же? – спросила бабушка.

– Мы можем устроить чистку в стойлах, – сказал Мортен. – Не обычную, а по-настоящему серьёзную.

Мортен придумал это, чтобы отвлечь бабушку от печальных мыслей. Он решил, что ей будет приятно, если они заранее всё приготовят к возвращению Розы и Бычка.

– Это ты неплохо придумал, – обрадовалась бабушка. – Ой, я же забыла задать корм курам! Как же это я так сплоховала!

– Я их покормил, – успокоил её Мортен. – И нашёл у них четыре яйца.

– Вот это ты молодец! – сказала бабушка. – Надо их сегодня выпустить на двор. Уж кур-то авось никто не боится.

Бабушка выпустила куриц, они закудахтали и принялись клевать что-то в траве, а Самоварная Труба улеглась на крыльце спать. Наверное, ей снилось, что она всё ещё бежит по дороге, потому что во сне подёргивала лапами. Тут стали просыпаться остальные домашние. Мартин поднимался рано, потому что на лето он устроился подработать. Всем надо было спешить. Мама сказала:

– А ты, бабушка, уже наведывалась в хлев. Я видела на лавке четыре свежих яйца.

– Мы с Мортеном решили там хорошенько убрать, – сказала бабушка.

– А Розу и Бычка ты выпустила сегодня ещё раньше обычного? – спросил папа.

– Они уехали на каникулы, потому что некоторые люди из Тириллтопена боятся коров.

– Да, действительно, – сказал папа. – Наверное, ты пристроила их на лето к Анне и Ларсу. Зато и ты, бабушка, хоть немножко отдохнёшь, у тебя тоже получились каникулы.

– На мне остаётся пять курочек, за ними надо ухаживать. Да и Самоварная Труба считает, что лучше, когда кто-то есть в доме.

– Мы все тоже так думаем, бабушка, – сказал папа.

Мортен и бабушка отправились в хлев, вооружившись вёдрами, швабрами и тряпками. Начав работу, бабушка через некоторое время сказала:

– Тут за один день, пожалуй, не управиться.

– Конечно, – согласился Мортен. – Тут нам работы на много дней.

По вечерам папа часто отвозил бабушку в гости к Розе и Бычку, чтобы она могла с ними потолковать. И однажды она сказала:

– Теперь у вас в хлеву такая чистота, что вы, как вернётесь, прямо его не узнаете.

Не узнавали его и другие. Однажды к бабушке пришла Марта и спросила:

– Послушай, бабушка! Ничего, если я пойду в хлев поиграть на кларнете. Там я никому не буду мешать и спокойно позанимаюсь.

После неё подошла мама и сказала:

– Пожалуй, я уйду играть на флейте в хлев, там такое хорошее звучание!

А потом с тем же пришёл и папа:

– Мне надо поупражняться на тромбоне. Можно, я пойду в хлев?

Бабушка ничего не имела против. Ей даже нравилось, когда оттуда слышались звуки, а уж как папа для разминки стал брать отдельные ноты, то это и вовсе было похоже, как будто там подает голос Бычок. Но однажды бабушка обманулась, подумав, что в хлеву папа заиграл на тромбоне. Услышав это из кухни, бабушка посмеялась:

– Ну, ни дать ни взять Бычок мычит! Нарочно папа, что ли, так старается, чтобы меня посмешить!

– Папа? Да нет. Его сейчас нет дома, – сказала мама. – Он собирался отвезти Тюлиньку к дедушке Андерсену. Они её по очереди возят.

– Папы нет дома? – удивилась бабушка. – Кто же это тогда был в хлеву?

Она пошла посмотреть, а там стоит Бычок и мычит. Бабушка сбегала в дом и принесла ему соли, а потом сказала:

– Ай-ай-ай, что это ты выдумал! На вот тебе соли, полижи. Что скажет мама, когда узнает, что ты убежал? Но мама Бычка, корова Роза, ничего не сказала, а сама приплелась за ним, а следом за ней пришли Анна и Ларс.

– Вот решили прогуляться вечерком, – сказала Анна. – Эти двое точно почуяли, что завтра им ехать в горы. Мы наняли фуру и завтра с утра отправим их. В горах они будут гулять в большом стаде. Несколько дворов объединилось, чтобы вывезти животных на пастбище. Мы наняли доярку и в помощь ей ещё и сыровара, он будет приезжать два-три раза в неделю. Роза и Бычок с самого утра вели себя беспокойно, и мы решили, почему бы им не остаться на ночь дома. А утром за ними заедет фура и заберёт.

Бабушка сразу распахнула перед ними ворота, и Роза с Бычком прямиком направились в хлев. Похоже, они и впрямь удивились, как там всё чисто прибрано, но пошли каждый в своё стойло, как будто и не уезжали.

В этот вечер бабушка допоздна просидела в хлеву и никак не могла наговориться, рассказывая им про то, как они поедут в горы и будут там пастись с другими коровками. Должно быть, на неё при этом нахлынули воспоминания о том, как она в молодости, бывало, каждое лето проводила на горном пастбище, а когда наконец собралась уходить, у неё было такое чувство, словно она снова побывала в горах, подышала чистым горным воздухом, и никакие другие мысли уже не шли ей в голову.

О чём она говорила в хлеву, никто не слыхал, вечер был тёплый и все вышли подышать воздухом, но, когда вернулись, услыхали из бабушкиной комнаты шум какой-то возни.

– Чем ты там занялась на ночь глядя? – спросила из-за двери мама.

– Заходите и увидите сами, – сказала бабушка.

Мама отворила дверь, и все посмотрели, что же там делается.

Бабушка досушивала после мытья седые волосы, распустив их по плечам. В комоде все ящики были выдвинуты, а на кровати стоял раскрытый саквояж.

– Скажите, можете вы без меня присмотреть за курочками? – спросила она.

– Неужели ты от нас уезжаешь, бабушка? – спросила Марта.

– Да. Хочу съездить в горы. А осенью вернусь.

– В горы? – перепугалась мама. – Зачем тебе туда?

– Я еду второй дояркой, – с гордостью заявила бабушка. – Там у них нет доильных аппаратов, так что ещё одна молочница, которая умеет доить руками, не помешает. Ну и за Бычком присмотрю, а то он уж очень пуглив.

– Но тогда ты не сможешь послушать наше выступление в «Доме музыки»! – сказала Мари.

– Что поделаешь?! – ответила бабушка.

Рано утром к лесному домику подъехала большая фура. Машина остановилась, шофер открыл грузовое отделение и спустил на землю мостки с маленькими поперечными перекладинами:

– Сказали, что отсюда надо забрать двух животных.

Все домашние вышли, чтобы помочь бабушке загнать Розу и Бычка в машину. Те, как видно, услышали в кузове коров Анны и Ларса и спокойно зашли туда и встали на предназначенные для них места. Шофер захлопнул тяжёлую дверь и сказал:

– Говорили, что мне надо взять ещё и пассажирку.

Пассажиркой была бабушка. Она с раннего утра оделась и приготовилась к путешествию. Она кивнула всем на прощание, и её подсадили в кабину, которая была так высоко, что самой не взобраться. Устроившись там на верхотуре, бабушка помахала своим, и фура тронулась.

– Ай да бабушка! Взяла и уехала! – сказала Мари.

– Наверное, бабушке на старости лет захотелось повидать места, где прошли её детство и молодость, – сказала мама. – Порадуемся за неё, что она смогла туда съездить, а летом, может быть, мы сумеем её там навестить.

Дома без бабушки стало как-то непривычно и пусто. Мортен по ней скучал. Одно спасало, что Лилле-Бьёрн приходил составить ему компанию, да и по дому ему хватало дел. Больше всех затосковали по бабушке курочки и Самоварная Труба. Но мама объяснила им, что осенью бабушка вернётся, и они успокоились. К тому же вот-вот должны были начаться каникулы, и тогда уже им не придётся оставаться целыми днями одним.

Не одна только бабушка из лесного домика отправилась нынче в путешествие. Каникулы ещё не начались, а к маленькой тириллтопенской школе подъехали два автобуса. Сейчас они стояли во дворе с пассажирами, готовые к отправке. Их пассажиры отправлялись не на каникулы, они собрались в рабочую поездку. Все уже сидели на своих местах, и рядом с каждым – футляр с виолончелью или со скрипкой. Каждый держал свой инструмент рядом с собой, а чемоданы и рюкзаки были сложены сзади, в конце автобуса. Среди провожающих на школьном дворе были Эрле и Бьёрн, Гюро сидела в автобусе, и они ей махали. Аврора и Сократ тоже сидели в автобусе, там же были и все обитатели лесного дома, за исключением Марен и Мартина, им обоим выпало смотреть за домом и ухаживать за курицами и Самоварной Трубой. Гюро и все, кто сидел в автобусе, отправлялись в одну из высших народных школ, где их согласились на время разместить. Школа располагалась неподалеку от большого города, и они уезжали туда на два дня, чтобы отрепетировать то, что должны будут играть в «Доме музыки».

Лилле-Бьёрн и Мортен тоже отправлялись в эту поездку, хотя и не должны были выступать на концерте, но они поехали как помощники. Мортен захватил с собой малый барабан на случай, если они будут по вечерам играть для своего удовольствия. Эдвард обещал, что они непременно будут это делать.

Тюлинька тоже сидела в автобусе, причём со своим инструментом – банкой с сухим горохом, – на нём она играла, когда тириллтопенский отрадофонический оркестр исполнял что-то для собственного развлечения. Последним прибежал Оскар. Он всегда прибегал в последнюю минуту, потому что вечно был в хлопотах, но, ещё не успев сесть на место, он спросил:

– А нотные пюпитры вы взяли с собой?

Путешественники посмотрели друг на друга, замотали головами, второпях повыскакивали из автобуса и бегом помчались в хоровой зал. Бьёрн отпер дверь. Все кинулись хватать пюпитры. В автобусе их сложили вместе с чемоданами и рюкзаками. Теперь всё было готово и можно было трогаться. Эрле и Бьёрн махали со двора Гюро и Лилле-Бьёрну.

– Будьте осторожны, берегите себя, – предупредил Бьёрн. – И не уходите там далеко от школы, чтобы не заблудиться. И не выходите на дорогу, вы не привыкли к такому сильному движению, как там.

– Университет стоит прямо в лесу, – сказал Эдвард. – В свободное время ребята могут там гулять, и мы всегда будем держаться вместе.

– Смотрите за ними хорошенько во время купания! – крикнула Эрле, зная, что они взяли в поездку купальники.

– Непременно. Все будут друг за другом смотреть, и кто-нибудь будет особо присматривать за самыми младшими.

Мама детей из лесного домика остановилась на нижней ступеньке в дверях автобуса и говорила оттуда остающимся дома Марен и Мартину:

– Вечером сидите дома, – наказывала она им. – Вы знаете, как я боюсь пожара. По лесу шатается столько беспечных разгильдяев, особенно в субботние дни. И перед сном не забывайте запираться изнутри.

– Обязательно, мама, – отвечала ей Марен. – Не забудь, что мы уже не маленькие. Доброго пути тебе! Кстати, папа, можно Мартину взять сегодня грузовик? Ему надо съездить за материалами.

– Ладно уж, – вздохнул папа. – Пускай берёт, раз надо. Только скажи, чтобы не забыл налить воды, если будет жарко.

– Мартин – надёжный парень, – сказал Эдвард. – Он как будто учится на столяра?

– Да, его с самого детства тянуло к столярному делу, – сказала мама.

– Андерсен сам сказал, чтобы я отправилась в эту поездку, – рассказывала Тюлинька. – Всё это время я навещала его почти каждый день, но тут он захотел, чтобы я непременно поехала. И вы только подумайте – в субботу он тоже приедет на концерт!

– Он научился ходить? – спросила Гюро.

– Начинает понемножечку с ходунками. Но в основном сидит в кресле-каталке. Ему пока ещё не велят много ходить.

– Он ещё не видел, что у меня очки, – сказал Сократ. – Наверное, он удивится.

– Бережно обращайся с очками, Сократик, – напомнила его мама.

Она была среди провожающих, потому что сама с ними не поехала.

– Хорошо, – сказал Сократ. – Сегодня я их почистил, – добавил он с гордостью. – Футляр для очков у меня с собой и тряпочка, чтобы их протирать.

– Молодец! А когда будешь купаться, не забудь, что их лучше снять и прятать в башмак, чтобы никто не стащил.

– В башмак – это здорово! – сказал Сократ.

– Тебе жалко, что ты не поехала с нами? – спросила маму Аврора.

– Ну что ты! Ты же знаешь, что скоро каникулы и нам пора собираться на север, так что у меня целая куча дел, да и вы уезжаете не так уж надолго.

– Завтра вечером уже вернёмся. Смотри не открывай никому, если вечером будут звонить, – повторила Аврора то, что всегда говорила мама, когда оставляла их с Сократом одних дома.

– Не буду, – улыбнулась мама. – И на всякий случай всегда буду смотреть сначала в глазок, кто там пришёл.

– Ну, всего хорошего, Мари, – сказал Эдвард. – Завтра вечером мы вернёмся. А теперь поехали!

Все замахали, оба автобуса медленно тронулись, выехали за ворота, повернули в сторону центра и скрылись за поворотом. Все, кто остался во дворе, провожали их взглядом, пока машины не пропали из виду.

– Надеюсь, что поездка окажется хорошей, – сказал кто-то.

Все немного поговорили и разошлись по домам. Последними во дворе остались только Эрле и Бьёрн. Они немножко прибрались перед домом, заглянули в огородик, где у них было несколько грядок, и тут Бьёрн вдруг сказал:

– Странно как-то. До завтрашнего вечера мы остаёмся без детей. Чем бы нам таким заняться?

– Я подумала, не съездить ли нам в Кюлпен на это время, – сказала Эрле. – Что-то мне тоже захотелось попутешествовать.

– Вот и я то же самое подумал и если уж признаться начистоту, то даже уложил рюкзак.

– И я тоже!

И вот не прошло и часа, как маленький автомобильчик Бьёрна уже выехал со школьного двора и на дворе воцарилась тишина.

Гюро сидела в автобусе рядом с Сократом, а Тюлинька прямо перед Гюро. Она сразу же обернулась, посмотреть, хорошо ли они устроились, потому что чувствовала, что должна заменить им в поездке маму.

Мортен и Бьёрн сначала поспорили. Каждый из них хотел занять место за Авророй, но в конце концов примирились на том, что будут сидеть на этом месте по очереди. Они стали тянуть жребий, и первым оно досталось Мортену. Он сел и прямо перед собой увидел её чёрные волосы. Ему захотелось подёргать за них – не сильно, а только слегка, но он был застенчивый мальчик и не решился. Один раз он осмелился тронуть её за плечо и спросить, который час.

Аврора обернулась к нему, взглянула на часы и ответила, а затем тряхнула волосами и как ни в чём ни бывало снова вернулась к разговору с Моной из лесного дома, с которой они сидели рядом.

Гюро всё это заметила. Она всё время смотрела, что делают другие пассажиры. Наблюдать за людьми интересно, когда они разговаривают, и интересно, когда молчат, угадывая, о чём они в это время думают. Вот Лейф, рядом с которым они сидели в оркестре. У Лейфа был громкий голос, и он что-то крикнул другому мальчику, который сидел далеко. И в автобусе сразу стало шумно не только от мотора.

– Езды до места всего один час, – сказал Эдвард. – Как только приедем, идём распаковывать вещи, потом поедим – и на репетицию. Школа, где мы остановимся, очень хорошая, у вас будут комнаты на двоих. Я попытался распределить, кому с кем жить. Некоторые мне сказали, с кем они хотят поселиться. Что касается самых младших, то Сократ будет со мной, а Гюро с Тюлинькой. Милли я поставил с Миной, Аврору с Моной, а Лилле-Бьёрна с Мортеном. Что касается старших, то вот вам список. Можете посмотреть.

Список пустили по рядам, все загомонили, в автобусе стало шумно.

– Я записан с тобой. А ты не храпишь?

Все говорили одновременно. Старичку Карлу с контрабасом была выделена отдельная комната.

– Контрабас такой громоздкий, – сказал Эдвард, – что вам и одному только-только хватит места.

Карл улыбнулся с облегчением. Он любил тишину и покой и боялся, что придётся делить комнату с кем-нибудь из молодежи. Молодежь вечером долго не может угомониться, думал Карл, а для того, чтобы хорошо исполнять свою партию, человеку нужно как следует выспаться.

В прошлом году Гюро тоже ездила на автобусе с Андерсеном и Тюлинькой, и тогда её укачало. На этот раз ей повезло и всё обошлось. Вся дорога прошла под болтовню и песни, да и ехать пришлось не так долго. Гюро даже не заметила, как прошло время и автобус съехал с главной дороги в аллею, с двух сторон обсаженную деревьями. Проехав по ней немного, они очутились на площадке перед длинным невысоким зданием.

– Приехали, – сказал Эдвард. – Тут мы будем спать, есть и репетировать. Удачно мы устроились, правда?

– Да, – сказала Тюлинька. – И вдобавок обошлось недорого.

Так оно и было. После Дня города оркестр получил от общественного фонда Тириллтопена немного денег за своё выступление, их хватило, чтобы оплатить поездку.

– Единственное, что потребуется от участников, – это самим мыть за собой посуду и перед отъездом привести в порядок свои комнаты. Но это не больше того, что мы привыкли делать дома, – сказал Эдвард.

На крыльце их приветливо встретили мужчина и женщина:

– Мы здесь ведаем хозяйственными делами и смотрим за порядком в доме. Мы рады тому, что с вами к нам придёт музыка. А сейчас берите свои вещи, и мы покажем вам, где вы будете жить.

Мужчина взял список и, когда все забрали из автобуса рюкзаки и чемоданы, стал вызывать всех по фамилиям. Это было очень интересно! Фамилии в списке были записаны по двое, и те, кого он называл, подходили к нему, получали ключи и узнавали, где находится их комната.

Тюлиньке и Гюро досталась комната номер девять. Они прошли по длинному коридору и очутились перед нужной дверью. Снаружи на всех дверях было изображение какого-нибудь дерева, причём на каждой своё. На одной – ёлка, на другой берёза, на третьей – сосна, а на той двери, за которой была комната Тюлиньки и Гюро, оказалась серебристая ива.

– Совсем как на «Живой дороге»! – обрадовалась Тюлинька. – Это же надо такое совпадение – нам досталась серебристая ива! Помнишь, Гюро, это ведь любимое дерево Андерсена! Надо будет непременно ему рассказать.

Они вошли в свою комнату, и Тюлинька спросила:

– Какую ты хочешь выбрать кровать, Гюро, с той стороны или с этой?

– Не знаю.

Обе кровати были накрыты клетчатыми одеялами, и на окнах тоже висели клетчатые занавески.

– Если тебе всё равно, то я займу эту, – сказала Тюлинька и, повернувшись спиной к окну, потрогала кровать справа. – Знаешь, я люблю вставать с постели с правой ноги. Так что мне эта лучше. А теперь давай выложим вещи. Тут на каждого свой отдельный шкаф. Очень уютная комната, окно выходит на лес, и видно озеро.

Тюлинька стала доставать вещи. Она привезла с собой портрет дедушки Андерсена и поставила его на стол возле своей кровати.

– Ой, – сказала Гюро. – А я забыла взять с собой фотографии.

А ведь могла бы взять папину и фотографии Эрле, Бьёрна и Лилле-Бьёрна!

– Не беда. Ты же их и так всё равно помнишь, а с Андерсеном, сама знаешь, тут особый случай, он ведь болен и лежит в больнице. Да и тебе тоже приятно, что он тут с нами.

– Угу, – кивнула Гюро.

Она выложила футляр со скрипкой на кровать, и они с Тюлинькой отправились в столовую. Там был накрыт длинный стол, а на другом столе лежал хлеб, и стояло масло, и печеночный паштет, и козий сыр, и джем. Но тут произошло что-то странное: почему-то все точно оголодали, и большие мальчики так накинулись на хлеб, что моментально весь расхватали и, когда туда подошли Гюро и Тюлинька, осталось всего два кусочка. Но тут они увидали Сократа, он ждал их с пятью кусками хлеба.

– Я взял и на вас, – сказал он с гордостью, – но вы поскорее набирайте что надо для бутербродов, а то ничего не останется.

Сократ был прав, и Тюлинька сказала:

– Я возьму паштета и коричневого сыра, а ты, Гюро, положи на блюдечко джем.

Так они собрали себе завтрак, а Эдвард засмеялся и сказал:

– Напрасно испугались, на кухне есть ещё.

Еда была вкусная. Там было вдоволь хлеба домашней выпечки и молока, а кто хотел, мог получить добавки.

– Ну вот, это был второй завтрак, – сказал Эдвард, – и, по-моему, было вкусно. Сейчас делаем перерыв на час. Кто-то, наверное, захочет поупражняться, а кто-то отдохнуть. А через час мы все снова соберёмся и начнём репетировать. Репетиция будет долгая. Вы ведь помните, что у нас рабочая поездка. А после будем отдыхать и развлекаться.

Гюро отправилась в номер и там повторила кусок из «Тита» Моцарта и «Норвежский танец» Грига. Она играла не очень громко, потому что была не уверена, всё ли у неё правильно получается, и ей не хотелось, чтобы сейчас это кто-то услышал. Но тут в дверь заглянул Оскар и сказал:

– Ты молодец, Гюро, что занимаешься. А раз ты не отдыхаешь, то можешь пойти со мной вниз. Поглядим, где будет проходить репетиция.

Гюро взяла скрипку и ноты и пошла за Оскаром. Слева под мышкой она несла скрипку, а смычок держала на весу кончиком вниз, чтобы случайно в дверях не наткнуться им на человека. Всё казалось тут немного непривычным и пахло совсем не так, как в её школе. У неё в школе пахло детским, что ли, запахом и мелом. А здесь были деревянные стены, и пахло, наверное, деревом. Вдруг из одной двери вышли Эдвард и Сократ, но Сократ как будто не замечал Гюро, он шёл, задрав голову и уставясь глазами в потолок. Один раз он даже чуть не налетел на дверной косяк, хотя на носу у него были очки.

– Что это ты, Сократ? – спросил Эдвард. – Неужели надо обязательно ходить, задрав голову?

– Не обязательно, но потолки тут не очень-то высокие.

Больше он ничего не сказал, но всё-таки стал иногда поглядывать себе под ноги, чтобы не споткнуться и не расквасить нос.

Они вошли в большой зал, Сократ сразу взглянул на потолок и радостно заулыбался:

– Вот тут им, наверное, удобно.

– Кому удобно? – спросил его отец.

– Высоким людям. В коридоре им было низко.

– Высоким людям? – переспросил Эдвард. – Где ты встречал тут людей необыкновенно высокого роста? Что ты такое говоришь?

– Я подумал о тех, кто учится в вышенародной школе, – сказал Сократ. – Ты же говорил, что тут вышенародная школа.

– Ах, вот что! Теперь я догадался, о чём ты! Ты просто немножко не так понял. Пожалуй, я уж всем сразу расскажу, что это за школа, куда мы приехали. Давайте дождёмся, когда соберутся все.

Всем было любопытно посмотреть на большой зал, который здесь использовали для театральных представлений и концертов, поэтому они загодя пришли на репетицию. Гюро села рядом с Лейфом, и Эдвард вышел вперёд с дирижерской палочкой в руке.

– Хорошо, что вы все пришли пораньше, – начал он. – Большинство из вас, вероятно, уже знает, что такое высшая народная школа, но кто-то, может быть, этого ещё не знал и сейчас гадает, что это за штука. Школы бывают начальные для детей, есть старшая школа для тех, кто закончил десятилетку, есть много школ профессионально-технического обучения и есть университет – это вы, конечно, знаете; а вот высшая народная школа или народный университет – это совсем другое. В него ходят не ради хороших оценок и не для того, чтобы очень хорошо научиться какой-то специальности. Нет, в высшую народную школу ходят для того, чтобы побольше узнать о книгах, о музыке, об истории, вообще об окружающем мире да и о самом себе, и здесь не сдают никаких экзаменов. Думаю, те, кто отучился тут в этом году, по-новому начали жить, почувствовали себя людьми, начали лучше понимать себя и своё время, а это немало. Больше я сегодня ничего не добавлю к сказанному. Разве что ещё одно: первым придумал народные высшие школы один человек – датчанин по фамилии Грундтвиг. Теперь вы все знаете, что это такое, но, чтобы поступить сюда, тебе должно исполниться семнадцать, кажется, лет. А после семнадцати в высшую народную школу принимают уже любого, будь ему даже сто лет или больше.

Гюро глянула на старичка Карла и подумала: интересно, хочет ли он тоже поступить в эту школу.

– А теперь вспомним, что мы отрадофонический оркестр, – сказал Эдвард. – Давайте представим себе, что в зале сидят и слушают люди, так что постараемся сыграть как можно лучше. Ничего, если что-то не совсем получится. Только следите, чтобы не играть тогда, когда должна быть пауза.

И они начали, играли час и другой, повторяя пьесу снова и снова. Жарко было в зале и жарко на улице. Под конец Гюро уже устала и вспотела, как загнанный, взмыленный жеребёнок. На третьем часу репетиции Эдвард сказал:

– Спасибо всем! Кто хочет купаться?

И тут все оживились и в один голос закричали:

– Я, я, я!

Они повскакивали с мест, отложили в сторону инструменты, сбегали за купальниками. Гурьбой высыпали на озеро, и пошло веселье. Купаться прибежали все, даже старичок Карл залез в воду. Тюлинька сначала только разулась и походила по колено в воде, но потом зашла за кустик, надела купальник и стала купаться вместе с Гюро и Сократом. Они оба уже знали, как надо делать руками и ногами, когда плаваешь, и бултыхались у берега. Дно было топкое, но это не мешало плавать. Милли и Мина тоже держались возле берега, а их папа и мама попросили Тюлиньку:

– Присмотри, пожалуйста, за ними, потому что мы уходим помогать в столовой.

– Хорошо, – сказала Тюлинька.

Аврора и Мона уже хорошо плавали и держались, где поглубже. Там же были Лилле-Бьёрн и Мортен. Оба хотели щегольнуть перед Авророй. Лилле-Бьёрн здорово умел кувыркаться в воде и ходить на руках и постарался удивить этим девочек.

Когда Лилле-Бьёрн выныривал, Аврора смотрела в его сторону, и тут Мортен решил, что и ему надо поразить её чем-то особенным. Он сказал:

– Я поплыл вон к тому острову.

Разбежавшись, он кинулся в воду. Сначала никто, кроме Авроры и Лилле-Бьёрна, не обратил на это внимания, но потом Марта тоже увидела, что он затеял, и стала звать его обратно:

– Мортен! Вернись! Нельзя одному так далеко заплывать!

Но Мортен её не слушал. Ещё чего не хватало, чтобы сестра испортила ему удалую затею!

В это время Оскар, наплававшись кролем, уже вышел на берег вытираться. Но тут он снова бросился в воду и быстро поплыл вдогонку за Мортеном. Однако Мортен успел отплыть уже далеко. Эдвард огляделся и увидел привязанную у мостков лодку. Он вскочил в неё и так налёг на вёсла, что вода забурлила.

Мортен выбивался из сил, но старался дышать ровно и не делать торопливых движений. До острова оставалось не так уж ужасно далеко. Только бы добраться до него поскорей!

– Спокойно! – уговаривал он себя. – Не торопись, и ты доплывёшь. Вот увидишь!

И он доплыл. Но когда вышел на берег, то так и рухнул без сил, как будто у него подкосились ноги. Сердце отчаянно колотилось, и Мортен подумал: «Обратно ни за что на свете не поплыву. Останусь здесь, и будь что будет!»

И тут от озера донёсся равномерный плеск, он посмотрел и увидел Оскара. Переплывая озеро, он от изнеможения даже не заметил, что вслед за ним поплыл Оскар. В первый миг Мортен обрадовался, а потом подумал: «Придётся теперь плыть обратно. Не захочет же Оскар тут оставаться».

Мортен не знал, как поступить. Но Оскар только сказал:

– Ну и устал же я, парень! Мне казалось, до острова не так далеко.

– И мне тоже, – поддакнул Мортен.

– Что-то мне не хочется плыть обратно.

– И мне тоже, – кивнул Мортен и в первый раз за весь разговор улыбнулся.

– Вон там Эдвард плывёт на лодке, помашем ему, чтобы он нас забрал. – Он помахал Эдварду и сказал: – Возьми нас в лодку!

Эдвард уже видел, что оба выбрались на берег, и потому сделал вид, что просто катается по озеру, однако держал курс на остров. Мортен и Оскар встали, зашли в лодку, и он поплыл с ними назад.

– Когда в другой раз захочешь поплавать на длинную дистанцию, сказал Оскар Мортену, – то плыви вдоль берега. Тогда, сколько бы ты ни проплыл, всегда можно, если устанешь, выйти на берег.

– Ага, – кивнул Мортен. – Кто-нибудь смотрел, как я плыл?

– А как же! Многие смотрели.

Когда они высадились из лодки, Марта начала было бранить Мортена, но Оскар сказал:

– Мы с Мортеном договорились, что больше туда не поплывём, потому что до острова на самом деле гораздо дальше, чем кажется на первый взгляд, и вы все тоже послушайте, что я скажу, – серьёзно обратился он ко всем вместе. – Если хотите сделать длинный заплыв, то плавайте вдоль берега!

Мортен посмотрел на Аврору, но она сказала:

– Не хочу с тобой разговаривать, Мортен, потому что ты меня напугал. Я такого страху натерпелась.

– Ты за меня боялась? – спросил Мортен.

– Да уж, чего тут удивительного, – сказала Аврора.

Мортен обрадовался, ему было очень приятно это услышать. Он сел на землю, вытерся полотенцем, надел брюки и всё это время не переставал улыбаться. Когда все вволю накупались, пришло время возвращаться в дом. Гюро столько времени провела в воде, что даже продрогла, а у Сократа посинели губы и подбородок. Стоя на берегу, он стал надевать обувь. Засунув одну ногу в башмак, он упёрся ею во что-то твёрдое.

– Ой, очки! – испугался Сократ.

Но очки лежали в футляре, и им ничего не сделалось, хотя Сократ очень сильно надавил на них ногой.

Сократ снова надел очки. Он уже с ними подружился. Можно сказать, что они стали с ним не разлей вода.

– Давай бегом! – сказала Гюро. – Пробежимся, чтобы согреться.

Она сорвалась с места, Сократ следом за ней, а Тюлинька осталась далеко позади. Но в этом не было ничего страшного, ведь они побежали по дорожке прямиком к зданию высшей народной школы.

На обед были котлеты и сколько хочешь картошки, а потом компот из чернослива и молоко. Гюро наелась так, что, казалось, лопнет. Но она не лопнула, а вышла из-за стола сытая, довольная и весёлая. После обеда был получасовой перерыв, а потом все должны были встретиться в каминной.

Почти все пришли с музыкальными инструментами, Гюро тоже принесла с собой скрипку, и, когда все собрались, Оскар сказал:

– А теперь поиграем в своё удовольствие. Сделаем приятное друг для друга. Помнится, кто-то из вас умеет играть старинные народные танцы, так что можно и потанцевать.

Желающих сыграть нашлось много. Гюро и Сократ тоже кое-что исполнили. Это же было не страшно, когда просто для удовольствия. Затем кто-то заиграл старинный танец.

Мортен стоял в стороне и слушал. Как бы хорошо он ни умел танцевать и рейнлендер и мазурку, а подойти и пригласить Аврору не осмеливался. Он только поглядывал на неё со стороны. А вот Аврора решилась.

Она сама подошла к нему и сказала:

– Мортен, я знаю, что ты танцуешь, и я тоже умею. Меня научила бабушка, когда приезжала к нам присматривать за Сократом, а что-то я переняла у вас.

Она взяла Мортена за руку и вывела его на середину.

Тогда уж Мортен расхрабрился и принялся танцевать. Это было куда приятнее, чем просиживать ночь на острове, к чему он недавно мысленно готовился. Лилле-Бьёрн бегал, играя с Миной в пятнашки, Мари танцевала с большим мальчиком Лейфом, а Оскар танцевал с Тюлинькой, и мамой Марты, и со всеми другими по очереди.

Гюро и Сократ так набегались и напрыгались, что сами по доброй воле пошли спать. Тюлинька и Эдвард проводили их наверх и уже очень скоро, пожелав им спокойной ночи, могли снова вернуться в каминную.

Вскоре ещё часть детей ушли спать, а самые стойкие долго не ложились, зато наутро за завтраком некоторые сидели заспанные.

Гюро и Сократ выспались хорошо. До завтрака они, никому ничего не сказав, сбегали к озеру и вернулись обратно. Ничего опасного тут не было, но это было всё-таки приключение, ведь они как будто сбежали из дома, хотя на самом деле никуда не убегали.

После завтрака все опять поупражнялись каждый сам по себе, а затем была репетиция. После репетиции был второй завтрак, небольшой отдых и купание в озере, а потом до обеда снова репетиция. После обеда осталось только обойти на прощание все места, с которыми они тут познакомились, собрать вещи, сесть в автобус и ехать домой, так что не успели путешественники оглянуться, как настал воскресный вечер и на школьном дворе в Тириллтопене их уже встречали вернувшиеся из Кюлпена Эрле и Бьёрн.

– Ну как? Хорошо было? – спросила Эрле.

– Ага, – сказала Гюро. – Мы так там нарепетировались, накупались и накушались, что дальше некуда!

Но дома, когда пришло время ложиться спать, Гюро сказала Лилле-Бьёрну:

– Как-то мне тут очень уж тихо!

– И мне тоже, – сказал Лилле-Бьёрн. – Ничего, потом, наверное, привыкнем.

Ничего удивительного: ведь домик дворника – это совсем не то, что высшая народная школа, в которой может разместиться целый оркестр.

Глядя на Гюро, нельзя было догадаться, что в эту субботу ей предстояло играть в Доме музыки. Внешне этого нельзя было заметить и по другим участникам отрадофонического оркестра, все вели себя как всегда. Но хотя внешне это выглядело именно так, в головах у них роились всякие мысли. У Гюро, например, были такие мысли: «Вдруг ты забудешь, когда тебе нужно играть, и заиграешь одна, когда остальной оркестр держит паузу! Вдруг у тебя лопнет струна! Ты не сумеешь найти этот дом!» Конечно, всё это ерунда. Не одна же она поедет в субботу в город, чтобы там пришлось самой искать этот дом. Её возьмёт с собой Эдвард, когда повезёт Сократа и Аврору. Эрле, Бьёрн и Лилле-Бьёрн тоже собирались на концерт, но они будут сидеть в зале, а Гюро должна быть на месте гораздо раньше, чтобы участвовать в репетиции. Поэтому ей лучше было ехать с Сократом. Накануне концерта к Гюро пришла Эллен-Андреа. Первым долгом она сообщила:

– Оказывается, мы не поедем в ту страну. Мы – это я и мама. А папа едет, а потом он едет на курсы ещё в одну страну, чтобы научиться ещё лучше лечить людей. Но тогда это было правдой, что мы поедем туда всей семьёй, а теперь, оказалось, не поедем.

– А почему так? – спросила Гюро.

– Это я скажу тебе завтра. Наверное, после концерта. Гюро, ты обещаешь мне помахать?

– Помахать? – не поняла Гюро.

– Ну, когда мы будем в Доме музыки. Но там я не могу встать на скамейку, потому что там будут не скамейки, а кресла, а мама сказала, что на кресло вставать ногами нельзя.

– Нельзя, конечно. Но я тебе обязательно помашу, в крайнем случае кивну. – В День города в Тириллтопене она смогла это сделать, значит, сможет и там. – Но только, чур, один разок.

В эту ночь Гюро снились странные сны. Она сидела на какой-то вершине и махала рукой и вдруг очутилась глубоко внизу, и ей надо было играть, а скрипка никак не вынималась из футляра, застряла в нём как приклеенная. Гюро уж её дёргала-дёргала, а скрипка не поддавалась. Но вдруг рядом оказалась другая скрипка. Каждый раз, как Гюро брала её и хотела поднести к подбородку, скрипка куда-то исчезала. Гюро никак не могла найти ноты и забыла, когда вступать второй скрипке. Встала Гюро совершенно невыспавшаяся. Сразу после завтрака она повторила увертюру из «Тита» и танец Грига. И там и там было много трудных мест. Это она и раньше знала, но теперь они стали словно ещё труднее. Но тут Гюро вспомнила, что ей всегда советовал Аллан: «Не волнуйся, Гюро, а просто повтори медленно то место, в котором ты не уверена!» Так она и сделала. Так что Аллан, хотя учился сейчас за границей, сам того не зная, помог ей в трудную минуту.

Эрле и Бьёрн с утра никуда не спешили, потому что сегодня была суббота. Они собрались не торопясь и пошли погулять в лес. Лилле-Бьёрн отправился к Мортену, а Гюро упражнялась и ухаживала за скрипкой, и у неё было предостаточно времени для волнений. Наконец, когда время перевалило за полдень, в школьный двор въехал маленький синий автомобильчик с красными крыльями. Внутри уже было тесно от пассажиров. Переднее место рядом с Эдвардом занимала Аврорина виолончель, сзади сидели Аврора и Сократ со скрипкой. От Гюро и скрипки в машине стало ещё теснее.

– Ничего, – сказал Эдвард, – доедем потихоньку. Как ты, Гюро, поупражнялась?

– Угу, – кивнула Гюро. – Только очень трудно там, где мы несколько раз вступаем.

– В этом случае просто нужно считать, ты же знаешь, – напомнил Эдвард. – И рядом у тебя Лейф, он вовремя вступит, и тебе только нужно делать, как он.

Подошла Эрле помахать на прощание, и машина тронулась. Одновременно с ней к городу из Тириллтопена, Нордердалена и Крокехойдена потянулись кто на чём и другие музыканты оркестра «Отрада». В этот день все пришли в волнение.

Волновались и те, кому не надо было играть: например, Тюлинька и дедушка Андерсен. Тюлинька заранее побывала в Доме музыки и поговорила с людьми, которые там работали. Она спросила, может ли дедушка Андерсен в кресле-каталке попасть в зал. Ей сказали, что во время концерта в зале будет дежурить девять капельдинеров. Их обязанность – помогать публике. Тюлиньке сказали, что один из них встретит дедушку Андерсена у входа и проводит до самого места. А Эдвард уже договорился с тириллтопенскими волонтёрами, и они обещали заехать за дедушкой Андерсеном в больницу и отвезти его вместе с Тюлинькой на концерт в специальной просторной машине.

У дедушки Андерсена выдался хлопотливый день. С утра он побрился, а потом пришла медицинская сестра и подровняла ему волосы. Затем ему помогли облачиться в костюм, и к приходу Тюлиньки он был при полном параде. Соседи Андерсена по палате радостно приветствовали её:

– Здравствуйте, Тюлинька! Посмотрите на дедушку Андерсена! Нарядный кавалер?

Она была тут привычной гостьей, и все успели полюбить её и дедушку Андерсена.

Дедушка Андерсен и впрямь выглядел молодцом, так что можно было отправляться на концерт.

– Приятного тебе вечера, Андерсен! – крикнул кто-то. – И передай привет Гюро, и Оскару, и всем, кто к нам сюда приходил!

Андерсен выехал в кресле-каталке из палаты, доехал по коридору до лифта, а из лифта дальше, на улицу, где его ждала машина. В ней была задняя дверь, открыв которую можно было опустить мостик, похожий на корабельные сходни. По ним дедушку Андерсена прямо на кресле закатили в машину. Рядом на сиденье устроилась Тюлинька.

А синий автомобильчик с красными крыльями тем временем подъехал к Дому музыки, и Гюро вместе со своими спутниками вошла в дверь, которая называлась артистическим входом. Эдвард объяснил, что через этот подъезд проходят музыканты, которым в этот день выступать. Сегодня в этот подъезд вошла Гюро и все, с кем она приехала. У подъезда их ожидал Карл со своим контрабасом. Рядом находился лифт, и Эдвард сказал:

– Заходи, Карл. Лифт для тебя и для контрабаса, а мы поднимемся по лестнице.

Внутри было торжественно и красиво: красные двери, коричневые стены и чёрные кресла с белой обивкой. Здесь имелась большая артистическая уборная, но сейчас там была толчея. Оркестр «Отрада» был не единственный, кому сегодня предстояло выступать. Сюда съехались люди со всех концов страны. Тут были аккордеонисты, певцы и танцоры.

– Не кладите инструменты куда попало, – сказал Оскар. – На полу их могут повредить, если кто-то нечаянно наступит. Старайтесь все вещи положить в одно место. Если у вас с собой шапки или перчатки, засуньте их в карманы верхней одежды.

Гюро это рассмешило.

– Кто же носит шапку и перчатки летом!

– Да, действительно! Ты права, – согласился Оскар.

Должно быть, и у него всё в голове перепуталось от волнения.

Но вот их позвали на сцену репетировать. Тут всё было огромным. На одной лишь сцене могло бы поместиться несколько таких комнат, как зал для хорового пения в школе у Гюро. И пюпитров для нот сюда не надо было приносить, потому что здесь они уже были – чёрные и обтянутые материей в том месте, к которому прислоняют ноты.

– А теперь послушайте, что я вам скажу, – обратился ко всем Эдвард. – Сюда придёт очень много слушателей, и не только из Тириллтопена, тут будут люди из многих районов этого города, из других городов и посёлков со всех концов страны. Поэтому я хочу попросить вас, чтобы вы не вертелись, высматривая в зале маму, или дядю, или дедушку, или любимую девушку и кто там ещё придёт вас послушать. Конечно, можно осторожно бросить взгляд в зал, но постарайтесь сидеть спокойно и не вертеть головой туда-сюда! Договорились?

Все закивали и сказали «да», и только Гюро не шевельнулась и ничего не сказала: для неё это было совсем некстати. Ведь она обещала кивнуть Эллен-Андреа!

– А теперь зададим ноту ля! – сказал Эдвард.

Все настроили инструменты и начали играть. И пока оркестр репетировал, волонтёрская машина уже ехала по городу.

– Надо же! – воскликнул дедушка Андерсен. – Какое это, оказывается, удовольствие проехать по улицам и посмотреть на людей, автобусы, машины и трамваи! Я словно впервые вижу этот город. Только бы удалось заехать в Дом музыки!

– Не волнуйся, – сказала Тюлинька. – Мы можем войти через общий вход или через артистический. Лучше войти через артистический, а то в общий входит столько народу, что нам будет не протолкнуться.

Машина въехала прямо во двор. Два волонтёра, которые ехали в кабине, вышли и снова опустили мостки. Первая вышла Тюлинька, а затем они бережно выкатили Андерсена.

– Мы тоже с билетами, – сказали они. – Так что ещё увидимся в зале. А сейчас завезём вас в подъезд, а там вам помогут уже другие.

Они завезли дедушку Андерсена в подъезд, где его уже ждал дежурный, с которым Тюлинька заранее договаривалась.

– Добро пожаловать! – сказал он. – Хорошо, что вы пришли пораньше. У вас сейчас есть в запасе время, чтобы осмотреться, перед тем как займёте места в зале. Сначала нам в лифт.

Лифт был просторный и удобный, и в нём рядом с коляской дедушки Андерсена свободно поместились Тюлинька и дежурный. Они поднялись на третий этаж, там была канцелярия. Андерсен узнал это, прочитав надпись на табличке, но они свернули в длинный коридор. И там Андерсен увидел на стене большой знак, на котором был изображен человек в коляске, рядом была указательная стрелка.

– Как хорошо, что у вас об этом подумали, – сказал он.

– Там впереди кафетерий, – сказал дежурный. – Туда во время антракта ходят поесть музыканты, нам в ту сторону.

Подкатив Андерсена к другой двери, дежурный сказал:

– Может быть, вы хотите заглянуть в кафетерий для публики.

Это было просторное помещение с большими, широкими окнами. В них видно было, как ходят по улице люди. На потолке были большие лампы, а на столах стояли бокалы и множество всевозможных бутылок.

– Ой, я так хочу пить! – сказала Тюлинька. – В машине было довольно жарко. Мы успеем попить и закусить перед концертом?

– Вполне успеете.

– Мне кажется, лучше не надо, – забеспокоился Андерсен. – Всё, что вольёшь в себя, потом запросится обратно, а колясочнику, знаешь ли, не больно-то легко управиться в туалете.

– Давайте я вам сразу покажу, как у нас обстоит с этими удобствами, – сказал дежурный и покатил дедушку Андерсена в обратную сторону.

Сначала на пути попалась дверь, на которой был нарисован мужчина, это означало, что там мужской туалет. Дальше дверь, на которой была нарисована женщина, это был женский. А за ними была дверь, на которой была картинка с человеком в коляске.

– Это здесь, – показал дежурный. – И должен сказать вам, что там так просторно, что хоть танцы устраивай, и есть поручни, за которые можно держаться. Так что спокойно идите в кафетерий и пейте себе на здоровье, – улыбнулся он своим подопечным.

Между тем у Гюро закончилась репетиция оркестра.

– Послушайте, что я ещё скажу, – обратился к ним Эдвард. – Вы, малыши, наверное, захотите в туалет. Так что давайте-ка сбегайте сейчас, чтобы нам потом не носиться сломя голову, разыскивая вас перед самым началом. До него осталось полчаса. Мы выступаем первыми и должны вовремя быть на месте. Если будете выходить, инструменты можете оставить здесь.

Большинство осталось сидеть, но несколько человек вышло. Гюро не сразу решила, выйти ей или остаться на месте. Лучше, наверное, сходить туда до начала концерта, потому что если ей захочется потом, то придётся выбегать, когда другие будут играть. Гюро положила скрипку на стул и пошла. Куда тут нужно идти? Ах да! Дальше по коридору. Там на двери была нарисована женщина. Значит, ей туда. Внутри оказалось много кабинок, но и народа было много. Пришлось подождать, пока одна освободится. «Только бы не опоздать!» – подумала Гюро. Она бегом выскочила из туалета и побежала по коридору, но вдруг поняла, что забыла дорогу в зал. Вокруг всюду были двери и ходило много людей. И тут навстречу… Кто же это такая знакомая? Да это же идёт Тюлинька, а рядом едет коляска, а в ней сидит дедушка Андерсен, а сзади идёт дежурный, он везёт коляску.

– Ой! – воскликнула Гюро.

– Вот и мы, – сказала Тюлинька. – Нам показывали, что где тут находится.

– Я так рад, что могу вас послушать, – сказал Андерсен. – Но нам пора отправляться в зал на свои места, – сказал он человеку, который его вёз.

Гюро тоже взялась рукой за коляску и пошла с ними.

Они вошли в зал. Там было уже полно людей. Некоторые уже сидели, другие входили. Дедушку Андерсена в коляске поставили с краю, рядом с креслом, в которое села Тюлинька.

– Весь оркестр, кажется, уже на сцене, – шепнула она Гюро. – Не пора ли тебе к ним?

– Сейчас. Мне только надо сказать что-то Эллен-Андреа и всем нашим.

Она огляделась вокруг. Вон сидит Эрле, Бьёрн и Лилле-Бьёрн. Гюро подбежала к нужному ряду и протиснулась к своим. Позади них она увидела Эллен-Андреа с её мамой и папой Филиппом. И Гюро шёпотом сообщила Эллен-Андреа:

– Нам сказали, чтобы мы не вертелись, когда сидим на сцене, и не махали, и не кивали. Поэтому я не могу помахать тебе, когда ты будешь махать.

– Ничего! Ты же подошла ко мне, вот и хорошо.

– Иди скорей, Гюро, – поторопила её Эрле. – А то смотри, как бы не опоздать. Мы же нарочно пришли, чтобы послушать тебя.

Гюро побежала назад, но вместо того, чтобы выйти в коридор, где ещё надо найти нужную дверь, она прямо из зала поднялась на сцену и села на своё место.

– Хорошо, что ты пришла, Гюро, – шёпотом сказал ей Лейф. – А то мы с Сократом уже волновались.

Вернувшись на своё место в оркестре, Гюро почувствовала себя дома, там, где ей следует быть. Зал гудел, как улей, но Гюро туда даже не взглянула. Она глядела на ноты. Подкрутив смычок, она потёрла левую руку о штанину, потому что пальцы стали холодные. Лейф сделал то же самое, посмотрел на Гюро, чуть-чуть улыбнулся и набрал в грудь воздуха. Они замерли в ожидании.

Наконец к ним вышел Эдвард. Выходя на сцену, он немножко споткнулся, но удержался на ногах и направился к возвышению, где положено стоять дирижёру. В зале бурно захлопали, как будто радуясь, что Эдвард всё-таки вышел. Затем он обернулся к оркестру и внимательно окинул всех взглядом, в оркестре тоже все взгляды обратились на него. Затаив дыхание, они ждали, когда он скажет «начали» и широко разведёт руки, готовый взмахнуть дирижёрской палочкой. Начать нужно было всем одновременно, и это было главное. И вот дирижёр подал знак. Смычок в руке Гюро немного дрожал, но не настолько, чтобы не попадать по струнам, и вот все инструменты дружно вступили, и зазвучала музыка. Все в оркестре старались изо всех сил, в этом не могло быть никакого сомнения, хотя кто-то, может быть, от излишней старательности чересчур погорячился или напряг руку и взял ноту недостаточно аккуратно. В общем и целом все сыграли верно и слаженно и если кто-то немного ошибался и выпадал из ритма, то он тут же исправлял свою ошибку. Кажется, иногда Эдвард сам чуть-чуть замедлял темп, чтобы дождаться отставших.

И вот увертюра закончилась. Сначала наступила полная тишина, затем в зале захлопали. Аплодисменты обрушились как шквал. Неслись крики «Браво!». Эдвард кланялся, затем дал знак оркестру встать. Потом они снова сели и сыграли «Норвежский танец» Грига, а после этого надо было уходить со сцены, потому что вслед за ними должны были выступать другие и выступлений было ещё много.

И вот всё уже позади. Гюро спрятала скрипку в мешочек и уложила в футляр, рядом аккуратно положила смычок. Тут к ним присоединился Эдвард и поблагодарил всех по очереди:

– Даже жаль, что начинаются каникулы и мы все надолго расстанемся. Но я надеюсь, что осенью мы снова соберёмся вместе и возьмёмся за что-нибудь совершенно новое. Сейчас нам придётся тут переждать, потому что людям в зале нужно послушать другие выступления. Мы выйдем к своим, только когда закончится концерт.

Большинство осталось сидеть, но некоторые сразу стали уходить, потому что к ним, наверное, никто не пришёл послушать. Гюро сидела рядом с Сократом, оба были притихшие и только слушали, что говорят другие. Всем хотелось рассказать о том, как им игралось. Но потом понемногу начались разговоры о том, кто как будет проводить каникулы, и от этого у Гюро появилось такое чувство, как будто все понемногу начали расходиться каждый своим путём, хотя на самом деле они ещё были тут, рядом. Гюро и Сократ зашептались между собой. Сократ был ужасно доволен. Он сказал:

– Знаешь, Гюро, с очками мне гораздо лучше стало играть. Я и сейчас многое играл наизусть, я же привык заучивать, но только часть, а не всё. Как же здорово, что я так хорошо вижу ноты!

Он снял очки и протёр их замшевой тряпочкой, которая лежала у него в футляре.

Они сидели долго. Наконец всё закончилось. Гюро оделась, и Эдвард проводил её в зал к Эрле и Бьёрну.

– А где Андерсен? – спросила Гюро.

– Он уже уехал, – ответила Эрле. – Один из дежурных проводил его до выхода, а там его встретили два волонтёра. Тюлинька и Андерсен велели передать тебе сердечный привет. Они очень довольны, что послушали концерт, им всё очень понравилось.

– Да, хороший был вечер! – сказал Бьёрн. – Представляете, там выступал человек, который играл на аккордеоне. Вот это да! Вы, Гюро, тоже хорошо сыграли, но вас я уже слышал раньше, и потом вы же играли в самом начале, так что это уже было давно!

– А теперь поехали-ка домой! – предложила Эрле.

Пока они ехали, Лилле-Бьёрн всё время говорил о том, что он видел и слышал.

Остановившись на красный свет, Бьёрн обернулся и спросил:

– Ну как ты там, маленькая скрипачка, не вывалилась по дороге?

– Не вывалилась! – заулыбалась Гюро.

Ей было очень приятно, что Бьёрн это спросил, потому что он как бы дал ей почувствовать, что помнит про неё и знает, что она чувствует.

За ужином ей снова стало немножко одиноко, но потом она взглянула на Эрле.

У Эрле было озабоченное лицо.

– Ау, Гюро, вернись к нам! А то ты как будто всё ещё там, играешь с оркестром!

А Лилле-Бьёрн сказал:

– Скоро мы поедем в Кюлпен. Правда же, здорово, Гюро!

– Да. Очень здорово.

Она как будто очнулась и увидела всех по-настоящему. Вот сидят три человека, которые любят её, а она совсем забыла про них, потому что всё ещё занята своей музыкой, но это можно отложить до вечера. Вот когда ляжет в постель, тогда она мысленно повторит всё ещё раз. А пока лучше погулять и поиграть с Лилле-Бьёрном на школьном дворе. Когда она вышла, навстречу уже бежала Эллен-Андреа.

– Гюро! – крикнула она. – Знаешь, почему мы не поедем в ту страну, где было землетрясение?

– Не-а. Ты же сама обещала рассказать почему.

– У нас будет ребёночек! И поэтому папа не захотел, чтобы мы ехали. Мы с мамой поедем не туда, а в Бесбю и будем ухаживать за Тиллой и Констанцей. Они будут очень рады, и бабушка, и дедушка, и дядя Андреас тоже. И знаешь, что сказала мама? Мама сказала, что пускай ты к нам приедешь на недельку, если сможешь.

Гюро взглянула на мизинчик Эллен-Андреа. Он не шевельнулся, значит, она говорит правду.

– Наверно, смогу, – сказала Гюро. – Когда у мамы и Бьёрна опять начнётся работа после отпуска.

– Вот и я так подумала. А пока мы же можем писать друг другу письма, раз мы научились писать. Я пришлю тебе длинное-предлинное письмо, длиннее школьного двора, – пообещала она, пошевелив мизинчиком.

– Ага, – кивнула Гюро.

– Мама разрешила мне немного побыть у тебя и поиграть на школьном дворе, – сказала Эллен-Андреа, и, по-видимому, это было правдой, потому что мизинчик не шелохнулся.

– А ну, побежали! – крикнула Гюро.

Ей вдруг показалось, что она много дней просидела без движения. Все кинулись бежать взапуски: побежали Лилле-Бьёрн и Эллен-Андреа, а Гюро неслась так, что ноги её почти не касались земли, а волосы развевались сзади, как флажок.

Придя со двора вечером, она пошла в подвал и немножко поиграла на скрипке. Сейчас уже не нужно было разучивать трудную оркестровую партию. Можно было просто поиграть в своё удовольствие, но вскоре она незаметно для себя невольно перешла на увертюру из «Тита» и сыграла немного оттуда, потому что ей так нравилось.

Потом, лежа в постели, она начала вспоминать по порядку всё, что произошло в этот день. Вот она сидит и сейчас начнёт играть с оркестром. Перед глазами у неё встал Эдвард, и Гюро подумала, что это же совсем как на лыжных гонках, однажды она их видела. Там тоже всем одновременно давали старт. И в оркестре было то же самое, по крайней мере сегодня, и было очень интересно, как они придут к финишу. И в то же время в оркестре не было так, чтобы кто-то попробовал вырваться вперёд. Ничего подобного! В оркестре музыканты и музыка должны прийти к финишу вместе. И это было замечательно. Потому-то и быть музыканткой оркестра «Отрада» было так радостно и хорошо, как это сейчас ощущала в душе маленькая девочка Гюро.

Сеттер в Норвегии – летний дом с хозяйственными постройками на горном пастбище.