Mary Mapes Dodge

Hans Brinker or the Silver Skates

1865

Перевод с английского М. Клягиной-Кондратьевой

Художник Анатолий Иткин

Вступительная статья Е. Ю. Зубаревой

© Иткин А. З., иллюстрации, 2023

© Вступительная статья, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2023

Machaon®

Истории из детства нередко связаны с чудесами. Возможно, поэтому они так долго живут в памяти людей. Одной из них, рассказанной американской писательницей Мэри Мейп Додж в 1865 году, совсем недавно исполнилось 150 лет, но она до сих пор вызывает интерес читателей самых разных возрастов. Секрет популярности книги «Ханс Бринкер, или Серебряные коньки. Рассказ о жизни в Голландии» скрыт отчасти уже в самом названии, отражающем разнообразие составляющих её сюжетов, каждый из которых может найти своего читателя. Грустное на первый взгляд повествование о семье Бринкеров сочетается с сюжетом о состязании юных конькобежцев в Бруке, познавательный рассказ об истории и культуре Нидерландов (страны, которую мы привычно называем Голландией) – с элементами детектива, изображение тягот жизни, драматических испытаний и приключений – со счастливой развязкой. А всё вместе создаёт ощущение погружения в какой-то доселе неизвестный, но такой волшебный мир, в котором обязательно происходит долгожданное рождественское чудо.

Подобные книги появляются лишь тогда, когда автор переносит на бумагу что-то очень сокровенное: впечатления детства, мечты, собственные накопленные знания, которыми хочется поделиться. Загадки и подробности жизни Голландии, «Земли странностей» и «Страны противоречий», как назвала её Мэри Додж, были интересны ей самой, и она вплетала их описание в выдуманную историю о серебряных коньках, рассказывая её по вечерам своим сыновьям. Так и складывалась эта книга.

Но откуда возник интерес к столь далёким от Америки Нидерландам? Наука, книги с детства вошли в жизнь Мэри Додж, отец которой был известный своими изобретениями учёный-химик. Он сознательно прививал своим шестерым детям любовь к чтению. Не случайно Мэри Додж, рано вышедшая замуж, а в 27 лет уже овдовевшая, после смерти мужа, преуспевающего адвоката, столкнувшись с необходимостью содержать семью, в качестве основного дела своей жизни выбрала писательский и издательский труд. В 1870-е годы она возглавила популярный в США журнал для детей «Святой Николаас», для которого писали М. Твен, Р. Киплинг, Ф. Баум, Ф. Бёрнетт. Ещё в юности она прочитала книгу Дж. Мотли «Развитие Голландии», и эта страна стала для неё объектом восхищения и изучения на долгие годы. Она интересовалась её историей и искусством, природой и особенностями ландшафта, нравами и бытом. Позднее у Мэри появились друзья-голландцы, и она смогла расширить свои знания о повседневной жизни Нидерландов, национальных обычаях и традициях.

Эти знания легли в основу повествования о жизни семьи Бринкеров. Описанные события происходят в Голландии середины позапрошлого века и отражают сознание людей давно ушедшего времени. Поэтому что-то в их поведении и суждениях может показаться современному читателю наивным и даже искусственным. Но это не может скрыть главного достоинства повести. Рассказывая о семье Бринкеров, об их нищете, о несчастье, постигшем отца, пытавшегося защитить город от наводнения, и о последовавшей за этим болезни, Додж не просто воссоздаёт тяготы быта конкретных людей, но раскрывает особенности национального характера голландцев, их внутреннюю силу и стойкость в борьбе с суровой природой и обстоятельствами. Повествуя о путешествии Питера ван Хольпа и его ровесников по городам Голландии, она показывает умение героев находить радость в общении с укрощённой стихией (какими волшебными предстают картины скольжения детей и взрослых по замёрзшим каналам на коньках!), понимать красоту мира, приобщаясь к искусству. Не зря образ пятнадцатилетнего мальчика Ханса Бринкера стал в Нидерландах легендой, частью голландской культуры.

Но не менее важно и другое: автору удалось воплотить в своих героях черты, понятные людям разных национальностей. Гретель и особенно Ханс – пример трудолюбия, заботы о семье, уважения к окружающим, Хильда – доброты, Питер – благородного достоинства, Анни – сострадания, Якоб – жизнелюбия. И хотя герои у Мэри Додж отнюдь не идеальны, порой высокомерны, эгоистичны, с презрением к людям и другими дурными проявлениями человеческой натуры, она хочет видеть мир светлым, полным любви, добра и нравственной чистоты. Надежда и трудолюбие ещё совсем юных героев помогают им победить нищету и выдержать все испытания. Автор воплощает свой идеал: судьба наказывает зло и вознаграждает добро и терпение, а человек способен, преодолевая свои пороки, измениться. Счастливый финал истории о серебряных коньках вполне закономерен, а воссоздание атмосферы праздничного волшебства помогает выразить мысль о гармоничности бытия.

Много лет назад в одно ясное декабрьское утро двое бедно одетых ребят стояли, пригнувшись к земле, на берегу одного замёрзшего канала в Голландии.

Солнце ещё не взошло, но серая пелена на горизонте уже разорвалась, и её края зарумянились, озарённые малиновым светом наступающего дня. Почти все добрые голландцы покоились в мирном утреннем сне. Даже мейнхеер[1] ван Стоппельнозе, этот достойный, старый голландец, всё ещё дремал в сладостном забытьи.

По каналу, покрытому гладким, как стекло, льдом, время от времени пробегали на коньках люди: то крестьянка с туго набитой корзиной на голове, то бойкий юноша, который спешил в город на работу и, проносясь мимо дрожавших от холода ребят, строил им добродушную гримасу.

Между тем брат и сестра – они были братом и сестрой, – пыхтя и напрягаясь, привязывали себе что-то к ногам – не коньки, конечно, нет, а просто деревянные полозья, грубо обточенные и стёсанные книзу, с дырками, через которые были продёрнуты ремешки из сыромятной кожи.

Диковинные коньки сделал себе и сестре Ханс – так звали мальчика. Его мать была бедная крестьянка, такая бедная, что она и подумать не могла о том, чтобы купить настоящие коньки для своих детей. И всё же эти грубые полозья давали возможность детям проводить много весёлых часов на льду. И сейчас, когда, стараясь надеть их, наши юные голландцы изо всех сил дёргали за ремешки застывшими красными пальцами и так согнулись, что чуть не касались коленей сосредоточенными лицами, никакие несбыточные мечты о стальных лезвиях не омрачали их радости.

Но вот мальчик выпрямился и, широко раскинув руки, легко заскользил по льду, пересекая канал.

– За мной, Гретель! – небрежно бросил он девочке.

– Слушай, Ханс, – жалобно крикнула ему сестра, – с этой ногой опять неладно! В прошлый базарный день ремешки натёрли мне ногу, а теперь больно, когда стягиваешь её в том же месте.

– Так подвяжи их повыше, – посоветовал Ханс, не глядя на сестру и выписывая на льду великолепную восьмёрку.

– А как? Ремешок-то короткий!

Ханс был голландцем, поэтому он только добродушно свистнул (мальчик-англичанин сказал бы, что девчонки вечно надоедают) и вернулся к сестре.

– И зачем ты надела эти башмаки, глупенькая? У тебя же есть кожаные, почти неношеные. Да и твои деревянные и то лучше этих.

– Ведь отец бросил мои новые башмаки в огонь, прямо в горящий торф. Не успела я оглянуться, как они уже совсем скорёжились. В этих я ещё могу кататься на коньках, а в деревянных нет. Ну, подвязывай, только осторожней…

Ханс вынул из кармана ремешок, стал на колени рядом с Гретель и, что-то напевая, принялся подвязывать её конёк, затягивая ремень со всей силой своих крепких молодых рук.

– Ой-ой! – вскрикнула девочка: ей было очень больно.

Ханс нетерпеливо дёрнул за ремешок и развязал его. Он швырнул бы его на землю – по примеру многих старших братьев, – но заметил слезинку, катившуюся по щеке сестры.

– Ладно, я всё налажу… не бойся, – сказал он с внезапно вспыхнувшей нежностью. – Только нам мешкать нельзя – ведь нас мама ждёт.

Он огляделся, словно ища чего-то: сначала взглянул на землю, потом на голые ветви ивы у себя над головой и, наконец, на небо, теперь ярко расцвеченное голубыми, малиновыми и золотистыми полосами.

Нигде не было того, что он искал. Но вдруг мальчика осенило, и глаза его загорелись. Он сорвал с себя шапку и, выдрав рваную подкладку, прикрепил её к носку изношенного башмака Гретель – получилось что-то вроде мягкой подушечки.

– Ну, – торжествующе воскликнул он, завязывая ремешки со всей быстротой, на какую были способны его окоченевшие пальцы, – вытерпишь, если я ещё немножко затяну?

Гретель надула губки, словно желая сказать: «Ладно уж, можешь делать мне больно», – но ничего не ответила.

Спустя секунду они, смеясь, летели по каналу, не думая о том, провалится под ними лёд или нет: ведь в Голландии лёд держится всю зиму. Он уверенно располагается на канале и, вместо того чтобы таять и худеть всякий раз, как солнце греет его довольно жестоко, день за днём набирается сил и вызывающе сверкает навстречу каждому лучу.

Но вот под ногами у Ханса что-то затрещало, – похоже, самодельные коньки не выдержали. Он стал укорачивать шаг, спотыкаться и наконец растянулся на льду, дрыгая ногами.

– Ха-ха-ха! – расхохоталась Гретель. – Вот так шлёпнулся!

Но под её грубой синей кофтой билось нежное сердце, и, всё ещё смеясь, она легко подлетела к лежавшему навзничь брату.

– Ты ушибся, Ханс?.. Э, да ты смеёшься! Ну-ка, поймай меня! – И она умчалась.

Девочка больше не дрожала от холода, щёки её горели, глаза искрились весельем.

Ханс вскочил на ноги и пустился вдогонку, хотя поймать Гретель было не так-то легко. Однако вскоре её «коньки» тоже затрещали.

Вспомнив, что порой уступка – залог победы, девочка внезапно повернулась и покатилась прямо в объятия своего преследователя.

– Ха-ха-ха! Поймал! – крикнул Ханс.

– Ха-ха-ха! Это я поймала тебя! – возразила Гретель, стараясь вырваться из его рук.

В эту минуту послышался ясный, звонкий голос:

– Ханс! Гретель!

– Мама зовёт, – сказал Ханс, и лицо его сделалось серьёзным.

Канал весь золотился в солнечном свете. Хорошо было дышать чистым утренним воздухом, и конькобежцы всё прибывали.

Гретель и Хансу не хотелось уходить с канала, но они были хорошими детьми: им и в голову не пришло задержаться ещё немного. Не развязав и половины узлов на ремешках, они стащили с себя деревянные коньки и поспешили домой.

Ханс, широкоплечий, с копной белокурых волос, был на голову выше своей голубоглазой сестрёнки: ведь ему исполнилось пятнадцать лет, а Гретель – только двенадцать. Он был сильный, крепкий мальчик, с ясными глазами, а на лбу его, казалось, было написано: «Внутри всё хорошо», подобно тому как над входом в каждый маленький голландский зомерхейс[2] обычно написано какое-нибудь изречение. Гретель была гибка и быстра; в её глазах плясали искорки, а если кто-нибудь смотрел на неё, румянец на щеках девочки то бледнел, то густел. Так, когда дует ветер, клумба розовых и белых цветов кажется то ярко-, то бледно-алой.

Едва отойдя от канала, дети увидели свою мать. Высокая, в кофте, юбке и плотно прилегающем чепчике, она стояла на пороге, напоминая портрет в покосившейся дверной раме. До их домика было недалеко, но, будь он даже на расстоянии мили, он всё равно казался бы близким. В этой плоской стране все предметы ясно видны издалека. А потому цыплёнка можно разглядеть так же хорошо, как ветряную мельницу. Если бы не плотины и высокие берега каналов, можно было бы стать в самой середине Голландии и нигде до самого горизонта не увидеть ни холма, ни пригорка.

Никто не знал этих плотин лучше тётушки Бринкер и запыхавшихся ребят, бежавших на её зов. Но прежде чем рассказать, почему это так, позвольте мне вместе с вами заглянуть в эту далёкую страну и показать кое-какие любопытные вещи, на которые Ханс и Гретель смотрели каждый день, но вы их, быть может, увидите впервые.

Голландия – одна из самых удивительных стран на свете. Её следовало бы назвать «Землёй странностей» или «Страной противоречий», так как она почти во всём отличается от других стран. Бо́льшая часть Голландии лежит ниже уровня моря. Здесь с большими затратами денег и труда построены огромные плотины и молы, чтобы удерживать океан там, где ему надлежит быть. В некоторых местах побережья океан напирает всей своей тяжестью на сушу, и бедная земля еле-еле выдерживает его напор. Временами плотины прорывает или они дают течь, и это влечёт за собой гибельные последствия.

Плотины высоки и широки: кое-где на них стоят здания и растут деревья. Более того, на плотинах проложены отличные дороги, с которых лошади могут смотреть вниз на придорожные домики. За плотинами по воде плывут корабли, и так как уровень её зачастую выше уровня земли, то их кили движутся на высоте, превышающей кровли жилищ, стоящих в низинах. Аист, болтающий со своими птенцами на шпиле дома, быть может, считает: раз гнездо его свито так высоко, значит, ему не грозит никакая опасность, но лягушка, квакающая в соседних камышах, ближе к звёздам, чем этот аист. Водяные насекомые снуют взад и вперёд выше ласточек, гнездящихся в дымовых трубах, а плакучие ивы никнут, словно стыдясь, что не могут дорасти до ближних тростников.

Повсюду здесь встречаются рвы, заполненные водой, каналы, пруды, реки и озёра. Выплеснутые морем на сушу, да так и не высохшие, они служат средоточием всей людской деятельности и сверкают под солнцем, презирая тихие сырые поля, расстилающиеся рядом с ними. Хочется спросить себя: «Что же такое Голландия – берега или воды?» Ведь даже зелень, которой, казалось бы, предназначено расти на суше, тут как будто ошиблась и расположилась на рыбных прудах. В сущности, вся страна – нечто вроде насыщенной водой губки или, как сказал о ней английский поэт Батлер:

Люди родятся, живут, умирают и даже разводят сады на кораблях, плывущих по каналам.

Крыши на фермах напоминают громадные обвисшие шляпы, надвинутые домам на глаза, а дома стоят на деревянных ногах, как бы подоткнув юбки и говоря: «Постараемся остаться сухими». Даже лошади носят на каждом копыте по широкой скамеечке, чтобы легче было вытаскивать ноги из трясины. Короче говоря, Голландия – сплошной утиный рай. Летом это чудесная страна для босоногих мальчишек и девчонок. Как хорошо тут шлёпать по воде и пускать игрушечные кораблики! Как хорошо грести, ловить рыбу, плавать! Только представьте себе целую цепь луж, по которым можно весь день напролёт пускать щепки-судёнышки, ни разу не поворачивая назад! Но довольно! Расскажи я обо всём подробно, мои читатели толпой помчатся на Зейдер-Зее.

Голландские города на первый взгляд кажутся какой-то диковинной чащей, в которой растут дома, мосты, церкви и корабли, пуская побеги в виде мачт, колоколен и деревьев. В некоторых городах лодки подвозят хозяев к дому, а потом их, как лошадей, привязывают к дверному косяку; груз на них спускают из окон верхнего этажа. Матери кричат Лодвейку и Касси: «Не раскачивайтесь на садовой калитке! Чего доброго, утонете!»

Водные дороги встречаются тут чаще, чем грунтовые и железные, и ограды здесь тоже водные. Это канавы со стоячей зелёной водой, которые окружают площадки для игр, низменные поля и сады.

Кое-где зеленеют красивые живые изгороди; но деревянные заборы, которых так много у нас в Америке, редко встречаются в Нидерландах. О каменных оградах и говорить нечего: голландец в изумлении воздел бы руки к небу, предложи ему кто-нибудь построить такую ограду. Здесь нет камня, если не считать огромных глыб, привезённых из других стран для укрепления и защиты побережья. Все маленькие камни и голыши – если только они здесь когда-нибудь были – заключены в тюрьму мостовой или рассыпались в прах. Мальчики не находят ни одного камня, чтобы пустить его по воде или вспугнуть им кролика.

Водные пути – иначе говоря, канал – пересекают страну во всех направлениях. Каких-каких только каналов здесь нет, начиная от огромного Северо-Голландского судоходного канала (одно из чудес света) и кончая такими узкими канальчиками, что и мальчик может их перепрыгнуть. Водные омнибусы, так называемые «трексхейты»[3], постоянно ходят с пассажирами вверх и вниз по этим дорогам, а водные повозки, «паксхейты», перевозят топливо и товары. Вместо заросших травой зелёных тропинок от поля к амбару и от амбара к саду тянутся каналы с зелёной водой, а поля, или «полдеры», как их здесь называют, – это просто большие озёра, из которых вся вода выкачана досуха. В городах иные самые оживлённые улицы представляют собой канавы, заполненные водой, тогда как многие деревенские дороги вымощены кирпичом.

Городские лодки с округлой кормой, позолочённым носом и ярко раскрашенным корпусом не похожи ни на одно судно в мире, а голландская повозка с её причудливо изогнутым маленьким дышлом – настоящее чудо из чудес.

«Одно ясно, – воскликнет наивный оптимист, – тамошние жители никогда не испытывают жажды!» Но нет, «Страна противоречий» всё-таки верна себе. Несмотря на море, что вечно пытается в неё хлынуть, и на озёра, что вечно пытаются с неё схлынуть, несмотря на переливающиеся через край каналы, реки и канавы, во многих округах нет воды, годной для питья. Бедным голландцам приходится или чахнуть от жажды, или пить вино и пиво, или же посылать далеко в глубь страны, в Утрехт и другие счастливые местности, за этой драгоценной влагой, более древней, чем Адам, и всё же юной, как утренняя роса. Время от времени жителям, конечно, случается глотнуть дождевой воды, если только удаётся собрать её, но обычно они, как преследуемые альбатросом моряки в знаменитой поэме Колриджа «Старый моряк», видят только, что:

Огромные, хлопающие крыльями ветряные мельницы разбросаны по всей стране; кажется, будто на неё только что опустились несметные стаи морских птиц. Повсюду видишь диковинные деревья, причудливо подстриженные, со стволами, выкрашенными ослепительно-белой, жёлтой или красной краской. Лошадей нередко запрягают по три в ряд. Мужчины, женщины и дети ходят, постукивая деревянными башмаками без каблуков. Если у деревенской девушки нет кавалера, желающего сопровождать её на «кермис» (ярмарку), она нанимает себе спутника за деньги, а супруги полюбовно впрягаются рядышком в свои паксхейты и сами тянут их на рынок по берегу канала.

Другая отличительная особенность Нидерландов – дюны, иначе говоря – песчаные гряды. Кое-где на побережье их очень много. В старину, до того как дюны засеяли жёсткой осокой и другими растениями, чтобы помешать им осыпаться, они насылали грозные песчаные бури на внутреннюю часть страны. Поэтому фермерам иногда приходится снимать верхний слой земли, чтобы докопаться до плодородной почвы, а в ветреные дни сухие песчаные ливни нередко сыплются на поля, которые остаются сырыми даже после целой недели солнечной погоды.

С другой стороны, многие странности Голландии объясняются бережливостью и трудолюбием её народа. Во всём мире нет более богатого, тщательно возделанного сада, чем эта сырая, изобилующая влагой маленькая страна, и нет более храброго, более героического народа, чем её спокойное, с виду пассивное население. Лишь немногие страны соперничают с Голландией в области важных открытий и изобретений; ни одна не превзошла её в области торговли, мореходства, образования и науки, не сделала столько благородных усилий для развития просвещения и общественной благотворительности; ни одна, сравнительно с размерами своей площади, не потратила столько денег и труда на общественные работы.

Голландия может гордиться своими благородными и славными сынами и дочерьми; она может гордиться своими великими историческими подвигами терпения и сопротивления, своими победами, веротерпимостью, просвещённой предприимчивостью, своим искусством, музыкой и литературой. Правильно её называют «европейским полем битвы», и столь же правильно её можно назвать «всемирным убежищем», ибо те, кого угнетают на родине, находят здесь приют и помощь.

Мы, американцы, иногда посмеиваемся над голландцами – хоть многие из нас являются их потомками – и называем их «людьми-бобрами», уверяя, что их страна в один прекрасный день уплывёт в море во время отлива. Но вместе с тем мы гордимся ими, зная, что они показали себя героями и что их страна, конечно, ни в коем случае не уплывёт: пока останется хоть один голландец, он будет удерживать её своими руками.

Говорят, что в Голландии около десяти тысяч больших ветряных мельниц с крыльями от восьмидесяти до ста двадцати футов длиной. Они пилят лес, молотят коноплю, мелют зерно и выполняют множество других работ, но главная их задача – откачивать воду из низменностей в каналы и предотвращать наводнения, вызванные разливом рек во внутренней части страны. Большие мельницы очень мощны. На огромной круглой башне такой мельницы, порой возвышающейся над фабричными строениями, стоит другая, меньшая по размерам; она суживается кверху, и крыша её похожа на колпак. Верхняя башня у основания окружена балконом, а над ним выступает ось, которую вращают четыре огромных крыла с лестницами, прикреплёнными к тыльной стороне.

Многие ветряные мельницы построены очень примитивно, так что не худо бы их усовершенствовать, но среди новых есть замечательные. Они снабжены одним остроумным приспособлением и сами подставляют ветру свои веера, иначе говоря – крылья, под таким уклоном, который даёт им возможность работать с требуемой мощностью. Иными словами, мельник может спокойно вздремнуть, а его мельница, сама приноровившись к ветру, использует его целиком, пока её хозяин спит. При малейшем токе воздуха каждое крыло распластается, чтобы поймать легчайшее дуновение; но, если налетит сильный вихрь, крылья сожмутся от его прикосновения, как сжимаются листья мимозы, и помешают ему вертеть их с полной силой.

В одной из старинных амстердамских тюрем, прозванной «Скоблильня», потому что заключённых в ней воров и бродяг заставляли скоблить брёвна, был карцер, в который сажали ленивых арестантов. В одном углу этого карцера стоял насос, а в другом было отверстие, через которое в помещение непрерывно лилась вода. Заключённому оставалось только или стоять, ничего не делая, и утонуть, или работать изо всех сил, выкачивая воду насосом, пока тюремщик не смилостивится и не сменит его. Можно, однако, сказать, что природа предоставила это развлечение всей Голландии, но в большом масштабе. Голландцы всегда были вынуждены выкачивать воду, чтобы сохранить самое своё существование, и, вероятно, им придётся заниматься этим до скончания веков.

Громадные суммы денег тратятся тут ежегодно на ремонт плотин и регулирование уровня воды – без таких работ Голландия превратилась бы в необитаемую страну. Как уже было сказано, прорывы плотин приводили к страшным последствиям. Не раз стремительные потоки воды обрушивались на деревни и города, унося множество человеческих жизней.

Одно из самых катастрофических наводнений произошло осенью 1570 года. До него было двадцать восемь страшных паводков, частично затоплявших Нидерланды, но этот был самым страшным из всех. Перед тем несчастная страна долго страдала под игом испанской тирании; теперь её муки, казалось, достигли предела. Читая «Историю возвышения Голландской республики», написанную Мотли, мы учимся уважать храбрый голландский народ, который так много терпел, страдал и дерзал.

В своём потрясающем описании этого потопа Мотли рассказывает, как длительный и яростный шторм погнал воды Атлантического океана в Северное море и бросил их на побережье голландских провинций; как повсюду размыло плотины, не выдержавшие непосильной нагрузки; как даже «Ханд-бос», мол, построенный из дубовых свай, окованный железом, укреплённый тяжёлыми якорями и защищённый гравием и гранитом, прорвало в мгновение ока; как рыбачьи лодки и большие суда понесло с моря на залитую водой землю, где они застревали в рощах или бились о стены и крыши домов, и как, наконец, вся Фрисландия превратилась в свирепствующее море. «Толпы мужчин, женщин и детей, множество лошадей, быков, овец и других домашних животных повсюду боролись с волнами. Люди жадно хватались за каждую лодку, за каждый предмет, способный заменить лодку. Все дома были затоплены, и даже мертвецы на кладбище выброшены из могил. Живое дитя в колыбели и давно погребённый труп в гробу плыли рядом. Казалось, снова начался древний потоп. Люди, спасавшиеся на верхушках деревьев, на церковных колокольнях, молили Бога о милосердии, а своих близких – о помощи. Как только шторм начал ослабевать, по всем направлениям засновали люди в лодках, спасая тех, кто в воде боролся за свою жизнь, снимая утопающих с крыш и деревьев и подбирая трупы уже утонувших». За несколько часов погибло не менее ста тысяч человек. Тысячи и тысячи бессловесных мёртвых животных плыли по воде, а ущерб, нанесённый всякого рода имуществу, не поддавался учёту.

Испанский губернатор Роблес оказался в первом ряду тех, кто самоотверженно старался спасти людей и умалить ужасы катастрофы. Раньше голландцы ненавидели его, так как он был не то испанцем, не то португальцем, а значит, представителем чужеземных захватчиков, но, когда пришла беда, он своей добротой и деятельностью заслужил всеобщую благодарность. Вскоре он ввёл усовершенствованный метод постройки плотин и издал закон, обязывающий землевладельцев поддерживать заградительные сооружения. С тех пор большие паводки случались реже, однако за триста лет без малого всё-таки было шесть разрушительных наводнений.

Весной, особенно во время таяния снега, большую опасность представляют озёра и реки. Загромождённые глыбами льда, они выходят из берегов, не успев перелить в океан свои быстро поднимающиеся воды. Если вдобавок к этому вспомнить, как бушует море, напирая на плотины, нечего удивляться, что Голландию зачастую охватывает тревога. Тогда делают всё, что возможно, для предотвращения катастрофы. Инженеры и рабочие стоят на всех угрожаемых участках, и бдительное дежурство не прекращается круглые сутки. Услышав сигнал об опасности, все жители бросаются на борьбу с общим врагом. Во всём мире считают, что «соломой разлив не запрудишь», а в Голландии она-то как раз и служит главной опорой в борьбе со стремительными потоками. Дамбы обкладывают огромными соломенными матами, скрепляя их глиной и тяжёлыми камнями, и тогда океан тщетно бьётся о них.

Рафф Бринкер, отец Гретель и Ханса, много лет работал на плотинах. Однажды, когда угрожало наводнение и люди укрепляли ненадёжную плотину близ Веермейкского шлюза, при страшном шторме, во мраке, под дождём и снегом, Бринкер упал с подмостков и потерял сознание. Его принесли домой, и с тех пор он уже не работал – хоть он и остался жив, но потерял разум и память.

Гретель знала его только таким, каким он был теперь, – странным безмолвным человеком, чей пустой взгляд следовал за нею, куда бы она ни повернулась. А Ханс – тот вспоминал, каким жизнерадостным человеком был когда-то его отец, каким весёлым голосом он говорил, как, бывало, без устали носил сынишку на плече. И когда мальчик ночью лежал без сна, ему чудилось, будто где-то близко звучит отцовская беззаботная песня.

Тётушка Бринкер зарабатывала на жизнь выращиванием овощей, пряжей и вязанием и еле-еле сводила концы с концами. Было время, когда она работала на баржах, сновавших вверх и вниз по каналу, и порой вместе с другими женщинами впрягалась в лямку и тянула буксирный канат паксхейта, ходившего между Бруком и Амстердамом. Но когда Ханс вырос и окреп, он настоял на своём и взял на себя эту тяжёлую работу. Кроме того, в последнее время муж тётушки Бринкер не мог обходиться без её заботы. Хотя разума у него осталось меньше, чем у маленького ребёнка, он по-прежнему был очень силён и крепок, и тётушке Бринкер нередко бывало трудно справляться с ним.

«Ах, детки, он был такой добрый и работящий! – говорила она иногда. – А умный-то какой! Не хуже адвоката. Сам бургомистр[4] и тот иной раз останавливался, чтобы поговорить с ним о чём-нибудь. А теперь – горе мне! – он не узнаёт своей жены и ребят. Ты помнишь отца, Ханс, когда он был самим собой, таким сильным и славным? Помнишь ведь?»

«Ещё бы не помнить, мама! Он знал всё и умел делать всё на свете… А как он пел! Ты, бывало, смеялась и говорила, что от его песни даже ветряные мельницы и те запляшут».

«Верно, говорила. Что за память у этого мальчика!.. Гретель, дочка, отними у отца вязальную спицу, да поскорее – он, того и гляди, выколет себе глаз, – и надень на него башмак. Ноги у него, бедного, то и дело застывают: холодные как лёд. Я, как ни стараюсь, никак не могу уследить, чтобы он всегда был обут».

И, не то причитая, не то напевая что-то про себя, тётушка Бринкер усаживалась, и в низеньких комнатках раздавалось жужжание её прялки.

Почти всю работу и на огороде, и в доме выполняли Ханс и Гретель. Каждый год летом дети изо дня в день ходили копать торф и складывали его кирпичиками, запасая топливо. В другое время, если не было домашней работы, Ханс правил лошадьми, тянувшими буксир на канале (так он зарабатывал по нескольку стейверов[5] в день), а Гретель пасла гусей у соседних фермеров.

Ханс мастерски резал по дереву и, так же как Гретель, умел хорошо работать в саду и на огороде. Гретель пела, шила и бегала на высоких самодельных ходулях лучше любой девочки во всей округе. Она в пять минут могла выучить народную песню, отыскать любую травку или цветок, как только они появлялись, но книг она побаивалась, и частенько один вид чёрной доски в их старой школе вызывал у неё слёзы. Ханс, напротив, был медлителен и упорен. Чем труднее было задание, полученное им в школе или дома, тем больше оно ему нравилось. Бывало, что мальчики смеялись над его залатанной одеждой и не по росту короткими кожаными штанами, но им приходилось уступать ему почётное место чуть ли не в каждом классе. Вскоре он оказался единственным во всей школе учеником, который ни разу не стоял в «страшном углу» – там, где висел некий грозный хлыст, а над ним была начертана надпись: «Учись! Учись, лентяй, не то тебя проучит линёк!»

Ханс и Гретель могли ходить в школу только зимой, так как всё остальное время они работали, но в эту зиму они весь последний месяц пропускали занятия, потому что им приходилось помогать матери. Рафф Бринкер требовал постоянного ухода; надо было печь чёрный хлеб, содержать дом в чистоте, вязать чулки и другие изделия и продавать их на рынке…

В это холодное декабрьское утро они усердно помогали матери, в то время как весёлая толпа девочек и мальчиков, среди которых были отличные конькобежцы, скользила по каналу. Когда они, ярко и пёстро одетые, летели мимо, казалось, будто лёд внезапно растаял и клумбы разноцветных тюльпанов плывут по течению.

Тут каталась дочь богатого бургомистра Хильда ван Глек в дорогих мехах и широком бархатном пальто, а рядом с нею бежала хорошенькая крестьянская девочка Анни Боуман, в тёплой ярко-красной кофте и голубой юбке, такой короткой, что серые чулки домашней вязки были видны во всей своей красе. Каталась тут и гордая Рихи Корбес, чей отец, мейнхеер ван Корбес, считался одним из виднейших граждан Амстердама. А вокруг неё кружили Карл Схуммель, Питер и Людвиг[6] ван Хольп, Якоб Поот и один очень маленький мальчик с длиннейшим именем: Воостенвальберт Схиммельпеннинк. В толпе было ещё десятка два мальчиков и девочек, и все они резвились и веселились от всей души.

Они скользили с полмили вниз по каналу, потом возвращались обратно и неслись во всю мочь. Порой быстрейший из них разворачивался прямо под носом у какого-нибудь важного законодателя или доктора, не спеша скользившего в город, скрестив руки, а порой целая цепь девочек внезапно разрывалась при появлении толстого старого бургомистра, который, пыхтя, направлялся в Амстердам, держа наперевес свою палку с золотым набалдашником. Бургомистр катился на чудесных коньках с превосходными ремешками и сверкающими лезвиями, которые загибались над подъёмом ноги, заканчиваясь позолочёнными шариками, и, если какая-нибудь девочка делала ему реверанс, он только чуть-чуть приоткрывал свои заплывшие жиром глазки, не решаясь ответить поклоном из боязни потерять равновесие.

Не одни лишь гуляющие да знатные господа были на канале. Тут встречались рабочие с усталыми глазами, спешащие в мастерские и на фабрики; базарные торговки с поклажей на голове; разносчики, согнувшиеся под своими тюками; лодочники с растрёпанными волосами и обветренными лицами, пробирающиеся вперёд, грубо толкаясь; священники с ласковыми глазами, быть может спешащие к ложу умирающих; а немного погодя появились дети с сумками за плечами, бегущие во всю прыть к стоящей поодаль школе. Все до единого были на коньках, кроме того закутанного фермера, чья затейливая повозка тряслась по берегу у самого канала.

Вскоре наши весёлые мальчики и девочки почти затерялись в этой пестревшей яркими красками, непрестанно движущейся толпе конькобежцев, чьи коньки сверкали, отражая солнечный свет. Мы, пожалуй, и не узнали бы ничего больше об этих детях, если бы они вдруг не остановились как вкопанные и не заговорили все сразу с одной хорошенькой девочкой, которую вытащили из людского потока, стремящегося в город.

– Эй, Катринка! – закричали они на разные голоса. – Ты слышала? Будут состязания… Ты непременно должна участвовать!

– Какие состязания? – со смехом спросила Катринка. – Пожалуйста, не говорите все разом – ничего нельзя понять.

Глаза ребят устремились на Рихи Корбес, которая обычно говорила от лица всех.

– Слушай, – сказала Рихи, – двадцатого, в день рождения мевроу[7] ван Глек, состоятся большие конькобежные состязания. Всё это затеяла Хильда. Лучший конькобежец получит великолепный приз.

– Да-да, – подхватило несколько голосов, – пару чудесных серебряных коньков, прямо восхитительных! С такими замечательными ремешками! Да-да, и с серебряными колокольчиками и пряжками!

– Кто сказал, что с колокольчиками? – послышался слабый голосок мальчика с длинным именем.

– Я так говорю, господин Воост, – иронически отозвалась Рихи.

– Так оно и есть…

– Нет, я наверняка знаю, что без колокольчиков!

– Ну что ты глупости болтаешь!

– Да нет же, они со стрелами…

– А мейнхеер ван Корбес сказал моей маме, что с колокольчиками, – раздавалось со всех сторон из уст возбуждённой детворы.

Тут мейнхеер Воостенвальберт Схиммельпеннинк сделал попытку окончательно разрешить все споры:

– Нет, никто из вас ничегошеньки не знает! Никаких колокольчиков на них не будет, они…

– О! О! – И хор голосов зазвучал снова.

– На коньках для девочек будут колокольчики, – спокойно вмешалась Хильда, – а на другой паре, той, что предназначена для мальчиков, сбоку будут выгравированы стрелы.

– Вот видишь!.. Я же говорил! – наперебой закричали чуть ли не все ребята.

Катринка смотрела на них, сбитая с толку.

– Кто же будет состязаться? – спросила она.

– Все мы, – ответила Рихи. – То-то будет весело! И ты тоже, Катринка! А сейчас пора в школу, поговорим обо всём этом на большой перемене. Так ты будешь участвовать в состязаниях?

Катринка не ответила, но, сделав грациозный пируэт и кокетливо бросив: «Слышите? Последний звонок. Догоняйте!» – со смехом понеслась к школе, стоявшей в полумиле на берегу канала.

Все беспорядочной толпой пустились за ней вдогонку. Но тщетно пытались они догнать ясноглазую хохочущую девочку. Она неслась вперёд, то и дело оглядываясь, и глаза её сияли торжеством, а распущенные волосы золотились на солнце.

Прелестная Катринка! Пышущая здоровьем и юностью, воплощённая жизнь, веселье и движение! Немудрено, что этой ночью твой образ – образ девочки, всегда уносящейся вперёд, – промелькнул в сновидениях одного мальчика. Немудрено, что много лет спустя, когда ты унеслась от него навсегда, час этот показался ему самым мрачным в его жизни.

В полдень наши юные друзья толпой хлынули из школы, чтобы потренироваться часок на канале.

Они катались всего несколько минут, как вдруг Карл Схуммель сказал Хильде с усмешкой:

– Смотри, хорошенькая парочка появилась вон там, на льду! Вот оборванцы! Не иначе как сам король подарил им эти «коньки».

– Они упорные ребята, – мягко проговорила Хильда. – Должно быть, трудно было выучиться бегать на таких нелепых обрубках. Ты знаешь, они ведь очень бедные. Мальчик, наверное, сам сделал себе коньки.

Карл слегка смутился:

– Ты говоришь, они упорные… Может быть… Но посмотри, как они бегают! Только разбегутся, как уже спотыкаются. Помнишь ту пьесу staccato[8], которую ты недавно разучила? Им бы под эту музыку кататься!

Хильда весело рассмеялась и отбежала прочь. Догнав только что появившихся на льду конькобежцев, она остановилась возле Гретель, жадными глазами смотревшей на веселье.

– Как тебя зовут, девочка?

– Гретель, юфроу[9], – ответила та, слегка робея. Они были почти ровесницы, но ведь Хильда родилась в богатой семье. – А моего брата зовут Хансом.

– Ханс – крепкий малый! – проговорила Хильда весело. – Возможно, внутри у него тёплая печка. А вот ты, кажется, совсем замёрзла. Хорошо бы тебе одеться потеплее, малютка…

Гретель, которой больше нечего было надеть, заставила себя рассмеяться и ответила:

– Я уже не очень маленькая. Мне тринадцатый год.

– Вот как! Прости, пожалуйста. Мне, видишь ли, почти четырнадцать лет, но я такая рослая для своего возраста, что все другие девочки кажутся мне маленькими. Впрочем, всё это пустяки. Может быть, ты намного перерастёшь меня… Только одевайся потеплее: ведь девочки не растут, если они вечно дрожат от холода.

Ханс вспыхнул, заметив слёзы на глазах у Гретель.

– Моя сестра не жаловалась на холод, но погода и правда морозная. – И он с грустью взглянул на сестру.

– Ничего, – сказала Гретель. – Когда я катаюсь на коньках, мне тепло, жарко даже… Благодарю вас за заботу, вы очень добры, юфроу!

– Нет-нет! – возразила Хильда, очень недовольная собой. – Я бестактная, жестокая, но я это не со зла. Я только хотела спросить тебя… то есть… если…

И тут Хильда запнулась, не решившись заговорить о том, ради чего подбежала к ним. Ей стало неловко перед этими бедно одетыми, но полными достоинства ребятами, хотя она и хотела оказать им внимание.

– А в чём дело, юфроу? – с готовностью воскликнул Ханс. – Не могу ли я вам чем-нибудь услужить? Что-нибудь…

– Нет-нет! – рассмеялась Хильда, оправившись от смущения. – Я только хотела поговорить с вами о наших больших состязаниях. Хотите участвовать? Вы оба отлично бегаете на коньках, а за участие платить не надо. Всякий может записаться и получить приз.

Гретель с грустью взглянула на Ханса, а он, сдёрнув шапку, почтительно ответил:

– Нет, юфроу, если бы даже мы решились участвовать в состязаниях, то очень скоро отстали бы от других. Смотрите, наши коньки хоть и из твёрдого дерева, – он приподнял ногу, – но они быстро отсыревают, липнут ко льду, и мы спотыкаемся.

Глаза у Гретель заискрились смехом: она вспомнила об утренней неудаче Ханса, но тут же покраснела и робко пролепетала:

– Нет-нет, состязания – не для нас. Но ведь нам можно пойти посмотреть на других, юфроу?

– Конечно, – ответила Хильда, ласково глядя на серьёзные лица брата и сестры и жалея от всего сердца, что истратила почти все свои карманные деньги, полученные в этом месяце, на кружева и наряды. У неё осталось только восемь квартье[10], а их едва хватило бы на покупку одной пары коньков.

Со вздохом взглянув на ноги брата и сестры, она спросила:

– Кто из вас лучше катается на коньках?

– Гретель, – быстро ответил Ханс.

– Ханс, – в то же мгновение сказала Гретель.

Хильда улыбнулась:

– Я не могу купить обоим вам по паре коньков или даже хотя бы одну хорошую пару, но вот вам восемь квартье. Решите сами: у кого больше шансов победить на состязаниях, тому и купите коньки. Жаль, что у меня не хватает денег на коньки получше… До свидания!

И, сунув деньги взволнованному Хансу, Хильда улыбнулась, кивнула и быстро заскользила прочь, догоняя товарищей.

– Юфроу! Юфроу ван Глек! – громко крикнул Ханс, с трудом ковыляя за нею, так как ремешок на его коньках развязался.

Хильда повернулась, приложив руку к глазам, чтобы защитить их от солнца, и Хансу почудилось, будто она плывёт к нему по воздуху, всё ближе, ближе…

– Мы не можем взять эти деньги, – запыхавшись, пробормотал Ханс, – хоть и знаем, что вы дали их от чистого сердца.

– Почему же? – спросила Хильда, краснея.

– Потому, – ответил Ханс, кланяясь, как паяц, но устремив гордый взгляд принца на высокую, стройную девочку, – что мы их не заработали.

Хильда была находчива. Она ещё раньше заметила на шее у Гретель красивую деревянную цепочку.

– Вырежьте мне цепочку, Ханс, вот такую, как у вашей сестры.

– Это я с радостью сделаю, юфроу. У нас дома есть кусок тюльпанового дерева, оно красивое, как слоновая кость. Вы завтра же получите цепочку.

И он попытался вернуть деньги Хильде.

– Нет-нет, – возразила Хильда решительным тоном, – эти деньги – ничтожная плата за такую цепочку!

И она умчалась, обгоняя самых быстроногих конькобежцев.

Ханс удивлённо и долго смотрел ей вслед, чувствуя, что спорить с ней бесполезно.

– Пусть так, – пробормотал он то ли про себя, то ли обращаясь к своей верной тени – Гретель. – Значит, придётся мне приняться за работу, не теряя ни минуты. Хоть до полуночи просижу, если только мама не запретит жечь свечу, но цепочку кончу… Тогда деньги можно оставить у себя.

– Что за милая девочка! – воскликнула Гретель, восторженно хлопая в ладоши. – Слушай, Ханс, значит, недаром аист свил гнездо у нас на крыше прошлым летом! Помнишь, мама сказала, что он принесёт нам счастье, и как она плакала, когда Янзоон Кольп застрелил его? И она сказала, что Янзоону это принесёт горе. И вот наконец-таки счастье к нам пришло! Теперь, Ханс, если мама пошлёт нас завтра в город, ты сможешь купить на рынке коньки.

Ханс покачал головой:

– Барышня дала нам деньги на покупку коньков, но, если я заработаю их, Гретель, они пойдут на шерсть. Тебе нужна тёплая кофта.

– О-о! – вскричала Гретель в неподдельном отчаянии. – Отказаться от коньков! Да ведь я мёрзну вовсе не так уж часто. Мама говорит, что в жилах бедных детей кровь бежит вверх и вниз, напевая: «Я должна их согреть! Я должна их согреть!..» О Ханс, – продолжала она, чуть не всхлипывая, – если ты не купишь коньки, я заплачу… И вообще я хочу мёрзнуть… то есть мне, право же, страшно тепло…

Ханс быстро взглянул на неё. Как истый голландец, он приходил в ужас при виде слёз да и любого проявления чувств и сейчас пуще всего боялся смотреть в голубые глаза сестрёнки, залитые слезами.

– Пойми, – воскликнула Гретель, догадавшись, что преимущество на её стороне, – я буду страшно огорчена, если ты вернёшься без коньков! Мне они не нужны, я не такая жадная. Я хочу, чтобы ты купил коньки себе. А когда я подрасту, они пригодятся и мне… Ну-ка, Ханс, сосчитай монеты. Видал ты когда-нибудь столько денег?

Ханс задумчиво перебирал монеты на ладони. Никогда в жизни ему так страстно не хотелось иметь коньки. О состязаниях он слышал ещё до разговора с Хильдой и по-мальчишески жаждал случая испытать свои силы вместе с другими ребятами. Он не сомневался, что на хороших стальных лезвиях легко обгонит большинство мальчиков на канале. Возражения Гретель казались ему убедительными. С другой стороны, он знал, что ей, такой маленькой, но сильной и гибкой, стоит только неделю потренироваться на хороших лезвиях, и она будет бежать лучше Рихи Корбес или даже Катринки Флак… Как только эта мысль пришла ему в голову, он принял решение: если Гретель не хочет кофту, она получит коньки.

– Нет, Гретель, – ответил он наконец, – я могу и подождать. Когда-нибудь я накоплю денег и куплю себе хорошую пару коньков. А на эти деньги купишь коньки ты.

Глаза у Гретель засияли радостью, но она сразу же заспорила снова, хоть и не очень настойчиво:

– Барышня дала деньги тебе, Ханс. Если их возьму я, это будет очень невежливо с моей стороны.

Ханс решительно тряхнул головой и зашагал вперёд, а его сестрёнка то шла, то бежала за ним вприпрыжку, чтобы не отстать. Они уже сняли свои деревянные полозья и спешили домой – рассказать матери радостные новости.

– Слушай, я знаю, как надо сделать! – весело закричала вдруг Гретель. – Купи такие коньки, которые тебе будут немножко малы, а мне велики, и мы сможем кататься на них по очереди. То-то будет славно, правда? – И Гретель снова захлопала в ладоши.

Бедный Ханс! Соблазн был велик, но он поборол его.

– Глупости, Гретель! С большими коньками у тебя ничего не выйдет. Ты и на этих-то спотыкалась, как слепой цыплёнок, пока я не обточил концы. Нет, тебе нужна пара как раз по ноге, и ты вплоть до двадцатого должна пользоваться всяким удобным случаем, чтобы тренироваться. Моя маленькая Гретель завоюет приз – серебряные коньки!

При одной мысли об этом Гретель не смогла удержаться от восторженного смеха.

– Ханс! Гретель! – послышался знакомый голос.

– Идём, мама!

И пока они шли домой, Ханс всё время подбрасывал монеты на ладони.

Во всей Голландии не нашлось бы такого гордого и счастливого юноши, как Ханс Бринкер, когда он на другой день следил глазами за сестрой, которая ловко скользила, носясь туда-сюда среди конькобежцев, заполнивших под вечер весь канал. Добрая Хильда подарила ей тёплую кофту, а тётушка Бринкер починила и привела в приличный вид её рваные башмаки. Раскрасневшись от удовольствия и совершенно не замечая устремлённых на неё недоумевающих взглядов, девочка стрелой носилась взад и вперёд, чувствуя себя так, словно сверкающие лезвия у неё на ногах внезапно превратили всю землю в сказочную страну. В её благородной душе непрестанно звучало: «Ханс, милый добрый Ханс!»

– Бейдендондер! (Клянусь громом!) – воскликнул Питер ван Хольп, обращаясь к Карлу Схуммелю. – Неплохо катается эта малютка в красной кофте и залатанной юбке. Гунст! (Чёрт возьми!) Можно сказать, у неё пальцы на пятках и глаза на затылке! Смотри-ка! Вот будет здорово, если она примет участие в состязаниях и побьёт Катринку Флак!

– Тсс! Не так громко! – остановил его Карл, насмешливо улыбаясь. – Эта барышня в лохмотьях – любимица Хильды ван Глек. Сверкающие коньки – её подарок, если не ошибаюсь.

– Ах вот как! – воскликнул Питер с сияющей улыбкой: Хильда была его лучшим другом. – Значит, она и тут успела сделать доброе дело!

И мейнхеер ван Хольп, выписав на льду двойную восьмёрку, а потом огромную букву «П», сделал прыжок, выписал букву «X» и покатил дальше, не останавливаясь, пока не очутился рядом с Хильдой.

Взявшись за руки, они катались вместе, сначала смеясь, потом спокойно разговаривая вполголоса.

Как ни странно, Питер ван Хольп вскоре пришёл к неожиданному заключению, что его сёстренке необходимо иметь точь-в-точь такую же деревянную цепочку, как у Хильды.

Два дня спустя, в канун праздника святого Николааса, Ханс, успевший сжечь три свечных огарка и вдобавок порезать себе большой палец, стоял на базарной площади в Амстердаме и покупал ещё пару коньков – для себя!

Милая тётушка Бринкер! После скудного обеда она в честь праздника святого Николааса надела своё праздничное платье. «Это порадует детей», – подумала она и не ошиблась. За последние десять лет праздничное платье надевалось очень редко, а раньше, когда его хозяйку знали во всей округе и называли хорошенькой Мейтье Кленк, оно красовалось на многих танцевальных вечеринках и ярмарках. Платье хранилось в старом дубовом сундуке, и теперь детям лишь изредка позволялось взглянуть на него. Полинявшее и поношенное, им оно казалось роскошным. Плотно облегающий лиф был из синего домотканого сукна; его квадратный вырез открывал белую полотняную рубашку, собранную вокруг шеи; красно-коричневая юбка была оторочена по подолу чёрной полосой. В шерстяных вязаных митенках[11], в нарядном чепчике, который, не в пример будничному, позволял видеть волосы, мать казалась Гретель чуть ли не принцессой, а Ханс, глядя на неё, превратился в степенного и благонравного молодого человека.

Заплетая свои золотистые косы, девочка в пылу восхищения чуть не плясала вокруг матери.

– Ой, мама, мама, мама, какая же ты хорошенькая!.. Смотри, Ханс, прямо картинка, правда?

– Прямо картинка, – весело согласился Ханс, – прямо картинка… Только мне не нравятся эти штуки у неё на руках – вроде чулок.

– Тебе не нравятся митенки, братец Ханс! Но ведь они очень удобные… Смотри, они закрывают все красные пятна на коже… Ах, мама, какая у тебя белая рука там, где кончается митенка! Белее моей, гораздо белей! Послушай, мама, лиф тебе узок. Ты растёшь! Ты положительно растёшь!

Тётушка Бринкер рассмеялась:

– Он был сшит очень давно, милочка, когда талия у меня была не толще мутовки. А как тебе нравится чепчик? – И она повернула голову сначала в одну сторону, потом в другую.

– Ах, ужасно нравится, мама! Он такой кра-си-и-вый! Гляди, на тебя отец смотрит!

Неужели отец действительно смотрел на мать? Да, но – бессмысленным взглядом. Его вроу[12] вздрогнула, обернулась к нему, и что-то похожее на румянец заиграло у неё на щеках, а глаза испытующе сверкнули. Но загоревшийся взгляд её тотчас же погас.

– Нет-нет, – вздохнула она, – он ничего не понимает. Ханс, – обратилась она к сыну, – ты собираешься стоять так целый день, уставившись на меня? Ты забыл: в Амстердаме тебя ждут новые коньки. – И слабая улыбка вновь мелькнула у неё на губах.

– Ах, мама, – отозвался он, – тебе нужно столько разных разностей! Зачем мне покупать коньки?

– Глупости, сынок! Тебе дали денег или дали работу – это всё равно, – чтобы ты смог купить себе коньки. Иди же, пока солнце ещё высоко.

– Да, и не задерживайся, Ханс! – рассмеялась Гретель. – Нынче вечером мы с тобой посостязаемся на канале, если мама отпустит.

Уже на пороге Ханс обернулся и сказал:

– На твоей прялке нужно сменить подножку, мама.

– Ты сам можешь сделать её, Ханс.

– Могу. На это денег не надо. Но тебе нужны и шерсть, и перья, и мука, и…

– Ладно, ладно! Хватит. На твоё серебро всего не купишь. Ах, сынок, если бы деньги, которые у нас украли, вдруг вернулись сегодня, в этот радостный день накануне праздника святого Николааса, как бы мы обрадовались! Ещё вчера вечером я молилась доброму святому…

– Мама! – с досадой перебил её Ханс.

– А почему бы и нет, Ханс? Стыдно тебе упрекать меня за это. Ведь я такая же набожная протестантка, как и любая благородная дама, что ходит в церковь. И если я иногда обращаюсь к доброму святому Николаасу, так ничего худого в этом нет. Подумать только! Я не могу помолиться святому без того, чтобы мои родные дети на меня не напали! А ведь он как раз покровитель мальчиков и девочек… Замолчи! Жеребёнок кобылу не учит!

Ханс слишком хорошо знал свою мать: лучше ей не возражать, когда голос её становился таким резким и пронзительным, как сейчас (а это случалось всякий раз, как она заговаривала о пропавших деньгах), поэтому он сказал ласково:

– А о чём ты просила доброго святого Николааса, мама?

– Я просила, чтобы он не давал ворам спать ни минуты, пока они не вернут денег, если только это в его силах, или же чтобы он прояснил наш разум и мы сами смогли найти деньги. В последний раз я видела их за день до того, как ваш милый отец расшибся… Впрочем, тебе это хорошо известно, Ханс.

– Это мне известно, мама, – грустно ответил он. – И помню, ты чуть не перевернула весь дом, пока искала их.

– Да, но всё напрасно, – жалобно промолвила мать. – Как говорится: кто спрятал, тот и найдёт.

Ханс вздрогнул.

– А ты думаешь, отец мог бы знать о них что-нибудь? – спросил он, понизив голос.

– Конечно, – ответила тётушка Бринкер. – То есть я так думаю, но это ещё ничего не значит. На этот счёт я меняю свои мнения чуть ли не каждый день. Может, отец отдал деньги за те большие серебряные часы, что принёс в тот самый день. Но нет… этому я никогда не поверю.

– Часы не стоят и четверти этих денег, мама.

– Конечно нет, а твой отец до самой последней минуты был рассудительным человеком. И таким степенным и бережливым, что не стал бы делать глупости.

– Но откуда же у него эти часы, вот чего я не могу понять, – пробормотал Ханс не то про себя, не то обращаясь к матери.

Тётушка Бринкер покачала головой и бросила скорбный взгляд на мужа, который сидел, тупо уставившись в пол. Гретель стояла рядом с ним и вязала.

– Этого мы никогда не узнаем, Ханс. Я много раз показывала часы отцу, но для него они всё равно что картофелина. В тот страшный вечер он пришёл домой к ужину, отдал мне часы и велел бережно хранить их. Едва он открыл рот, чтобы добавить ещё что-то, к нам ворвался Броом Клаттербоост и сказал, что плотину вот-вот прорвёт. Ах! Страшна была вода в том году в неделю Святой Троицы! Мой хозяин схватил свои инструменты и убежал. Последний раз видела я его тогда в здравом уме. В полночь его принесли домой полумёртвого – голова у него, бедного, была вся порезана и разбита. Со временем лихорадка прошла, но разум к нему не вернулся, нет… С каждым днём ему становилось всё хуже и хуже… Никогда мы ничего не узнаем…

Ханс всё это слышал и раньше. Не раз он видел, как мать в дни острой нужды вынимала часы из тайника, почти решившись продать их, но так и не поддалась этому искушению.

«Нет, Ханс, – говорила она, – мы ведь ещё не умираем с голоду. Не будем же нарушать доверие отца!»

Сейчас сын её вспомнил несколько таких случаев и тяжело вздохнул.

– Да, мама, ты молодец, что сохранила часы… Многие давным-давно променяли бы их на золото.

– И тем позорнее для них! – негодующе воскликнула тётушка Бринкер. – Я бы так не поступила. К тому же знатные господа до того несправедливы к нам, бедным людям, что, стоило бы им увидеть такую ценную вещь у нас в руках, они – даже расскажи мы им всё как есть, – чего доброго, заподозрили бы отца в…

Щёки Ханса залились гневным румянцем.

– Они не посмели бы это сказать, мама! Посмей они только… я бы…

Он сжал кулак, видимо решив, что последние слова этой фразы слишком страшны, чтобы произнести их в присутствии матери.

Тётушка Бринкер улыбнулась сквозь слёзы, гордясь таким искренним выражением чувств.

– Ах, сынок, ты честный, славный мальчик… С часами мы никогда не расстанемся. Перед смертью дорогой ваш отец, быть может, придёт в себя и спросит о них.

– Придёт в себя, мама! – повторил Ханс. – Придёт в себя… и узнает нас?

– Да, сынок, – почти шёпотом ответила мать. – Такие случаи бывали.

За разговором Ханс чуть не позабыл о том, что собирался идти в Амстердам. Мать редко говорила с ним так откровенно. Теперь он чувствовал себя не только её сыном, но и её другом, её советчиком.

– Ты права, мама, с часами мы не должны расставаться. Мы всегда будем хранить их ради отца. Да и деньги, может, найдутся, когда-нибудь, неожиданно.

– Никогда! – воскликнула тётушка Бринкер, рывком снимая последнюю петлю со спицы и тяжело роняя недоконченное вязанье на колени. – И думать нечего! Тысяча гульденов[13]! И все пропали в один день! Тысяча гульденов… Ох! И куда они только девались? Если их украли, вор признался бы в этом перед смертью… Он не посмел бы умереть с таким грехом на душе!

– Может, он ещё не умер, – сказал Ханс, стараясь успокоить её. – Может, мы когда-нибудь узнаем о нём.

– Ах, дитя, – проговорила мать другим тоном, – какому вору взбрело бы в голову забраться сюда? У нас в доме, слава Богу, всегда было чисто и опрятно, но небогато: ведь мы с отцом всё экономили да экономили, чтобы скопить кое-что, как говорится: «Понемножку, да часто – вот и сумка полна». Так оно взаправду и вышло. Кроме того, у отца уже были немалые деньги, он получил их за работу в Хеернохте во время большого наводнения. Каждую неделю мы откладывали гульден, а то и больше – ведь отец работал сверхурочно и получал немалую плату за свой труд. Каждую субботу вечером мы сколько-нибудь добавляли к отложенным деньгам, не считая того времени, когда ты, Ханс, болел лихорадкой и когда родилась Гретель. Наконец кошелёк был так набит, что я заштопала старый чулок и мы начали класть деньги в него. Теперь мне кажется, будто денег в нём набралось до самого верха – и всего за несколько недель. В те годы жалованье платили хорошее, если рабочий кое-что смыслил в технике! Чулок всё наполнялся медью и серебром… и золотом тоже. Ну да, можешь открыть глаза ещё шире, Гретель. Я, бывало, со смехом говорила отцу, что не из бедности ношу своё старое платье… А чулок всё наполнялся… и был так туго набит, что я не раз, проснувшись ночью, тихонько вставала и при лунном свете шла пощупать его. Потом на коленях благодарила Господа за то, что со временем дети мои получат хорошее образование, а отец на старости лет сможет отдохнуть от своих трудов. Порой за ужином мы с отцом поговаривали, хорошо бы, мол, заново переделать камин и построить хороший зимний хлев для коровы. Но мой хозяин метил куда выше. «Большой парус ловит ветер, – говорил он. – Скоро мы сможем позволить себе всё, что захотим…» И потом мы вместе распевали песни, пока я мыла посуду. Ах… «На тихом море за рулём легко…» И не было у меня никаких огорчений. Каждую неделю отец вынимал чулок, клал туда деньги, а сам смеялся и целовал меня, пока мы вместе завязывали тесёмки… Ступай-ка, Ханс! Сидишь тут разинув рот, а день на исходе! – резко закончила тётушка Бринкер, краснея, – слишком уж откровенно она говорила с сыном. – Давно тебе пора в путь.

Ханс всё время сидел, устремив серьёзный взгляд на мать. Теперь он встал и спросил почти шёпотом:

– Мама, а ты когда-нибудь пыталась?..

Мать поняла его:

– Да, сынок, и не раз. Но отец только смеётся или смотрит на меня так странно, что у меня пропадает охота спрашивать. Когда в прошлую зиму ты и Гретель заболели лихорадкой и хлеб у нас почти вышел, а я ничего не могла заработать – боялась, как бы вы не умерли, пока меня не будет дома, – ох как я тогда старалась! Я гладила его по голове и шептала ему о деньгах, ласково, как котёнок: «Где они?.. У кого они?..» Всё напрасно! Он только дёргал меня за рукав и бормотал такую чепуху, что вся кровь у меня застывала. Под конец, когда Гретель лежала белее снега, а ты бредил на кровати, я не выдержала и крикнула ему: «Рафф, где наши деньги? Знаешь ты что-нибудь о деньгах, Рафф? О деньгах в кошельке и чулке, что в большом сундуке лежали?» Но это было всё равно что говорить с камнем… это было…

Голос матери звучал так странно и глаза её так горели, что Ханс снова встревожился и положил ей руку на плечо.

– Успокойся, мама, – сказал он. – Забудем об этих деньгах. Я уже большой и сильный. Гретель тоже очень ловкая и работящая. Скоро мы опять будем зажиточными. Знаешь, мама, для меня и Гретель приятней видеть тебя весёлой и радостной, чем иметь всё серебро, сколько его есть на свете… Ведь правда, Гретель?

– Мама знает это, – ответила Гретель, всхлипывая.

Волнение детей и поразило и обрадовало тётушку Бринкер, так как оно доказывало их любовь и преданность. Бывает, что красивые дамы в знатных домах вдруг улыбнутся так ласково, что их улыбка озарит всё вокруг. Но далеко ей до той святой материнской улыбки, какой тётушка Бринкер попыталась развеселить своих бедно одетых детей в убогом домишке. Она пожалела, что, не считаясь с ними, так много говорила о своём горе. Она поспешно вытерла глаза и посмотрела на детей так, как может смотреть только мать:

– Ну и ну! Хорошенькие у нас разговоры! А ведь праздник святого Николааса вот-вот наступит! Немудрено, что пряжа колет мне пальцы. Слушай, Гретель, возьми эту монетку и, пока Ханс будет покупать коньки, купи себе вафлю на рынке.

– Позволь мне остаться дома с тобой, мама, – сказала Гретель, подняв глаза, блестевшие сквозь слёзы. – Вафлю мне купит Ханс.

– Как хочешь, дочка… И вот что, Ханс: подожди минутку. Ещё три ряда – и я закончу своё вязанье, а ты получишь пару самых лучших чулок на свете, хотя пряжа чуть-чуть грубовата, и продашь их чулочнику на улице Хейрен-грахт. Выручишь три четверти гульдена, если хорошенько поторгуешься. В такой мороз и впрямь есть хочется: купи четыре вафли. Так и быть, отпразднуем день святого Николааса.

Гретель захлопала в ладоши:

– До чего же здорово! Анни Боуман рассказывала мне, как будут пировать в богатых домах нынче вечером. Но нам тоже будет весело! Ханс купит себе красивые новые коньки… и вафель покушаем. Вот счастье-то! Смотри не раскроши их, Ханс! Хорошенько заверни да поосторожней засунь под куртку, а куртку застегни.

– Конечно, – отозвался Ханс, принимая от сознания собственной значительности чрезвычайно суровый вид.

– Ах, мама! – вскричала Гретель в бурном восторге. – Скоро тебе придётся возиться с отцом, а сейчас ты только вяжешь. Так расскажи нам всё-всё про святого Николааса!

Тётушка Бринкер рассмеялась, увидев, что Ханс повесил на место шапку и приготовился слушать.

– Ни к чему, ребята, – сказала она, – ведь я вам много раз о нём рассказывала.

– Расскажи опять! Ох, пожалуйста, расскажи опять! – воскликнула Гретель, усевшись на чудесную деревянную скамеечку, которую Ханс смастерил для матери в день её рождения.

Ханс тоже был не прочь послушать рассказ, но не хотел казаться ребячливым и потому стоял у камина, с небрежным видом размахивая своими старыми коньками.

– Ну что ж, дети, слушайте, но больше никогда не будем так вот зря тратить время среди бела дня. Подними свой клубок, Гретель, и вяжи носок, пока я буду рассказывать. Как говорится: «Уши навостри, а сложа руки не сиди»… Святой Николаас, надо вам знать, замечательный святой! Он печётся о благе моряков, но больше всего он любит мальчиков и девочек. Так вот, однажды, когда он ещё жил на земле, один азиатский купец послал своих трёх сыновей в большой город – Афины – учиться.

– А что, Афины в Голландии, мама? – спросила Гретель.

– Не знаю, дочка. Наверное, так.

– Нет, мама, – почтительно возразил Ханс. – Афины в Греции. Мы проходили это на уроках географии.

– Пускай, – согласилась мать. – Не всё ли равно? Может быть, Греция принадлежит нашему королю, почём знать? Так или иначе, этот богатый купец послал своих мальчиков в Афины. По дороге они решили заночевать в захолустной гостинице, а потом снова отправиться в путь. Ну вот, одеты они были очень хорошо… может быть, в бархат и шёлк, а кушаки у них были набиты деньгами… Что же сделал злой хозяин гостиницы? Он задумал убить мальчиков да забрать себе их деньги и хорошее платье. И вот в эту ночь, когда все на свете спали, он встал и убил всех троих.

Гретель стиснула руки и вздрогнула, а Ханс постарался принять такой вид, будто слушать про убийства и грабежи для него привычное дело.

– И это было ещё не самое худшее, – продолжала тётушка Бринкер, старательно считая петли. – Да, это было ещё не самое худшее. Злодей хозяин разрезал тела мальчиков на маленькие кусочки и бросил их в огромную кадку с рассолом, чтобы продать затем под видом солонины.

– Ой! – воскликнула Гретель, поражённая ужасом, хотя она не раз слышала эту историю.

Ханс сохранял невозмутимое спокойствие, словно бы думал, что в подобных случаях самое лучшее – это именно засолить убитых.

– Да, он их засолил, и казалось, что мальчикам пришёл конец. Но нет! В ту ночь святому Николаасу было чудесное виде́ние: он увидел, как хозяин гостиницы режет на куски сыновей купца. Спешить ему, конечно, было незачем – ведь он был святой; утром он пошёл в гостиницу и обвинил хозяина в убийстве. Тогда злой хозяин признался во всём и упал на колени, моля о прощении. Он так раскаивался, что даже попросил святого воскресить мальчиков.

– И святой воскресил их? – спросила Гретель в радостном волнении, хотя отлично знала, каков будет ответ.

– Конечно. Солёные куски вмиг срослись, и мальчики выскочили из кадки с рассолом целые и невредимые. Они упали к ногам святого Николааса, и он благословил их и… Ох! Господи помилуй, Ханс, если ты не уйдёшь сию минуту, ты не успеешь вернуться дотемна!

Тётушка Бринкер с трудом перевела дух и совсем расстроилась. Ведь не было ещё случая, чтобы её дети когда-нибудь просидели вот так целый час при дневном свете, ничего не делая. Стремясь наверстать потерянное время, она заметалась по комнате, спеша изо всех сил. Она швырнула брусок торфа в огонь, сдула невидимую пыль со стола и вручила Хансу довязанные чулки – всё это в одно мгновение.

– Ну же, Ханс, – сказала она мальчику, когда он замешкался в дверях, – почему ты не торопишься, милый?

Ханс поцеловал мать в полную щёку, все ещё румяную и свежую, несмотря на все горести.

– Моя мама лучше всех на свете, и я очень рад, что у меня будут коньки, но… – и, застёгивая свою куртку, он бросил взволнованный взгляд на больного отца, скорчившегося у очага, – если бы я на свои деньги мог привезти из Амстердама меестера[14], чтобы он посмотрел отца… может быть, он помог бы…

– Меестер не придёт, Ханс, даже предложи ты ему вдвое больше. А и придёт – всё равно не поможет. Ах, сколько гульденов я когда-то истратила на лечение, но милый, добрый отец так и не пришёл в себя! Божья воля! Иди, Ханс, и купи коньки.

Ханс ушёл с тяжёлым сердцем, но так как сердце это было молодо, то уже спустя пять минут он стал насвистывать какую-то песенку. Мать сказала ему «милый», и этого было достаточно, чтобы превратить для него пасмурный день в солнечный. Голландцы, говоря друг с другом, обычно не употребляют ласковых обращений, как, например, французы или немцы. Но тётушка Бринкер в девичьи свои годы жила в Гейдельберге (где делала вышивки для одного семейства) и услышанные там ласковые слова привезла сюда, в свою сдержанную семью; эти слова она произносила только в порыве горячей любви и нежности.

Поэтому её фраза: «Почему ты не торопишься, милый?» – снова и снова звучала в ушах Ханса под аккомпанемент его свиста, и мальчику казалось, что в пути его ждёт удача.

До Брука – этой деревни с тихими, безукоризненно чистыми улицами, замёрзшими ручьями, жёлтыми кирпичными мостовыми и весёлыми деревянными домиками – было уже рукой подать. Чистота и парадность сразу бросались в глаза; что же касается её жителей, можно было подумать, что они или спят, или умерли.

Ни один след не осквернял посыпанных песком тротуаров, украшенных затейливыми узорами из голышей и морских раковин. Все ставни были закрыты так плотно, словно воздух и солнечный свет считались здесь ядом, а массивные парадные двери открывались не иначе как по случаю свадьбы, крестин или похорон.

Облака табачного дыма спокойно плавали по скрытым от посторонних глаз комнатам, и даже дети, которые могли бы оживить улицы, или готовили уроки в укромных уголках, или катались на коньках по соседнему каналу. Кое-где в садах стояли павлины и волки, не из плоти и крови, конечно, – это были подстриженные в виде животных буковые деревья, и они, казалось, сторожили усадьбы, зеленея от ярости. Бойкие механические игрушки – утки, женщины и спортсмены – лежали спрятанные в летних домиках, ожидая весны, когда их заведут и они поспорят в живости со своими владельцами, а блестящие черепичные крыши, выложенные мозаикой дворы и отполированные украшения домов, сверкая, посылали безмолвный привет небу, не омрачённому ни пылинкой.

Ханс подбрасывал на ладони свои серебряные квартье и смотрел на деревню, раздумывая, правда ли, будто некоторые обитатели Брука, как он не раз слышал, так богаты, что даже кухонная посуда у них из чистого золота. Он видел на рынке сладкие сырки, которые продавала мевроу ван Стооп, и знал, что эта высокомерная особа наживает на них много блестящих серебряных гульденов. Но неужто, думал он, сливки у неё отстаиваются в золотых кринках? Неужто она собирает их золотой шумовкой? Неужто у её коров, когда они стоят в зимних хлевах, хвосты действительно подвязаны лентами?

Так он размышлял, обратившись лицом к Амстердаму, который располагался в пяти милях, на той стороне замёрзшего Ая[15]. На канале лёд был отличный, но деревянные коньки Ханса, словно в предчувствии скорого расставания с хозяином, жалобно скрипели, пока он подвигался вперёд, то скользя, то шаркая ногами.

И вдруг, пересекая Ай, Ханс увидел скользившего ему навстречу знаменитого доктора Букмана, самого известного в Голландии врача-хирурга. Ханс никогда не встречался с ним, но видел его гравированные портреты в витринах многих амстердамских лавок. Такое лицо не забудешь. Доктор, тощий и длинный (хоть он и был чистокровный голландец), со строгими голубыми глазами, поджатыми губами, словно говорившими: «Улыбки запрещены», казался не слишком весёлым и общительным и вообще не таким человеком, с которым хорошо воспитанный юноша решился бы заговорить без особо важной причины.

Но Ханса побуждал к этому голос, которому он обычно не повиновался, – его собственная совесть.

«Вот идёт лучший в мире врач, – шептал голос. – Сам Бог послал его. Ты не имеешь права покупать коньки, если на эти деньги можешь пригласить такого знаменитого доктора, чтобы он помог твоему отцу!»

Деревянные коньки торжествующе скрипнули. Сотни чудесных стальных лезвий сверкнули в воображении Ханса и исчезли. Ему почудилось, что деньги жгут ему пальцы. Старый доктор казался чрезвычайно мрачным и неприступным. У Ханса комок подступил к горлу, но всё же у него хватило голоса, чтобы, поравнявшись с доктором, крикнуть:

– Мейнхеер Букман!

Великий человек остановился и, выпятив тонкую нижнюю губу, оглянулся, хмуря брови.

Но Ханс твёрдо решил добиться своего.

– Мейнхеер, – проговорил он, задыхаясь и подкатывая поближе к грозному доктору, – я знаю, вы прославленный хирург Букман. Я хочу просить вас о великой милости…

– Хм! – фыркнул доктор, готовясь ускользнуть от назойливого юноши. – Дайте пройти… у меня нет денег… никогда не подаю нищим.

– Я не нищий, мейнхеер! – гордо возразил Ханс и с важным видом показал доктору свою крошечную кучку серебра. – Я хочу посоветоваться с вами насчёт моего отца. Он жив, но всё равно что мертвец. Голова у него не работает, речь бессмысленная, но он не болен. Он упал с плотины.

– Как? Что? – выкрикнул доктор, начиная прислушиваться.

Ханс сбивчиво рассказал ему всё, что знал об отце, раз или два смахнув слезинку, и закончил серьёзным тоном:

– Пожалуйста, посмотрите его, мейнхеер. Тело у него здоровое… а вот разум… Я знаю, этих денег мало, но возьмите их, мейнхеер, а я заработаю ещё… обязательно заработаю… Обещаю работать на вас всю жизнь, если вы только вылечите моего отца!

Что случилось со старым доктором? Что-то светлое, как солнечный луч, промелькнуло на его лице. Глаза его увлажнились и подобрели; рука, только что сжимавшая палку, словно собиралась нанести удар, теперь тихонько легла на плечо Ханса.

– Спрячь свои деньги, мальчик, мне они не нужны… Отца твоего мы посмотрим… Боюсь только, что случай безнадёжный. Как ты сказал… сколько времени прошло с тех пор?

– Десять лет, мейнхеер! – воскликнул Ханс, взволнованный внезапно пробудившейся надеждой.

– Так! Случай трудный, но я посмотрю твоего отца. Сейчас скажу когда… Сегодня я отправляюсь в Лейден. Вернусь через неделю, тогда и жди меня. Где вы живёте?

– В миле к югу от Брука, мейнхеер, близ канала. Лачужка у нас бедная, ветхая. Любой из тамошних ребят укажет её вашей чести, – добавил Ханс, тяжело вздыхая. – Все они побаиваются нашей лачуги, называют её «дом идиота».

– Так-так, – сказал доктор и заспешил дальше, ласково кивнув Хансу через плечо. – Я приду.

«Безнадёжный случай, – бормотал он про себя, – но малый мне нравится. Глаза его напоминают глаза моего бедного Лоуренса… К чёрту! Неужели я никогда не забуду этого негодяя?!» И, нахмурившись больше обычного, доктор молча продолжал свой путь.

А Ханс снова покатил к Амстердаму на скрипящих деревянных коньках; снова пальцы его перебирали монеты в кармане; снова задорный свист невольно слетал с его губ.

«Не вернуться ли домой, – раздумывал он, – чтобы сообщить радостную весть?.. Или сначала купить вафли и новые коньки? Фью-ю! Пожалуй, покачу дальше».

В канун праздника святого Николааса Ханс и Гретель провели вечер очень весело. Месяц ярко светил, и, хотя тётушка Бринкер сама себя убедила в том, что её муж неизлечим, она так обрадовалась предстоящему визиту меестера, что вняла мольбам детей и отпустила их покататься часок перед сном.

Ханс был в восторге от своих новых коньков и, стремясь показать Гретель, как прекрасно они «работают», выписывал на льду такие фигуры, что девочка стискивала руки в безмолвном восхищении. Брат и сестра были здесь не одни, но никто из катавшихся по льду, видимо, не замечал их.

Братья ван Хольп и Карл Схуммель изо всех сил соревновались в резвости. Из четырёх пробегов Питер ван Хольп вышел победителем в трёх. Поэтому Карл, и всегда-то не очень любезный, сейчас был настроен отнюдь не благодушно. Он насмехался над маленьким Схиммельпеннинком, а тот, как самый младший, кротко сносил насмешки и хоть старался держаться поближе к товарищам, но не чувствовал себя полноправным членом их компании. И вдруг Карлом овладела новая мысль – вернее, он сам овладел ею и пошёл в атаку на приятелей.

– Слушайте, ребята, давайте не пустим на состязания этих оборванцев, тех, что живут в «доме идиота»! Хильда сошла с ума, когда затеяла всё это. Катринка Флак и Рихи Корбес прямо бесятся, как вспомнят, что им предстоит состязаться с какой-то нищей девчонкой! И что до меня, я их не осуждаю. А насчёт парня… если мы считаем себя настоящими мужчинами, мы не потерпим, чтобы…

– Конечно нет! – перебил Карла Питер ван Хольп, притворяясь, что превратно понял его слова. – А как же иначе? Ни один человек, считающий себя настоящим мужчиной, не станет отводить двух хороших конькобежцев только потому, что они бедняки!

Карл как бешеный завертелся на месте.

– Легче на поворотах, милейший! И будь любезен не подсказывать другим, как им себя вести. Лучше и не пытайся!

– Ха-ха-ха! – расхохотался маленький Воостенвальберт Схиммельпеннинк, предвкушая неминуемую драку. Он не сомневался: если дело дойдёт до кулаков, его любимец Питер поколотит дюжину таких заносчивых мальчишек, как Карл.

Но что-то в глазах Питера побудило Карла перенести свой гнев на более слабого противника. Он в ярости налетел на Вооста:

– А ты чего визжишь, зверёныш? Костлявая селёдка, коротышка-обезьяна с длинным именем вместо хвоста!

Несколько мальчиков, стоявших и катавшихся поблизости, одобрительно закричали, что вернуло Карлу хорошее расположение духа. Однако он благоразумно решил отныне не выступать против Ханса и Гретель в присутствии Питера.

В эту минуту на канале появился друг Питера Якоб Поот. Лица его ещё нельзя было рассмотреть, но так как он был самым тучным мальчиком во всей округе, то ошибиться было невозможно.

– Эге, вот и толстяк! – воскликнул Карл. – А с ним кто-то ещё, какой-то тощий малый, чужой…

– Ха-ха-ха! Точь-в-точь хорошая свиная грудинка, – вскричал Людвиг, – прослойка мяса, прослойка жира!

– Это англичанин, двоюродный брат Якоба, – вставил Воост, радуясь возможности сообщить новость. – У него такое смешное коротенькое имя: Бен Добс. Он гостит у них и уедет только после больших состязаний.

Всё это время ребята кружились, повёртывались и, не прекращая разговора, спокойно выписывали на своих коньках всевозможные замысловатые фигуры. Но теперь они остановились и, поёживаясь от морозного ветра, поджидали приближавшихся к ним Якоба Поота и его друга.

– Это мой двоюродный брат, ребята, – сказал Якоб, отдуваясь. – Бенджамин Добс. Он Джон Булл[16] и будет участвовать в состязаниях.

Все столпились вокруг новых пришельцев, и Бенджамин очень скоро решил, что голландцы, несмотря на их диковинное лопотание, славные парни.

Сказать правду, Якоб, представляя своего двоюродного брата, произнёс «Пеншамин Допс» и назвал его «Шон Пулл». Но я перевожу все разговоры наших юных друзей и потому считаю нужным воспроизводить английские имена правильно, а не так, как их произносили ребята.

Вначале юный Добс чувствовал себя очень неловко среди приятелей своего двоюродного брата. Хотя почти все они изучали английский и французский, однако стеснялись говорить на этих языках, а Бен, пытаясь говорить по-голландски, делал много смешных ошибок. Он заучил, что «вроу» значит «жена», а «йа» – значит «да», «споорвег» – железная дорога, «стоомбот» – пароход, «опхаальбрюгген» – подъёмные мосты, «бейтен плаастен» – дачи, «мейнхеер» – господин, «твеегевегт» – поединок, «копер» – медь, «задель» – седло, но из этих слов он не мог составить ни одной фразы. Так же как он не находил случая воспользоваться длинным списком фраз, заученных им по учебнику «Голландские диалоги». Темы этих диалогов были очень интересны, но мальчики никогда не касались их. Как и тот бедняга, который выучился по учебнику Оллендорфа спрашивать на безукоризненном немецком языке: «Вы видели рыжую корову моей бабушки?» – но, приехав в Германию, обнаружил, что ему вряд ли удастся расспросить об этом интересном животном. Так и Бен понял, что усвоенная им книжная голландская речь ему не помогает.

Но совместное катание на коньках сметает все языковые преграды. Поэтому Бен вскоре почувствовал, что он уже близко знаком со всеми мальчиками, и, когда Якоб (пересыпая свою речь французскими и немецкими словами – для удобства Бена) рассказывал об одном замечательном проекте, который они разработали, юный англичанин уже не стеснялся время от времени вставлять «йа» или непринуждённо кивать головой.

Проект был и впрямь замечательный, к тому же теперь представлялся очень удобный случай провести его в жизнь, ибо учеников, как всегда, распустили на праздник святого Николааса и вдобавок ещё на четыре дня, чтобы произвести генеральную уборку школьного здания.

Якоб и Бен получили разрешение отправиться в длинное путешествие на коньках – ни больше ни меньше как в Гаагу, столицу Голландии, а от Брука до неё примерно пятьдесят миль[17].

– Ну, ребята, – добавил Якоб, рассказав о своём проекте, – кто отправится с нами?

– Я! Я! – возбуждённо закричали все мальчики.

– И я тоже! – осмелился крикнуть маленький Воостенвальберт.

– Ха-ха-ха! – расхохотался Якоб, держась за толстые бока и тряся пухлыми щеками. – Ты тоже отправишься? Такой карапуз? Эх ты, малютка, да ведь ты ещё носишь подушечки!

Надо вам сказать, что в Голландии маленькие дети носят на голове под каркасом из китового уса и лент тонкие подушечки, предохраняющие от ушибов при падении. День, когда перестают их носить, отмечает границу между младенчеством и детством. Воост уже несколько лет назад достиг этой высокой ступени и поэтому не мог стерпеть оскорбления, нанесённого ему Якобом.

– Думай, о чём говоришь! – пискнул он. – Лучше сам постарайся сбросить свои подушки – они у тебя на всех частях тела!

– Ха-ха-ха! – громко захохотали все, кроме Добса, который ничего не понял.

– Ха-ха-ха! – громче всех рассмеялся сам Якоб. – Это мой жир… йа… он говорит, я ношу подушки из жира! – объяснил Бену добродушный толстяк.

Острота Вооста имела такой успех, что все единогласно решили принять его в компанию, если только его родители согласятся.

– Спокойной ночи! – протянул осчастливленный малыш, катясь домой во весь дух.

– Спокойной ночи!

– Якоб, мы остановимся в Хаарлеме и покажем твоему двоюродному брату большой орган! – оживлённо заговорил Питер ван Хольп. – В Лейдене тоже найдётся много чего посмотреть. Сутки проведём в Гааге – там живёт моя замужняя сестра, она очень обрадуется нам, – а на следующее утро отправимся домой.

– Ладно! – кратко ответил Якоб, мальчик не очень разговорчивый.

Людвиг смотрел на брата с восхищением:

– Молодец, Пит! Ну и мастер ты на всякие проекты! Мама обрадуется не меньше нас, когда узнает, что мы лично передадим её привет сестре ван Генд… Ой, как холодно! – добавил он. – Так холодно, что голова с плеч валится. Пойдёмте-ка лучше домой.

– Ну и что же, что холодно, неженка ты этакий! – вскричал Карл, усердно выписывая фигуру, которую он называл «двойным лезвием». – Как бы мы катались, будь теперь так же тепло, как в декабре прошлого года! А если б эта зима не была такой холодной, да ещё ранней, мы бы не могли отправиться в путешествие.

– И всё же я считаю сегодняшний вечер на редкость холодным, – сказал Людвиг. – Ой, какой мороз! Кто куда, а я домой!

Питер ван Хольп вынул золотые часы луковицей и, повернув их к лунному свету, насколько ему позволяли окоченевшие пальцы, вскричал:

– Слушайте, уже почти восемь часов! Сейчас явится святой Николаас, а я хочу посмотреть, как будут на него дивиться малыши. Спокойной ночи!

– Спокойной ночи! – закричали все и, сорвавшись с места, помчались, крича, распевая песни и хохоча.

А где же были Гретель и Ханс?

Ах, как внезапно порой кончается радость!

Они катались около часа, держась в стороне от прочих, совершенно довольные друг другом. И Гретель только успела воскликнуть: «О, Ханс, как чудесно, как хорошо! Подумать только, теперь у нас обоих есть коньки! Говорю тебе, это аист принёс нам счастье!» – как вдруг они услышали что-то…

Это был крик, очень слабый крик. Никто на канале не обратил на него внимания, но Ханс догадался сразу, что случилось. Гретель увидела при лунном свете, как он побледнел и поспешно сорвал с себя коньки.

– Отец! – крикнул Ханс. – Он напугал маму!

И Гретель побежала следом за ним к дому со всей быстротой, на какую была способна.

Мы все знаем, ещё до того, как рождественская ёлка заняла подобающее ей место в домашнем быту нашей родины Америки, некий «развесёлый старый эльф» в санках, запряжённых «восемью крошечными северными оленями», привозил множество игрушек на крыши наших домов и затем спускался по дымовой трубе и наполнял чулки детей, с надеждой вывешенные ими у камина. Друзья величали его «Санта-Клаус», а наиболее близкие осмеливались называть «Старый Ник». Говорят, он впервые пришёл к нам из Голландии. Несомненно, так оно и было, но, подобно многим другим иностранцам, он, высадившись на наш берег, резко изменил свои повадки. В Голландии святой Николаас – настоящий святой и зачастую появляется там в полном парадном облачении: в расшитых одеждах, сверкающих золотом и драгоценными камнями, в митре, с посохом и в перчатках, украшенных самоцветами. В Америке весёлый Санта-Клаус является 25 декабря – в рождественское утро. В Голландии святой Николаас посещает землю 5 декабря в день своего праздника. На следующий день рано утром он раздаёт детям сласти, игрушки и прочие сокровища, затем пропадает на целый год.

На Рождество голландцы только ходят в церковь, а потом в гости к родственникам. Зато в канун праздника святого Николааса голландская детвора просто с ума сходит от радостного ожидания. Впрочем, надо заметить, для некоторых ожидание не очень приятно, так как святой любит говорить правду в глаза, и, если кто-нибудь из ребят в этом году вёл себя плохо, он не постесняется сказать об этом. Иногда он приносит под мышкой берёзовую розгу и советует родителям задать детям головомойку вместо сладостей и трёпку вместо игрушек.

Хорошо, что в этот ясный зимний вечер наши мальчики поспешили домой: не прошло и часа, как святой появился чуть ли не во всех домах Голландии.

Он пришёл в королевский дворец и в то же самое мгновение появился в уютном доме Анни Боуман. Подарки, которые его святейшество оставил в доме крестьянина Боумана, стоили, наверное, не больше серебряного полудоллара, но бывают случаи, когда бедняк больше радуется медной монете, чем богач куче золота.

В тот вечер младшие братья и сёстры Хильды ван Глек были чрезвычайно взволнованы. Им позволили играть в большой гостиной, их одели в лучшие платья и за ужином дали каждому по два пирожных.

Хильда была так же весела, как и все прочие. А почему бы и нет? Ведь она знала, что святой Николаас не вычеркнет из своего списка четырнадцатилетнюю девочку только за то, что она высока ростом и на вид почти взрослая. Напротив, он, может быть, постарается воздать должное такой великовозрастной девице. Почём знать?

Поэтому Хильда резвилась, смеялась и танцевала так же радостно, как и самые маленькие дети, и была душой всех их весёлых игр.

Отец, мать и бабушка смотрели на неё одобрительно; так же смотрел и дедушка – до того, как закрыл себе лицо большим красным носовым платком, оставив непокрытой лишь верхушку своей ермолки. Этот носовой платок был флагом, возвещавшим о том, что дедушка собирается вздремнуть.

В начале вечера все забавлялись вместе и так расшалились, что казалось, будто дедушка отличается от самого маленького своего внучка только ростом. Больше того, иногда на лицах младших членов семейства мелькала тень торжественного ожидания, и они становились по-взрослому серьёзными.

Дух веселья безраздельно царил в доме. Пламя и то плясало и подпрыгивало в начищенном до блеска камине. Две свечи, надменно взиравшие на небесное светило, начали подмигивать другим далёким свечам в зеркалах. В углу с потолка свешивался длинный шнур от звонка, снизанный из стеклянных бус, которые сеткой оплетали канат в руку толщиной. Обычно этот шнур висел в тени, и его никто не замечал, но сегодня вечером он сверкал сверху донизу. Его ручка из малинового стекла дерзко бросала красные блики на обои, окрашивая их красивые голубые полосы в пурпурный цвет. Прохожие останавливались послушать весёлый смех, который доносился сквозь оконные занавески и рамы, затем шли своей дорогой, вспомнив, что сегодня вечером всем будет не до сна.

Наконец шум поднялся такой, что красный платок вдруг соскользнул с дедушкиного лица. Да и какой почтенный пожилой человек мог бы спать под такой гам! Мейнхеер ван Глек удивлённо смотрел на своих детей. Даже самый маленький и тот хохотал до упаду. Давно пора было приступить к делу. Мать напомнила детям, что, если они хотят увидеть доброго святого Николааса, им надо спеть ту самую ласковую призывную песенку, которая привела его сюда в прошлом году.

Малыш выпучил глазёнки и сунул в рот кулачок, когда отец спустил его на пол. Вскоре он уже сидел прямо и мило хмурил бровки, глядя на всю компанию. Весь в кружевах и вышивках, в чепчике из голубых лент и китового уса (ведь он ещё не вышел из того возраста, когда ребята то и дело шлёпаются на пол), он казался королём всех малышей на свете.

Остальные дети сейчас же взяли в руки по хорошенькой ивовой корзиночке, стали в круг и завели медленный хоровод вокруг малыша, подняв глаза вверх, ибо святой, которого они сейчас собирались призвать своей песенкой, пока ещё пребывал в каких-то таинственных краях. Мать негромко заиграла на рояле; вскоре зазвучали голоса – нежные детские голоса, дрожащие от волнения, а потому казавшиеся ещё милее:

Так пели дети, и глаза их, исполненные страха и нетерпеливого ожидания, были устремлены на полированную двустворчатую дверь. Но вот послышался громкий стук. Круг разомкнулся мгновенно. Младшие дети со смешанным чувством ужаса и восторга прижались к коленям матери. Дедушка наклонился вперёд, опершись подбородком на руку; бабушка сдвинула очки на лоб; мейнхеер ван Глек, сидевший у камина, неторопливо вынул пенковую трубку изо рта, а Хильда и другие дети в ожидании сгрудились вокруг него.

Стук послышался снова.

– Войдите, – негромко сказала мать.

Дверь медленно открылась, и святой Николаас в полном парадном облачении предстал перед своими почитателями. Стало так тихо, что и булавка не могла бы упасть неслышно! Но вскоре святой нарушил молчание. Какое таинственное величие звучало в его голосе! Как ласково он говорил!

– Карел ван Глек, я рад приветствовать тебя и твою почтенную вроу Катрину, а также твоего сына и его добрую вроу Анни!.. Дети, я приветствую всех вас – Хендрика, Хильду, Броома, Кати, Хейгенса и Лукрецию, и ваших двоюродных братьев и сестёр – Вольферта, Дидриха, Мейкен, Вооста и Катринку! С тех пор как я в последний раз беседовал с вами, все вы, в общем, вели себя хорошо. Правда, в прошлую осень на хаарлемской ярмарке Дидрих грубил, но с тех пор он старался исправиться. Мейкен в последнее время плохо училась; слишком много конфет и всяких сластей попадало ей в рот и слишком мало стейверов в её копилку для раздачи милостыни. Надеюсь, что Дидрих будет впредь вежливым, хорошим мальчиком, а Мейкен постарается достичь блестящих успехов в науках. Пусть она запомнит также, что экономия и бережливость – основа достойной и добродетельной жизни. Маленькая Кати не раз мучила кошку. Ведь святой Николаас слышит, как кричит кошка, когда её дёргают за хвост. Я прощу Кати, если она отныне твёрдо запомнит, что и самые маленькие бессловесные твари тоже умеют чувствовать и обижать их не надо.

Перепуганная Кати разревелась, а святой вежливо молчал, пока её не успокоили.

– Тебя, Броом, – продолжал он, – я предупреждаю: мальчики, которые повадились сыпать нюхательный табак в ножную грелку школьной учительницы, в один прекрасный день могут попасться и получить трёпку…

Броом побагровел и в величайшем изумлении выпучил глаза.

– Но ты прекрасно учишься, и я больше ни в чём не стану упрекать тебя… Ты, Хендрик, прошлой весной отличился на состязаниях в стрельбе из лука и попал в самый центр мишени, хотя перед нею раскачивали птичку, чтобы мешать тебе прицеливаться. Я воздаю тебе должное за твои успехи в спорте и гимнастических упражнениях… однако не советую участвовать в лодочных гонках, так как у тебя остаётся слишком мало времени для школьных занятий… В эту ночь Лукреция и Хильда будут спать спокойно. Они добры к людям, преданы своим близким, охотно и весело слушаются взрослых, и всё это принесёт им счастье. Объявляю, что я очень доволен всеми и каждым. Доброта, прилежание, благожелательность и бережливость процветали в вашем доме. Поэтому благословляю вас, и пусть Новый год застанет вас всех вступившими на путь послушания, мудрости и любви! Завтра вы найдёте более существенные доказательства моего пребывания среди вас. Прощайте!

Не успел он сказать эти слова, как целый ливень леденцов посыпался на полотняную простыню, разостланную перед дверью. Началась всеобщая свалка. Дети чуть не падали друг на друга, спеша наполнить леденцами свои корзинки. Мать осторожно придерживала малыша в этой толкотне, пока он не стиснул несколько леденцов в своих пухлых кулачках.

Тогда самый смелый из мальчиков вскочил и распахнул закрытую дверь… Но тщетно заглядывали дети в таинственную комнату: святой Николаас исчез бесследно.

Вскоре все устремились в другую комнату, где стоял стол, накрытый тончайшей белоснежной скатертью. Трепеща от возбуждения, дети поставили на него по башмаку. Дверь заперли крепко-накрепко, а ключ спрятали в спальне матери. Потом все перецеловались, желая друг другу спокойной ночи, поднялись торжественной семейной процессией на верхний этаж, весело распрощались у дверей своих спален – и наконец молчание воцарилось в доме ван Глеков.

На другой день рано утром все домашние собрались у запертой двери. Дверь торжественно отперли, распахнули… И что же? Взорам всех представилось зрелище, доказавшее, что святой Николаас свято держит своё слово.

Каждый башмак был полон до краёв, и рядом с ним лежали пёстрые груды всяких вещей… Стол ломился под грузом подарков: сластей, игрушек, безделушек, книг и всякой всячины. Каждый получил подарки, начиная с дедушки и кончая малышом.

Маленькая Кати восторженно хлопала в ладоши, давая себе обещание, что у кошки теперь не будет никаких горестей. Хендрик скакал по комнате, размахивая над головой великолепным луком и стрелами. Хильда смеялась от радости, открывая малиновый футляр и вынимая из него сверкающее ожерелье. Все остальные захлёбывались от счастья, любуясь своими сокровищами и восклицая то «ох!», то «ах!» – точь-в-точь, как мы, американцы, в прошлогоднее Рождество.

Держа в руках сверкающее ожерелье и стопку книг, Хильда протиснулась к родителям и протянула им своё сияющее личико для поцелуя. Взгляд её ясных глаз был исполнен такой искренней нежности, что мать, наклонясь к ней, шёпотом благословила её.

– Чудесная книга, спасибо, папа! – промолвила Хильда, дотрагиваясь подбородком до верхней книги в стопке. – Я буду читать её весь день напролёт.

– Да, милочка, – сказал мейнхеер ван Глек, – правильно сделаешь: Якобу Катсу равных нет. Если дочь моя выучит на память его «Моральные эмблемы», нам с матерью будет нечему учить тебя. Книга, которую ты держишь, – это и есть «Эмблемы», лучшее его произведение. Она украшена редкими гравюрами работы ван де Венне.

Надо сказать, что названия этой книги не было видно, и никто из присутствующих ещё не успел открыть её. Так что трудно объяснить, как мог мейнхеер ван Глек догадаться, какую книгу подарил его дочери святой Николаас. Странно также, что святой каким-то образом раздобыл вещи, сработанные старшими детьми, и положил их на стол, прикрепив к ним ярлычки с именами родителей, дедушки и бабушки. Но все были слишком поглощены своим счастьем, чтобы заметить эти маленькие несообразности. Хильда знала, с каким восторгом говорил всегда её отец о Якобе Катсе, поэтому она положила свою стопку книг на стол и покорно приготовилась слушать.

Мейнхеер ван Глек говорил очень-очень долго.

Длинная его речь на всём её протяжении сопровождалась приглушённым хором лающих собак, мяукающих кошек и блеющих ягнят, не говоря уж о погремушке – сверчке из слоновой кости, которую малыш вертел с невыразимым упоением. В довершение всего маленький Хейгене, воспользовавшись тем, что отец его повысил голос, затрубил в свою новую трубу, а Вольферт принялся аккомпанировать ему на барабане.

Добрый святой Николаас! Что до меня, я ради юных голландцев, пожалуй, признаю его и буду защищать от всех неверующих, доказывая, что он существует.

Карл Схуммель в тот день был очень занят: он по секрету доказывал маленьким детям, что это вовсе не сам святой Николаас к ним приходил. Просто их же родные отцы и матери привели в дом человека, переодетого святым, и сами завалили столы подарками. Но мы-то с вами лучше знаем, как всё было на самом деле. Однако если это действительно приходил святой, почему же он в тот вечер не наведался в дом Бринкеров? Почему был обойдён один этот дом, такой тёмный и печальный?

– Все здесь? – ликующе крикнул Питер, когда на следующий день вся компания рано утром собралась на канале, снаряжённая для путешествия на коньках. – Посмотрим! Якоб назначил меня капитаном, значит, я обязан сделать перекличку. Карл Схуммель! Ты здесь?

– Йа!

– Якоб Поот!

– Йа!

– Бенджамин Добс!

– Йа-а!

– Ламберт ван Моунен!

– Йа!

– Вот это здорово! Мне не обойтись без тебя: ты один говоришь по-английски… Людвиг ван Хольп!

– Йа!

– Воостенвальберт Схиммельпеннинк!

Ответа нет.

– Ага! Пострелёнка не пустили. Ну, ребята, сейчас ровно восемь часов… Погода великолепная, а лёд на Ае твёрдый как скала, – через полчаса мы будем в Амстердаме. Раз, два, три, пошли!

Действительно, не прошло и получаса, как они перебрались через прочную каменную плотину и очутились в самом сердце огромного города. Окружённый стеной, он стоял на девяноста пяти островках, соединённых почти двумя сотнями мостов. Хотя Бен со времени своего приезда в Голландию уже был здесь два раза, он и сейчас видел многое такое, что его изумляло. Но его товарищи-голландцы, жившие тут поблизости всю жизнь, считали, что Амстердам – самый обыкновенный город и в нём нет ничего особенного. Бена же здесь интересовало всё: высокие дома с раздвоенными трубами и островерхими фасадами; склады товаров, расположенные высоко под крышами купеческих домов, с длинными, вытянутыми, словно руки, стрелами подъёмных кранов, которые поднимают и опускают товары перед самыми окнами квартир; величественные общественные здания, построенные на деревянных сваях, глубоко забитых в болотистую почву; узкие улицы; каналы, пересекающие город во всех направлениях; мосты; шлюзы; разнообразные костюмы горожан и – самое удивительное – прилепившиеся к церквам лавки и жилые дома с необычайно длинными трубами, высоко поднимающимися вдоль священных стен этих зданий.

Если Бен смотрел вверх, он видел высокие дома, которые, казалось, наклонялись вперёд и пронзали небо своими блестящими крышами. Если он смотрел вниз, перед глазами у него была диковинная улица без мощёных переходов на перекрёстках и без поднятых над её уровнем тротуаров: булыжная мостовая непосредственно переходила в кирпичные дорожки для пешеходов. Если глаза его останавливались на полпути, он видел маленькие, сложной конструкции зеркальца (голландцы называют их «шпионами»), прикреплённые снаружи почти к каждому окну и устроенные так, что люди в доме могут следить за всем происходящим на улице и рассмотреть всякого, кто постучит в дверь, сами оставаясь невидимыми.

Время от времени мимо него проезжала двуколка, нагружённая деревянными изделиями; проходил осёл под вьюком из двух больших корзин, наполненных фаянсовой или стеклянной посудой; по голым булыжникам проезжали сани (полозья которых непрерывно смазывались маслом, капающим с масляной тряпки, а потому легко скользили по мостовой), а за ними следовала пышная неуклюжая семейная карета, запряжённая тёмно-гнедыми фламандскими лошадьми с белоснежными хвостами.

Город облёкся в праздничный наряд. Все магазины были разукрашены в честь святого Николааса. Не раз приходилось капитану Питеру отрывать свою команду от соблазнительных витрин, где были выставлены все игрушки, какие только можно вообразить. Нидерланды славятся ими. Всевозможные вещи копируются здесь в миниатюре на радость малышам. Замысловатые механические игрушки, которые голландский ребёнок равнодушно швыряет куда попало, вызвали бы целый переполох в нашем американском Бюро патентов на изобретения. Бен не мог удержаться от смеха при виде игрушечных рыбачьих лодок. Тяжёлые и приземистые, они так походили на те диковинные суда, которые он видел близ Роттердама. А крошечные трексхейты, всего в один-два фута длиной, но полностью оборудованные, прямо-таки не давали ему покоя: очень уж хотелось купить такое судёнышко в подарок братишке, оставшемуся в Англии! Но лишних денег у него не было, так как путешественники из свойственной голландцам осторожности решили взять с собой ровно столько денег, сколько требовалось на расходы каждому из них, и вручили общий кошелёк Питеру. Поэтому Бен решил перенести всю свою энергию на осмотр достопримечательностей и как можно реже думать о своём маленьком братце Робби.

Он ненадолго зашёл в Морское училище и позавидовал тем, кто в нём учился: в распоряжении юношей имелся полностью оснащённый бриг, а их койки-гамаки покачивались над сундуками и ларями. Потом заглянул в еврейский квартал, где живут богатые гранильщики алмазов и убогие продавцы платья, и также наскоро осмотрел все четыре главные улицы Амстердама: Принсен-грахт, Кейзерс-грахт, Хейрен-грахт и Сингель. Эти улицы изгибаются полукругом, и длина первых трёх достигает более двух миль. Посредине каждой из них проходит канал, а по обеим его сторонам тянется превосходная мостовая, окаймлённая величественными зданиями. Ряды обнажённых вязов по берегам канала отбрасывали на лёд сетку теней, и всюду здесь было так ослепительно чисто, что Бен сказал Ламберту:

– Этот город – какая-то окаменелая чистота!

К счастью, из-за холодной погоды они не увидели ежедневной обильной поливки улиц и мытья окон. А не то наши юные экскурсанты не раз промокли бы до костей. Голландские хозяйки одержимы страстью к мытью, подметанию, протиранию, и занести грязь в их безукоризненно чистые дома – значит совершить чуть ли не преступление. Глубокое презрение ждёт тех, кто, переступая порог, поленится натереть до блеска подмётки своей обуви, а в иных местах посетители, входя в дом, обязаны снимать свои тяжёлые башмаки.

Сэр Уильям Темпл в своих воспоминаниях «Что произошло в христианском мире с 1672 года по 1679-й» рассказывает о некоем важном судье, который зашёл навестить одну амстердамскую жительницу. Дюжая молодая голландка открыла ему дверь и единым духом выпалила: хозяйка – дома, но башмаки гостя не очень чисты. Не добавив ни слова больше, она обхватила изумлённого гостя обеими руками, взвалила его себе на спину, пронесла через две комнаты, посадила на нижнюю ступеньку лестницы и, схватив туфли, стоявшие поблизости, надела их ему на ноги. И только после этого она сказала, что хозяйка сидит наверху и гость может подняться к ней.

Катясь вместе с друзьями по людным каналам города, Бен смотрел на сонных горожан, которые лениво покуривали свои трубки с таким видом, словно, сбей у них с головы шляпу, они и глазом не моргнут; и ему трудно было поверить, что голландцы когда-то поднимали восстания, не раз происходившие в стране; что теперешние амстердамцы – потомки тех храбрых, самоотверженных героев, о которых он читал в истории Голландии.

Легко скользя по льду, Бен рассказал ван Моунену о «погребальном» бунте, вспыхнувшем здесь, в Амстердаме, в 1696 году, когда женщины и дети вместе с мужчинами вышли на улицы. Шуточные похоронные процессии ходили по всему городу: люди решили показать бургомистру, что они не подчинятся новым правилам погребения умерших. Под конец они совершенно вышли из повиновения и грозили чуть ли не разнести весь город, так что бургомистр поспешил отменить постановление, оскорбившее народ.

– Вот на этом углу, – сказал Якоб, указывая на какие-то крупные строения, – пятнадцать лет назад огромные склады зерна провалились в трясину. Это были прочные здания, построенные на хороших сваях. Но в них ссыпали слишком много зерна – больше семидесяти тысяч центнеров, – и они рухнули.

Нелегко рассказывать на ходу такую длинную историю, и Якоб остановился передохнуть.

– А ты-то почём знаешь, что туда ссыпали семьдесят тысяч центнеров зерна? – резко спросил Карл. – В то время ты ещё из пелёнок не вышел.

– Мне отец говорил, а он хорошо знает, как всё было, – ответил Якоб. Отдышавшись, он продолжал: – Бен любит живопись. Давайте покажем ему какие-нибудь картины.

– Хорошо, – согласился капитан.

– Будь у нас время, Бенджамин, – сказал Ламберт ван Моунен по-английски, – я повёл бы тебя в Стадхейс, Дом городского управления. Вот там сваи так сваи! Здание построено на четырнадцати тысячах свай, и они забиты в землю на глубину семидесяти футов. Но что я хочу тебе показать – так это большую картину, на которой изображено, как ван Спейк взрывает свой корабль… Замечательная картина!

– Ван кто? – переспросил Бен.

– Ван Спейк. Неужели не помнишь? Битва с бельгийцами была в самом разгаре, и, когда он понял, что его одолеют и вот-вот захватят в плен корабль, он взорвал и его и себя вместе с ним, чтобы не сдаться врагу.

– А разве не ван Тромп взорвал корабль?

– Вовсе нет. Но ван Тромп тоже был храбрецом. Ему поставили памятник в Делфт-хавне – там, где пилигримы[18] сели на корабль, чтобы отправиться в Америку.

– Так. А что совершил ван Тромп? Ведь он был знаменитым голландским адмиралом, да?

– Да, он участвовал более чем в тридцати с лишним морских сражениях. Он победил испанский флот и английский, а потом привязал швабру к верхушке мачты, объявляя этим, что он вымел англичан – очистил от них море. Голландцы умеют побеждать, братец ты мой!

– Ты бы лучше помолчал! – вскричал Бен. – Привязал он швабру или нет, а всё-таки англичане победили его в конце концов! Теперь я всё вспомнил. Его убили где-то на нидерландском побережье в битве, которую выиграл британский флот. Обидно, а? – лукаво добавил он.

– Хм! Где это мы? – воскликнул Ламберт, чтобы переменить разговор. – Слушай, все нас опередили… все, кроме Якоба. Ой, до чего он толстый! Мы и полпути не пройдём, как он раскиснет.

Бену, конечно, было приятно бежать на коньках рядом с Ламбертом, который хоть и был чистокровным голландцем, но воспитывался неподалёку от Лондона и по-английски говорил так же свободно, как по-голландски. И всё же Бен обрадовался, когда капитан ван Хольп крикнул:

– Коньки долой! Вот и музей.

Музей был открыт, и в тот день вход в него был бесплатный. Путешественники ворчали, шаркая ногами по обыкновению всех мальчишек, которые, кажется, никогда не упускают этой возможности – так им нравится слышать шорох своих подошв, скользящих по натёртому полу.

Музей в Амстердаме – это просто картинная галерея, в которой можно увидеть лучшие произведения голландских мастеров и, кроме того, около двухсот папок с редкими гравюрами.

Бен тотчас же заметил, что некоторые картины здесь висят на щитах, прикреплённых к стене шарнирами. Их можно поворачивать, как оконные ставни, и рассматривать при наиболее благоприятном освещении. Это приспособление очень помогло мальчикам, когда они любовались «Вечерней школой», маленькой жанровой картиной Герарда Доу, так как оно позволило им оценить её блестящую технику: казалось, будто картина освещена тем светом, что проникает в изображённые на ней окна. Питер отметил также красоты другой картины Доу, «Отшельник», и рассказал мальчикам несколько интересных анекдотов об этом художнике, родившемся в Лейдене в 1613 году.

– Целых три дня писать ручку швабры! – удивлённо воскликнул Карл, когда капитан рассказал о том, как необычайно медленно писал Доу.

– Да, брат, три дня. И говорят, он потратил целых пять дней, отделывая руку на одном женском портрете. Видишь, как удивительно ярки и до мелочей выписаны все детали этой картины. Каждый день после работы он тщательно закрывал свои неоконченные произведения, а краски и кисти прятал в непроницаемые для воздуха ящики. По слухам, сама его мастерская была закупорена, как шляпная картонка. Художник всегда входил в неё на цыпочках и, прежде чем начать работу, сидел неподвижно, пока не оседала лёгкая пыль, поднявшаяся, когда он вошёл. Я где-то читал, что его картины лучше рассматривать в увеличительное стекло. Он так напрягал глаза, обрабатывая мелкие детали, что уже в тридцать лет был вынужден носить очки. В сорок он видел совсем плохо и едва мог писать. Ему никак не удавалось найти очки по глазам. Наконец одна бедная старая немка предложила ему попробовать её очки. Оказалось, это то, что ему надо. В них он продолжал писать так же хорошо, как раньше.

– Хм! – негодующе воскликнул Людвиг. – Вот это мне нравится! А как же эта старушка обходилась без очков, спрашивается?

– Ну, – рассмеялся Питер, – возможно, у неё были другие. Во всяком случае, она уговорила художника взять её очки. Он был так благодарен, что изобразил на картине эти очки вместе с футляром и подарил ей. А старушка отдала эту картину бургомистру, за что получила пожизненную пенсию и до конца своих дней прожила безбедно.

– Ребята, – громким шёпотом позвал Ламберт, – пойдёмте посмотрим «Медвежью облаву»!

Это была прекрасная картина работы Пауля Поттера, голландского художника XVII века, писавшего замечательные произведения ещё до того, как ему исполнилось шестнадцать лет. Мальчиков она привела в восхищение – им понравился её сюжет. Они равнодушно прошли мимо выдающихся произведений Рембрандта и ван дер Хелста, но в восторге остановились перед одной слабой картиной ван де Венне, изображающей морской бой между голландцами и англичанами. Потом они, совершенно очарованные, замерли перед портретом двух маленьких мальчуганов, один из которых хлебал суп, а другой ел яйцо. По мнению наших путешественников, главное достоинство этой картины заключалось в том, что мальчишка, который ел яйцо, вымазал себе рожицу желтком.

Следующей картиной, удостоившейся их внимания, было прекрасное изображение праздника святого Николааса.

– Смотри, ван Моунен, – сказал Бен Ламберту, – до чего хорошо написано лицо этого малыша! Он как будто знает, что заслужил трёпку, но надеется, что святой Николаас не выведет его на чистую воду. Вот такие картины мне нравятся: они как будто рассказывают целую историю.

– Идёмте, ребята! – крикнул капитан. – Уже десять часов, пора в путь!

Они поспешили на канал.

– Коньки на ноги!.. Готовы? Раз, два… Эй! Где же Поот?

И правда, где же был Поот?

В десяти ярдах от них во льду виднелась недавно прорубленная квадратная прорубь. Питер, не говоря ни слова, быстро покатил к ней.

Остальные, конечно, последовали за ним.

Питер заглянул в прорубь. И все заглянули в неё, потом в тревоге уставились друг на друга.

– Поот! – крикнул Питер, снова заглядывая в прорубь.

Полная тишина. Чёрная вода застыла недвижно; её поверхность уже затягивалась ледяной плёнкой.

Ван Моунен повернулся к Бену с таинственным видом:

– Кажется, у него когда-то был припадок?

– О господи! Был! – ответил перепуганный Бен.

– Наверное, в музее с ним случился припадок.

Мальчики вмиг сняли коньки. Питер догадался зачерпнуть своей шапкой воды из проруби, и все помчались в музей.

Они действительно нашли бедного Якоба в припадке… но это был припадок сонливости. Он лежал в укромном уголке галереи и храпел, как утомлённый солдат. Привлечённый громким хохотом ребят, в зале появился сердитый сторож.

– Что тут происходит? – крикнул он. – Прекратите безобразие! Эй, ты, пивной бочонок, проснись! – И он весьма бесцеремонно растолкал Якоба.

Поняв, что здоровью Якоба ничего не угрожает, Питер поспешил на улицу – вылить воду из своей бедной шапки. Пока он расстилал в ней носовой платок, чтобы уже обледеневшая подкладка не прикасалась к его голове, остальные мальчики спустились по лестнице, таща за собой ошалевшего спросонья и возмущённого Якоба.

Снова был отдан приказ отправляться в путь. Якоб наконец совсем проснулся. Лёд здесь был шероховатый и с трещинами, но мальчики не унывали.

– По каналу побежим или по реке? – спросил Питер.

– Разумеется, по реке, – отозвался Карл. – Говорят, лёд на ней отличный. Только по реке гораздо дальше.

Якоб Поот тотчас же заинтересовался этими словами.

– А я стою за канал! – крикнул он.

– Ну что ж, побежим по каналу, – решил капитан, – если только все согласны.

– Согласны! – крикнули мальчики довольно разочарованными голосами.

И капитан Питер помчался впёред, бросив:

– Отлично… За мной! Через час будем в Хаарлеме!

Они катились во весь опор, как вдруг услышали грохот нагонявшего их амстердамского поезда.

– Эй! – крикнул Людвиг, бросив взгляд на железнодорожное полотно. – Кто обгонит паровоз? Ну-ка, давайте наперегонки!

Паровоз свистнул, должно быть возмущённый такой наглостью. Мальчики тоже свистнули… и пустились во всю прыть.

Секунду ребята мчались впереди, во весь голос крича «ура», – только секунду, но и это уже было кое-что.

Успокоившись, они продолжали путь, не торопясь и позволяя себе разговаривать и шалить. Иногда они останавливались поболтать со сторожами, стоявшими на определённом расстоянии друг от друга по всему каналу. Зимой эти сторожа очищают лёд от мусора и вообще от всего, что мешает движению. Так, после метели они сметают со льда снежный пушистый покров, прежде чем он станет твёрдым и красивым, как мрамор, но очень неудобным для конькобежцев.

Порой мальчики настолько забывались, что шныряли между вмёрзшими в лёд судами, стоявшими где-нибудь в затоне. Но бдительные сторожа быстро выслеживали ребят и, ворча, приказывали им убираться прочь.

Ребята мчались по прямому, как стрела, каналу, и таким же прямым был длинный ряд голых, тощих ив, растущих на берегу. На той стороне, высоко над окрестными полями, шла колёсная дорога, проложенная на огромной плотине, которую построили, чтобы помешать разливу Хаарлемского озера. Гладкий, как стекло, канал терялся вдали, и линии его берегов сходились в одной точке. По льду катилось множество конькобежцев, буеров с коричневыми парусами, кресел на полозьях и затейливых, лёгких, как пробки, маленьких санок, управляемых палкой с зубцом на конце. Бен был в восторге от всего, что видел.

«Как странно, – думал Людвиг ван Хольп. – Бен, хоть и англичанин, знает так много о Голландии. Ламберт сказал, что Бен знает о ней больше, чем сами её уроженцы».

Это не очень нравилось юному голландцу, но вдруг ему вспомнилось нечто, способное, по его мнению, удивить «Шона Пулла». Он подкатил к Ламберту и с торжествующим видом крикнул:

– Расскажи-ка ему о тюльпанах!

Бен уловил слово «тульпен».

– Да-да, – горячо подхватил он по-английски, – тюльпаномания… Ты про неё говоришь? Я не раз о ней слышал, но знаю обо всём этом очень мало. Больше всего увлекались тюльпанами в Амстердаме, ведь так?

Людвиг досадливо крякнул. Слова Бена он понимал с трудом, но по его лицу безошибочно догадался, что тот знает и о тюльпанах. К счастью, Ламберт, не подозревая об огорчении юного товарища, сразу ответил:

– Да, больше всего здесь и в Хаарлеме. Но этой страстью заразилась вся Голландия, да и Англия тоже, коли на то пошло.

– Вряд ли[19], – сказал Бен, – но точно не знаю, так как в те времена меня там не было.

– Ха-ха-ха! Это верно, если только тебе не стукнуло двести лет. Так вот, брат, ни до ни после не было такого безумия. Люди тогда сходили с ума по тюльпановым луковицам и ценили их на вес золота…

– Как? За луковицу давали столько золота, сколько весит человек? – перебил его Бен, так широко раскрыв глаза от удивления, что Людвиг чуть не подпрыгнул.

– Да нет! Давали столько золота, сколько весила луковица. Первый тюльпан привезли сюда из Константинополя около 1560 года. Он вызвал такое восхищение, что амстердамские богачи послали в Турцию за другими тюльпанами. Это безумное увлечение продолжалось много лет. Тюльпаны стоили от тысячи до четырёх тысяч флоринов за штуку, а одна луковица, «Семпер Аугустус», была продана за пять с половиной тысяч.

– Это больше четырёхсот гиней на наши деньги, – вставил Бен.

– Да, и я знаю это наверное – вычитал позавчера в книге Бекмана, переведённой на голландский язык. Да, брат, вот это здорово! Все и каждый спекулировали на тюльпанах – даже матросы с баржей, тряпичницы и трубочисты. Богатейшие купцы тоже не стыдились предаваться этой страсти. Люди покупали и перепродавали луковицы, даже не видя их, однако наживали чудовищные прибыли. Это превратилось в своего рода азартную игру. Одни богатели в два-три дня, другие теряли всё, что имели. Если у людей не было наличных денег, они отдавали за тюльпаны земли, дома, скот и даже одежду. Дамы продавали свои драгоценности и украшения, чтобы участвовать в этой игре. Все только о ней и думали.

Наконец вмешались Генеральные штаты.

Люди начали понимать, какие глупости они делают, и цены на тюльпаны пошли вниз. Уже нельзя было получить долги, оставшиеся от сделок с тюльпанами. Кредиторы обращались в суд, а суд отказывал им, объясняя: долги, сделанные во время азартной игры, можно не платить. Ну и время тогда настало! Тысячи богатых спекулянтов за один час превратились в нищих. Как выразился старик Бекман: «Наконец-то луковица лопнула, как мыльный пузырь».

– Да, и немалый это был пузырь, – сказал Бен, слушавший с величайшим интересом. – Кстати, ты знаешь, что слово «тюльпан» происходит от турецкого слова «тюрбан»?

– Что-то не помню, – ответил Ламберт. – Но это очень любопытно. Представь себе лужайку, а на ней толпу турок, сидящих на корточках в своих пышных головных уборах – тюрбанах… Настоящая тюльпановая клумба! Ха-ха-ха! Очень, очень забавно!

«Ну вот, – мысленно проворчал Людвиг, – он всё же рассказал Ламберту что-то новенькое о тюльпанах. Утёр ему нос!»

– Надо сказать, – продолжал Ламберт, – что тюльпановая клумба и вправду очень напоминает толпу людей, особенно когда цветы кивают и покачивают головками на ветру. Ты когда-нибудь замечал это?

– Нет, не замечал. Но меня удивляет, ван Моунен, что вы, голландцы, до сих пор страстно любите эти цветы.

– Ещё бы! Без них не обходится ни один сад. По-моему, это самые красивые цветы на свете. У моего дяди в саду при его летнем домике на той стороне Амстердама есть великолепная клумба с тюльпанами самых лучших сортов.

– Я думал, твой дядя живёт в городе.

– Ну да, но его летний домик, иначе говоря – павильон, стоит в нескольких милях от города. А другой домик он выстроил на берегу реки. Мы прошли мимо него, когда входили в город. В Амстердаме у каждого есть где-нибудь такой павильон, если позволяют средства.

– И в них живут, в этих павильонах? – спросил Бен.

– Что ты! Конечно нет! Это маленькие домики, и годятся они только на то, чтобы летом проводить в них несколько часов после обеда. На южном берегу Хаарлемского озера есть очень красивые летние домики. Теперь, когда озеро начали осушать, чтобы превратить его дно в пахотную землю, вся их прелесть пропадёт. Кстати, мы сегодня прошли мимо нескольких таких домиков с красными крышами. Ты, вероятно, заметил их. Помнишь – мостики, пруды, садики и надписи над входными дверьми?

Бен кивнул.

– Сейчас у них не очень-то красивый вид, – продолжал Ламберт, – но летом они просто очаровательны. Как только на ивах появляются молодые побеги, дядя каждый день после обеда отправляется в свой летний домик. Там он дремлет и курит; тётя вяжет, поставив ноги на грелку, какая бы ни была жара; моя двоюродная сестра Рика и другие девочки из окна удят в озере рыбу или болтают со своими друзьями, когда те проезжают мимо на лодках, а малыши возятся поблизости или торчат на мостиках, переброшенных через канаву. Потом все пьют кофе с пирожными, а на столе стоит огромный букет водяных лилий. Там чудесно! Но, между нами, хоть я и родился здесь, я никогда не привыкну к запаху стоячей воды, а ею пахнет чуть не во всех загородных усадьбах. Почти все домики, которые ты видел, построены близ канав. Должно быть, я потому так остро ощущаю этот запах, что долго жил в Англии.

– Может, и я почувствую его, – сказал Бен, – если наступит оттепель. Но, к счастью для меня, ранняя зима покрыла льдом эти ароматные воды… и я ей очень благодарен. Без этого чудесного катания на коньках Голландия понравилась бы мне гораздо меньше, чем сейчас.

– Как сильно ты отличаешься от Поотов! – воскликнул Ламберт, задумчиво вслушиваясь в слова Бена. – А ведь вы двоюродные братья… Мне это непонятно.

– Мы действительно двоюродные или, скорее, всегда считали себя двоюродными, но на самом деле родство между нами не очень близкое. Наши бабушки были сводными сёстрами. В нашей семье все – англичане, в его – голландцы. Наш прадедушка Поот, видишь ли, был женат дважды, и я – потомок его жены-англичанки. Однако я люблю Якоба больше, чем добрую половину своих родственников-англичан, вместе взятых. Он самый искренний, самый добродушный мальчик из всех, кого я знаю. Как ни странно, но мой отец случайно познакомился с отцом Якоба во время деловой поездки в Роттердам. Тогда-то они и разговорились, тоже случайно, о своём родстве – по-французски, кстати сказать, – и с тех пор переписываются на этом языке. Некоторые привычки тёти Поот очень удивили бы мою сестру Дженни. Тётя – настоящая дама, но она так не похожа на мою мать… Да и дом у них, и обстановка, и образ жизни – всё совсем не такое, как у нас.

– Конечно, – самодовольно проговорил Ламберт, как бы желая сказать: вряд ли можно где-нибудь, кроме Голландии, встретить такое совершенство во всём. – Но зато у тебя найдётся много о чём порассказать Дженни, когда ты вернёшься домой.

– Ещё бы! И уж во всяком случае, я скажу: если чистоплотность голландцев почти равна их набожности – так они сами говорят, – то Бруку вечное спасение обеспечено. Я в жизни не видывал более опрятного места. Взять хотя бы мою тётю Поот: при всём своём богатстве она чуть ли не беспрерывно чистит что-нибудь, и у дома её такой вид, словно он весь покрыт лаком. Вчера я написал матери, что вижу, как мой двойник неотступно ходит со мной нога к ноге в натёртом полу столовой.

– Твой двойник? Я не понимаю этого слова. Что ты хочешь сказать?

– Ну, моё отражение, мой облик. Бен Добс номер два.

– Ах, так? Понимаю! – воскликнул ван Моунен. – А бывал ты когда-нибудь в парадной гостиной своей тёти Поот?

Бен рассмеялся:

– Только раз – в день моего приезда. Якоб говорит, что мне не удастся войти в неё снова до свадьбы его сестры Кеноу, а свадьба будет через неделю после Рождества. Отец позволил мне остаться до этого времени. Каждую субботу тётя Поот со своей толстухой Катье отправляется в гостиную и ну мести, скрести, натирать! Потом в комнате опускают занавески и запирают её до следующей субботы. За всю неделю ни одна душа не входит туда, но всё же там всё равно делают уборку – «схоонмакен», как выражается тётя.

– Что же тут особенного? В Бруке так убирают все гостиные, – сказал Ламберт. – А как тебе нравятся движущиеся фигуры в саду у тётиных соседей?

– В целом ничего себе. Когда летом лебеди плавают по пруду, они, наверное, кажутся совсем живыми. Но китайский мандарин, тот, что кивает головой в углу под каштанами, имеет просто нелепый вид. Он разве что посмешит ребятишек. А потом, эти прямые садовые дорожки и деревья, сплошь подстриженные и раскрашенные! Прости, ван Моунен, но я никогда не научусь восхищаться голландским вкусом.

– На это нужно время, – снисходительно заметил ван Моунен, – но в конце концов ты обязательно оценишь его. Я многим восхищался в Англии и надеюсь, меня отпустят туда вместе с тобой, учиться в Оксфорде, но, в общем, Голландию я люблю больше.

– Ну разумеется! – горячо поддержал его Бен. – Ты не был бы хорошим голландцем, если бы не любил её. Что ещё можно любить так горячо, как свою родину? Хотя странно, – усмехнулся он, – питать столь тёплые чувства к столь холодной стране. Если бы мы не двигались без передышки, мы бы совсем замёрзли.

Ламберт рассмеялся:

– У тебя английская кровь, Бенджамин! А вот мне вовсе не холодно. Посмотри на конькобежцев здесь, на канале: все румяные, как розы, и довольные, как лорды… Эй, славный капитан ван Хольп! – крикнул Ламберт по-голландски. – Как думаешь, не зайти ли нам вон на ту ферму погреть ноги?

– А кто замёрз? – спросил Питер, оборачиваясь.

– Бенджамин Добс.

– Согреем Бенджамина Добса!

И отряд остановился.

Подойдя к дверям фермы, мальчики внезапно оказались свидетелями оживлённой семейной сцены. Из дома выбежал дородный голландец, а следом за ним неслась его дорогая вроу, яростно колотя его грелкой с длинной ручкой. Выражение её лица отнюдь не обещало ребятам радушного приёма, поэтому они благоразумно решили унести отсюда свои ноги и погреть их где-нибудь в другом месте.

Следующий домик казался более приветливым. Под пологой крышей, крытой ярко-красной черепицей, стоял также безукоризненно чистый коровий хлев, пристроенный к жилому дому. Опрятная спокойная старушка сидела у окна и вязала. В соседнем окне, с частым переплётом, сверкающими стёклами и белоснежными гардинами, виден был профиль толстого человека с трубкой во рту. В ответ на негромкий стук Питера светловолосая румяная девушка в праздничном наряде открыла верхнюю половину зелёной двери (дверь разделялась посредине на две части) и спросила, что им угодно.

– Можно нам войти погреться, юфроу? – почтительно спросил Питер.

– Добро пожаловать! – ответила девушка, и нижняя половина двери тоже бесшумно открылась.

Прежде чем войти, все мальчики долго и добросовестно вытирали ноги о грубый коврик, и каждый из них отвесил изысканно-вежливый поклон старушке и старику, сидевшим у окон. Бен готов был подумать, что это не люди, а такие же движущиеся фигуры, как в брукских садах. Медленно и совершенно одинаково кивнув головой, старики размеренно и неторопливо, как заведённые, продолжали заниматься каждый своим делом. Старик всё попыхивал и попыхивал трубкой, а его вроу постукивала вязальными спицами, словно внутри у неё вертелись зубчатые колёса. Даже дым, поднимавшийся из неподвижной трубки, казалось, ещё не доказывал, что эти старики – живые люди.

Зато румяная девушка!.. Ах, как она хлопотала! Как быстро она подвинула ребятам полированные кресла с высокими спинками и пригласила гостей присесть! Как ловко раздула огонь в камине, заставив его пылать ярким, вдохновенным пламенем! Как чуть не вызвала слёзы на глазах у Якоба Поота, притащив огромную имбирную коврижку и глиняный кувшин с кислым вином! Как она смеялась и кивала, когда мальчики уплетали еду, словно дикие, хотя и смирные звери, и как удивилась, когда Бен вежливо, но твёрдо отказался от чёрного хлеба и кислой капусты! Как заботливо сняла с Якоба варежку, разорванную возле большого пальца, и заштопала её на глазах у мальчика, откусив нитку зубами и сказав при этом: «Теперь будет теплее», и, наконец, как ласково она пожала руку всем мальчикам по очереди и, бросив умоляющий взгляд на автоматическую старушку, набила пряниками карманы ребят!

Всё это время вязальные спицы непрерывно постукивали, а трубка ни разу не забыла выпустить клуб дыма.

Пробежав изрядную часть дороги, ребята увидели массивный каменный фасад замка Званенбург и ворота, по обеим сторонам которых стояли башни, увенчанные изваяниями лебедей.

– Халфвег[20]. Мы на полдороге, ребята, – сказал Питер. – Снимайте коньки.

– Видишь ли, – объяснял Ламберт своему спутнику, – здесь Ай сливается с Хаарлемским озером, и место это – самое беспокойное. Вода на пять футов выше земли, поэтому и плотины и щиты на шлюзах должны быть очень прочными, не то земли эти сейчас же зальёт. Говорят, здешние шлюзы устроены совершенно по-особому. Мы пройдём через них, и ты увидишь такое, что у тебя глаза на лоб полезут. Весенняя вода в этом озере, как я слышал, лучше всех вод на свете белит полотно, и её используют все крупные хаарлемские белильные фабрики. Об этом я знаю мало, но могу рассказать тебе кое-что из своего личного опыта.

– Да? Что же?

– В озере водится множество угрей, таких крупных, каких ты в жизни не видывал. Я часто ловил их здесь… Прямо чудовищные! И знаешь, с ними нелегко бороться: если не поостережёшься, вывернут руку из сустава. Но тебе, я вижу, неинтересно. А замок огромный. Правда?

– Да. Но зачем на нём лебеди? Они имеют какое-нибудь особое значение? – спросил Бен, глядя на каменные башни у ворот.

– Мы, голландцы, можно сказать, почитаем лебедей. А от этих каменных лебедей замок получил своё название – Званенбург, то есть «Лебединый замок». Вот всё, что я знаю. Это очень важное место: именно здесь устраиваются совещания специалистов по всем вопросам, касающимся плотин. Когда-то в замке жил знаменитый Кристьян Брюнингс.

– А кто это такой? – спросил Бен.

– Питер ответил бы тебе лучше меня, – сказал Ламберт, – если бы вы лучше понимали друг друга. Впрочем, я часто слышал, как мой дедушка говорил о Брюнингсе. Он никогда не устаёт рассказывать об этом великом инженере: какой он был хороший, да какой учёный, да как после его смерти вся страна оплакивала его, словно друга. Брюнингс был членом многих учёных обществ и стоял во главе государственного департамента, ведающего плотинами и другими заградительными сооружениями, которые защищают нашу страну от моря. Невозможно сосчитать, сколько усовершенствований он ввёл на плотинах, шлюзах, водяных мельницах и тому подобных сооружениях. Ты знаешь, мы, голландцы, почитаем наших великих инженеров больше, чем всех прочих общественных деятелей… Брюнингс умер много лет назад. Ему поставили памятник в хаарлемском соборе. Я видел его портрет, и знаешь, Бен, лицо у него такое благородное! Неудивительно, что у замка важный и гордый вид: ещё бы – в нём жил такой человек!

– Вот именно, – сказал Бен. – Интересно знать, ван Моунен, будет ли когда-нибудь гордиться тобой и мной какое-нибудь старинное здание? Ведь в мире ещё много чего надо сделать. И когда-нибудь нам придётся всем этим заняться… Смотри, у тебя развязался шнурок на башмаке.

Было около часу дня, когда капитан ван Хольп и его команда вошли в прекрасный старинный город Хаарлем. С утра они пробежали на коньках около семнадцати миль, но всё ещё были свежи, как молодые орлы. Начиная с младшего (Людвига ван Хольпа, которому только что минуло четырнадцать лет) и кончая старшим, то есть самим капитаном, семнадцатилетним «старцем», все единодушно считали, что ни разу в жизни не испытывали такого удовольствия, как во время этого путешествия. Правда, когда они пробегали последние две-три мили, Якоб Поот совсем запыхался и, пожалуй, не прочь был заснуть ещё разок. Но и он был весел и оживлён как никогда. Даже Карл Схуммель, очень подружившийся с Людвигом за время экскурсии, теперь перестал язвить. Что касается Питера, он чувствовал себя счастливейшим из счастливых и, катясь по льду, пел и свистел так радостно, что, заслышав его, самые степенные прохожие улыбались.

– Вот что, ребята, пора завтракать, – сказал он, когда они подошли к одной кофейне на главной улице. – Надо нам поесть чего-нибудь посытнее, чем пряники той хорошенькой девушки.

И капитан сунул руки в карманы с таким видом, словно хотел сказать: «Денег хватит накормить целую армию!» Но…

– Смотрите, – крикнул вдруг Ламберг, – что с ним?

Питер, весь бледный, хлопал себя по груди и бокам, уставившись куда-то в пространство. Он был похож на человека, который внезапно сошёл с ума.

– Он заболел! – вскрикнул Бен.

– Нет, что-то потерял, – сказал Карл.

А Питер едва выговорил:

– Кошелёк… со всеми нашими деньгами… исчез!

На мгновение все замерли, поражённые, не в силах вымолвить ни слова.

Но вот Карл проворчал:

– Я же говорил… Глупо было отдавать все деньги одному. Поищи кошелёк в другом кармане.

– Искал… нет его там.

– Расстегни нижнюю куртку.

Питер машинально повиновался. Он даже снял шапку и заглянул в неё, потом в отчаянии стал шарить по всем карманам.

– Потерял, ребята! – проговорил он наконец безнадёжным тоном. – Ни завтрака у нас не будет, ни обеда. Что же делать? Мы не можем идти дальше без денег. Будь мы в Амстердаме, я мог бы достать денег сколько нужно, но в Хаарлеме мне не у кого занять ни стейвера. Может, у кого-нибудь из вас есть здесь знакомый, который мог бы одолжить нам несколько гульденов?

Мальчики озадаченно переглянулись. Потом что-то вроде улыбки обежало весь круг, но, достигнув Карла, превратилось в хмурую гримасу.

– Ничего не получится, – резко проговорил он. – Я знаю тут нескольких человек – всё богатые люди, но отец жестоко высечет меня, если я займу у кого-нибудь хоть медяк. Он велел написать над воротами нашего летнего домика: «Честному человеку не нужно брать в долг».

– Хм! – откликнулся Питер, в эту минуту не особенно восхищаясь подобным изречением.

Мальчики сразу почувствовали волчий голод.

– Это моя ошибка, – покаянным тоном сказал Бену Якоб по-английски. – Я первый сказал: пускай все мальчики положат свой кошелёк в деньги ван Хольпа… то есть свои деньги в…

– Глупости, Якоб, ведь ты хотел сделать как лучше!

Бен выпалил это с таким жаром, что оба ван Хольпа и Карл разом подумали: очевидно, Бен знает, как немедленно спасти отряд.

– Что? Что? Скажи, ван Моунен, что он говорит! – закричали они.

– Он говорит: Якоб не виноват в том, что случилось. Он хотел сделать как лучше и поэтому предложил ван Хольпу взять наши деньги и положить их в свой кошелёк.

– И это всё? – разочарованно проговорил Людвиг. – Что же он так горячился? Ну и сколько денег мы потеряли?

– А ты забыл? – сказал Питер. – Все мы внесли ровно по десяти гульденов. В кошельке было шестьдесят гульденов. Такого дурака, как я, во всём мире не сыщешь! Малыш Схиммельпеннинк и тот лучше меня сумел бы исполнить обязанности капитана. Я готов отдубасить самого себя за то, что так подвёл вас!

– Ну и отдубась! – проворчал Карл. – Фу! – добавил он. – Все мы знаем, что произошла несчастная случайность, но толку от этого мало. Нам надо добыть денег, ван Хольп, хотя бы тебе пришлось продать свои замечательные часы.

– Продать подарок матери? Часы, которые она подарила мне в день рождения? Никогда! Я продам свою куртку, шапку, только не часы.

– Полно, полно, незачем так волноваться, – вмешался Якоб. – Давайте вернёмся домой, а через день-два опять тронемся в путь.

– Ты, может, и получишь ещё десять гульденов, – угрюмо проговорил Карл, – но мы, все прочие, ни за что. Уж если мы вернёмся домой, то дома и останемся, будь уверен!

Тут капитан, до сих пор не терявший самообладания, внезапно вышел из себя.

– Ты думаешь, я позволю вам страдать из-за моей небрежности? – воскликнул он. – Дома у меня в несгораемом ящике лежит втрое больше, чем шестьдесят гульденов!

– Ах, прости, пожалуйста! – не замедлил отозваться Карл ещё более угрюмым тоном. – В таком случае я вижу лишь один выход: давайте возвращаться домой голодными.

– А я вижу выход получше, – сказал капитан, уже взявший себя в руки.

– Какой? – закричали мальчики.

– А вот какой: стойко перенесём неприятность и повернём назад, не унывая, как настоящие мужчины, – проговорил Питер.

Товарищи посмотрели на его открытое лицо и ясные голубые глаза, и он показался им таким смелым и красивым, что они заразились его бодростью.

– Хо! Да здравствует капитан! – закричали они.

– А теперь, ребята, давайте-ка убедим себя в том, что нет на свете места лучше Брука и что мы постановили прибыть туда ровно через два часа! Согласны?

– Согласны! – крикнули все в один голос и пустились бежать к каналу.

– Коньки на ноги!.. Готовы? Позволь, я тебе помогу, Якоб. Ну! Раз, два, три… пошли!

И когда по этому сигналу мальчики покинули Хаарлем, лица у них были почти такие же весёлые, как полчаса назад, когда отряд входил в город во главе с капитаном Питером.

– Дондер эн бликсем! (Гром и молния!) – сердито вскричал Карл, прежде чем отряд успел отбежать ярдов на двадцать от городских ворот. – Смотрите, вон бежит на своих деревяшках оборванец в заплатанных штанах. Этот малый шляется всюду, чтоб ему провалиться! Нам повезёт, – язвительно добавил он, – если наш капитан не прикажет нам остановиться, чтобы пожать ему руку.

– Ваш капитан, конечно, ужасный человек, – шутливо проговорил Питер, – но это ложная тревога, Карл: я не вижу среди конькобежцев твоего пугала… А, вот он! Но что с ним такое, с этим парнем?

Бедный Ханс! Лицо у него было бледное, губы крепко сжаты. Он скользил по льду как во сне, как в страшном сне. Когда он поравнялся с мальчиками, Питер окликнул его:

– Добрый день, Ханс Бринкер!

Лицо у Ханса посветлело:

– Ах, мейнхеер, это вы? Вот хорошо, что мы встретились!

– Ну и нахал! – зашипел Карл Схуммель, обгоняя спутников, которые, кажется, были склонны задержаться вместе со своим капитаном.

– Рад вас видеть, Ханс, – приветливо откликнулся Питер. – Но вы, кажется, чем-то расстроены… Не могу ли я помочь вам?

– Я и вправду расстроен, – ответил Ханс, опустив глаза. Но вдруг он снова взглянул на Питера почти радостно и добавил: – На этот раз Ханс может помочь мейнхееру ван Хольпу.

– Как? – спросил Питер, не пытаясь, со свойственной голландцам прямотой, скрыть своё изумление.

– А вот так: Ханс возвращает вам это. – И Ханс протянул ему потерянный кошелёк.

– Ура! – заорали ребята и, вынув застывшие руки из карманов, радостно замахали ими.

А Питер только сказал:

– Благодарю вас, Ханс Бринкер, – но таким тоном, что Хансу показалось, будто сам король стал перед ним на колени.

Крики ликующих ребят долетели до закутанных ушей того молодого господина, что катил в сторону Амстердама, весь кипя от ярости. Бен, мальчик-американец, тотчас повернул бы назад, чтобы удовлетворить своё любопытство, но Карл только остановился и, стоя спиной к своему отряду, старался угадать, что случилось. Так он стоял не двигаясь, пока не догадался, что могло вызвать столь пылкое «ура» – только возможность позавтракать. Тогда он повернулся и медленно покатил обратно к своим возбуждённым товарищам.

Между тем Питер отвёл Ханса в сторону.

– Как вы догадались, что это мой кошелёк? – спросил он.

– Вчера вы заплатили мне три гульдена за цепочку из тюльпанового дерева и посоветовали купить коньки.

– Да, помню.

– Тогда я и увидел ваш кошелёк, он из жёлтой кожи.

– А где вы нашли его сегодня?

– Утром я вышел из дому очень расстроенный. Катил, не глядя под ноги, да и налетел на какие-то брёвна. Стал растирать себе колено и тут увидел ваш кошелёк: он завалился под бревно.

– Так вот, значит, где! Ну, теперь я всё понимаю: когда мы пробегали мимо этих брёвен, я, помнится, вытащил из кармана свой шарф, а вместе с ним, должно быть, выпал и кошелёк. Не будь вас, Ханс, он пропал бы. Вот что, – Питер высыпал деньги на ладонь, – доставьте нам удовольствие – позвольте разделить эти деньги с вами…

– Нет, мейнхеер, – ответил Ханс.

Он сказал это спокойно, без всякого притворства и жеманства, но Питер почувствовал себя так, словно ему сделали выговор, и, не говоря ни слова, положил серебро обратно в кошелёк.

«Богат он или беден, а мне этот малый нравится», – подумал он и громко сказал:

– Можно спросить, чем вы расстроены, Ханс?

– Ах, мейнхеер, случилось несчастье… Но рассказывать долго, а я и так задержался. Я спешу в Лейден, к знаменитому доктору Букману…

– К доктору Букману? – удивлённо переспросил Питер.

– Да. И мне нельзя терять ни минуты. До свидания!

– Подождите, я тоже направляюсь туда… Вот что, ребята, давайте-ка вернёмся в Хаарлем, хорошо?

– Хорошо! – громко закричали мальчики и пустились в обратный путь.

– Слушайте… – начал Питер, придвигаясь поближе к Хансу, и оба они покатили рядом, так легко и свободно скользя по льду, как будто и не чувствовали, что движутся, – слушайте, в Лейдене мы остановимся, и если вы идёте туда только затем, чтоб пригласить доктора Букмана, то хотите – я сделаю это за вас? Ребята, наверное, слишком устанут сегодня, чтобы бежать дальше, но я обещаю вам повидать доктора завтра рано утром, если только он в городе.

– Ну, этим вы действительно помогли бы мне! Не расстояния я боюсь – боюсь оставлять мать одну.

– Разве она больна?

– Нет, не она – отец. Вы, должно быть, слышали об этом, слышали, что он душевнобольной вот уже много лет… с тех самых пор, как была построена большая мельница Схолоссен. Но телом он всегда был здоров и крепок. А вчера вечером мать стала на колени перед камином, чтобы раздуть огонь в торфе. У отца ведь только и есть одна радость: сидеть и смотреть на тлеющие угли, и мать то и дело раздувает их поярче, чтобы доставить ему удовольствие. И вот не успела она пошевельнуться, как отец бросился на неё и пихнул чуть ли не в самый огонь, а сам всё смеялся и тряс головой… Я был на канале, как вдруг услышал крик матери и побежал к ней. Отец крепко держал её, и платье на ней уже дымилось. Я попытался затушить огонь, но отец оттолкнул меня одной рукой. Будь в доме вода, мне удалось бы залить пламя… А отец продолжал смеяться своим страшным смехом, почти беззвучно, только лицо у него кривилось… Тогда – это было ужасно, но не мог же я допустить, чтобы мать моя сгорела, – я ударил его… Ударил табуретом. Он опять отпихнул меня. Я плохо помню, что было потом. Я очнулся на полу и услышал голос матери – она читала молитву. Мне показалось, что вся она объята пламенем. И снова зазвучал странный смех отца. Моя сестра Гретель крикнула, что он держит мать у самого огня, – я-то ничего не мог разобрать!.. Тут она кинулась в чулан, положила в миску любимое кушанье отца и поставила её на пол. Тогда он бросил мать и пополз к миске, как маленький ребёнок. Мать не обожглась, пострадало только её платье… До чего нежна она была с отцом всю эту ночь, как ухаживала за ним, не смыкая глаз!.. Он заснул в сильном жару, прижав руки к голове. Мать говорит, что в последнее время он часто прижимает руки к голове, словно она у него болит… Эх, не хотелось мне рассказывать вам всё это! Будь мой отец в своём уме, он не обидел бы и котёнка.

Минуты две мальчики катили молча.

– Ужасно! – сказал наконец Питер. – А как он чувствует себя сегодня?

– Очень плохо.

– К чему вам идти за доктором Букманом, Ханс? В Амстердаме есть другие врачи, и они, быть может, помогли бы вашему отцу… Букман – знаменитость, его приглашают только самые богатые люди, да и те иногда не могут дождаться его.

– Он обещал мне… он вчера обещал мне прийти к отцу через неделю… но теперь, когда отцу так плохо, мы не можем ждать… Нам кажется, что он умирает… Пожалуйста, мейнхеер, попросите доктора прийти поскорее. Он же не заставит нас ждать целую неделю, если наш отец умирает… Меестер такой добрый!..

– Такой добрый? – повторил Питер удивлённо. – Но его считают самым жёстким человеком в Голландии!

– Он только кажется таким, потому что он очень худой и всегда озабоченный, но я знаю – сердце у него доброе. Передайте меестеру то, что я рассказал вам, и он придёт.

– От всего сердца надеюсь на это, Ханс. Но я вижу – вы спешите домой. Обещайте мне: если вам понадобится дружеская помощь, вы обратитесь к моей матери в Бруке. Скажите, что это я послал вас к ней. И вот ещё что, Ханс Бринкер… не как награду, но как подарок… возьмите хоть несколько гульденов.

Ханс решительно покачал головой:

– Нет-нет, мейнхеер… не возьму. Вот если бы мне найти работу в Бруке или на Южной мельнице… Но повсюду отвечают одно и то же: «Подождите до весны».

– Хорошо, что вы об этом сказали! – горячо проговорил Питер. – У моего отца найдётся для вас работа теперь же. Ему очень понравилась ваша красивая цепочка. Он сказал: «Этот малый чисто работает; он будет мастерски резать по дереву». Отец хочет, чтобы в нашем новом летнем домике дверь была резная, он хорошо заплатит за эту работу.

– Слава Богу! – вскричал Ханс, радуясь неожиданному предложению. – Вот было бы хорошо! Я ещё ни разу не брался за большую работу, но с этой справлюсь. Знаю, что справлюсь.

– Прекрасно! Так скажите моему отцу, что вы тот самый Ханс Бринкер, о котором я говорил. Он охотно поможет вам.

Ханс посмотрел на Питера с искренней признательностью и удивлением.

– Благодарю вас, мейнхеер.

– Ну, капитан, – крикнул Карл, стараясь казаться как можно более дружелюбным, чтобы сгладить своё недавнее поведение, – мы уже в самом центре Хаарлема, а ещё не слышали от тебя никаких приказаний. Мы голодны как волки.

Питер весело ответил ему что-то и поспешно обернулся к Хансу:

– Пойдёмте с нами, поедим вместе, и я не буду вас больше задерживать.

Какой быстрый печальный взгляд бросил на него Ханс! Питер и сам не понимал, как это он до сих пор не догадался, что бедному мальчику хочется есть.

– Нет, мейнхеер, может, в эту самую минуту я нужен матери… может, отцу стало хуже… Мне нельзя мешкать. Храни вас Бог! – И Ханс, торопливо кивнув, повернулся в сторону Брука и скрылся из виду.

– Ну, ребята, – со вздохом сказал Питер, – теперь идёмте завтракать!

Не следует думать, что наши юные голландцы уже позабыли о больших конькобежных состязаниях, которые должны были состояться двадцатого числа. Напротив, они весь день думали и говорили об этом. Даже Бен – хотя он больше других чувствовал себя путешественником – и тот, какими бы видами он ни любовался, не забывал о желанных серебряных коньках – видение, которое вот уже целую неделю стояло у него перед глазами.

Как истый Джон Буль, по выражению Якоба, он не сомневался, что его английская стремительность, английская сила и другие английские качества помогут ему посрамить на льду всю Голландию, да, пожалуй, и весь мир. Бен действительно был отличный конькобежец. Ему не нужно было тренироваться так часто, как его новым товарищам, и всё же он не позволял себе праздно отдыхать. Кроме того, он был крепко сложён, гибок, всегда и всюду был подтянутым, подобранным, проворным, ловким, кататься на коньках было для него так же естественно, как верблюду бежать, а орлу парить.

Только бедный Ханс, у которого было так тяжело на сердце, не мечтал о серебряных коньках ни в ту звёздную зимнюю ночь, ни в тот ясный солнечный день.

Гретель – та, сидя рядом с матерью в долгие, утомительные часы дежурства у постели больного, видела в своих мечтах серебряные коньки, но видела не как приз, который можно получить, а как безнадёжно недоступное сокровище.

Рихи, Хильда и Катринка – те ни о чём другом не думали: «Состязания! Состязания! Они состоятся двадцатого!»

Все три девочки дружили между собой. Они почти не отличались ни по возрасту, ни по способностям, ни по общественному положению, но натуры у них были совсем разные.

С Хильдой ван Глек вы уже знакомы – это была четырнадцатилетняя девочка с добрым, благородным сердцем. Рихи Корбес была хороша собой – гораздо ярче и красивее Хильды, – но душа у неё была совсем не такая ясная и солнечная. Тучи гордости, недовольства и зависти уже собирались в её сердце и день ото дня всё росли и темнели. Конечно, они, как всякие тучи, часто рассеивались, но, когда разражалась буря и лились слёзы, их свидетелем были только служанка Рихи да её отец, мать и маленький брат – словом, все те, кто больше всего любил её. И, как всякие тучи, тучи в душе Рихи нередко принимали странные формы: любые пустяки, призрачные плоды воображения превращались в чудовищные обиды и непреодолимые препятствия. По её мнению, бедная крестьянская девочка Гретель была совсем не таким человеком, как она, Рихи, – она была всего лишь напоминанием о бедности, лохмотьях и грязи. Такие, как Гретель, думала Рихи, не имеют права чувствовать и надеяться, а главное, они не должны становиться поперёк дороги тем, кто богаче их. Они могут работать на богатых, даже восхищаться ими, но восхищаться смиренно, и только. Если они возмущаются, подавляйте их; если они страдают, не беспокойте этим меня – вот каков был тайный девиз Рихи. А ведь как она была остроумна, с каким вкусом одевалась, как прелестно пела! Какие нежные чувства она испытывала (к любимым котятам и кроликам) и как она умела пленять умных, славных ребят вроде Ламберта ван Моунена и Людвига ван Хольпа!

Карл – тот был слишком похож на неё характером, чтобы серьёзно увлекаться ею, а быть может, он побаивался «туч». Ему, скрытному и угрюмому, всегда чем-нибудь недовольному, конечно, больше нравилась живая Катринка, которая казалась созданной из множества звонких колокольчиков. Она была кокеткой в младенчестве, кокеткой в детстве, кокеткой теперь, в свои школьные годы. Без всякого злого умысла она кокетничала со своими занятиями, своими обязанностями, даже со своими маленькими горестями. (Горести её не одолеют, ну нет!) Она кокетничала с матерью, с любимым ягнёнком, с маленьким братишкой, даже со своими золотыми локонами – когда отбрасывала их назад с притворным презрением. Всем она нравилась, но кто мог полюбить её? Она ни к чему не относилась серьёзно. Милое личико, милое сердечко, милые манеры – всё это пленяет только на час.

Бедная счастливая Катринка! Все ей подобные так весело звенят и бренчат в юности! Но жизнь не прочь, в свою очередь, пококетничать с ними и нарушить строй их нежных колокольчиков или заставить их умолкнуть один за другим.

Как отличались родные дома этих трёх девочек от покосившейся, ветхой лачуги Гретель!

Рихи жила недалеко от Амстердама, в красивом доме, где резные буфеты были заставлены серебряными и золотыми сервизами, а с потолка до полу свешивались шёлковые гобелены.

Отец Хильды владел самым большим домом в Бруке. Его блестящая кровля из полированных черепиц и обитый тёсом фасад, раскрашенный в несколько разных цветов, вызывали восхищение всей округи.

В миле от него стоял дом Катринки, и был он самым красивым из всех голландских загородных домов. Сад при нём был разбит так правильно, дорожки так симметрично делили его на отдельные участки, что птицы могли бы принять его за огромную китайскую головоломку, все составные части которой лежат в полном порядке. Но летом сад был прекрасен; цветы тут всячески старались украсить своё симметричное жилище, и, если садовник не следил за ними, как чудесно они пылали, наклонялись и обвивали друг друга! А какая там была тюльпановая клумба! Королева фей и та не стала бы искать лучшего замка для своих придворных приёмов! Но Катринка больше любила клумбу с розовыми и белыми гиацинтами. Ей нравились их свежесть и аромат и беспечность, с какой их колокольчики покачивались на лёгком ветерке.

Карл был и прав и неправ, когда сказал, что Катринка и Рихи бесятся при одной мысли, что крестьянка Гретель будет участвовать в состязаниях. Он слышал, как Рихи однажды заявила, что это «ужасно, постыдно, просто позор!», а эти слова как по-английски, так и по-голландски – самые сильные выражения, какие вправе употребить возмущённая девочка. Карл видел также, что Катринка при этом кивнула своей хорошенькой головкой, и слышал, как она нежно повторила: «Постыдно, позор!» – подражая Рихи, насколько звон колокольчиков способен подражать голосу, исполненному неподдельного гнева. Этого Карлу было довольно. Ему и в голову не пришло, что, если бы не Рихи, а Хильда первая заговорила о Гретель с Катринкой, «колокольчики» так же охотно и звонко стали бы вторить словам Хильды. Катринка тогда, наверное, сказала бы: «Конечно, пусть участвует вместе с нами» – и умчалась бы прочь, тотчас же позабыв обо всём. Но теперь Катринка с милой горячностью заявила: «Позор, что из-за какой-то гусятницы, никудышной девчонки Гретель, состязания будут испорчены».

Рихи, богатая и влиятельная (в школьной жизни), имела, кроме Катринки, других сторонников, они разделяли её мнение, но сами были или слишком беззаботны, или слишком трусливы, чтобы думать самостоятельно.

Бедная маленькая Гретель! Теперь в её родном доме было очень печально. Рафф Бринкер стонал на своей жёсткой постели, а его вроу, забыв и простив всё, смачивала водой его лоб и губы, плача и молясь о том, чтобы он не умер. Ханс, как мы уже знаем, в отчаянии отправился в Лейден, чтобы отыскать доктора Букмана и упросить его сейчас же приехать к отцу. Гретель, в каком-то необъяснимом страхе, сделала всю работу по дому: вымела неровный кирпичный пол, принесла торфу, развела нежаркий огонь и растопила лёд для матери. Затем она присела на низенький табурет у кровати и стала упрашивать мать вздремнуть хоть ненадолго.

– Ты так утомилась! – шептала она. – Ты всю ночь не сомкнула глаз с того страшного часа. Видишь, я оправила твою ивовую кровать в углу и положила на неё всё, что только нашлось мягкого, чтобы тебе было удобно спать. Вот твоя кофта. Сними своё красивое платье, я очень аккуратно сложу его и уберу в большой сундук, а потом приведу его в порядок.

Тётушка Бринкер покачала головой, не отрывая глаз от мужнина лица.

– Я буду дежурить при отце, мама, – умоляла Гретель, – и разбужу тебя, как только он пошевельнётся! Ты такая бледная, а глаза у тебя совсем красные… Ну, мама, пожалуйста, ляг!

Но тщетно просила девочка: тётушка Бринкер отказалась покинуть свой пост.

Гретель, расстроенная, молча смотрела на неё и думала: очень ли это плохо – любить мать больше, чем отца?.. Ведь, прижимаясь к матери с горячей любовью, почти с обожанием, она понимала, ясно понимала, что отца она только боится.

«Ханс очень любит папу, – думала она, – а почему я не могу так любить его? Однако я не могла удержаться от слёз в тот день, месяц назад, когда он схватил нож и порезался до крови… И теперь, когда он стонет, как у меня болит душа! Может быть, я всё-таки люблю его и не такая уж я скверная, злая девчонка, какой себя считаю? Да, я люблю бедного папу… почти как Ханс… Не совсем – ведь Ханс сильнее и не боится его. Ох, неужели он не перестанет стонать?.. Бедная мама, какая она терпеливая! Если бы отец мог хоть на минутку открыть глаза, посмотреть на нас и сказать нам, куда девались мамины гульдены, я ничего другого не желала бы… Нет, желала бы… Я не хочу, чтобы бедный папа умер, чтобы он весь посинел и застыл, как сестрёнка Анни Боуман… я знаю, что не хочу… я не хочу, чтобы папа умер».

Мысли её перешли в молитву. Бедная девочка даже не сознавала, когда эта молитва кончилась. Вскоре она уже смотрела на слабый огонёк в затухающем торфе, мигавший едва заметно, но упорно – признак того, что когда-нибудь огонь может разгореться в яркое пламя.

У кровати стоял большой глиняный горшок с горящим торфом: Гретель поставила его туда, чтоб «отец больше не дрожал», как она выразилась. Она смотрела, как пламя освещало её мать, окрашивая алым светом полинялую юбку и придавая какую-то свежесть изношенному лифу. Девочке было приятно видеть, как сглаживались морщинки на усталом лице матери, когда отблеск пламени нежно мерцал на нём.

Затем Гретель принялась считать оконные стёкла, разбитые и заклеенные бумагой, и наконец, обежав глазами все щели и трещины в стенах, устремила взгляд на резную полку, сделанную Хансом. Она висела невысоко, и Гретель могла дотянуться до неё. На полке лежала большая Библия в кожаном переплёте с медными застёжками – свадебный подарок тётушке Бринкер от того семейства в Гейдельберге, на которое она работала.

«Ах, какой Ханс ловкий! Будь он здесь, он уже перевернул бы отца поудобнее, и тот перестал бы стонать… Как всё это грустно! Если болезнь затянется, мы уже не сможем кататься на коньках. Придётся мне отослать свои новые коньки назад той красивой барышне. Ни я, ни Ханс – мы и состязаний-то не увидим».

И глаза Гретель, до того совсем сухие, наполнились слезами.

– Не плачь, дитя моё, – утешала её мать. – Может, болезнь у него не такая тяжёлая, как мы думаем. Отец ведь и раньше так хворал.

Гретель уже рыдала:

– Ох, мама, не только это… ты не всё знаешь… Я такая плохая, такая злая!..

– Ты, Гретель? Ты такая терпеливая и послушная! – И ясные удивлённые глаза матери просияли. – Тише, милочка, ты разбудишь его.

Гретель спрятала лицо в коленях матери, стараясь удержаться от слёз.

Её ручонка, такая худенькая и смуглая, лежала в шершавой материнской ладони, огрубевшей от тяжёлой работы, и они нежно сжимали одна другую. А вот Рихи – та содрогнулась бы, прикоснись к ней одна из этих рук…

Вскоре Гретель подняла глаза – теперь в них появилось то грустное и покорное выражение, которое, как говорят, часто бывает во взгляде бедных детей, – и пролепетала дрожащим голосом:

– Отец хотел сжечь тебя… да, хотел, я всё видела… и при этом он смеялся!

– Тише, дочка!

Мать проговорила эти слова так порывисто и резко, что Рафф Бринкер, хоть он и был без сознания, слегка шевельнулся на кровати.

Гретель умолкла и, грустная, стала ощипывать неровные края дырки в праздничном платье матери. Здесь оно было прожжено… Счастье ещё, что платье было шерстяное.

Насытившись и отдохнув, мальчики вышли из кофейни в тот миг, когда большие часы на площади, как и многие другие часы в Голландии, пробили два раза тем колоколом, который отбивает полчаса, – это означало, что сейчас половина третьего.

Капитан был задумчив: печальный рассказ Ханса Бринкера всё ещё звучал у него в ушах. И только когда Людвиг, смеясь, окликнул его: «Проснись, дедушка!» – он снова принялся выполнять обязанности доблестного вожака своего отряда.

– Эй, вы, молодые люди, сюда! – крикнул он.

Ребята шли по городским улицам, но не по тротуару – они редко встречаются в Голландии, – а по выложенной кирпичом дорожке, примыкающей на одном уровне к булыжной мостовой.

В честь святого Николааса Хаарлем, так же как и Амстердам, принял праздничный вид.

Навстречу мальчикам шёл какой-то странный человек. Он был невысок ростом, в чёрном костюме и коротком плаще; на голове у него были парик и треугольная шляпа, с которой свешивался длинный креповый шарф.

– Кто это? – воскликнул Бен. – Что за странная фигура!

– Это аанспреекер (оповеститель), – сказал Ламберт. – Кто-то умер.

– Разве здесь у вас все так носят траур?

– Нет. Аанспреекер распоряжается на похоронах. Когда кто-нибудь умирает, он должен обойти всех друзей и родственников покойника и оповестить их.

– Что за странный обычай!

– Ну, в этом случае, – сказал Ламберт, – пожалуй, не стоит особенно огорчаться: я вижу – другой человек только что прибыл в мир, чтобы занять опустевшее место.

Бен удивлённо взглянул на него:

– Откуда ты знаешь?

– Видишь хорошенькую красную подушечку для булавок вон на той двери? – в свою очередь спросил Ламберт.

– Да.

– Так вот: значит, родился мальчик.

– Мальчик? Как ты это узнал?

– Видишь ли, когда здесь, в Хаарлеме, родится мальчик, его родители вешают на дверь красную подушечку для булавок. Если бы родилась девочка, висела бы белая подушечка. В некоторых местах на дверь вешают более нарядные вещицы, сплошь обшитые кружевами, и даже на самых бедных домах можно увидеть ленту или хотя бы верёвочку, привязанную к дверному замку…

– Смотри! – воскликнул Бен. – Так оно и есть: видишь белую подушечку на двери того дома с пристройкой и с такой чудной крышей?

– Я не вижу никакого дома с чудной крышей.

– Ну конечно, – сказал Бен, – я забыл, что ты местный житель, а мне здесь все крыши кажутся странными. Я говорю о доме, что стоит рядом с тем зелёным зданием.

– Верно, там родилась девочка. Вот что я тебе скажу, капитан! – крикнул Ламберт, без запинки переходя на голландский язык. – Надо нам как можно скорей убраться с этой улицы! Она кишит грудными ребятами! Ещё минута – и они поднимут дикий гвалт.

Капитан рассмеялся.

– Идём, я поведу вас слушать музыку получше этой, – сказал он. – Мы попали сюда как раз вовремя – сможем послушать орган святого Бавона. Сегодня церковь открыта.

– Как! Огромный хаарлемский орган? – спросил Бен. – Вот замечательно! Я не раз читал о нём, о его громадных трубах и vox humana[21], который звучит, как голос гиганта.

– Он самый и есть, – ответил Ламберт ван Моунен.

Питер не ошибся. Церковь была открыта, хотя церковная служба уже закончилась. Но кто-то играл на органе. Когда мальчики вошли, навстречу им хлынул целый поток звуков. Казалось, он увлекал их, одного за другим, в тёмную глубину здания.

Всё громче и громче звучала музыка, и наконец она перешла в шум и рёв грозной бури или океана, ринувшегося на берег. Среди этого смятения вдруг послышался звон колокольчика. Ему начал вторить другой колокольчик, потом третий, и буря притихла, словно прислушиваясь к ним. Колокольчики осмелели: они звенели громко и звонко. Другие колокольчики, более низкого тона, присоединились к ним, и все зазвучали в торжественном единении: дин, дон! дин, дон! Но тут буря разразилась снова, с удвоенной яростью, и призвала отдалённые громы. Мальчики молча переглянулись. Совершалось нечто важное. Что это? Кто это кричит? Что кричит таким страшным мелодическим криком? Человек это или демон? Или какое-то чудовище, что сидит в плену за этой кованой медной рамой, за этими огромными серебряными колоннами… чудовище, отчаянным криком молящее о свободе? Это был vox humana.

Но вот послышался ответ, мягкий, нежный, любовный, как песня матери. Буря утихла; таившиеся где-то птички выпорхнули и огласили воздух радостной восторженной музыкой, поднимаясь всё выше и выше, пока последний слабый звук не замер вдали.

Vox humana умолк, но в том великолепном благодарственном гимне, что зазвучал теперь, как будто слышалось биение человеческого сердца. Питеру и Бену эта музыка казалась ангельским пением. Глаза их затуманились, странная радость охватила душу. И вот, словно поднятые невидимыми руками, они уже уносились куда-то в поток звуков, забыв об усталости и желая лишь одного: вечно слушать эту прекрасную музыку… Но вдруг кто-то нетерпеливо дёрнул ван Хольпа за рукав, и ворчливый голос прозвучал у него над ухом:

– Долго ты будешь тут сидеть, капитан, и щуриться на потолок, как больной кролик? Давно пора в путь.

– Тише! – прошептал Питер, ещё не совсем очнувшись.

– Пойдём, братец! Пойдём! – сказал Карл, снова дёрнув Питера за рукав.

Питер нехотя обернулся. Все, кроме Бена, смотрели на него укоризненно.

– Ну что ж, ребята, – прошептал он, – пойдёмте! Только потише!

– Это самое замечательное, что я видел и слышал с тех пор, как приехал в Голландию! – с восторгом воскликнул Бен, как только они вышли на воздух. – Чудесно!

Людвиг и Карл лукаво подсмеивались над этой, как они выразились, «ваартал», то есть чушью. Якоб зевнул. Питер переглянулся с Беном – и оба почувствовали, что они не так уж различны по складу характера и интересам, хотя один родился в Нидерландах, а другой – в Англии.

А переводчик Ламберт поспешил откликнуться:

– И правда, чудесно! Насколько я знаю, теперь есть и другие органы не хуже этого, но орган святого Бавона многие годы был самым лучшим в мире.

– До чего же он велик! – воскликнул Бен. – Я заметил, что сама церковь необыкновенно высокая, а ведь орган заполняет весь конец большого бокового придела от пола чуть ли не до потолка.

– Это верно, – сказал Ламберт. – А как хороши трубы!.. Точь-в-точь чудесные колонны из серебра. Но, знаешь, они здесь только для виду: настоящие трубы находятся сзади них, и некоторые так велики, что в них может влезть человек, а другие меньше детского свистка. Да, брат, эта церковь выше самого Вестминстерского аббатства[22], и всё-таки ты прав, орган кажется просто громадным. Вчера вечером отец говорил мне, что высота этого органа сто восемь футов, ширина – пятьдесят футов, а труб у него свыше пяти тысяч. У него шестьдесят четыре регистра – если ты только понимаешь, что это такое, я же нет – и три клавиатуры.

– Тебе повезло, – сказал Бен. – У тебя прекрасная память. А моя – настоящее решето: не успеешь туда всыпать какие-нибудь цифры, как они уже высыпаются. Зато факты, исторические события – те застревают в ней… Всё-таки утешение.

– Тут мы с тобой не похожи друг на друга, – сказал ван Моунен. – Я мастер запоминать имена и цифры, но история кажется мне непроходимыми дебрями.

Тем временем Карл и Людвиг вели спор насчёт каких-то четырёхугольных деревянных памятников, которые они видели в церкви. Людвиг утверждал, что на каждом из них написано имя человека, погребённого под этим памятником, а Карл настаивал, что никаких имён там нет, а только гербы умерших, изображённые красками на чёрном фоне, с датой кончины, написанной золотыми буквами.

– Мне лучше знать, – возразил Карл. – Я прошёл к восточной стене, чтобы взглянуть на застрявшее в ней пушечное ядро, о котором мне говорила мама. В тысяча пятьсот… не помню точно, каком году… подлые испанцы выстрелили из пушки в церковь, когда там шла служба. И ядро действительно осталось в стене. На обратном пути я осмотрел памятники. Уверяю тебя, на них нет никаких надписей.

– Спроси Питера, – посоветовал Людвиг, не вполне убеждённый.

– Карл прав, – сказал Питер, который слышал спор, хотя сам в это время разговаривал с Якобом. – Так вот, Якоб, как я уже говорил, великий композитор Гендель случайно приехал в Хаарлем и, конечно, сейчас же пошёл искать этот знаменитый орган. Он получил разрешение осмотреть его и, разумеется, сразу начал играть на нём. Вдруг в церковь вошёл местный органист. Вошёл и остановился поражённый: он и сам прекрасно играл, но такой музыки не слышал никогда. «Кто там? – крикнул он. – Если это не ангел и не дьявол, значит, это Гендель!» Когда же он узнал, что это действительно великий композитор Гендель, то удивился ещё больше. «Но как вам это удалось? – сказал он. – Вы совершили невозможное: нет в мире человека, который мог бы сыграть своими десятью пальцами те пассажи, какие сыграли вы. Человеческие руки не в силах управлять всеми этими клавишами и регистрами!» – «Знаю, – спокойно ответил Гендель, – поэтому мне пришлось брать некоторые ноты кончиком носа…» Чёрт возьми! Представь себе старого органиста: как он, должно быть, выпучил глаза!

– А? Что? – встрепенулся Якоб, когда оживлённый голос Питера внезапно умолк.

– Ты что ж, не слушал меня, что ли, болван ты этакий? – возмутился Питер.

– О да… нет… дело в том, что… вначале я слушал тебя… Сейчас я уже не сплю, но, очевидно, я шёл рядом с тобой в полусне, – запинаясь, пробормотал Якоб, и лицо у него было такое оторопевшее и смущённое, что Питер не мог удержаться от смеха.

Выйдя из церкви, мальчики остановились поблизости, на базарной площади, чтобы осмотреть бронзовую статую Лоуренса Янзоона Костера, которого голландцы считают изобретателем книгопечатания. С ними спорят те, кто приписывает эту заслугу Иоганну Гутенбергу из Майнца. Многие утверждают даже, что слуга Костера, Фауст, в сочельник украл деревянные шрифты своего хозяина, когда тот был в церкви, и бежал со своей добычей и секретом изобретения в Майнц. Костер был уроженец Хаарлема, и голландцам, конечно, хочется приписать честь этого изобретения своему прославленному соотечественнику. Во всяком случае, первую книгу, напечатанную Костером, город хранит в серебряном ларце завёрнутой в шёлк и показывают её с величайшими предосторожностями как драгоценный памятник старины. Как говорят, мысль о возможности книгопечатания пришла в голову Костеру, когда он однажды вырезал своё имя на коре дерева и прижал к буквам лист бумаги.

Ламберт и его друг англичанин, разумеется, много говорили об этом. Они даже горячо поспорили насчёт другого изобретения. Ламберт заявил, что и микроскоп и телескоп подарены миру двумя голландцами – Метиусом и Янсеном, а Бен столь же упорно утверждал, что один английский монах, Роджер Бэкон, живший в XIII веке, подробно написал обо всём этом… да, брат, и дал исчерпывающее описание микроскопов и телескопов задолго до того, как те двое голландцев родились.

В одном только мальчики сошлись: впервые научил людей заготавливать впрок и солить сельди голландец Вильгельм Беклес – Голландия правильно делает, почитая его благодетелем народа, так как своим богатством и положением она в большой мере обязана сельдяному промыслу.

– Удивительно, – сказал Бен, – в каком изобилии водится эта рыба! Не знаю, как здесь, но на побережье Англии, близ Ярмута, косяки сельди достигают шести-семи футов толщины.

– Это и в самом деле удивительно, – согласился Ламберт. – А знаешь, английское слово «херринг» – селёдка – происходит от немецкого «хеер» – войско. Так назвали рыбу потому, что она держится, можно сказать, несметными полчищами.

Немного погодя, поравнявшись с какой-то сапожной мастерской, Бен воскликнул:

– Смотри, Ламберт, над ларьком сапожника написана фамилия одного из твоих величайших соотечественников! Бурхаав… Если бы только сапожника звали Герман Бурхаав, а не Хендрик, они были бы тёзками, а не только однофамильцами.

Ламберт наморщил брови, стараясь вспомнить:

– Бурхаав… Бурхаав… Эта фамилия мне хорошо знакома. Помнится, он родился в тысяча шестьсот шестьдесят восьмом году, но всё остальное, по обыкновению, улетучилось у меня из памяти. Было, видишь ли, столько знаменитых голландцев, что запомнить их просто немыслимо. Кто он был такой? Не о нём ли говорили, что это человек о двух головах? Или он был великим путешественником, как Марко Поло?

– Он был не о двух, а о четырёх головах, – со смехом подтвердил Бен, – так как это был великий врач, натуралист, ботаник и химик. Я сейчас очень увлекаюсь им, потому что месяц назад прочёл его биографию.

– Ну, так выкладывай, – потребовал Ламберт, – только шагай побыстрее, а то мы потеряем из виду наших ребят.

– Вот, – начал Бен, ускоряя шаг и с величайшим интересом наблюдая за всем, что происходило на людной улице, – этот доктор Бурхаав был великим анспевкером.

– Великим – чем? – громко переспросил Ламберт.

– Ах, прости, пожалуйста! Я думал о том человеке, которого мы встретили: о прохожем в треуголке. Ведь он анспевкер, да?

– Да. Вернее, он аанспреекер – вот как надо произносить это слово. Но при чём тут твой любимый герой о четырёх головах?

– Так вот, я хотел сказать, что доктор Бурхаав в шестнадцать лет остался сиротой, без гроша в кармане, без образования, без друзей…

– Неплохо для начала! – вставил Ламберт.

– Не перебивай. В шестнадцать лет он был бедным сиротой. Но благодаря своей настойчивости и трудолюбию, благодаря твёрдости характера со временем он сделался одним из учёнейших людей Европы. Все его… А это что такое?

– Где? О чём ты говоришь?

– Вон там, на той двери, бумага. Видишь? Её читают два-три человека. Я уже заметил здесь несколько таких бумаг.

– Да это просто бюллетень о состоянии здоровья какого-то человека. В этом доме кто-то болен, и, чтобы избавить его от частых стуков в дверь, родственники пишут, как чувствует себя больной, и вешают это описание, как афишу, на входной двери. Если кто-нибудь захочет узнать о его здоровье, не обязательно стучать в дверь и беспокоить родственников – он может сам прочитать об этом. Бесспорно, очень разумный обычай. В нём, по-моему, нет ничего странного. Продолжай, пожалуйста. Ты сказал «все его…» и не докончил.

– Я хотел сказать, – снова начал Бен, – что все его… все его… Ну и смешно же здесь одеваются, право! Посмотри-ка на этих мужчин и женщин в шляпах, похожих на сахарные головы, и вон на ту тётушку впереди нас: её соломенная шляпка совсем как совок – на затылке она суживается и кончается остриём. Вот потеха! А её громадные деревянные башмаки! Прямо загляденье!

– Всё это люди из глухой провинции, – сказал Ламберт довольно нетерпеливо. – Придётся тебе или бросить своего старика Бурхаава, или закрыть глаза…

– Ха-ха-ха! Так вот что я хотел сказать… Все его знаменитые современники искали с ним встречи. Даже Пётр Первый, когда он из России приехал в Голландию учиться кораблестроению, регулярно посещал лекции этого прославленного профессора. К тому времени Бурхаав был уже профессором медицины, химии и ботаники в Лейденском университете. Он занимался врачебной практикой и очень разбогател, но всегда говорил, что его бедные пациенты – самые лучшие пациенты, так как за них ему заплатит Бог. Вся Европа любила и почитала его. Короче говоря, он так прославился, что один китайский мандарин написал ему письмо с таким адресом: «Знаменитому Бурхааву, доктору, в Европе» – и письмо дошло без задержек!

– Не может быть! Вот это действительно знаменитость!.. Смотри, ребята остановились. Ну, капитан ван Хольп, куда направимся теперь?

– Мы хотим двинуться дальше, – сказал ван Хольп. – В это время года не стоит осматривать босх… Босх – это замечательный лес, Бенджамин, великолепная роща, там растут прекраснейшие деревья, охраняемые законом… Понимаешь?

– Йа! – кивнул Бен.

А капитан продолжал:

– Может быть, вы хотите пойти в Музей естественной истории? А если нет, давайте вернёмся на Большой канал. Будь у нас больше времени, хорошо было бы повести Бенджамина на Голубую лестницу.

– Что это за Голубая лестница, Ламберт? – спросил Бен.

– Это самая высокая точка на дюнах. Оттуда открывается замечательный вид на океан, и, кроме того, можно хорошо рассмотреть, какое чудо сами дюны. Даже не верится, что ветер смог намести такие огромные гряды песку. Но чтобы попасть туда, нам придётся пройти через Блумендаль, а это не очень приятная деревня. Кроме того, она довольно далеко отсюда. Что ты на это скажешь?

– Ну, я-то готов на всё. Я даже, пожалуй, направился бы прямо в Лейден, но мы поступим так, как скажет капитан… А, Якоб?

– Йа, это хорошо, – проговорил Якоб, которому, впрочем, гораздо больше хотелось ещё немного поспать, чем подниматься на Голубую лестницу.

Капитан стоял за то, чтобы направиться в Лейден.

– Отсюда до Лейдена больше четырёх миль… Целых шестнадцать английских миль, Бенджамин. Если мы хотим попасть туда до полуночи, времени терять нельзя. Решайте быстрей, ребята: Голубая лестница или Лейден?

– Лейден, – ответили мальчики и, в одно мгновение вылетев из Хаарлема, побежали по каналу, любуясь высокими, как башни, ветряными мельницами и красивыми загородными усадьбами.

– Если хочешь видеть Хаарлем во всей его красе, – сказал Ламберт Бену, после того как они несколько минут катили молча, – ты должен приехать сюда летом. Нигде в мире нет таких прекрасных цветов. За городом тоже очень красиво – есть где погулять. А босх – лес – растянулся на много миль. Какие там вязы! Голландские вязы не имеют себе равных: это самое благородное дерево на свете, кроме английского дуба…

– Да, кроме английского дуба, – важно проговорил Бен и на несколько мгновений перестал видеть канал, потому что Робби и Дженни, его брат и сестра, замелькали перед ним в воздухе.

А тем временем остальные ребята слушали рассказ Питера об одном давнем событии, случившемся в той части города, где стоял древний замок. Его владелец так жестоко угнетал горожан, что они не выдержали и осадили замок. Когда опасность стала неминуемой и высокомерный владелец уже готовился как можно дороже продать свою жизнь, на крепостном валу появилась его супруга. Она предложила осаждающим забрать всё, что было в замке, ей же пусть позволят взять столько, сколько она сможет унести на спине. Конечно, все согласились. И владелица замка вышла из ворот: она несла на плечах своего мужа. Обещание, данное осаждающими, спасло его от их ярости, но в отместку горожане разорили замок.

– И ты веришь этой истории, капитан Питер? – спросил Карл недоверчиво.

– Конечно, верю. Это исторический факт. Почему я должен сомневаться?

– Просто потому, что никакая женщина не смогла бы нести на спине взрослого мужчину, а если бы и смогла, так не захотела бы. Вот моё мнение.

– А я верю, что многие женщины так бы и поступили. Разумеется, если бы дело шло о спасении горячо любимого человека, – сказал Людвиг.

Якоб при всей своей толщине и сонливости был довольно сентиментальным юношей и слушал с глубоким интересом.

– Всё это правда, дружок, – сказал он, одобрительно кивнув, – я верю тут каждому слову. И сам я женюсь только на такой женщине, которая с радостью сделала бы это ради меня.

– Помоги ей Небо! – воскликнул Карл, оглядываясь на Якоба. – Одумайся, Поот! Поднять тебя? Да это ведь и троим мужчинам не под силу!

– Может, и нет, – спокойно ответил Якоб, чувствуя, что, пожалуй, потребовал слишком многого от будущей госпожи Поот, – но она должна хотеть этого, вот и всё.

– Да, – весело отозвался Питер, – как говорится, «сердце захочет – ноги побегут»! А может, и руки понесут, почём знать!

– Питер, – спросил Людвиг, меняя тему разговора, – ты, кажется, говорил мне вечером, что художник Воуверманс родился в Хаарлеме?

– Да, а также Якоб Рёйсдаль и Бергем. Мне нравится Бергем, потому что он был славный малый… Говорят, он во время работы всегда пел песни, и, хотя он умер около двухсот лет назад, в народе всё ещё рассказывают, как весело он смеялся. Он был великим художником, а жена у него была злая, как Ксантиппа[23].

– Значит, они чудесно дополняли друг друга, – сказал Людвиг. – Он был добрый, а она злая. Но, Питер, пока я не забыл: та картина, на которой изображён святой Губерт с конём, – она написана Воувермансом, да? Помнишь, отец вчера показывал нам гравюру, сделанную с неё.

– Да, помню. С этой картиной связана целая история.

– Расскажи! – крикнули двое-трое мальчиков, подъезжая поближе к Питеру.

– Воуверманс, – начал капитан тоном оратора, – родился в тысяча шестьсот двадцатом году, ровно на четыре года раньше Бергема. Он был мастером своего дела и особенно хорошо изображал лошадей. Как ни странно, люди долго не признавали его таланта, и, даже когда он достиг вершины своего мастерства, ему приходилось продавать свои картины очень дёшево. Бедный художник совсем пал духом и, что ещё хуже, был по уши в долгах. Однажды он беседовал о своих заботах с духовником, а тот был одним из немногих, кто понимал, как гениален художник. Священник решил поддержать его: дал ему в долг шестьсот гульденов и посоветовал продавать свои картины подороже. Воуверманс послушался и постепенно расплатился с долгами. Его положение сразу улучшилось. Все стали ценить великого художника, писавшего такие дорогие картины; он разбогател. Вернув священнику шестьсот гульденов, Воуверманс послал ему в знак благодарности картину, на которой изобразил своего благодетеля в виде святого Губерта, преклонившего колена перед своим конём. Это та самая картина, Людвиг, о которой мы говорили вчера вечером.

– Вот-вот! – вскричал Людвиг, очень заинтересованный. – Надо мне ещё разок взглянуть на эту гравюру, когда мы вернёмся домой.

В тот самый час, когда Бен в Голландии вместе с товарищами бежали на коньках вдоль плотины, в Англии Робби и Дженни сидели в своём уютном классе на уроке чтения.

– Начинайте, Роберт Добс, – сказал учитель, – страница двести сорок вторая. Ну, сэр, обращайте внимание на все точки.

И Робби звонким детским голоском начал читать, крича на весь класс:

– «Шестьдесят второй урок. «Хаарлемский герой». Много лет назад в одном из главных городов Голландии, Хаарлеме, жил один тихий белокурый мальчик. Отец его был шлюзовщиком, то есть рабочим, который открывал и закрывал шлюзы – большие дубовые ворота. Они стоят на определённых расстояниях друг от друга поперёк входа в каналы и регулируют уровень воды. Шлюзовщик то поднимает, то опускает эти ворота, смотря по тому, сколько требуется воды, а вечером тщательно закрывает их, чтобы канал не переполнился. Ведь если это случится, вода быстро выйдет из берегов и затопит всю окружающую местность. Большая часть Голландии лежит ниже уровня моря, и вода только потому не затопляет страну, что её останавливают мощные плотины, иначе говоря – заградительные сооружения. Останавливают её и шлюзы, которые зачастую едва выдерживают напор прилива. В Голландии даже малые дети знают, что нужно постоянно сдерживать реки и океан и не давать им затопить страну. Даже минутная небрежность шлюзовщика может повлечь за собой всеобщее разорение и гибель…»

– Отлично, – сказал учитель. – Теперь Сьюзен!

– «Однажды в ясный осенний день, когда мальчику было лет восемь, родители велели ему отнести печенье одному слепому, который жил за городом, по ту сторону плотины. Мальчик весело отправился в путь и, посидев около часа у своего старого друга, простился с ним и отправился домой.

Бодро шагая по берегу канала, он заметил, как поднялась вода после осенних дождей. Мальчик беззаботно напевал детскую песенку и думал о своих старых знакомцах – славных шлюзах отца, радуясь, что они такие прочные. «Ведь уж если они сдадут, – думал он, – что тогда будет с папой и мамой? Все эти прекрасные поля скроются под гневной водой, – папа всегда называет её гневной, он, наверное, думает, что она злится на него за то, что он так долго сдерживает её». Вот какие мысли мелькали у мальчика в голове, когда он нагибался и рвал по дороге красивые голубые цветы. Время от времени он останавливался, чтобы пустить по ветру пушистый шарик одуванчика, и смотрел, как он улетает. Порой он прислушивался к глухому шороху кролика, бегущего в траве, но чаще всего улыбался, вспоминая, какой радостью светилось усталое, внимательное лицо его старого слепого друга…»

– Теперь Хенри, – сказал учитель, кивнув другому маленькому чтецу.

– «Но вдруг мальчик в тревоге оглянулся кругом. Он не заметил, как зашло солнце, и только теперь увидел, что на траве уже нет его собственной длинной тени. Темнело. Мальчик был все ещё довольно далеко от дома, в уединённой ложбине, где даже голубые цветы казались серыми. Он ускорил шаги и с бьющимся сердцем стал вспоминать сказки о детях, заблудившихся поздно ночью в тёмном лесу. Он уже хотел пуститься бегом, но вдруг услышал журчание текущей воды. «Откуда она течёт?» – подумал он. Мальчик поднял глаза и заметил в плотине небольшое отверстие, из которого вытекала тонкая струйка воды. В Голландии каждый ребёнок содрогается при одной мысли о течи в плотине! Мальчик сразу понял, какой это грозит опасностью. Если не заделать маленькое отверстие, оно скоро сделается большим, и начнётся ужасное наводнение.

Он сейчас же догадался, что ему надо делать. Бросив цветы, мальчик стал карабкаться на плотину, пока не добрался до отверстия. Почти бессознательно он сунул в отверстие свой пухлый пальчик. Струйка перестала течь! «Ну, – подумал он, посмеиваясь в детском восторге, – гневная вода теперь остановится! Она не затопит Хаарлем, пока я здесь!»

Вначале всё шло хорошо. Однако быстро надвигалась ночь, поднялся холодный туман. Наш маленький герой стал дрожать от холода и страха. Он громко кричал, он звал: «Сюда, сюда!» – но никто не приходил. Становилось всё холоднее, пальчик у ребёнка совсем онемел; потом онемела рука до плеча, и вскоре всё тело его заныло. Он снова закричал: «Неужто никто не придёт? Мама! Мама!» Но его мать, заботливая хозяйка, уже заперла дверь, твёрдо решив выбранить сына завтра утром за то, что он без её позволения остался ночевать у слепого Янсена. Мальчик хотел было свистнуть – вдруг какой-нибудь запоздалый парнишка его услышит, – но зубы его так стучали, что свистеть он не мог. Потом он стал просить помощи у Бога и наконец пришёл к самоотверженному решению: «Я останусь тут до утра…»

– Теперь Дженни Добс, – сказал учитель.

Глаза у Дженни блестели. Она глубоко вздохнула и начала:

– «Полночная луна освещала маленькую одинокую фигурку, примостившуюся на камне посредине склона плотины. Мальчик опустил голову, но не спал. Время от времени он судорожно тёр слабой рукой ту руку, которая словно приросла к плотине, и не раз его бледное заплаканное личико быстро оборачивалось на какой-нибудь действительный или воображаемый шум.

Трудно представить, какие страдания испытал мальчик за эту долгую страшную вахту! Сколько раз он колебался в своём решении! Какие ребяческие ужасы представлялись ему, когда он вспоминал о тёплой постельке дома, о своих родителях, братьях и сёстрах, когда он смотрел в холодную, угрюмую ночь! Если он вытащит пальчик, думал он, гневная вода разгневается ещё больше, устремится вперёд и не остановится, пока не зальёт всего города. Нет, он пробудет здесь до рассвета… если останется в живых! Он не был твёрдо уверен в том, что выживет… А почему у него такой странный шум в ушах? Что это за ножи колют и пронзают его с головы до ног? Теперь уже он подозревал, что не сможет вытащить палец, даже если захочет.

На рассвете один священник, навещавший больного прихожанина, возвращался домой по плотине и услышал стоны. Он наклонился и увидел далеко внизу, на склоне плотины, ребёнка, который корчился от боли.

«Вот чудеса! – воскликнул он. – Мальчик, что ты там делаешь?»

«Я удерживаю воду, – просто ответил маленький герой. – Скорее зовите сюда людей…»

Нечего и говорить, что люди пришли быстро и что…»

– Дженни Добс, – сказал учитель, слегка раздражаясь, – если вы не можете владеть собой и читать внятно, мы подождём, пока вы не успокоитесь.

– Да, сэр, – пролепетала Дженни, совсем расстроенная.

Как ни странно, но в эту самую минуту Бен далеко за морем говорил Ламберту:

– Молодец мальчишка! Я не раз читал об этом случае, но до сих пор не знаю, правда ли это.

– Правда! Конечно, правда! – сказал Ламберт с жаром. – Я рассказал тебе эту историю так, как мне её рассказывала мама несколько лет назад. В Голландии её знает каждый ребёнок. И вот ещё что, Бен: тебе это, может, не пришло в голову, но в этом мальчугане воплотился дух всей страны. Где бы ни образовалась течь, миллионы пальцев будут готовы остановить её любой ценой.

– Ну, всё это громкие слова! – воскликнул Бен.

– Во всяком случае, это правдивые слова, – отозвался Ламберт таким тоном, что Бен благоразумно решил промолчать.

Конькобежный сезон начался необычно рано, и, кроме наших мальчиков, по льду каталось много народу. День был такой погожий, что мужчины, женщины и дети решили повеселиться в праздник и толпами устремились на канал из ближних и дальних окрестностей. Святой Николаас, очевидно, вспомнил о любимом развлечении своей паствы: всюду мелькали сверкающие новые коньки. Целые семьи катились в Хаарлем, Лейден или соседние деревни. Лёд, казалось, ожил. Бен заметил, как прямо держались и легко двигались женщины, как живописно и разнообразно они были одеты. Модные костюмы, только что прибывшие из Парижа, красовались среди полинявших, изъеденных молью нарядов, послуживших двум поколениям. Шляпы, похожие на ведёрки для угля, обрамляли веснушчатые лица, сияющие праздничной улыбкой. Лопасти накрахмаленных кисейных чепчиков хлопали по румяным щёчкам, пышущим здоровьем и довольством. Меха окутывали белоснежные шейки; скромные платья развевались по ветру, а лица их хозяек раскраснелись от быстрого бега… Короче говоря, здесь можно было наблюдать самую причудливую, порой даже комическую смесь одежд и лиц, какую только может создать Голландия.

Здесь были и лейденские красавицы, и рыбачки из прибрежных деревень, и женщины-сыроварки из Гауды, и чопорные хозяйки красивых усадеб с берегов Хаарлемского озера. То и дело встречались седовласые конькобежцы, морщинистые старухи с корзинами на голове и пухленькие малыши, которые катились на коньках, уцепившись за платья матерей. Некоторые женщины несли на спине грудных младенцев, крепко привязанных яркой шалью. Приятно было смотреть на них, когда они грациозно мчались или медленно скользили мимо, то кивая знакомым, то болтая друг с другом, то нежно нашёптывая что-то своим закутанным малюткам.

Мальчики и девочки гонялись друг за другом, прячась за одноконными санями, высоко нагружёнными торфом или брёвнами и осторожно проезжавшими по отведённой им полосе льда, отмеченной знаком «безопасно». В спокойных глазах величавых красивых женщин сверкало веселье. Время от времени с быстротой электрического тока проносилась длинная вереница юношей, причём каждый держался за куртку товарища, бежавшего впереди него. А порой лёд трещал под креслом какой-нибудь разряженной старухи – знатной вдовы или жены богатого бургомистра. Красноносые, с колючими глазами, эти дамы казались пугалами, изобретёнными для устрашения оттепели, грозящей каткам. Кресло на блестящих полозьях тяжело скользило по льду, нагружённое ножными грелками и подушками, не говоря уж о самой старухе. Заспанный слуга толкал кресло вперёд, не оглядываясь по сторонам, весь поглощённый своим делом, а его хозяйка бросала грозные взгляды на ораву визгливых сорванцов, неизменно сопровождавших её вместо телохранителей.

Что касается мужчин, они казались воплощением безмятежного удовольствия. Некоторые были одеты в обычное городское платье, но многие имели очень своеобразный вид: они были в коротких шерстяных куртках с большими серебряными пряжками и в широчайших штанах. Бену они казались маленькими мальчиками, которые каким-то чудом внезапно выросли и были вынуждены носить одежду, наспех перешитую их матерями. Он заметил также, что почти все катившие мимо него мужчины держали в зубах трубки, которые пыхтели и дымили, как паровоз. Трубки были всевозможных сортов – от самых обыкновенных глиняных и до самых дорогих, пенковых, оправленных в серебро и золото. У некоторых головки имели форму каких-то необычайных, фантастических цветов, голов, жуков и всяких других предметов; иные были похожи на цветы «голландской трубки» – вьюнка, растущего в американских лесах. Изредка попадались красные трубки и очень часто – белоснежные. Но больше всего ценились трубки, которые постепенно приобрели тёмно-коричневый оттенок. Чем гуще и бархатистее был этот оттенок, тем, разумеется, больше ценилась сама трубка, как доказательство того, что хозяин добросовестно обкуривал её, сознательно посвятив этому труду свои зрелые годы. Какая трубка не возгордится, если ей приносят такую жертву!

Некоторое время Бен скользил молча. Здесь столь многое привлекало его внимание, что он почти забыл о своих спутниках. Он смотрел на буера (лодки на полозьях), мчавшиеся по огромному замёрзшему Хаарлемскому «морю» (точнее – озеру), которое было теперь хорошо видно с канала.

У буеров очень большие паруса – относительно бо́льших размеров, чем у обыкновенных судов, – а корпус поставлен на треугольную раму со стальным полозом на каждом углу. Основание треугольника служит опорой для носа лодки, а противоположная ему вершина выдаётся назад за корму. Буером управляют при помощи рулей, а движение их замедляют тормозами.

Каких только буеров здесь не было – от маленьких, грубо сколоченных лодчонок, управляемых мальчуганами, и до больших красивых судов, набитых весёлыми пассажирами, с командой из опытных матросов, которые с очень важным видом и с величайшей точностью брали рифы, лавировали и правили рулём, не выпуская изо рта своих коротеньких трубочек…

Некоторые буера, аляповато раскрашенные и позолочённые, щеголяли яркими вымпелами на верхушках мачт; другие, белые как снег, с раздутыми ветром безукоризненно чистыми парусами, напоминали лебедей, подхваченных неодолимым течением. Бену, следившему издали за одним таким «лебедем», даже послышался с той стороны жалобный, испуганный крик. Но мальчик вскоре понял, что звук этот исходит от чего-то более близкого и гораздо менее романтичного: один буер, мчавшийся в полусотне ярдов, пустил в ход тормоза, чтобы не столкнуться с санями, гружёнными торфом.

На канале буера, как правило, встречаются редко, и их появление обычно вызывает немалую тревогу среди конькобежцев, особенно – робких. Но сегодня казалось, будто все буера в стране поплыли или, точнее, заскользили в разных направлениях, и на канале их тоже было немало.

Бен восторженно любовался этим зрелищем, хотя не раз вздрагивал при стремительном приближении острокрылых неудержимых лодок, вечно грозивших неожиданно шарахнуться вправо или влево. Кроме того, ему приходилось напрягать всю свою энергию, чтобы не столкнуться с пробегавшими мимо него конькобежцами и помешать крикливым малышам сшибить его санками. Один раз он остановился посмотреть, как мальчишки делают во льду прорубь, готовясь ловить рыбу острогой. И только он собрался снова тронуться в путь, как вдруг, сам того не заметив, очутился на коленях у какой-то старой дамы, кресло которой налетело на него сзади. Старуха взвизгнула; слуга, толкавший кресло, предостерегающе зашипел. Но спустя секунду Бен извинялся уже перед пустым пространством: негодующая старуха была далеко впереди.

Однако это казалось лишь маленьким несчастьем в сравнении с тем, которое грозило ему теперь. Огромный буер мчался на всех парусах по каналу, и Бен чуть не окаменел при мысли о своей неминуемой гибели. Буер был у него за спиной! Мальчик увидел позолочённый нос, услышал окрик шкипера[24] и свист длинного бушприта[25], пронёсшегося над его головой. Он на миг ослеп, оглох, онемел, но, открыв глаза, понял, что вертится на одном месте в нескольких ярдах позади громадного руля, похожего на конёк. Буер пронёсся, едва не задев его за плечо, но всё-таки Бен спасся! Он спасся и уже знал, что снова увидит Англию, поцелует милые лица отца, матери, Робби, Дженни, молниеносно промелькнувшие перед ним одно за другим, – громадный бушприт как бы запечатлел эти образы в его душе. Бен понял теперь, как горячо он любит своих родных.

Быть может, это помогло ему равнодушно отнестись к брани окружающих, которые, видимо, думали, что если мальчик чуть не погиб, значит, он, бесспорно, скверный мальчишка и заслуживает немедленной головомойки.

Ламберт выругал его:

– Я уж думал, тебе конец пришёл, растяпа! Что ж ты не смотришь, куда бежишь? Мало тебе усаживаться на колени ко всем старухам – ты ещё бросаешься под полозья каждого встречного буера, как индусы под колесницу Джагернаута[26]. Будешь зевать по сторонам – придётся нам отдать тебя на попечение аанспреекеров!

– Пожалуйста, не отдавайте! – проговорил Бен с шутливым смирением, но, заметив, что у Ламберта побелели губы, добавил вполголоса: – Мне кажется, ван Моунен, что в один этот миг я успел передумать больше, чем за всю свою жизнь.

Ламберт не ответил, и некоторое время мальчики катились молча.

Вскоре они услышали слабый звон далёких колоколов.

– Слушай! – проговорил Бен. – Это что такое?

– Это куранты, – ответил Ламберт. – Вон в той деревенской церковке подбирают колокола. Ах, Бен, послушать бы тебе колокольный звон в Новой церкви в Делфте! Вот это звон! Там около пятисот колоколов с очень мягким звуком, а звонарь – один из лучших в Голландии. Но это тяжёлый труд: говорят, звонарь прямо-таки изнемогает и, отзвонив, сразу же ложится в постель. Колокола там, видишь ли, соединены с чем-то вроде клавиш, похожих на клавиши рояля. А ногами приходится нажимать на целый ряд педалей. Когда звонарь звонит в быстром темпе, он весь дёргается – точь-в-точь как лягушка, пригвождённая шпилькой.

– Как тебе не стыдно! – возмутился Бен.

Питер к тому времени исчерпал весь свой запас анекдотов о Хаарлеме и, так как делать было больше нечего, пустился вместе со своими тремя спутниками догонять Ламберта и Бена.

– Англичанин неплохо бегает, – сказал Питер. – Он не уступит и чистокровному голландцу. Обычно Джоны Буллы, когда они на коньках, имеют довольно жалкий вид… Эй! Вот вы где, ван Моунен! А мы уж и не надеялись, что нам выпадет честь снова встретиться с вами. От кого это вы удирали с такой поспешностью?

– От вас, улиток! – отрезал Ламберт. – А вас что задержало?

– Мы разговаривали… и, кроме того, постояли немного, чтобы дать передохнуть Пооту.

– Похоже, он выбивается из сил, – сказал Ламберт вполголоса.

В эту минуту красивый буер с распущенными парусами и развевающимися вымпелами неторопливо скользил мимо них. Палуба его кишела детьми, закутанными до подбородка. Были видны только их улыбающиеся личики, обрамлённые цветистыми шерстяными шалями. Они хором пели песню в честь святого Николааса. Мелодия, начатая вразброд, скоро была подхвачена сотней голосов и, окрепнув, зазвучала красиво и стройно:

Последний звук песни замер вдали. Наши ребята пытались не отстать от буера, но тщетно: им казалось, будто они катятся назад. Они переглянулись.

– Вот красота! – воскликнул ван Моунен.

– Прямо как сон! – сказал Людвиг.

Якоб подкатил к Бену и, одобрительно кивая головой, сказал по-английски:

– Здорово. Это лучший способ. Я хочу сказать: лучше отправиться в Лейден на такой лодке.

– На буере! – ужаснулся Бен. – Что ты! Ведь мы решили путешествовать на коньках, а не сидеть на буере, как малые ребятишки.

– Тёйвельс! (Черти!) – выругался Якоб. – Да это вовсе не для ребятишек… на буере-то!

Мальчики смеялись, но смотрели друг на друга смущённо. Если б им выпал случай прокатиться на буере, вот была бы радость!.. Но отказаться от своей великолепной затеи?.. Позор!.. Кто решится на это?

Тотчас же возник оживлённый спор.

Капитан Питер утихомирил свой отряд.

– Ребята, – сказал он, – по-моему, нам нужно считаться с пожеланиями Якоба. Ведь это он первый предложил отправиться на экскурсию, не забудьте!

– Чушь! – язвительно усмехнулся Карл, бросив презрительный взгляд на Якоба. – А разве кто-нибудь из нас устал? Мы всю ночь будем отдыхать в Лейдене.

У Людвига и Ламберта лица были встревоженные и разочарованные. Не пустяк – отречься от славы, которую заслужишь, когда пробежишь на коньках весь путь от Брука до Гааги и обратно. Но оба согласились, что решать должен Якоб.

Добродушный изнемогающий Якоб! Он сразу угадал настроение товарищей.

– Нет-нет, – сказал он по-голландски, – я пошутил. Мы, конечно, побежим на коньках.

Мальчики испустили восторженный крик и снова помчались с удвоенной энергией.

Все, кроме Якоба. Он всячески старался скрыть свою усталость и молчал, чтобы сберечь дыхание и силы для тяжёлой конькобежной работы. Но всё было напрасно. Вскоре его тучное тело стало казаться ему всё более и более тяжёлым, ноги подкашивались и слабели. В довершение всего кровь Якоба, видимо стремившаяся удрать подальше ото льда, прилила к пухлым добродушным щекам, и лицо побагровело до корней редких светлых волос.

От этого недалеко до головокружения, про которое пишет славный Ханс Андерсен, того самого головокружения, что сбрасывает с гор отважных молодых охотников, или швыряет их вниз с самых острых пиков ледника, или одолевает их, когда они по камням переходят горный поток.

Незаметно подкралось головокружение и к Якобу. Сначала оно помучило его, то обдавая холодом с головы до ног, то опаляя каждую его жилку лихорадочным огнём. Потом заставило канал дрожать и качаться под его ногами, а белые плывущие мимо паруса – кланяться и вертеться, и наконец оно тяжело швырнуло его на лёд.

– Эй! – крикнул ван Моунен. – Поот шлёпнулся!

Бен поспешно подскочил к нему:

– Якоб! Якоб, ты ушибся?

Питер и Карл уже поднимали Якоба. Лицо у него совсем побелело. Оно казалось мёртвым, исчезло даже его добродушное выражение.

Собралась толпа. Питер расстегнул куртку бедному малому, развязал его красный шарф и подул в полуоткрытый рот.

– Отойдите в сторону, друзья! – крикнул он. – Дайте ему подышать воздухом!

– Положите его! – крикнула какая-то женщина из толпы.

– Поставьте его на ноги! – крикнула другая.

– Дайте ему вина, – проворчал толстяк, правивший санями с грузом.

– Да-да! Дайте ему вина! – подхватили все.

Людвиг и Ламберт крикнули в один голос:

– Вина! Вина! У кого есть вино?

Какой-то голландец, с сонными глазами, в тяжеленной синей куртке, принялся с таинственным видом шарить у себя за пазухой, твердя при этом:

– Потише, молодые господа, потише! Ну и чурбан этот парень, если упал в обморок, как девчонка!

– Вина, скорее! – крикнул Питер, вместе с Беном растирая Якоба с головы до ног.

Людвиг умоляюще протянул руку к голландцу, но тот с чрезвычайно важным видом всё ещё шарил у себя под курткой…

– Скорей же! Он умрёт! Нет ли ещё у кого вина?

– Он уже умер! – послышался из толпы зрителей чей-то испуганный голос.

Голландец вздрогнул.

– Осторожней! – сказал он, нехотя вынимая маленькую синюю фляжку. – Это шнапс. Ему хватит и одного глотка.

И правда, одного глотка оказалось довольно. Бледное лицо мальчика чуть-чуть порозовело. Якоб открыл глаза и, не то растерянный, не то смущённый, сделал слабую попытку освободиться от тех, кто его поддерживал.

Теперь отряду хочешь не хочешь надо было во что бы то ни стало доставить изнемогшего товарища в Лейден. Бежать дальше на коньках он явно не мог. По правде говоря, к этому времени все мальчики втайне уже начали мечтать о буерах, так что они по-спартански решили не покидать Якоба. К счастью, подул лёгкий северный ветер. Только бы нагнал их какой-нибудь покладистый шкипер, и тогда, в общем, всё устроится неплохо, думали они.

Питер махнул рукой, как только показался первый парус, но люди на корме даже не взглянули на него. Проехало трое ломовых саней, но они и так были перегружены. Потом стрелой пронёсся красивый буерок. Мальчики едва успели с надеждой взглянуть на него, как он уже скрылся из виду. Отчаявшись, они решили как-нибудь дотащить Якоба до ближайшей деревни. Но тут мимо них проскочил какой-то очень скромный буер. Питер, почти не надеясь на успех, сдёрнул с головы шапку и, размахивая ею, окликнул его.

Парус опустился, послышался лязг тормоза, и кто-то приветливо крикнул с палубы:

– Что вам нужно?

– Подвезите нас! – крикнул Питер и вместе со спутниками помчался что было силы догонять буер, остановившийся далеко впереди. – Подвезите нас!

– Мы заплатим за проезд! – заорал Карл.

Человек на палубе даже не взглянул на него, только пробормотал, что его судно не трексхейт. Глядя на Питера, он спросил:

– Сколько вас всех?

– Шестеро.

– Ну ладно… нынче праздник святого Николааса… полезайте! Молодой человек болен? – кивнул он на Якоба.

– Да… выбился из сил… бежал на коньках от самого Брука, – ответил Питер. – Вы едете в Лейден?

– Смотря какой будет ветер. Сейчас дует в ту сторону… Лезьте!

Бедный Якоб! Появись в тот миг будущая его супруга, самоотверженная госпожа Поот, готовая в случае нужды взвалить его себе на спину, её услуги очень пригодились бы. Мальчикам едва удалось втащить толстяка в лодку. Наконец влезли все. Шкипер, попыхивая трубкой, поставил парус, поднял тормоз и сел на корме, сложив руки.

– Ой! Ну и мчимся же мы! – воскликнул Бен. – Вот здорово! Тебе лучше, Якоб?

– Гораздо лучше, спасибо.

– Ну, через десять минут ты будешь совсем молодцом. На этом буере чувствуешь себя птицей.

Якоб кивнул и заморгал.

– Не засыпай, Якоб, сейчас очень холодно. Заснёшь, да, пожалуй, и не проснёшься. Так вот люди и замерзают до смерти.

– Я не сплю, – сказал Якоб решительным тоном… и спустя две минуты захрапел.

Карл и Людвиг рассмеялись.

– Надо его разбудить! – крикнул Бен. – Говорю вам, это опасно… Якоб! Я-а-а-а…коб…

Пришлось вмешаться капитану Питеру, так как остальные трое, потехи ради, принялись помогать Бену.

– Глупости! Не трясите его! Оставьте его в покое, ребята. Когда люди замерзают, они так не храпят. Укройте его чем-нибудь… Вот хоть этим плащом… Можно, шкипер? – И Питер оглянулся на корму, ожидая позволения взять плащ.

Шкипер кивнул.

– Так, – сказал Питер, ласково укрывая Якоба плащом. – Пусть поспит. Проснётся бодрым, как ягнёнок… Шкипер, далеко ещё до Лейдена?

– Не больше чем в двух трубках, – послышался из дымного облака голос – точь-в-точь голос джинна в волшебных сказках. – А пожалуй (пых! пых!), не больше чем в полутора трубках (пых! пых!)… если ветер не переменится (пых! пых! пых!).

– Что он говорит, Ламберт? – спросил Бен, приложив к щекам руки в варежках, чтобы защититься от резкого ветра.

– Он говорит, что мы в двух трубках от Лейдена. Почти все лодочники здесь на канале измеряют расстояние временем, которое тратят на курение одной трубки.

– Какая нелепость!

– Слушай, Бенджамин Добс… – парировал Ламберт, неизвестно почему возмущённый спокойной улыбкой Бена, – слушай, у тебя привычка называть почти всё, что ты видишь по сю сторону Немецкого моря, «нелепым». Тебе, может быть, нравится это слово, но оно не нравится мне. Уж если говорить о нелепостях, вспомни один ваш английский обычай: когда лондонский лорд-мэр вступает в должность, он считает гвозди на лошадиной подкове, чтобы показать свою учёность.

– Кто тебе сказал, что у нас есть такой обычай? – воскликнул Бен, и лицо его тотчас же сделалось серьёзным.

– Я это знаю, вот и всё… Никто мне не говорил, и говорить незачем: об этом написано во многих книгах, и это правда. Меня удивляет, – продолжал Ламберт с невольным смехом, – что ты пребываешь в блаженном неведении тех нелепостей, каких много на твоём участке географической карты.

– Хм! – фыркнул Бен, удерживаясь от улыбки. – Когда я вернусь домой, непременно наведу справки об этом обычае. Тут, наверное, что-нибудь да не так… У-у-у-у, как быстро мы несёмся! Ну и прелесть!

Чудесное это было плавание или поездка – не знаю, как правильнее назвать. Пожалуй, лучше всего сказать «полёт»: ведь мальчики чувствовали себя примерно так, как Синдбад[27], когда он, привязанный к лапам птицы Рох, мчался в облаках, или как Беллерофон[28], когда он нёсся в воздухе на спине своего крылатого коня Пегаса. Но всё равно, «плыли» они, «ехали» или «летели», – всё окружающее мчалось мимо них назад, и не успели они хорошенько передохнуть, как сам Лейден с его островерхими крышами уже понёсся им навстречу.

Когда впереди показался город, пришлось будить спящего. Этот трудный подвиг всё-таки как-то удалось совершить. И тут предсказание Питера исполнилось: к Якобу вернулись и силы, и прекрасное настроение.

Шкипер слабо сопротивлялся, когда Питер, горячо благодаря его, попытался сунуть несколько серебряных монет в его жёсткую коричневую ладонь.

– Видите ли, молодой человек, – сказал он, отдёрнув руку, – одно дело заниматься извозом, другое – оказать любезность.

– Я знаю, – сказал Питер, – но, когда вы вернётесь домой, ваши сыновья и дочки будут просить сластей. Так купите им конфет во имя святого Николааса.

Шкипер усмехнулся:

– Что правда, то правда: ребятишек у меня целая куча, хватит всю лодку загрузить. Вы мастер угадывать.

И узловатая рука протянулась вперёд как будто невольно, но – ладонью кверху. Питер поспешно положил в неё монеты и отошёл. Вскоре парус поник. Заскрежетал тормоз, рассыпая вокруг лодки целую кучу ледяной пыли.

– До свидания, шкипер! – кричали мальчики, забирая свои коньки и по одному соскакивая с палубы. – Большое вам спасибо!..

– До свидания! До сви… Стойте! Эй! Стойте! Отдайте мой плащ!

Бен осторожно помогал Якобу перелезть через борт.

– Что он кричит, этот человек?.. А, понимаю, у тебя на плечах его плащ.

– Это верно, – ответил Якоб по-английски и, соскакивая с лодки, споткнулся о раму на полозьях. – Вот отчего ему так тяжело.

– Ты хочешь сказать, тебе тяжело, Поот?

– Ну да, тебе тяжело… это верно, – не поняв, ответил Якоб, выпутываясь из широкого плаща. – Вот, передай ему и скажи – я очень благодарен.

– Вперёд! В гостиницу! – крикнул Питер, когда они вошли в город. – Поторопитесь, ребятки!

Вскоре мальчики отыскали неподалёку от Бреедестраат («Широкая улица») скромную гостиницу со львом, аляповато написанным красками над входной дверью. Гостиница называлась «Рооде леу», то есть «Красный лев», и её содержал некий Хёйгенс Клееф, толстый голландец с короткими ногами и длинной трубкой во рту.

К тому времени мальчики уже успели жестоко проголодаться. Завтрак в Хаарлеме только раздразнил их аппетит, разыгравшийся ещё больше от бега и быстрой езды на буере по каналу.

– Ну, хозяин, подавайте-ка нам, что у вас есть! – воскликнул Питер, напустив на себя важный вид.

– Я могу подать вам всё, что угодно… всё, что пожелаете, – ответил мейнхеер Клееф, кланяясь с трудом.

– Ладно. Дайте нам колбасы и пудинг.

– Ах, мейнхеер, колбаса вся вышла! Пудинга нету.

– Ну, так подайте винегрет из селёдки с мясом, да побольше.

– И винегрет весь вышел, молодой господин.

– Тогда яиц, да поживее.

– Зимние яйца – очень плохая еда, – ответил хозяин гостиницы, сложив губы трубочкой и подняв брови.

– И яиц нет? В таком случае дайте икры.

Голландец поднял пухлые руки к небу:

– Икры! Да ведь она на вес золота! Кто же тут продаёт икру?

Питер не раз ел икру дома. Он знал, что её добывают из осетра и других крупных рыб, но не имел понятия о том, сколько она стоит.

– Ну, хозяин, что же у вас тогда есть?

– Что у меня есть? Всё. Ржаной хлеб, кислая капуста, картофельный салат и самые жирные селёдки в Лейдене.

– Что скажете, ребята? – спросил капитан. – Подойдёт?

– Да! – заорали изголодавшиеся юнцы. – Только поскорее!

Мейнхеер Клееф двигался как во сне, но вскоре широко раскрыл глаза, увидев, с какой чудодейственной быстротой исчезают его селёдки. Затем появились или, точнее, исчезли картофельный салат, ржаной хлеб и кофе; за ними последовали утрехтская вода, смешанная с апельсиновым соком, и, наконец, ломтики сухой имбирной коврижки. Этот последний деликатес не входил в состав обычного меню, но мейнхеер Клееф, доведённый до крайности, торжественно извлёк его из своих личных запасов и только тупо моргнул глазами, когда прожорливые юные путешественники встали, заявляя, что теперь наелись.

«Наелись… надо думать!» – воскликнул про себя хозяин, но его гладкое лицо ничего не выразило.

Тихонько потирая руки, он спросил:

– Вашим благородиям потребуются постели?

– «Вашим благородиям потребуются постели»! – передразнил его Карл. – Что вы хотите этим сказать? Разве у нас сонный вид?

– Вовсе нет, сударь, но я приказал бы проветрить и согреть постели. В «Красном льве» никто не спит под сырыми простынями.

– А, понимаю… Мы вернёмся сюда ночевать, да, капитан?

Питер привык к более удобным помещениям, но сейчас он был рад и этому.

– Почему же нет? – ответил он. – Здесь нас будут прекрасно кормить, не так ли?

– Ваше благородие изволит говорить истинную правду, – проговорил хозяин с величайшей почтительностью.

– Как приятно, когда тебя называют «ваше благородие»! – со смехом заметил Людвиг, обращаясь к Ламберту.

А Питер сказал:

– Ну что ж, хозяин, приготовьте для нас комнаты к девяти.

– У меня прекрасная комната с тремя кроватями, на них поместятся все ваши благородия, – вкрадчиво проговорил мейнхеер Клееф.

– Ладно.

– Фью! – присвистнул Карл, когда они вышли на улицу.

Людвиг вздрогнул:

– Чего это ты?

– Ничего… только мейнхеер Клееф, хозяин «Красного льва», и не подозревает, что мы устроим в этой самой комнате нынче вечером. То-то полетают у нас и подушки и валики!

– Смирно! – крикнул капитан. – Вот что, ребята: я до вечера должен отыскать знаменитого доктора Букмана. Если он в Лейдене, найти его будет нетрудно – он всегда останавливается в гостинице «Золотой орёл»… Удивляюсь, почему вы сразу же не улеглись спать! Но раз уж вы не спите, не пойти ли вам с Беном в музей или в Стадхейс?

– Согласны, – сказали Людвиг и Ламберт.

А Якоб предпочёл пойти вместе с Питером.

Тщетно уговаривал его Бен остаться в гостинице и отдохнуть. Якоб заявил, что чувствует себя чудесно и непременно хочет посмотреть город, так как это его «первый приезд в Лейден», добавил он по-английски.

– Это ему не повредит, – заметил Ламберт. – Какой нынче был длинный день… и как замечательно мы покатались! Даже не верится, что ещё утром мы были в Бруке.

Якоб зевнул.

– Да, было очень приятно, – сказал он. – Только вот кажется, будто мы отправились в путь неделю назад.

Карл рассмеялся и пробормотал что-то насчёт того, что Якоб «засыпал раз двадцать».

– Ну, тут нам поворачивать. Не забудьте, встречаемся в «Красном льве» в восемь часов, – сказал капитан, уходя вместе с Якобом.

Мальчики обрадовались, когда, вернувшись в «Красный лев», увидели ярко пылающий огонь, зажжённый к их приходу. Карл и его спутники явились первыми. Вскоре пришли Питер и Якоб. Они не смогли найти доктора Букмана. Им только удалось узнать наверное, что сегодня утром доктора видели в Хаарлеме.

– В Лейдене его нет, – сказал Питеру хозяин «Золотого орла». – Ведь он всегда останавливается здесь, когда приезжает в город. Если бы он приехал, целая толпа стояла бы сейчас у моих дверей, ожидая от него совета. Да! У нас дураков хватает!

– Говорят, Букман замечательный хирург, – сказал Питер.

– Да, лучший в Голландии. Ну и что же? Забивать глотки пилюлями да полосовать ножом – на это он мастер, но и грубить тоже умеет. Сущий медведь! Не дальше как в прошлом месяце он на этом самом месте обозвал меня свиньёй перед тремя посетителями!

– Не может быть! – воскликнул Питер, притворяясь изумлённым и негодующим.

– Да, молодой господин… свиньёй, – повторил хозяин гостиницы, с обиженным видом пыхтя трубкой. – Правда, он платит мне хорошие деньги, да и посетителей в моё заведение привлекает. А не будь этого, я предпочёл бы видеть его во Влейтском канале, чем пускать к себе в гостиницу.

Тут хозяин, быть может, почувствовал, что слишком откровенно разболтался с неизвестным ему юношей, а может быть, заметил улыбку, мелькнувшую на губах Питера. Так или иначе, он резко переменил тон:

– Ну, что вам ещё нужно?.. Ужин? Постели?

– Нет, мейнхеер, я только разыскиваю доктора Букмана.

– Так ступайте и поищите его ещё где-нибудь. В Лейдене его нет.

Но отделаться от Питера было не так легко. Выслушав ещё несколько грубостей, он всё-таки добился позволения оставить записку на имя знаменитого врача или, точнее, купил у «любезного» хозяина позволение написать её здесь, а также обещание передать её доктору Букману, как только он приедет. Затем Питер и Якоб вернулись в «Красный лев».

Гостиница помещалась в некогда превосходном доме, где жил один богатый горожанин, но когда дом обветшал и стал разрушаться, он начал переходить из рук в руки, и наконец его купил мейнхеер Клееф. Глядя на грязные стены в трещинах, мейнхеер Клееф любил повторять: «Подправить бы его да покрасить, и во всём Лейдене не найдётся такого красивого дома». В доме было шесть этажей. Первые три были равны по площади, но различной высоты. Остальные представляли собой трёхэтажный чердак, расположенный под огромной высокой крышей. Они были один меньше другого и суживались кверху, как двусторонняя лестница-стремянка, так что у верхнего этажа потолок был двускатный.

Кровля дома была сложена из коротких блестящих черепиц, а окна с маленькими стёклами как попало разбросаны по фасаду, без всяких претензий на симметрию. Но общая комната в нижнем этаже была гордостью и отрадой хозяина. О ней он никогда не говорил: «Подправить бы её да покрасить», так как здесь царили истинно голландская чистота и порядок.

Давайте заглянем туда.

Представьте себе просторную комнату с голыми стенами. Пол в ней выложен плитками, и на первый взгляд кажется, будто они вырезаны из глазурованных глиняных мисок для паштета: жёлтые плитки чередуются с красными, так что пол напоминает огромную шахматную доску. Представьте себе несколько деревянных стульев с высокими спинками, расставленных вдоль стен, потом – громадный глубокий камин. В камине ярко горит огонь, отражаясь в таганах из шлифованной стали. Пол у камина кафельный, стены кафельные, верхняя часть над жерлом тоже кафельная, и на ней начертано голландское изречение, а над всем этим, выше человеческого роста, – узкая каминная полка, заставленная сверкающими медными подсвечниками, огнивами для зажигания трубок и коробками с трутом. Далее вы увидите в одном углу комнаты три сосновых стола, а в другом – стенной шкаф и буфет. Буфет набит кружками, блюдами, трубками, оловянными кувшинами с крышками, глиняными и стеклянными бутылками, а рядом с ним на высоких ножках стоит бочонок, обитый медными обручами. Всё здесь немного потускнело от дыма, но так чисто, как только могут быть чистыми вещи, вымытые мылом и протёртые песком.

Теперь представьте себе двух заспанных мужчин в потрёпанном платье и деревянных башмаках. Они сидят у пылающего камина, обхватив руками колени и покуривая коротенькие толстые трубочки, а мейнхеер Клееф, в кожаных штанах до колен, войлочных туфлях и короткой, но очень широкой зелёной куртке, ходит туда-сюда, бесшумно и тяжело ступая. Затем бросьте в угол целую кучу коньков и посадите на деревянные стулья шестерых усталых, хорошо одетых мальчиков, и вы увидите общую комнату в «Красном льве» такой, какой она была вечером 6 декабря 184… года.

На ужин снова подали имбирную коврижку, а кроме неё голландскую колбасу, нарезанную ломтиками, ржаной хлеб с анисом, пикули, бутылку утрехтской воды и кофе весьма загадочного происхождения.

Мальчики так проголодались, что ели всё без разбора да ещё похваливали – только подавай. Бен, правда, морщился, а Якоб – тот заявил, что в жизни не ел такого вкусного ужина.

Немного посмеявшись и поболтав, ребята пересчитали свои деньги, чтобы решить спор, возникший по поводу расходов. Потом капитан повёл отряд в спальню, а впереди, как вожак следопытов, шёл какой-то засаленный мальчишка с коньками и подсвечником в руках вместо топора.

Один из подозрительных мужчин, сидевших у камина, подошёл, волоча ноги, к буфету и потребовал себе кружку пива как раз в ту минуту, когда Людвиг, замыкавший шествие, выходил из комнаты.

– Не нравятся мне глаза этого малого, – шепнул он Карлу. – Он смахивает на пирата или что-то в этом роде.

– А может, на твою бабушку? – презрительно бросил Карл, совсем сонный.

Людвиг рассмеялся, но ему было не по себе.

– Бабушка не бабушка, – прошептал он, – а всё-таки вид у него совсем как у одного из пленников на картине «Вутсполен».

– Вздор! – язвительно усмехнулся Карл. – Так я и знал! Эта картина выбила тебя из колеи. Вглядись получше: может, парнишка со свечкой смахивает на другого злодея?

– Вовсе нет, у него честная физиономия. Но знаешь, Карл, это и впрямь страшная картина.

– Хм! Что ж ты так долго глазел на неё?

– Не мог оторваться.

Тут мальчики подошли к «прекрасной комнате с тремя кроватями». У дверей их встретила коренастая девушка с длинными серёжками в ушах. Она сделала мальчикам реверанс и ушла. В руках она несла что-то вроде сковороды с длинной ручкой и крышкой.

– Вот это приятно видеть! – сказал ван Моунен Бену.

– Что именно?

– Грелку! В ней насыпана горячая зола: девчонка согревала ею наши постели.

– Ага! Значит, это грелка. Так! Ну что ж, я ей очень благодарен, – отозвался Бен и больше не вымолвил ни слова – так одолевал его сон.

Между тем Людвиг всё ещё говорил о картине, которая произвела на него такое сильное впечатление. Он видел её во время прогулки в витрине одного магазина. На этой картине, плохо написанной, были изображены двое мужчин, связанных друг с другом спина к спине и стоявших на борту корабля в толпе моряков, которые готовились бросить связанных в море. Этот способ казни пленников назывался «вутсполен», то есть омовение ног. Так голландцы казнили пиратов в Дюнкерке в 1605 году, а испанцы – голландцев во время страшной резни, последовавшей за осадой Хаарлема. Как ни плохо была написана картина, но выражение лица у пиратов было передано хорошо. Мрачные, доведённые до отчаяния пленники всё же казались такими жестокими и злобными, что Людвиг при виде их в столь беспомощном положении был втайне доволен. Может быть, он и позабыл бы про эту картину, если б не подозрительный человек, сидевший у камина. И теперь, по-ребячески дурачась, Людвиг с ужимками бросился в постель, уповая на то, что «вутсполен» ему не приснится.

Комната была холодная, неуютная и напоминала опустевшую больничную палату. В блестящей кафельной печке только что развели огонь, но он, казалось, сам дрожал от холода, стараясь разогреться. Окна с затейливым частым переплётом не были завешаны, и стёкла их поблёскивали при лунном свете, а холодный навощённый пол казался глыбой жёлтого льда. Три стула с тростниковыми сиденьями стояли у стены, чередуясь с тремя узкими деревянными кроватями. В другое время мальчики ни за что не согласились бы спать по двое, да ещё на таких узких ложах, но в этот вечер их не пугала никакая теснота и они жаждали только одного – уложить свои истомлённые тела на перины, пышно вздымавшиеся на кроватях. Если бы мальчики были сейчас не в Голландии, а в Германии, они, вероятно, покрылись бы другой периной, набитой пухом или перьями. Но в те времена лишь богатые или чудаковатые голландцы позволяли себе такую роскошь. Людвиг, как мы уже знаем, ещё не совсем утратил желание порезвиться, но остальные мальчики после двух-трёх слабых попыток покидаться подушками улеглись спать в высшей степени чинно. Ничто так не смиряет мальчиков, как усталость.

– Спокойной ночи, ребята! – прозвучал из-под одеяла голос Питера.

– Спокойной ночи! – откликнулись все, кроме Якоба, который уже храпел рядом с капитаном.

– Слушайте, вы, – крикнул Карл немного погодя, – не вздумайте чихнуть, Людвиг и так перепуган до смерти!

– Вовсе нет, – недовольно возразил Людвиг вполголоса.

Возникла короткая перебранка шёпотом, и последнее слово в ней осталось за Карлом.

– Вот я… – сказал он, – я не знаю, что значит страх. А ты, Людвиг, форменный трусишка.

Людвиг проворчал что-то сонным голосом, но возражать больше не стал.

Было уже около полуночи. Огонь в печке всё дрожал и дрожал, пока не угас, на пол легли квадратики лунного света и медленно, очень медленно поползли по комнате. Кроме них двигалось ещё что-то, но ребята ничего не видели. Спящие мальчики – плохая стража. В начале ночи Якоб Поот упорно поворачивался с боку на бок вместе со всеми своими одеялами. Теперь он лежал, похожий на куколку бабочки-великанши, рядом с полузамёрзшим Питером, которому, естественно, снилось, что он стремглав скатывается на коньках с каких-то отчаянно холодных и мрачных айсбергов.

Итак, кроме лунного света что-то ещё двигалось по голому натёртому полу – двигалось не так бесшумно, но почти так же медленно.

Проснись, Людвиг! Пират перед казнью становится живым.

Нет, Людвиг не просыпается, он только стонет во сне.

Неужели этих стонов не слышит Карл, храбрый, бесстрашный Карл?!

Нет, Карл видит во сне конькобежные состязания.

А Якоб? Ван Моунен? Бен?

Нет! Им тоже снятся состязания и… Катринка; она поёт, смеясь и обгоняя их. Время от времени до них доносятся волны звуков, исходящие от огромного органа.

А что-то всё движется медленно-медленно…

Питер! Капитан Питер, опасность близка!

Питер не слышал зова, но во сне он скатился по тысячефутовому склону с одного айсберга к подножию другого, и толчок разбудил его.

Ой, как холодно! Не надеясь на успех, он всё-таки с силой дёрнул «куколку» – Якоба. Тщетно! Простыня, одеяло и покрывало туго спеленали бесчувственное тело его соседа. Питер сонно посмотрел на окно.

«Светлая лунная ночь, – подумал он. – Завтра будет прекрасная погода… Постой! Это что такое?»

Он увидел какой-то движущийся предмет, вернее, что-то чёрное, что скорчилось на полу и замерло на месте, когда Питер пошевелился.

Питер молча смотрел.

Вскоре предмет снова стал придвигаться, всё ближе и ближе… Это был человек, и он полз на четвереньках!

Первым побуждением капитана было позвать товарищей, но он помедлил, обдумывая положение.

Человек держал в руке блестящий нож. Питеру было страшно, но он хорошо владел собой. Когда голова человека поворачивалась в его сторону, мальчик закрывал глаза, притворяясь спящим, но, когда человек отворачивался, капитан следил за ним во все глаза.

Всё ближе, ближе подползал грабитель… Теперь он был совсем близко от Питера. Нож он тихонько положил на пол и осторожно протянул вперёд руку, собираясь стащить одежду со стула у кровати капитана… Началось!

Теперь наступил черёд Питера! Задерживая дыхание, он вскочил и, собрав все силы, прыгнул на спину грабителю, ошеломив его этим толчком. Схватить нож было делом одной секунды. Грабитель отбивался, но Питер уже сидел верхом на распростёртом теле.

– Только пошевелись! – крикнул храбрый юноша, стараясь изо всех сил придать грозный тон своему голосу. – Сдвинься хоть на дюйм, и я воткну тебе нож в шею!.. Ребята! Ребята! Просыпайтесь! – крикнул он, пригибая к полу черноволосую голову и держа нож наготове. – Помогите! Я поймал его! Поймал!

«Куколка» перевернулась на другой бок, но не откликнулась.

– Вставайте, ребята! – кричал Питер. – Людвиг! Ламберт! Гром и молния! Умерли вы все, что ли?

Умерли? Ну нет! Ван Моунен и Бен в ту же секунду соскочили с кровати.

– А! Что такое? – крикнули они.

– Я тут грабителя поймал, – спокойно ответил Питер. – Лежи смирно, негодяй, не то останешься без головы!.. Вот что, ребята: срежьте верёвки с вашей кровати… времени у вас хватит… Попробуй он шевельнуться – убью!

Питер чувствовал себя так уверенно, словно он весил тысячу фунтов. Да и было отчего: в руке он держал нож. Человек рычал и ругался, но не смел и пальцем шевельнуть.

Тем временем и Людвиг встал с кровати. В кармане штанов у него лежал огромный складной нож – его гордость. Теперь он пригодился. Мальчики вмиг сдёрнули постель на пол. Рама кровати была вдоль и поперёк оплетена верёвкой.

– Сейчас я её срежу! – крикнул Людвиг, перепиливая ножом верёвку возле узла. – Держи его крепче, Пит!

– Не беспокойся, – ответил капитан, для острастки кольнув грабителя ножом.

Спустя минуту мальчики принялись расплетать верёвку, стараясь работать как можно быстрее. Наконец она была расплетена, верёвка оказалась крепкой и длинной.

– Ну, ребята, – приказал капитан, – держите руки этого подлеца. Заложите их за спину!.. Так… А теперь вяжите покрепче!

– Да и ноги надо связать! – кричали мальчики в величайшем возбуждении, завязывая узел за узлом и затягивая их изо всех сил.

– Ox… ox! – простонал пленник. – Пощадите бедного больного человека… Я просто лунатик… Я ходил во сне.

– Вот как! – проворчал Ламберт, затягивая верёвку ещё крепче. – Ты, значит, спал? Ну, так мы тебя разбудим!

Человек пробормотал сквозь зубы свирепое ругательство, но потом крикнул жалобным голосом:

– Развяжите меня, добрые молодые господа! Дома у меня пятеро маленьких детей. Именем святого Бавона клянусь, дам вам каждому по монете в десять гульденов, только отпустите меня!

– Ха-ха-ха! – засмеялся Питер.

– Ха-ха-ха! – расхохотались остальные.

Посыпались угрозы, да такие, что Людвиг даже вздрогнул, не перестав, однако, связывать грабителя и затягивать узлы с удвоенной энергией.

– Замолчи, мейнхеер громила! – сказал ван Моунен предостерегающим тоном. – Нож у самой твоей глотки. Попробуй только рассердить капитана – увидишь, что из этого получится!

Грабитель погрузился в мрачное молчание.

В эту минуту «куколка» на кровати шевельнулась и села.

– Что случилось? – спросил Якоб, не открывая глаз.

– «Что случилось»! – передразнил его Людвиг, дрожа от холода и смеясь. – Вставай, Якоб! Вот тебе подходящая работа: иди посиди на спине у этого малого – нам надо одеться, а то мы чуть не замёрзли до смерти.

– Какого малого? Дондер! – спросил опять Якоб.

– Ура в честь Поота! – крикнули мальчики в один голос, когда Якоб, быстро соскользнув с кровати вместе с одеялом, простынёй и всем прочим, с одного взгляда разобрался во всём и тяжело уселся рядом с Питером на спине грабителя.

Вот когда пленник застонал!

– Теперь его можно не опасаться, ребята, – сказал Питер, вставая, и наклонился, чтобы вытащить у грабителя пистолет из-за кушака. – Я вот уже минут десять слежу за этой опасной игрушкой. Курок взведён, и пистолет мог выстрелить от малейшего движения. А сейчас мне нужно одеться. Мы с тобой, Ламберт, сходим за полицией… До чего же холодно! А я и не чувствовал!

– А где Карл? – спросил кто-то из мальчиков.

Все переглянулись. Карла среди них не было.

– Ох! – воскликнул Людвиг, испугавшись не на шутку. – Да где же он? Может, он подрался с грабителем и убит?

– Ну нет, – ответил Питер, спокойно застёгивая свою толстую куртку. – Посмотрите-ка лучше под кроватями.

Мальчики заглянули под кровати. Карла не было и там.

Тут они услышали шум на лестнице. Бен бросился отворять дверь. В комнату, чуть не споткнувшись, ввалился хозяин, вооружённый большим старинным мушкетом. За ним следовали двое или трое постояльцев, потом хозяйская дочь со сковородкой в одной руке и свечкой в другой, а сзади неё доблестный Карл, бледный и перепуганный.

– Вот ваш жилец, хозяин, – сказал Питер, кивнув на пленника.

Хозяин поднял мушкет, девушка взвизгнула, а Якоб с необычным для него проворством быстро скатился со спины грабителя.

– Не стреляйте! – крикнул Питер. – Он связан по рукам и по ногам! Давайте перевернём его на спину и посмотрим, как он выглядит.

Карл быстро шагнул вперёд и проговорил хвастливо:

– Вот-вот! Уж мы его перевернём, да так, что это ему не понравится! Какое счастье, что мы его поймали!

– Ха-ха-ха! – расхохотался Людвиг. – А где же был ты, Карл? Куда ты девался?

– Где был я? – сердито переспросил Карл. – Я вышел, чтобы поднять тревогу. Куда же мне ещё было деваться?

Мальчики переглянулись, но они были слишком счастливы и горды и потому удержались от язвительного замечания. А Карл вёл себя теперь очень и очень храбро. Он первый принялся перевёртывать беспомощного человека, три других мальчика помогали ему.

Теперь грабитель лежал навзничь, хмурясь и бормоча что-то. Людвиг взял у девушки подсвечник.

– Надо хорошенько рассмотреть этого красавца, – сказал он, подходя вплотную к грабителю. Но не успел он произнести эти слова, как внезапно побледнел и вздрогнул так, что чуть не выронил свечу. – «Вутсполен»! – крикнул он. – Ребята, ведь это тот человек, что сидел у камина!

– Он самый, – откликнулся Питер. – Мы, как дураки, считали при нём деньги. Но к чему говорить о «вутсполен», брат Людвиг? Месяц в тюрьме – и хватит с него.

Никто не заметил, как дочь хозяина вышла. Теперь она вбежала в комнату, держа в руках огромные деревянные башмаки.

– Смотри, отец! – крикнула она. – Вот его здоровенные, безобразные башмаки! Это тот человек, которого мы поместили в соседней комнате, после того как молодые господа улеглись. Ах! Надо было разместить бедных молодых господ поближе к нам!

– Подлец! – зашипел хозяин. – Он опозорил мой дом! Сейчас же иду за полицией!

Не прошло и четверти часа, как прибежали двое заспанных полицейских. Они предложили мейнхееру Клеефу рано утром явиться вместе с мальчиками к судье, чтобы подать жалобу, и полицейские увели грабителя.

Естественно предположить, что капитан и его отряд уже не заснули в эту ночь. Но ещё не найден тот якорь, который может помешать юности и чистой совести плыть по реке снов. Мальчики слишком устали, чтобы не спать из-за таких пустяков, как поимка грабителя. Немного погодя они снова улеглись, и им снились знакомые вещи в причудливых сочетаниях.

Людвиг и Карл постелили себе на полу. Людвиг уже позабыл и «вутсполен», и состязания, и всё на свете, а у Карла сна не было ни в одном глазу. Он слышал торжественную ночную музыку курантов, назойливую колотушку сторожа, каждые четверть часа стучавшую вразброд с колоколами; видел, как лунный свет соскользнул с окна и алый свет зари проник в комнату. И всё это время он думал:

«Фу, каким болваном я себя показал!»

Карл Схуммель, оставаясь наедине с собой, был отнюдь не таким молодчиной, как тот Карл Схуммель, который хорохорился перед другими.

Можете мне поверить, что дочь хозяина уж постаралась и наутро приготовила мальчикам отменный завтрак. У мейнхеера Клеефа был китайский гонг, гудевший громче, чем целый десяток обеденных колоколов. Когда его противные звуки раздавались по всему дому, самые сонные постояльцы просыпались как от толчка и вскакивали. Но в это утро дочь хозяина не позволила бить в гонг.

– Пусть храбрые молодые господа поспят, – сказала она засаленному кухонному мальчику, – а когда они проснутся, мы их хорошенько накормим.

Пробило десять часов. Капитан Питер и члены его отряда один за другим вразброд спустились вниз.

– Поздновато! – проворчал хозяин. – Нам давно пора в суд. Хорошенькая история для порядочной гостиницы! Но ведь вы на суде скажете правду, молодые господа? Вы скажете, что в «Красном льве» вы получили превосходный стол и комнату, не так ли?

– Конечно, – тут же ответил Карл. – И кроме того, мы наслаждались приятным обществом. Хотя соседи здесь наносят визиты в довольно-таки неподходящее время.

Хозяин только посмотрел на него в упор и хмыкнул. Но его дочь оказалась более находчивой. Тряся серёжками, она резко осадила Карла:

– И должно быть, поэтому вы, господин путешественник, предпочли сбежать от них!

– Нахалка! – тихонько прошептал Карл и деловито принялся осматривать ремни на своих коньках.

А кухонный мальчик, который подслушивал за дверью, скорчился от беззвучного смеха.

После завтрака мальчики пошли в суд при полиции вместе с Хёйгенсом Клеефом и его дочерью. Мейнхеер Клееф в своих показаниях говорил больше всего о том, что вплоть до прошлой ночи в «Красном льве» никогда не было ни одного грабителя. Что касается самого «Красного льва», то это в высшей степени приличная гостиница, не хуже любой другой в Лейдене. Мальчики поочерёдно рассказали всё, что им было известно по делу, и опознали в арестанте, сидевшем на скамье подсудимых, того самого человека, который поздно ночью пробрался к ним в комнату.

Рассмотрев, что грабитель – человек среднего роста, Людвиг изумился: а он-то под присягой расписал его суду как громадного детину с широкими квадратными плечами и чудовищно тяжёлыми ногами!

Якоб – тот клятвенно уверял, что проснулся от шума, который производил грабитель, стуча и шаркая ногами по полу. Но сразу же после его показаний Питер и остальные мальчики (очень жалевшие, что не рассказали всех подробностей своему заспанному товарищу) показали, что грабитель и пальцем не пошевелил с той минуты, как остриё кинжала прикоснулось к его шее, и до того, как его, связанного по рукам и ногам, перевернули на спину для осмотра.

Дочь хозяина вызвала краску на лице у одного мальчика и улыбку у всех присутствующих на суде, заявив, что, «не будь вот этого красивого молодого господина (тут она указала на Питера), их всех зарезали бы в кроватях, потому что у этого ужасного человека был огромный блестящий нож, длинный, как рука вашей чести». И далее она уверяла, что «красивый молодой господин боролся изо всех сил, стараясь вырвать нож у грабителя, но он слишком скромен, дай ему Бог здоровья, чтобы рассказывать об этом».

После того как общественный обвинитель закончил короткий допрос, свидетелей отпустили, а дело грабителя передали на рассмотрение уголовного суда.

– Мерзавец! – в ярости проговорил Карл, когда мальчики вышли на улицу. – Его надо сейчас же посадить в тюрьму. Будь я на твоём месте, Питер, я бы тут же прикончил его!

– Значит, ему повезло, что он попал в менее опасные руки, – ответил Питер спокойно. – Кажется, его и раньше арестовывали по обвинению в краже со взломом. На этот раз ему ничего не удалось украсть, но он сломал крючок на двери, а это в глазах закона, насколько я знаю, приравнивается к грабежу. Кроме того, он был вооружён ножом, и это тоже ухудшит положение бедняги!

– «Бедняги»! – передразнил его Карл. – Можно подумать, что он твой брат!

– Он и есть мой брат, да и твой тоже, Карл Схуммель, коли на то пошло, – ответил Питер, глядя Карлу прямо в глаза. – Нельзя сказать, что вышло бы из нас самих при других обстоятельствах. Ведь нас охраняли от зла с первого часа нашего рождения. Будь у этого парня счастливый дом и хорошие родители, возможно, он сделался бы прекрасным человеком и не докатился до преступления. Дай Бог, чтобы суд не сломил его, а исправил!

– Да будет так! – горячо подхватил Ламберт.

А Людвиг ван Хольп устремил на брата взгляд, исполненный такой радости и гордости, что Якоб Поот, единственный сын в семье, от всего сердца пожалел, что его маленький брат давно погребён в старой церкви в Бруке и теперь рядом с ним, Якобом, никого нет.

– Хм! – фыркнул Карл. – Очень хорошо быть благочестивым, всепрощающим и всё такое, но я от природы суров. Все эти прекрасные идеи скатываются с меня, как град с крыши… А если и не так, никого это не касается.

В этой неуклюжей уступке Питер угадал проблеск добрых чувств и, протянув Карлу руку, проговорил искренне и горячо:

– Слушай, братишка, давай пожмём друг другу руки и будем добрыми друзьями, хоть мы и не часто сходимся во мнениях!

– Чаще, чем ты думаешь, – угрюмо буркнул Карл, пожимая Питеру руку.

– Прекрасно, – коротко отозвался Питер. – А теперь, ван Моунен, послушаем, что скажет Бен. Куда он хотел бы пойти?

– В Египетский музей, – ответил Ламберт, наскоро посовещавшись с Беном.

– Это на Брееде-страат. Ну, значит, в музей. Идём, ребята!

– Вот эта площадь перед нами, – сказал Ламберт, шагая рядом с Беном, – очень красива летом, когда деревья на ней дают тень. Её называют «Руины». Много лет назад здесь стояли дома, а Рапенбургский канал – вон тот! – проходил посреди улицы. Ну так вот, однажды здесь, на канале, остановилась баржа, которая везла в Делфт сорок тысяч фунтов пороха, и матросам вздумалось сварить себе обед на палубе. Но не успели они оглянуться, братец ты мой, как вся эта махина взорвалась. Погибло множество людей, и около трёхсот домов взлетело в воздух.

– Как! – воскликнул Бен. – Неужели при взрыве разрушилось целых триста домов?

– Да, дружище. В то время отец мой был в Лейдене. Он рассказывал, какой это был ужас. Взрыв произошёл ровно в полдень и напоминал извержение вулкана. Вся эта часть города запылала в одно мгновение. Вспыхнул огромный пожар, здания рушились, мужчины, женщины, дети стонали под развалинами. В город приехал сам король и, по словам отца, вёл себя благородно: всю ночь провёл на улицах, подбадривал тех, кто остался в живых, а те и старались потушить пожар, и спасти как можно больше людей из-под камней и обломков. По его почину во всём королевстве собирали пожертвования в пользу пострадавших и, кроме того, им выдали сто тысяч гульденов из казны. Это случилось в тысяча восемьсот седьмом году. Если не ошибаюсь, в то время отцу было девятнадцать лет, и он прекрасно всё помнит. Среди убитых был и один его друг – профессор Люзак. В церкви Святого Петра в память его прибили доску, и, что всего удивительней, на доске изображён сам профессор в том виде, в каком его нашли после взрыва.

– Вот чудно-то! А что, памятник Бурхааву тоже находится в церкви Святого Петра?

– Не помню. Может быть, Питер знает.

Капитан очень обрадовал Бена, подтвердив, что памятник действительно там и мальчики, вероятно, смогут сегодня посмотреть его.

– Ламберт, – продолжал Питер, – спроси Бена, видел ли он вчера портрет ван дер Верфа в ратуше[29].

– Могу ответить вместо него, – сказал Ламберт. – Нет. Идти туда было уже поздно. Слушайте, ребята, просто удивительно, сколько Бен знает! Он уже успел столько рассказать мне из истории Нидерландов – хватило бы на целый том. Держу пари, он знает назубок историю лейденской осады.

– Ну, в таком случае «зубок» у него крепкий, – вмешался Людвиг. – Ведь если Бильдердейк пишет правду, это было довольно жаркое дело.

Бен смотрел на них с вопросительной улыбкой.

– Мы говорим об осаде Лейдена, – пояснил ему Ламберт.

– Ах да, – с жаром проговорил Бен, – я совсем было позабыл о ней! А ведь это было здесь. Крикнем троекратно «ура» в честь старика ван дер Верфа! Урр…

– Тише! – поспешно перебил его ван Моунен и объяснил, что голландская полиция, при всём её патриотизме, вряд ли позволит целой ораве ребят кричать «ура» на улице.

– Как! Нельзя кричать «ура» ван дер Верфу? – с негодованием воскликнул Бен. – Одному из величайших людей в истории? Подумать только! Ведь он много месяцев держался против кровожадных испанцев! Лейден был со всех сторон окружён врагами; огромные чёрные форты посылали огонь и смерть в самое сердце города… но никто не сдавался! Каждый мужчина тогда был героем, а женщины и дети тоже были храбры и боролись, как львы… Когда истощились запасы продуктов, вырвали даже всю траву, что росла меж камней мостовой… Горожанам пришлось есть лошадей, кошек, собак, крыс. Потом вспыхнула чума… Люди сотнями умирали на улицах, но не сдавались! И вот, когда у них уже не стало сил и они, при всём своём мужестве, столпились на площади вокруг ван дер Верфа, умоляя его сдаться, что же тогда сказал благородный старый бургомистр? Он сказал: «Я поклялся защищать этот город и с Божьей помощью намерен защитить его! Если моё тело может утолить ваш голод, возьмите это тело и разделите между собой… но, пока я жив, и не думайте о сдаче!» Ур-ра!

Бен заорал так громко, что Ламберт в шутку шлёпнул его по губам. В результате последовала одна из тех схваток, когда противники, столкнувшись, отскакивают друг от друга, как мячи. Взрослых зрителей такие схватки приводят в ужас, а желторотых юнцов – в восторг.

– Что такое, Бен? – спросил Якоб, бросаясь вперёд.

– Да ничего, – ответил Бен задыхаясь. – Просто ван Моунен опасался, как бы в этом благопристойном городе не вспыхнул бунт на английский лад. Он помешал мне кричать «ура» в честь старика ван дер…

– Йа! Йа… Это нехорошо – кричать… шуметь даже из-за этого. Ты увидишь подобие старика ван дер Дуса в Стадхейсе, – сказал Якоб по-английски.

– Увижу ван дер Дуса? Я думал, там висит портрет ван дер Верфа…

– Йа, – ответил Якоб, – ван дер Верф… Ну так что же! Они оба заслуженные люди.

– Да, ван дер Дус был благородный старый голландец, но это не ван дер Верф. Я знаю, он защищал город, как кирпич, и…

– Ну зачем ты так говоришь, Бенджамин? Он защищал город не кирпичами. Он сражался как настоящий солдат – стрелял из пушек. Ты любишь насмехаться над всем голландским!

– Вовсе нет! Я сказал, что он защищал город, «как кирпич», а по-нашему это очень высокая похвала. Мы, англичане, называем «кирпичом» даже герцога Веллингтона.

Якоб удивился, но его возмущение уже остывало.

– Ну, это не важно. Я не понял сначала, что кирпич – это всё равно что солдат, но это не важно.

Бен добродушно расхохотался и, заметив, что его двоюродный брат устал говорить по-английски, обернулся к своему другу, знавшему оба языка:

– Слушай, ван Моунен, говорят, те самые почтовые голуби, которые принесли утешительные вести осаждённому городу, находятся где-то здесь, в Лейдене. Мне очень хотелось бы посмотреть на них. Подумай только! Ведь в самый опасный момент ветер внезапно переменился и погнал на берег морские волны. Множество испанцев затонуло, а голландские корабли с людьми и провиантом поплыли прямо поперёк страны и подошли к самым воротам города. Тут-то голуби и пригодились: они переносили донесения, письма… Я где-то читал, что с тех пор о них благоговейно заботились. А когда голуби издохли, из них сделали чучела и поставили их для большей сохранности в ратуше. Нам непременно надо взглянуть на эти чучела.

Ван Моунен рассмеялся.

– Если так, Бен, – сказал он, – когда ты поедешь в Рим, ты, наверное, захочешь увидеть тех гусей, что спасли Капитолий. Но голубей наших посмотреть нетрудно. Они в том здании, где находится портрет ван дер Верфа… Бен, а когда защищались упорнее, при осаде Лейдена или при осаде Хаарлема?

– Видишь ли, – ответил Бен, подумав, – ван дер Верф – один из моих любимых героев – ведь у всех нас есть свои любимцы среди исторических личностей. Но мне всё-таки кажется, что при осаде Хаарлема было проявлено больше мужества и героизма, чем даже при осаде Лейдена. Кроме того, хаарлемцы подали лейденским страдальцам пример храбрости и стойкости, потому что все события у Хаарлема происходили раньше.

– Я не знаю подробностей хаарлемской осады, – сказал Ламберт, – знаю только, что это было в тысяча пятьсот семьдесят третьем году. А кто победил?

– Испанцы, – ответил Бен. – Голландцы держались много месяцев. Ни один мужчина не хотел сдаваться да и ни одна женщина. Женщины взялись за оружие и храбро воевали рядом со своими мужьями и отцами. Три сотни из них сражались под командой Кенау Хесселар – это была замечательная женщина, храбрая, как Жанна д’Арк. Город был осаждён испанцами под предводительством Фредерика Толедского, сына этого красавца – герцога Альбы. Отрезанные от всякой помощи извне, жители были в явно безнадёжном положении, но они стояли на городских стенах и громко бросали вызов противнику. Они даже кидали хлеб во вражеский лагерь, показывая этим, что не боятся умереть с голоду. Они мужественно держались до самого конца, ожидая помощи, – а она не приходила, – и становились всё более и более дерзкими, пока не иссякли их запасы пищи. Тогда наступило страшное время. Сотни голодных падали мёртвыми на улицах, а у живых едва хватало сил хоронить их. Наконец осаждённые пришли к отчаянному решению: вместо того чтобы медленно гибнуть, они построятся в каре, поставят слабейших в середину и толпой ринутся навстречу смерти, почти без всякой надежды на победу. Испанцы каким-то образом прознали про это и, понимая, что голландцы способны на всё, решили предложить им сдаться – на определённых условиях.

– Давно было пора, по-моему.

– Ещё бы! Они обещали покровительство и прощение всем, кроме тех, кого сами горожане признали бы достойным смерти, и вскоре вошли в город.

– Не может быть! – проговорил Ламберт, очень заинтересованный. – И на этом всё кончилось?

– Ничуть, – ответил Бен, – герцог Альба приказал своему сыну не давать пощады никому.

– А! Так вот, значит, когда произошло страшное хаарлемское побоище! Теперь припоминаю. Неудивительно, что голландцы ненавидят Испанию, когда читаешь, как их резал герцог Альба и его молодчики. Хотя надо признать, что и наши порой мстили врагам ужасным образом. Впрочем, как я тебе говорил, я очень смутно помню исторические события. Всё у меня перепуталось… начиная от Всемирного потопа и кончая битвой при Ватерлоо. Однако ясно одно: герцог Альба был самым подлым из всех подлецов на свете.

– Ну, так сказать про него – значит ничего не сказать, – заметил Бен. – Впрочем, мне даже думать противно об этом негодяе. Что из того, что он был умный человек, искусный полководец и всё такое! Вот такие люди, как ван дер Верф и… Что это ты?

– Знаешь, – сказал ван Моунен, удивлённо оглядываясь по сторонам, – ведь мы прошли мимо музея и наших ребят я не вижу. Давай вернёмся.

В музее все мальчики встретились и тотчас же занялись осмотром его обширных коллекций и редкостей, обогащая свои познания в древней и современной жизни Египта. Бен и Ламберт не раз бывали в Британском музее и всё-таки были поражены богатством лейденских коллекций. Здесь были выставлены домашняя утварь, одежда, оружие, музыкальные инструменты, саркофаги и мумии мужчин, женщин, кошек, ибисов и других животных.

Мальчики увидели массивное золотое запястье, которое носил один египетский фараон в те времена, когда, быть может, люди, которые превратились вот в эти самые мумии, быстро шагали по улицам Фив; видели драгоценные украшения, подобные тем, какие носила дочь фараона.

Были здесь и интересные древности из Рима и Греции, а также редкостная римская посуда, найденная при раскопках близ Гааги, – она сохранилась с тех времён, когда здесь селились соотечественники Юлия Цезаря. А где они только не селились!

Выйдя из этого музея, мальчики пошли в другой и там осмотрели замечательную коллекцию ископаемых животных, скелетов, птиц, минералов, драгоценных камней и других экспонатов. Но, не будучи учёными, ребята плохо разбирались в том, что видели, и только бродили среди коллекций, глядя на них во все глаза, радуясь, что знают хотя бы начатки естественной истории, и от всего сердца жалея, что не приобрели более основательных знаний.

Якоба поразил даже скелет мыши. И немудрено: ведь ему не приходилось видеть, чтобы эти зверюшки, которые так боятся кошек, бегали в столь обнажённом виде – можно сказать, «в одних костях», – и мог ли он предполагать, какие диковинные у них шеи?

После Музея естественной истории надо было осмотреть церковь Святого Петра. Здесь находилась памятная доска профессора Люзака и памятник Бурхааву из белого и чёрного мрамора, с урной, на которой были высечены изображения четырёх возрастов человеческой жизни – детство, юность, зрелость, старость – и медальоны Бурхаава с его любимым афоризмом: Simplex sigillum veri[30].

Мальчикам разрешили войти в общественный сад, который летом был любимым местом отдыха лейденцев. Пройдя мимо оголённых дубов и фруктовых деревьев, они поднялись на высокий холм, расположенный в центре сада. Здесь некогда стояла круглая, теперь полуразрушенная башня. По мнению одних, она была построена англосаксонским королём Хенгистом, другие говорили, что это был замок одного из древних графов Голландии.

Поднявшись на каменную стену, мальчики прошлись по ней, любуясь на окружающий город. Но обзор был неширокий. Некогда башня была гораздо выше. Два века назад жители осаждённого Лейдена в отчаянии кричали сторожевому, стоявшему наверху: «Помощь идёт? Вода поднимается? Что ты там видишь?» И много месяцев он отвечал только одно: «Помощи нет. Я вижу вокруг лишь врагов».

Бен отогнал от себя эти мысли и стал упорно смотреть на голые деревья, воображая, что теперь лето и сад полон весёлых гуляющих людей. Чтобы забыть о тучах дыма над древними полями сражений, он старался представить себе вьющийся кольцами табачный дым, поднимающийся из толпы мужчин, женщин и детей, когда они с удовольствием пьют чай или кофе на свежем воздухе… Но тут, вопреки всем его благим намерениям, произошла «трагедия».

Поот перегнулся через край высокой стены. «Ну конечно, не хватает только, чтобы голова у него закружилась и он грохнулся вниз, – подумал Бен. – Это на него похоже». И Бен в досаде отошёл. Если этот мальчишка с такой слабой головой отваживается на подобные штуки, ну что ж, пускай себе падает… И – о ужас! Что значит этот грохот?

Бен был не в силах пошевельнуться. Он смог только выговорить:

– Якоб!

– Якоб! – послышался чей-то испуганный голос.

Близкий к обмороку, Бен заставил себя повернуться. Напротив, у края стены, он увидел толпу мальчиков… но Якоба среди них не было.

– Боже! – крикнул он, бросаясь вперёд. – Где мой кузен?

Толпа расступилась. В сущности, это была не толпа: всего четыре мальчика, а между ними сидел Якоб, держась за бока и хохоча от души.

– Я вас напугал, да? – сказал он на своём родном языке. – Ну ладно, расскажу вам, как всё случилось. На стене лежал большой камень, я поднял ногу – хотел чуть-чуть толкнуть его, – и вдруг камень покатился вниз, а я полетел вверх тормашками. Не откинься я в ту секунду назад, не миновать бы мне лететь вниз вслед за камнем! Ну, всё это пустяки. Помогите мне встать, ребята!

– Ты ушибся, Якоб? – сказал Бен, заметив, что лицо у его двоюродного брата слегка передёрнулось, когда ребята помогали ему подняться на ноги.

Якоб снова попытался рассмеяться:

– Да нет… немножко больно стоять, но это пустяки.

В тот день не удалось осмотреть памятник Ван дер Верфу в церкви Хоохландске-керк, зато мальчики очень приятно провели время в Стадхейсе, то есть в ратуше.

Ратуша – длинное, неправильной формы здание в полуготическом стиле, довольно нелепое в архитектурном отношении, однако налёт старины придавал ему живописный вид. Его маленькая колокольня, вся увешанная колоколами, казалось, была снята с какого-то другого здания и наспех приставлена к ратуше, чтобы придать ей законченный вид.

Поднявшись по великолепной лестнице, мальчики очутились в довольно плохо освещённом помещении, где находился шедевр Луки Ван Лейдена, иначе – Хейгенса, известного голландского художника. Уже в десять лет он хорошо писал красками, в пятнадцать сделался знаменитым. Его картина «Страшный суд» – поистине замечательное произведение, хотя написана она была в глубокую старину. Однако мальчики заинтересовались не столько достоинствами картины, сколько тем обстоятельством, что она триптих, то есть написана на трёх отдельных досках, причём боковые створки, соединённые шарнирами со средней, могут, если нужно, складываться и закрывать её.

Мальчикам понравились также исторические картины де Моора и других знаменитых голландских художников, а Бена пришлось чуть не силой оттаскивать от потускневшего старинного портрета Ван дер Верфа.

Ратуша, так же как и Египетский музей, стоит на Брееде-страат, самой длинной и красивой улице Лейдена. На этой улице нет канала, а дома с островерхими фасадами, выкрашенные в разнообразные цвета, чрезвычайно живописны. Некоторые дома очень высоки и покрыты ступенчатыми крышами; другие словно пригибаются к земле, отступая перед общественными зданиями и церквами.

Чистая, просторная, обсаженная тенистыми деревьями и украшенная множеством красивых особняков, эта улица выдерживает сравнение с самыми лучшими улицами Амстердама. Её содержат в безукоризненной чистоте. Многие сточные канавы здесь покрыты дощатыми крышами, которые открываются, как люки, и снабжены насосами с блестящими медными украшениями – их постоянно протирают и начищают на общественный счёт.

Город пересечён множеством водных дорог, образованных дельтой Рейна, но полтораста каменных мостов связывают разъединённые улицы. Рейн, словно утомлённый длинным путём, течёт здесь очень медленно. Эта всемирно известная река, утратив своё величие, ничуть не похожа на прекрасный, вольно текущий Рейн в его среднем течении, – здесь она заменяет ров вокруг вала, окаймляющего Лейден. У массивных ворот, ведущих в город, через реку перекинуты подъёмные мосты.

Красивые, широкие аллеи с прекрасными деревьями тянутся вдоль каналов и придают стоящим поодаль домам ещё более уединённый вид, подчёркивая дух затворничества, который наложил свой отпечаток на весь город.

Осматривая здания на Рапенбургском канале, Бен был слегка разочарован внешним видом славного Лейденского университета. Но потом он вспомнил историю этого университета: вспомнил, как торжественно он был заложен принцем Оранским в награду за мужество, проявленное горожанами во время осады; перебрал в уме великих людей – деятелей просвещения и науки, некогда учившихся здесь, и подумал о сотнях студентов, пользующихся теперь всеми благами его аудиторий и замечательных научных музеев. И Бен решил: не важно, что здание это не очень красивое, хотя кое-какие украшения не помешали бы такому «храму науки».

Питер и Якоб смотрели на здание с ещё более глубоким, более личным интересом: всего через несколько месяцев им предстояло войти сюда уже студентами.

– В этой части света бедному Дон Кихоту всё время пришлось бы орудовать копьём, – сказал Бен, когда Ламберт обратил его внимание на своеобразие и красоту лейденских окраин. – Тут ветряные мельницы на каждом шагу. Помнишь, какой яростный поединок произошёл у него с одной такой мельницей?

– Нет, не помню, – откровенно сознался Ламберт.

– Я тоже… то есть не совсем точно помню. Но что-то в этом роде с ним приключилось, а если нет, то могло приключиться… Посмотри на эти мельницы – как бешено вертят они своими огромными руками! Они и впрямь могли бы подстрекнуть полоумного рыцаря к борьбе не на жизнь, а на смерть. Смотришь на них и поражаешься. Помоги мне их подсчитать, ван Моунен, – те, которые мы сейчас видим. Я хочу записать цифру в свою записную книжку.

И после тщательного подсчёта, проверенного всем отрядом, Бен написал карандашом: «184… год… декабря. Вблизи Лейдена видел девяносто восемь ветряных мельниц».

Бен хотел было осмотреть старую кирпичную мельницу, где родился художник Рембрандт, но раздумал, узнав, что отряду пришлось бы для этого сделать крюк. Не многие мальчики, будь они так голодны, как Бен, стали бы долго колебаться, выбирая между домом Рембрандта, до которого была целая миля, и гостиницей по соседству, где можно было перекусить. Бен избрал гостиницу.

После завтрака мальчики немного отдохнули, потом… спросили ещё завтрак, который ради приличия назвали обедом. После обеда ребята сидели в гостинице и грелись – все, кроме Питера, который тщетно пытался найти доктора Букмана.

Когда он вернулся, отряд уже был готов снова надеть коньки и тронуться в путь. Теперь мальчики были в тринадцати милях от Гааги и чувствовали себя такими же бодрыми, как вчера утром, когда выходили из Брука. Настроение у них было хорошее, а лёд превосходный.

По пути мальчики видели множество красивых деревенских усадеб, построенных и украшенных в чистейшем голландском вкусе. Большое впечатление производили огромные, величественные дома, изысканно распланированные сады, прямоугольные живые изгороди и широкие канавы, через которые были кое-где перекинуты мосты с калиткой посредине, тщательно запирающейся на ночь. Эти канавы, пересекавшие местность во всех направлениях, сверкали под солнцем, как длинные стеклянные ленты.

Мальчики бодро скользили, время от времени вытаскивая из карманов пряники, тотчас же исчезавшие у них во рту.

Пробежали двенадцать миль. Ещё немного – и они очутились бы в Гааге, но ван Моунен предложил изменить курс и войти в город через Босх.

– Согласны! – крикнули все ребята в один голос, и коньки мгновенно слетели у них с ног.

Босх – это великолепный парк, или лес, почти в две мили длиной. В нём находится знаменитый «Дом в лесу» – «Хёйс-тен-Босх», некогда бывший королевской резиденцией.

Снаружи это здание кажется слишком простым для дворца, но оно роскошно обставлено и украшено прекрасными фресками: на стенах и потолках красками изображены группы людей и различные орнаменты, написанные по сырой штукатурке. Некоторые комнаты обиты китайским шёлком с красиво вышитыми узорами.

В одной из комнат собрано множество семейных портретов. Среди них висит портрет королевских детей, которые некогда лишились отца, погибшего под топором. Этих детей не раз писал голландский художник Ван Дейк, придворный живописец их отца, английского короля Карла I. Это были очень красивые дети… Скольких бед избежал бы английский народ, будь они так же хороши душой и сердцем, как были хороши собой!

Парк вокруг дворца полон прелести, особенно летом, когда цветы и птицы превращают его в сказочную страну. Длинные ряды великолепных дубов поднимают свои гордые головы, зная, что ничья святотатственная рука не посмеет их срубить. Действительно, вот уже много веков, как этот лес почитается чуть ли не священным. В нём никогда не стучал топор дровосека, и даже детям не позволяют сломать здесь ни сучка. И войны и восстания благоговейно обошли его стороной, ненадолго приостановив своё разрушительное шествие.

Испанский король Филипп, казнивший голландцев сотнями, издал указ, запрещавший тронуть хоть ветку в этом прекрасном лесу. Однажды, во время величайшей нужды, государство уже решило было принести его в жертву, чтобы пополнить почти истощённую казну. Однако народ бросился спасать свой босх и самоотверженно собрал нужную сумму денег, не допустив, чтобы лес был уничтожен.

Надо ли удивляться, что у здешних дубов такой величественный, бесстрашный вид! Птицы, слетаясь со всей Голландии, рассказывают им, как в других местах обрубают и подстригают деревья, придавая им различные формы, а они, эти дубы, остаются нетронутыми. Год за годом они разрастаются без помехи, становясь всё пышнее и красивее. Их широко раскинувшаяся листва звенит песнями, отбрасывая прохладную тень на поляны и тропинки, и кивает своему отражению в залитых солнцем прудах.

Между тем природа, как бы вознаграждая людей за то, что ей хоть тут позволяют жить по-своему, отказывается от неизменного однообразия и с изяществом носит наряд, благоговейно ей подаренный: к прудам сбегают бархатисто-зелёные лужайки; причудливо извиваются тропинки; пылают заросли благоухающих цветов, а пруды и небо переглядываются, любуясь друг другом.

Босх был прекрасен даже в этот зимний день. Под безлиственными теперь деревьями всё так же сияли пруды, поверхность которых стала ровной, как стекло. Небо ярко синело и, глядя вниз сквозь чащу ветвей, видело другое синее небо – правда, менее яркое, смотревшее вверх.

Никогда ещё закат не казался Питеру таким красивым, как в тот вечер, когда солнце обменивалось прощальными взглядами с окнами и блестящими крышами домов в раскинувшемся впереди городе. Никогда ещё сама Гаага не казалась ему такой привлекательной. Ему чудилось, будто он уже не Питер ван Хольп, приближающийся к огромному городу, не юноша, склонный к туризму… нет, он рыцарь, искатель приключений, покрытый дорожной грязью, усталый; он – выросший мальчик-с-пальчик, он Фортунат[31], спешащий в заколдованный замок, где его ожидают роскошь и покой, – ведь дом его родной сестры теперь всего в полумиле.

– Наконец-то, ребята! – крикнул он в восторге. – Нас ожидает королевский отдых – мягкие постели, тёплые комнаты и неплохая еда! Раньше я не понимал, как это здорово. Ночёвка в «Красном льве» научила каждого из нас ценить свой родной дом.

Питер был прав, представляя себе дом сестры похожим на заколдованный замок. Просторный, роскошный, он казался окутанным чарами безмолвия. Даже лев, пригнувшийся у ворот, как будто застыл в каком-то странном волшебстве. Внутри дом сторожили «духи» в образе краснощёких служанок, бесшумно выбегавших на зов колокольчика или дверного молотка. Здесь жила и кошка, на вид такая же мудрая, как Кот в сапогах, а в вестибюле стоял медный гном, чьи обязанности заключались в том, чтобы, протянув руки вперёд, принимать трости и зонтики посетителей.

Хорошо защищённый стенами, здесь цвёл «сад наслаждений»[32], и цветы в нём верили, что теперь лето, а сверкающий фонтан весело смеялся про себя, зная, что морозу его не найти.

Была здесь и Спящая красавица, но, едва Питер, как настоящий принц, легко взбежал наверх и поцеловал её веки, чары рассеялись. Принцесса превратилась в его родную сестру, а волшебный замок – просто в один из самых красивых и удобных домов Гааги.

Как и следовало ожидать, мальчики встретили очень сердечный приём. После того как они поболтали с радушной хозяйкой, один из «духов» пригласил их к обильному столу, накрытому в комнате с красными драпировками, где пол и потолок блестели, как полированная слоновая кость, а все зеркала, куда ни кинешь взгляд, внезапно зацвели румяными мальчишескими лицами.

Вот теперь мальчикам подали икру, а кроме того, мясной винегрет, колбасу, сыр, потом салат, фрукты, бисквит и торт. Как могли мальчики уплетать такую смесь, это было тайной для Бена: ведь салат был кислый, а торт был сладкий; фрукты благоухали, а винегрет был обильно приправлен луком и рыбой… Но, хоть и удивляясь, Бен сам наелся до отвала и погрузился в раздумье: что предпочесть – кофе или анисовый напиток? И как это было приятно – брать кушанья с блюд матового серебра и пить из ликёрных рюмочек, достойных губок феи Титании! Впоследствии мальчик написал матери, что, как ни хороши и добротны вещи у них дома, он не знал, что такое хрусталь, фарфор и столовое серебро, пока не побывал в Гааге.

Сестра Питера, разумеется, скоро узнала обо всех приключениях мальчиков. Они рассказали ей, как пробежали на коньках больше сорока миль и любовались по дороге всякими замечательными видами; как потеряли кошелёк и снова нашли его; как один из отряда упал и благодаря этому они чудесно прокатились на буере; и в довершение всего – как они поймали грабителя и таким образом вторично спасли свой вечно ускользающий кошелёк.

– А теперь, Питер, – сказала его сестра, когда рассказ подошёл к концу, – ты сейчас же должен написать в Брук, что ваши приключения в самом разгаре и тебя вместе с твоими спутниками забрали в плен.

Мальчики удивлённо взглянули на неё.

– Нет, пожалуй, этого я не сделаю, – рассмеялся Питер. – Нам надо уходить завтра в полдень.

Но сестра его решила иначе, а голландку не так легко заставить изменить её решение. Словом, она прельстила ребят такими неодолимыми соблазнами, была так весела и оживлена, привела – по-английски и по-голландски – столько ласковых и неопровержимых доводов, что все ребята пришли в восторг и согласились пробыть в Гааге не менее двух дней. Потом заговорили о конькобежных состязаниях, и мевроу ван Генд охотно обещала присутствовать на них.

– Думаю, ты станешь победителем, Питер, – сказала она. – Ведь из всех, кого я знаю, ты самый быстроногий конькобежец.

Питер покраснел и тихонько кашлянул, а Карл ответил за него:

– Да, мевроу, он быстро бегает, но в Бруке все ребята – прекрасные конькобежцы… даже оборванцы. – И он с раздражением подумал о бедном Хансе.

Хозяйка рассмеялась.

– Тем увлекательнее будут состязания, – проговорила она. – По мне, пусть каждый из вас выйдет победителем.

Тут в комнату вошел её муж, мейнхеер ван Генд, и мальчики, уже очарованные всем окружающим, пришли в полный восторг.

Невидимые феи этого дома сейчас же собрались вокруг них и зашептали, что у Яспера ван Генда сердце такое же молодое, как у них, и уж если он любит что-нибудь больше своей работы, так это солнечный свет и веселье. Они шепнули также, что сердце у него любящее, а голова умная и говорит он всегда искренне.

Поэтому ребята почувствовали себя совсем свободно и развеселились, как белки, когда хозяин, пожимая им руки, приветливо говорил:

– Ну как это приятно, что вы у нас!

В гостиной были хорошие картины, превосходные статуи, папки с редкостными голландскими гравюрами, а также много красивых и любопытных вещей, вывезенных из Китая и Японии. Мальчикам казалось, что на осмотр всех сокровищ этой комнаты ушло бы не меньше месяца.

Бену было приятно видеть на столе английские книги. Он увидел также над резным пианино портреты в натуральную величину Вильгельма Оранского и его жены, английской королевы, и это на время сблизило в его сердце Англию с Голландией.

В то время как Бен смотрел на портреты, мейнхеер ван Генд рассказывал мальчикам о своей недавней поездке в Антверпен. В этом городе родился кузнец Квентин Матсейс. Из любви к дочери одного художника он стал учиться живописи и в конце концов сделался великим живописцем. Мальчики спросили хозяина, видел ли он картины Матсейса.

– Ещё бы! – ответил он. – Прекрасные картины! Особенно хорош его знаменитый триптих в часовне Антверпенского собора. На средней его доске изображено снятие Иисуса с креста. Но, честно сказать, мне как специалисту было интереснее посмотреть колодец его работы.

– Колодец, мейнхеер? – удивился Людвиг.

– Ну да, колодец в самом центре города, близ собора с высокой ажурной колокольней. Французскому императору она напоминала малинские кружева. Над колодцем устроен навес в готическом стиле, увенчанный фигурой рыцаря в полном вооружении. Всё это выковано из металла и доказывает, что Матсейс, работал ли он у горна или у мольберта, был и в том и другом случае великим мастером своего дела. Больше того – его громкая слава объясняется главным образом тем, что он необычайно искусно умел ковать железо.

Затем хозяин показал мальчикам великолепное чугунное ожерелье, сделанное в Берлине и купленное им в Антверпене. Эта «чугунная драгоценность» состояла из красивых медальонов очень изящной работы с рисунками, окаймлёнными превосходной резьбой и ажурным орнаментом. Как сказал мейнхеер ван Генд, это украшение было достойно того, чтобы его носила самая прекрасная женщина в Нидерландах. После чего он с поклоном и улыбкой преподнёс ожерелье зардевшейся мевроу ван Генд. И странное выражение промелькнуло на её красивом молодом лице. Она склонилась над подарком. Заметив это, муж сказал серьёзным тоном:

– Я читаю твои мысли, милочка.

Она подняла глаза с шутливо-вызывающим видом.

– А! Теперь я уверен, что прочёл их правильно. Ты подумала о тех самоотверженных женщинах, без которых Пруссия, быть может, погибла бы. Я догадался об этом по горячему блеску твоих глаз.

– Ну, значит, горячий блеск моих глаз обманчив, – усмехнулась она. – Я не помышляла о столь великих событиях. Откровенно говоря, я просто думала о том, подойдёт ли это ожерелье к моему голубому парчовому платью.

– Так, так! – воскликнул её супруг, немного смутившись.

– Но я могу подумать и о них, Яспер, и тогда твой подарок покажется мне ещё более ценным… Ты помнишь об этих событиях, Питер? Помнишь, как французы вторглись в Пруссию и страна не могла защищаться от врагов, так как была в полном упадке? Тогда женщины пожертвовали государству своё столовое серебро и драгоценности.

«Ага! – подумал мейнхеер ван Генд. – Теперь в твоих глазах я вижу по-настоящему горячий огонь».

Питер лукаво заметил: однако и после этого женщины остались такими же тщеславными, как и были, и не перестали носить украшения. Правда, они расстались со своим золотом и серебром, но заменили их чугуном, так как не могли обойтись без своих побрякушек.

– Ну и что же из этого? – сказала хозяйка, снова загораясь. – Не грешно любить красивые вещи, если умеешь приспосабливаться к обстоятельствам. Эти женщины спасли свою родину и косвенным путём создали очень важную отрасль промышленности. Не так ли, Яспер?

– Конечно, милочка, – подтвердил её муж. – Но мне незачем убеждать Питера, что во всём мире женщины всегда были на высоте, когда приходил час испытаний для их родины. – Тут он сделал поклон в сторону жены. – Ведь его соотечественницы занимают видное место в летописях женского патриотизма.

Затем, повернувшись к Бену, хозяин заговорил с ним по-английски об Антверпене, этом прекрасном древнем бельгийском городе. Между прочим, он рассказал и о происхождении его названия. Бена учили, что слово «Антверпен» происходит от слов «аант верф» – на верфи, но мейнхеер ван Генд гораздо интереснее объяснил, почему так назвали город.

Сохранилось предание, что около трёх тысяч лет назад огромный великан Антигон жил у реки Схельд (Шельды), на том месте, где теперь стоит город Антверпен. Великан отбирал у всех моряков, проплывавших мимо его замка, половину их товаров. Некоторые, конечно, пытались сопротивляться. В таких случаях Антигон хватал купцов и, чтобы проучить их, отрубал им правую руку и бросал её в реку. Слова «ханд верпен» (бросание рук) превратилось в «Антверпен» и дали название этому месту. На гербе города изображены две руки. Какое ещё нужно доказательство того, что это предание – быль? Особенно… если хочется верить!

– В конце концов, – закончил мейнхеер, – великан был побеждён и брошен в реку Схельд героем по имени Брабо, который, в свою очередь, дал название одному округу – а именно Брабанту. С тех пор голландские купцы спокойно плавают по реке. А что касается меня, я очень благодарен этому Антигону за то, что по его милости городу приписывают столь романтическое происхождение.

После того как мейнхеер ван Генд рассказал на двух языках предание об Антверпене, ему захотелось поведать и другие легенды – одни по-английски, другие по-голландски. И так минуты, влекомые на плечах проворных гномов и великанов, быстро бежали вплоть до часа отхода ко сну.

Трудно было прервать такую приятную беседу, но жизнь в доме ван Гендов протекала с точностью часового механизма. Все сердечно пожелали друг другу спокойной ночи – задерживаться на пороге не разрешалось. А когда наши мальчики поднимались по лестнице, невидимые домашние феи опять витали вокруг них, шепча, что порядок и точность были главной основой благосостояния хозяина.

В этом особняке не было «прекрасных комнат с тремя кроватями». В некоторых спальнях, правда, стояло по две кровати, но каждому гостю предоставлялось отдельное ложе. К утру можно было сказать, что на этот раз не только Якоб, а все мальчики стали походить на куколки бабочек, но по крайней мере все они спали порознь. И уж кто-кто, а Питер отнюдь не был этим огорчён.

Бен заметил в углу затейливый шнурок от звонка, потом, как он ни устал, принялся разглядывать свою постель. Всё его удивляло: и чудесная тонкая наволочка, отороченная дорогими кружевами, с вышитыми на ней великолепным гербом и монограммой, и «декбед» – огромное шёлковое одеяло во всю ширину кровати в виде перины на лебяжьем пуху, и стёганые покрывала из розового атласа, вышитые цветочными гирляндами. Он долго не мог заснуть, думая о том, какая у него необыкновенная кроватка – такая удобная и красивая, несмотря на всё её своеобразие.

Утром Бен тщательно осмотрел и верхнее покрывало, так как хотел описать его в своём следующем письме домой. Это было японское покрывало превосходного качества и пёстрой, яркой расцветки.

Хорошо натёртый паркетный пол был почти весь покрыт богатым ковром, отороченным густой чёрной бахромой. В другой комнате вокруг ковра виднелась полоса пола из атласного дерева. Стены, обитые малиновым шёлком, были увешаны гобеленами, а золочёный карниз над ними отбрасывал отблески света на блестящий пол.

Над дверью комнаты, где спали Якоб и Бен, был укреплён бронзовый аист с вытянутой шеей, державший в клюве лампу, которая освещала путь гостям. Между двумя узкими кроватями из резного тюльпанового и чёрного дерева стояло родовое сокровище ван Гендов – массивное дубовое кресло, на котором некогда сидел Вильгельм Оранский во время одного заседания совета. Напротив стоял комод с тонкой резьбой, хорошо отполированный, набитый кипами дорогого белья. Рядом с ним – стол, на нём лежала большая Библия, и её огромные золотые застёжки казались хрупкими по сравнению с прочным ребристым переплётом, способным пережить шесть поколений.

На каминной полке стояла модель корабля, а над нею висел старинный портрет Петра I, который, как вам известно, когда-то предоставил голландским портовым кошкам удобный случай посмотреть на государя, а это – одна из кошачьих привилегий[33]. Пётр, хоть он и был русским царём, не стыдился работать простым корабельным мастером на саардамских[34] и амстердамских доках, чтобы потом в своём отечестве применить усовершенствованные голландские методы кораблестроения. Это стремление досконально изучать и отлично выполнять всякое, даже самое маленькое, дело и заслужило ему прозвище Великого.

Пётр, или Питер, маленький (относительно) в то утро встал первым. Зная любовь своего зятя к порядку, он прежде всего позаботился о том, чтобы никто из мальчиков не проспал. Трудненько оказалось растолкать Якоба Поота. Но Питер стянул его с кровати и с помощью Бена всё-таки разбудил.

Пока Якоб одевался охая, потому что войлочные туфли, предоставленные ему как гостю, были слишком тесны для его распухших ног, Питер написал в Брук о благополучном прибытии отряда в Гаагу. Кроме того, он попросил свою мать передать Хансу Бринкеру, что доктор Букман ещё не приехал в Лейден, но что письмо с просьбой Ханса оставлено на имя доктора в гостинице, где он всегда останавливается по приезде в город.

«Скажите ему также, – писал Питер, – что, возвращаясь через Лейден, я снова зайду в гостиницу. Бедный малый, видимо, не сомневается, что меестер бросится спасать его отца, но мы-то лучше знаем этого грубого старика, и я уверен, что он к Бринкерам не придёт. Хорошо было бы теперь же послать к ним какого-нибудь амстердамского врача, если только юфроу[35] Бринкер согласится принять кого-нибудь, кроме великого короля медиков. Впрочем, доктор Букман и правда лучший из наших врачей…

Знаете, мама, – продолжал Питер, – я всегда считал дом сестры ван Генд довольно тихим и скучным. Но теперь он совсем не такой. Сестра говорит, что мы согрели его на целую зиму. Брат ван Генд очень любезен с нами. Он говорит, что, глядя на нас, ему захотелось иметь полон дом своих мальчиков. Он обещал позволить нам поездить верхом на его породистых вороных лошадях. Говорит, что они смирные, как котята, если только не распускать поводья. Бен, по словам Якоба, отличный наездник, да и ваш сын Питер кое-что смыслит в верховой езде.

Итак, сегодня утром мы оба поедем верхом, как рыцари в старину. Брат ван Генд сказал: когда мы вернёмся, он даст Якобу своего английского пони, достанет ещё трёх лошадей, и весь наш отряд продефилирует по городу великолепной кавалькадой во главе с хозяином. Сам он поедет на том вороном коне, которого отец прислал ему из Фрисландии. Лошадь сестры, красавица чалая с длинным белым хвостом, захромала, и сестра не хочет ездить на другой, а то и она поехала бы с нами. Я так обрадовался, когда сестра вчера вечером сказала мне обо всём этом, что мне едва удалось заснуть. Только мысль о бедном Хансе Бринкере и его больном отце тревожила меня; не будь этого, я запел бы от радости.

Людвиг уже придумал нам прозвище: «Брукская кавалерия». Уверен, что зрелище будет внушительное, особенно когда мы вытянемся гуськом…»

Ожидания «Брукской кавалерии» оправдались. Мейнхеер ван Генд быстро достал хороших лошадей, так что все мальчики смогли покататься, хотя ни один из них не ездил верхом так умело, как Питер и Бен.

На Гаагу они насмотрелись досыта. Посмотрела на них и Гаага, выразив своё одобрение или громко – криками мальчишек и лаем упряжных собак, – или безмолвно – взором ясных глазок. Впрочем, эти глазки заглядывали не слишком глубоко, а потому загорались при виде красивого Карла, но искрились смехом, когда некий тучный юнец с трясущимися щеками проезжал мимо, тяжело подскакивая в седле.

Вернувшись, мальчики собрались у огромной кафельной печки в гостиной, единогласно признав её весьма полезным предметом домашней обстановки, – около неё можно было согреться, не обжигая себе носа и не застуживая спины. Печка была так велика, что, хотя стенки её и не накалялись, она, казалось, обогревала весь дом. Вся белая, чистая, с полированными медными кольцами, она была очень красива. Тем не менее неблагодарный Бен, которого согрела эта печь, решил поиздеваться над ней в своём следующем письме и сочинил такую фразу: «В Голландии печи – как огромные снежные башни. А как же иначе? Ведь эта страна – сплошное противоречие».

Если описать всё, что мальчики видели и делали в тот день и на следующий, эта маленькая книжка превратилась бы в огромнейший том. Они осмотрели медеплавильный завод, где производили пушки, видели, как огненная жидкость льётся в формы, и смотрели на полуобнажённых литейщиков, которые стояли в тени, как демоны, играющие с пламенем.

Они восхищались величественными общественными зданиями и массивными частными домами, красивыми улицами и прекрасным босхом – гордостью всех голландцев, любящих красоту природы. Дворец и его блестящие мозаичные полы, покрытые росписью потолки и великолепные орнаменты привели в восторг Бена, однако мальчика удивляло, что внутренняя отделка некоторых церквей слишком проста: в этих голых выбеленных стенах было как-то пусто и скучно. Впрочем, снаружи иные церкви казались довольно красивыми.

Не будь исторических книг, церкви Голландии могли бы рассказать почти всю её историю. Я не буду говорить здесь об этом подробно, скажу только, что Бен читал о борьбе и страданиях этой страны и о том страшном отмщении, которое она иногда воздавала своим врагам. А потому, передвигаясь по голландским городам, он мысленно перелистывал кровавые страницы её истории.

Он не мог забыть ни Филиппа Испанского, ни герцога Альбу. Всюду в глазах самых кротких голландцев Бен искал то пламя, что некогда освещало измученные лица тех отчаявшихся людей, которых их угнетатели прозвали «гёзами» (нищими). Но эти люди с гордостью носили своё прозвище и стали грозой морей и суши.

В Хаарлеме ему казалось, что в воздухе ещё звучат крики трёх тысяч жертв герцога Альбы. В Лейдене сердце его переполнялось состраданием, когда он думал о длинном шествии охваченных ужасом, изголодавшихся горожан, которые после снятия осады, шатаясь, плелись к огромной церкви во главе с Адрианом ван дер Верфом, чтобы пропеть победные песнопения во славу освобождённого Лейдена. И ведь они пошли туда раньше, чем отведали хлеба, привезённого голландскими кораблями: люди хотели сначала возблагодарить Небо, а потом уже утолить голод. Тысячи дрожащих голосов радостно пели благодарственную песню, она звучала всё громче и громче. Но вдруг песня оборвалась, перейдя в рыдание, – ни один человек из всей огромной толпы не в силах был продолжать.

Здесь, в Гааге, Бену приходили в голову и другие мысли: о том, как впоследствии Голландия против воли подставила шею под французское ярмо и как, невыносимо оскорбляемая и угнетаемая, она решительно сбросила его с себя. За это она и нравилась Бену. «Какая самолюбивая нация, – думал он, – согласится тяжело работать, вносить всё своё богатство в казну чужой страны и отдавать цвет своей молодёжи в чужие войска! Ещё не так давно было слышно, как английские пушки грохочут у берегов Северного моря. Наконец-то борьба кончилась. Голландия стала независимым государством!»

Придя к такому великодушному выводу, Бен приготовился извлечь как можно больше удовольствия из чудес голландской столицы и привёл в восторг мейнхеера ван Генда своим горячим и умным интересом ко всему окружающему. Впрочем, то же самое относилось и ко всем мальчикам: ни один туристский поход не знал более весёлых, более наблюдательных участников.

Два часа в картинной галерее Маурицхёйс (одна из лучших в мире) промелькнули незаметно – так много здесь можно было увидеть и стольким полюбоваться. В том же здании находился королевский кабинет редкостей. И мальчики провели там почти полдня, но им казалось, будто они только заглянули в него, – так он был богат экспонатами. Можно было подумать, что Япония сосредоточила в этом кабинете все свои сокровища.

Долгое время Голландия оставалась единственной страной, торговавшей с Японией, и, посетив музей в Гааге, можно основательно познакомиться с японской материальной культурой.

Здесь собраны костюмы, которые носили представители различных классов японского общества и люди разных профессий, предметы роскоши, домашняя утварь, оружие, доспехи, медицинские инструменты.

Здесь также хранится искусно сделанная модель японского острова Дешимы, где находится голландская фактория. При взгляде на эту модель кажется, будто это настоящий остров, на который смотришь в перевёрнутый бинокль, чувствуя себя каким-то Гулливером, неожиданно очутившимся среди лилипутов. На этом игрушечном острове видишь сотни людей в национальных костюмах. Они стоят, сидят на корточках, нагибаются и все заняты работой или делают вид, что заняты, а их жилища, даже мебель, воспроизведены во всех подробностях.

В другой комнате стоит черепаховый игрушечный домик огромных размеров, обставленный в голландском вкусе и населённый чопорными голландскими куклами. Достаточно бросить на него взгляд, чтобы узнать, как живут люди в Голландии. Гретель, Хильда, Катринка, даже гордая Рихи Корбес пришли бы в восторг от такого домика, но Питер и его доблестная команда пробежали мимо, не подарив ему ни одного взгляда.

Зато орудия войны удостоились чести задержать мальчиков на целый час. Какие тут были палицы, смертоносные кинжалы, огнестрельное оружие и, самое главное, какие замечательные японские мечи!

В коллекции были также китайские и другие восточные редкости. Были здесь и нидерландские исторические реликвии, на которые наши юные голландцы смотрели, не выражая ни малейшего восхищения, хотя втайне гордились, показывая их Бену. Здесь стояла также модель саардамской хижины, в которой Пётр I жил короткое время, пока работал корабельным мастером.

Тут же хранились кожаные сумки и чашки, некогда принадлежавшие гёзам-конфедератам, которые объединились под предводительством принца Оранского и освободили Голландию от испанской тирании, хранилась и шпага адмирала ван Спейка, который погиб за десять лет до этого, добровольно взорвав свой корабль, а также латы ван Тромпа со следами пуль. Якоб оглядывался кругом, надеясь увидеть ту самую швабру, которую смелый адмирал привязал к верхушке мачты, но её здесь не оказалось.

Жилет, который носил английский король Вильгельм III[36] в последние дни своей жизни, возбудил горячий интерес Бена, и все со смешанным чувством благоговения и ужаса осматривали одежду, бывшую на Вильгельме Молчаливом, когда Балтазар Герардс убил его в Делфте. Красно-бурая кожаная куртка и простой плащ из серого сукна, мягкая войлочная шляпа и высокий воротник с брыжами, с которого свешивалась одна из медалей гёзов, – все эти вещи сами по себе вовсе не были роскошными, но тёмные пятна и дырки от пуль придавали куртке трагическую значительность. Глядя на эту одежду, Бен охотно верил, что Молчаливый принц, как и подобало такому благородному человеку, одевался очень просто. Но аристократические предрассудки юного англичанина были оскорблены, когда Ламберт рассказал ему о том, каким образом невеста Вильгельма впервые прибыла в Гаагу.

– Прекрасная Луиза де Колиньи, отец и первый муж которой погибли в Варфоломеевскую ночь, должна была приехать, чтобы стать четвёртой женой принца, – сказал Ламберт, – и, конечно, мы, нидерландцы, были слишком галантны, чтобы позволить даме прибыть в город пешком. Нет, сэр, мы послали… вернее, мои предки послали за нею чистую открытую почтовую повозку с доской для сиденья.

– Да, действительно галантно! – воскликнул Бен, улыбаясь вежливо, но довольно язвительно. – А ведь она была дочерью французского адмирала.

– Разве? Признаюсь, я чуть не позабыл об этом. Но, видишь ли, в доброе старое время голландцы вели очень простой образ жизни. Да мы и до сих пор очень простые люди, с умеренными потребностями. Дом ван Гендов, заметь себе, – очень редкое исключение.

– И по-моему, очень приятное исключение, – заметил Бен.

– Конечно, конечно. Но мейнхеер ван Генд сам нажил своё состояние, и хоть он и живёт в роскоши, а потребности у него умеренные.

– Совершенно верно, – сказал Бен с чувством и погладил верхнюю губу и подбородок, на которых, как ему казалось, с недавних пор появились приятные и несомненные признаки того, что он скоро станет совсем взрослым.

Бродя пешком по городу, Бен нередко вспоминал о хороших английских тротуарах. Здесь, как и в других городах, не было ни тумб, ни поднятых над уровнем улицы тротуаров для пешеходов, но мостовые были чистые и ровные, и все экипажи строго придерживались отведённого им пространства. Странным образом сани здесь встречались почти так же часто, как и колёсные экипажи, хотя нигде не было ни снежинки. Сани громко скребли по кирпичам или булыжникам, и к некоторым из них спереди был прикреплён аппарат, поливавший улицу водой, чтобы ослабить трение; «музыка» других заглушалась маслом, капающим с масляной тряпки, которой кучер время от времени смазывал полозья.

Бена удивляло, что голландские рабочие занимались своим делом совершенно бесшумно. Даже у товарных складов и доков не было суеты, не слышалось крикливых переговоров. Движение трубки, поворот головы или, самое большее, взмах руки – и люди уже понимали друг друга. Тяжёлые грузы сыра или сельдей перегружались с повозок или судов на склады без единого слова; зато любой прохожий рисковал быть сбитым с ног: занятый работой голландец редко оглядывается по сторонам.

У бедного Якоба Поота, с которым во время этого похода то и дело случалось что-нибудь неприятное, прямо дыхание спёрло, когда в него попала огромная головка сыра, которую один толстый голландец перебрасывал своему соседу-рабочему. Но мальчик оправился и пошёл дальше, не проявив ни малейшего возмущения.

Бен выразил ему своё горячее сочувствие, но Якоб сказал, что это пустяки.

– Так почему же ты скорчил такую гримасу, когда в тебя попал сыр?

– Почему я скорчил гримасу? – степенно повторил Якоб. – Потому что это… это…

– Что – это? – лукаво добивался ответа Бен.

– Это… ну, как это называется по-вашему… то, что чувствуешь носом?

Бен рассмеялся:

– Ты хочешь сказать – запах?

– Да, вот именно! – подхватил Якоб. – Так в нос ударило, что я поморщился.

– Ха-ха-ха! – громко расхохотался Бен. – Вот это мне нравится! Голландцу не по нутру запах сыра! Ну уж этому я никогда не поверю!

– Ну что ж, – отозвался Якоб, добродушно плетясь рядом с Беном, – подожди, пока и в тебя попадёт головка сыра… Тогда и поймёшь.

В эту минуту Ламберт окликнул Бена:

– Стой, Бен! Вот и рыбный базар. В это время года здесь ничего особенно интересного не увидишь. Но если хочешь, пойдём посмотрим на аистов.

Бен знал, что здесь особенно почитают аистов и что эта птица даже изображена на гербе столицы Голландии. Мальчик заметил на крышах деревенских домов тележные колёса – их кладут туда, чтобы соблазнить аистов гнездиться на домах. Не раз видел он на всём пути от Брука до Гааги огромные гнёзда на тростниковых островерхих крышах. Но теперь была зима. Гнёзда опустели. В них не было жадных птенцов, разевающих рот при виде огромной белокрылой птицы с вытянутыми ногами и шеей и трепещущим завтраком в клюве. «Длинноклювые теперь далеко, – думал Бен, – они клюют пищу на берегах Африки». А когда они возвратятся весной, его уже не будет в стране плотин.

Поэтому, идя вслед за ван Моуненом по рыбному базару, Бен проталкивался вперёд, стремясь узнать, похожи ли голландские аисты на тех унылых птиц, которых он видел в лондонских зоологических садах.

Старая история! Что ни говори, а ручная птица – невесёлая птица. Здесь аисты жили в каких-то конурах, прикованные цепями за ноги, как преступники. Считалось, однако, что они в почёте, раз их содержат на общественный счёт. Летом им позволяли разгуливать по базару, и рыбные ларьки служили им бесплатными ресторанами. Нетронутые деликатесы в виде сырой рыбы и отбросов из мясных лавок и сейчас валялись у их конур, но птицы равнодушно стояли на одной ноге, изогнув назад длинную шею, и задумчиво щурились, склонив голову набок. С какой радостью обменяли бы они своё положение любимцев на хлопотливую жизнь какой-нибудь по горло занятой аистихи-матери или аиста-отца, которые воспитывают беспокойную семью на крыше покосившегося, ветхого строения и, вылетая порезвиться, всякий раз смертельно пугаются ветряных мельниц, хлопающих крыльями!

Бен решил вскоре – и он был прав, – что Гаага с её красивыми улицами и общественными парками, засаженными вязами, – великолепный город. Жители здесь в большинстве одевались, как в Лондоне или Париже, а музыка английских слов не раз услаждала его британский слух. Магазины во многом отличались от лондонских, но их нередко украшало печатное объявление, гласившее: «Здесь говорят по-английски». Другие лавки вывешивали объявление о продаже лондонского портера, а один ресторан даже обещал угостить своих посетителей «английским ростбифом».

Над всеми лавками висела неизменная вывеска: «Табак те кооп», то есть: «Продаётся табак».

У входа в каждую аптеку вместо высоких банок с пиявками или цветных стеклянных шаров в окнах стояла деревянная голова турка с разинутым ртом, а если аптека была побогаче – то и деревянная фигура китайца, зевающего во весь рот. Некоторые из этих диковинных голов чрезвычайно забавляли Бена – казалось, они только что проглотили дозу лекарств, – но ван Моунен заявил, что не видит в них ничего смешного. Аптекарь поступает очень разумно, сказал он, помещая у входа «гапера» (зеваку): так сразу видно, что его лавка – аптека.

Бена заинтересовало и кое-что другое – именно тележки с молоком. Это были запряжённые собаками маленькие тележки, нагружённые блестящими медными котелками или глиняными кувшинами. Молочный торговец степенно шагал рядом с тележкой, правя собакой, и раздавал молоко покупателям. У некоторых рыбных торговцев тоже были тележки в собачьей упряжке, и когда собака селёдочника встречалась с собакой молочника, она неизменно принимала задорный вид и рычала, проходя мимо. Временами пёс молочного торговца, завидев на той стороне улицы другого пса, тоже тащившего тележку с молоком, узнавал в нём своего приятеля, и как тогда звенели котелки, особенно если они были пусты! Оба пса бросались вперёд и, не обращая внимания на свист хозяев, рвались друг к другу, чтобы встретиться на полпути. Иногда они довольствовались любознательным обнюхиванием. Но обычно тот пёс, что был меньше ростом, ласково хватал за ухо другого или же затевал с ним дружескую потасовку, чтобы немного поразмяться. И тогда – горе котелкам!.. И горе собакам!..

Получив взбучку от хозяев, оба пса по мере сил выражали свои чувства, а затем не спеша снова принимались за работу.

Однако не все животные вели себя так взбалмошно. В городе была собачья школа, устроенная специально для их обучения, и Бен, вероятно, видел собак, кончивших в ней курс. Не раз он встречал парную упряжку барбосов, которые трусили по улицам, гордые, как лошади, и повиновались малейшему знаку хозяина, шагавшего рядом с ними. Порой, когда весь товар был распродан, торговец сам вскакивал в тележку и с удобством катил домой за город. А иногда, как ни грустно это отметить, рядом с тележкой плелась его терпеливая жена, держа корзину с рыбой на голове и ребёнка на руках, в то время как её повелитель ехал, обременённый одной лишь коротенькой глиняной трубкой, дым которой, поднимаясь, любовно окутывал лицо женщины.

Осмотр достопримечательностей пришёл-таки к концу, так же как и пребывание мальчиков в Гааге. Они прекрасно провели трое суток у ван Гендов и, как ни странно, ни разу за всё это время не надевали коньков. Третий день оказался для них настоящим днём отдыха. Шум и суета города утихли; сладостные звуки воскресных колоколов порождали кроткие, спокойные мысли.

На звук этих колоколов наш отряд шествовал в тот день вместе с мевроу ван Генд и её мужем по тихим, хотя и людным улицам и наконец подошёл к красивой старинной церкви в южной части города.

Церковь была просторная и, несмотря на огромные окна с цветными стёклами, казалась тускло освещённой, хотя стены её были выбелены, а солнечные блики, красные и пурпурные, ярко горели на колоннах и скамьях.

Бен увидел, что в проходах бесшумно снуют старушки с высокими стопками ножных грелок и раздают их молящимся, ловко вытаскивая из стопки нижнюю грелку, и так, пока не останется ни одной. Его удивило, что мейнхеер ван Генд расположился вместе с мальчиками на удобной боковой скамье, усадив свою вроу в середине церкви, заставленной стульями, на которых сидели только женщины. Бен ещё не знал, что так принято во всей стране.

Скамьи дворянства и должностных лиц города были круглые, каждая из них окаймляла колонну. Покрытые изысканной резьбой, они служили массивной базой для огромных колонн, ярко выделявшихся на фоне голой белой стены.

Эти колонны, высокие, с хорошими пропорциями, были некогда обезображены и выщерблены, но всё же не утратили своей красоты. Их капители, похожие на распустившиеся цветы, терялись высоко вверху, в глубоких сводах.

Бен опустил глаза на мраморный пол, вымощенный надгробными камнями. Почти все большие плиты, из которых он был составлен, отмечали место упокоения умерших. На каждом камне был вырезан герб, а надпись и дата указывали, чьё тело покоится под этим камнем: кое-где лежало по трое родственников, один над другим в одном и том же склепе.

Бен представлял себе торжественную похоронную процессию, когда она шествует, извиваясь при свете факелов, по величественным боковым приделам и несёт свою безмолвную ношу к месту, с которого снята плита и где тёмная яма готова принять покойника. Утешительно было думать, что его сестра Мейбел, умершая во младенчестве, лежит на залитом солнцем кладбище, где, сверкая, журчит ручеёк, а деревья, покачиваясь, перешёптываются всю ночь; где ранние пташки нежно поют в вышине, а цветы растут у самого намогильного камня, озарённого спокойным сиянием луны и звёзд.

Потом он оторвал глаза от пола и остановил их на резной дубовой кафедре, прекрасной по своим очертаниям и отделке. Священника не было видно, хотя незадолго перед этим Бен заметил, как он медленно поднимался на кафедру по винтовой лестнице. Это был человек с мягким лицом, с брыжами вокруг шеи и в коротком плаще до колен.

Между тем огромная церковь бесшумно наполнялась людьми. Темнели скамьи, занятые мужчинами, а середина церкви цвела свежими воскресными нарядами женщин. Внезапно по всей церкви пронёсся лёгкий шорох, все взоры обратились в сторону священника, появившегося на кафедре.

Проповедь он произносил медленно, но Бен всё-таки понял лишь немногое; зато, когда запели молитву, мальчик от всего сердца присоединился к поющим.

Один раз, во время перерыва в церковной службе, Бен вздрогнул, увидев перед собой небольшой трясущийся мешочек. Сбоку к нему был прикреплён звонкий колокольчик, а сам мешочек висел на длинной палке, которую нёс церковный служитель. Не полагаясь на немое воззвание кружек для сбора милостыни, прибитых к колоннам у входа, церковники прибегали к этому более прямолинейному способу, чтобы пробудить щедрость благотворителей. К счастью, Бен взял с собой несколько стейверов: не будь этого, музыкальный мешочек тщетно звенел бы перед ним.

В понедельник ранним ясным утром наши мальчики простились со своими любезными хозяевами и тронулись в обратный путь, домой.

Питер задержался у двери, охраняемой львом, ибо ему надо было многое сказать сестре на прощание.

Видя, как они прощаются, Бен невольно подумал, что сестринские поцелуи, так же как и часы, удивительно схожи между собой во всём мире. Когда он уезжал из дому, его сестра Дженни поцеловала его на прощание и этим пожелала ему того же, чего желала брату вроу ван Генд, целуя Питера. Людвиг принял свою долю прощальных поцелуев с самым равнодушным видом, и, хотя он крепко любил сестру, однако чуть-чуть поморщился, недовольный, что она «обращается с ним, как с ребёнком», когда она лишний раз поцеловала его в лоб со словами: «А это для мамы».

Вскоре Людвиг уже стоял на канале вместе с Карлом и Якобом. Быть может, и они думали о сестринских поцелуях? Ничуть. Они были так счастливы снова надеть коньки, так нетерпеливо жаждали поскорее ворваться в самое сердце Брука, что вертелись и кружились по льду как сумасшедшие и, отводя душу, ругали капитана, бормоча сквозь зубы: «Питер эн дондер» – слова, не заслуживающие перевода.

Даже Ламберт и Бен, поджидавшие Питера на углу улицы, начали выражать нетерпение.

Но вот капитан пришёл, и весь отряд наконец собрался на канале.

– Скорее, Питер, – ворчал Людвиг, – мы совсем замёрзли… Так я и знал: ты последним наденешь коньки!

– Вот как? – отозвался старший брат, глядя на него снизу вверх с притворно глубоким интересом. – Догадливый мальчуган!

Людвиг рассмеялся, но сделал сердитое лицо и сказал:

– Я говорю серьёзно. Надо же нам попасть домой до конца года!

– Ну, ребята, – крикнул Питер, застегнув последнюю пряжку и быстро выпрямляясь, – путь свободен! Давайте вообразим, что сейчас начинаются наши большие состязания. Готовы? Раз… два… три… пошли!

Можете не сомневаться: за первые полчаса почти никто не произнёс ни слова. По льду мчались шестеро Меркуриев. Выражаясь проще, ребята летели с быстротой молнии… Нет, и это не точное сравнение! Но в том-то и дело, что прямо не знаешь, как выразиться, когда полдюжины ребят проносятся мимо тебя с такой головокружительной скоростью. Я только могу вас уверить, что они напрягали все свои силы и, нагнувшись, с горящими глазами, так летели по каналу между мирными конькобежцами, что даже блюститель порядка крикнул: «Стойте!» Но это только подбавило им прыти, и они понеслись вперёд – каждый старался за двоих, – приводя в изумление всех встречных.

Но законы трения сильнее даже блюстителей порядка на канале.

Немного погодя стал отставать Якоб… потом Людвиг… потом Ламберт… потом Карл.

Вскоре они остановились, чтобы хорошенько передохнуть, и смотрели вслед Питеру и Бену, которые всё ещё мчались вдаль, словно спасаясь от смертельной опасности.

– Очевидно, – сказал Ламберт, снова пускаясь в путь вместе с тремя товарищами, – ни один из них не уступит, пока хватит силы.

– Как это глупо – переутомляться в самом начале пути! – проворчал Карл. – А ведь они всерьёз бегут наперегонки… это ясно. Глядите! Питер отстаёт!

– Ну нет, его не обгонишь! – вскричал Людвиг.

– Ха-ха! – усмехнулся Карл. – Говорю тебе, малец, Бенджамин впереди.

Надо сказать, что Людвиг не выносил, когда его называли «мальцом», – очевидно, потому, что он ничем иным и не был. Он сейчас же возмутился:

– Хм! А ты кто такой, интересно знать?.. Ага! Ну-ка, посмотри и скажи, кто впереди: Питер или нет?

– Кажется, Питер, – вмешался Ламберт, – но на таком расстоянии трудно сказать наверняка.

– А мне кажется, что нет! – возразил Карл.

Якоб встревожился – он терпеть не мог ссор – и сказал примирительным тоном:

– Не ссорьтесь… не ссорьтесь!

– «Не ссорьтесь»! – передразнил его Карл. – А кто же ссорится? Ты просто глуп, Поот!

– Ничего не поделаешь, – ответил Якоб кротко. – Смотрите, они уже у поворота.

– Вот теперь и увидим! – взволнованно крикнул Людвиг. – Питер будет первым, я знаю.

– Ничего подобного… Бен впереди! – стоял на своём Карл. – Ах, чёрт! На него сейчас буер налетит… Нет, мимо! Всё равно оба они дураки… Ура! Вот они у поворота! Кто впереди?

– Питер! – радостно крикнул Людвиг.

– Слава капитану! – закричали Ламберт и Якоб.

А Карл снисходительно пробормотал:

– Да, всё-таки Питер. А мне казалось, что впереди Бен.

Поворот на канале, видимо, служил бегунам финишем: пройдя его, они внезапно остановились.

Карл буркнул что-то вроде: «Хорошо, что у них хватило ума остановиться и отдохнуть», – и все четверо молча покатили догонять товарищей.

Между тем Карл втайне жалел, что не побежал вместе с Питером и Беном: он был уверен, что легко обогнал бы их. На коньках он бегал очень быстро, но не изящно.

Бен смотрел на Питера со смешанным чувством досады, восхищения и удивления, и это заметили подкатившие к ним мальчики.

Они слышали, как Бен сказал по-английски:

– Ты на льду как птица, Питер ван Хольп. Ты первый, кто обогнал меня в честном соревновании, можешь мне поверить!

Питер понимал по-английски лучше, чем говорил на этом языке, и потому ответил на похвалу Бена только шутливым поклоном, но не сказал ничего. Быть может, он ещё не отдышался…

– Ах, Бенджамин, что ты с собой делаешь? Раскалился, как кирпич в печке… Это нехорошо, – жалобно проговорил Якоб.

– Пустяки! – отозвался Бен. – На таком морозе я скоро остыну. Я не устал.

– Однако тебя побили, дружище, – сказал Ламберт по-английски, – и жестоко побили! Интересно, что-то будет в день больших состязаний?

Бен вспыхнул и бросил на него гордый, вызывающий взгляд, как бы желая сказать: «Сейчас мы только забавлялись. Будь что будет, а я твёрдо решил победить…»

Когда мальчики добрались до деревни Воорхоут, расположенной неподалёку от Большого канала, примерно на полпути между Гаагой и Хаарлемом, им пришлось держать совет. Ветер, вначале не сильный, всё крепчал и наконец задул так, что бежать против него стало трудно. Казалось, все флюгеры в стране устроили заговор.

– Не стоит бороться с таким ураганом, – сказал Людвиг. – Он врезается в глотку, как нож.

– Ну, так не разевай рта, – проворчал «ласковый» Карл, грудь у которого была крепкая, как у бычка. – Я стою за то, чтобы двигаться дальше.

– В таком случае, – вмешался Питер, – надо спрашивать самого слабого в отряде, а не самого сильного.

Принципы у капитана были правильные, но его слова задели самолюбие Людвига, младшего в отряде. Пожав плечами, он возразил:

– А кто у нас слабый? Уж не я, конечно… Но ветер сильнее любого из нас. Надеюсь, вы признаёте это!

– Ха-ха-ха! – расхохотался ван Моунен, едва держась на ногах. – Это верно.

Тут флюгеры, судорожно дёрнувшись, что-то протелеграфировали друг другу… и внезапно налетел вихрь. Он чуть не сшиб крепкогрудого Карла, едва не задушил Якоба, а Людвига сбил с ног.

– Решено! – закричал Питер. – Снимайте коньки! Пойдём в Воорхоут.

В Воорхоуте они отыскали маленькую гостиницу с просторным двором. Двор был вымощен кирпичом, и, что ещё лучше, в нём имелся полный набор кеглей, так что мальчики быстро превратили своё невольное заключение в весёлую забаву. Ветер врывался сюда, в это защищённое место, но теперь они твёрдо стояли на ногах и не обращали на него внимания.

Сначала – сытный обед, потом – игра. Кегли длиной в руку, шары величиной с голову, сила в избытке и свободное пространство в шестьдесят ярдов длиной для катания этих шаров – что ещё надо!

В эту ночь капитан Питер и его спутники спали крепко. Никакой грабитель не потревожил их сон, и, так как их разместили по разным комнатам, наутро им даже не удалось устроить бой постельными валиками.

Сколько они съели за завтраком! Хозяин прямо-таки испугался. Спросив у них, «откуда они родом», он решил, что жители Брука морят голодом своих детей. Какой позор! Да ещё таких приятных молодых людей! К счастью, ветер наконец выбился из сил и сам улёгся спать в огромной морской колыбели за дюнами. Похоже было, что пойдёт снег, но, в общем, погода стояла прекрасная.

Для хорошо отдохнувших ребят бег до Лейдена был детской игрой. Здесь они немного задержались, так как Питеру надо было зайти в «Золотой орёл». Из города он ушёл успокоенный: доктор Букман побывал в гостинице, прочёл записку, излагавшую просьбу Ханса, и отправился в Брук.

– Однако я не могу сказать, почему он уехал так скоро, – пояснил хозяин гостиницы. – То ли потому, что прочёл вашу записку, то ли потому, что в Бруке внезапно занемогла какая-то дама и за ним спешно прислали.

Питер побледнел.

– Как её фамилия? – спросил он.

– Да видите ли, в одно ухо вошло, в другое вышло… Как ни старался – запамятовал. Чума их возьми, тех людей, что прямо не в силах видеть проезжего в удобной гостинице: не успеешь оглянуться, как его уже тащат прочь!

– Вы сказали, эта дама живёт в Бруке?

– Да! – грубо буркнул хозяин. – Вам ещё что-нибудь нужно, молодой господин?

– Нет, хозяин… Только мне с товарищами хотелось бы перекусить у вас чего-нибудь и выпить чашку горячего кофе.

– Перекусить вы можете, – теперь уже любезным тоном ответил хозяин, – да и кофе выпить, самого лучшего во всём Лейдене. Идите к печке, господа… Теперь вспоминаю… это была вдова… кажется, из Роттердама… Она гостит у какого-то ван Ступеля, если не ошибаюсь.

– Так, так, – проговорил Питер, у которого гора с плеч свалилась. – Они живут в белом доме у Схлоссенской мельницы… Ну, мейнхеер, теперь будьте добры подать нам кофе.

«Ну и дурак же я! – думал он, когда отряд вышел из «Золотого орла». – Почему-то решил, что это моя мать… Впрочем, может быть, она тоже чья-нибудь мать, эта бедная женщина. Интересно, кто бы это мог быть?»

В тот день на канале между Лейденом и Хаарлемом было мало народу. Но когда мальчики приблизились к Амстердаму, они снова попали в самую гущу движущейся толпы. В первый раз за зиму на канале начал работать большой эйсбреекер[37], но места для конькобежцев оставалось ещё достаточно.

– Троекратное «ура» в честь родного дома! – крикнул ван Моунен, когда вдали показался огромный Западный док (Вестлейкдок).

– Ура! Ура! – закричали все в один голос. – Ура! Ура!

Обычай кричать «ура» был заграничным нововведением. Его вывез из Англии Ламберт ван Моунен. Ребята теперь всегда кричали «ура» на английский лад. Им это так нравилось, что они поднимали громкий крик при всяком удобном случае – к великому смятению своих соотечественников, любителей тишины и спокойствия.

Вот почему их приход в Амстердам вызвал настоящий переполох, особенно среди маленьких мальчуганов на верфи.

Мальчики пересекли Ай и очутились на Брукском канале.

Прежде всего подошли к дому Ламберта.

– До свидания, ребята! – крикнул он, расставаясь с товарищами. – Мы повеселились, как никто и никогда не веселился в Голландии!

– Что правда, то правда, ван Моунен! – ответили мальчики.

– До свидания!

Питер окликнул Ламберта:

– Слушай-ка, ван Моунен, занятия в школе начинаются завтра!

– Знаю. Каникулы наши кончились. Ещё раз до свидания!

– До свидания!

Впереди показался Брук. Какие тут начались встречи! Катринка была на канале – Карл пришёл в восторг. Хильда тоже была здесь – к Питеру сейчас же вернулись силы. И Рихи была тут – Людвиг и Якоб чуть не сшибли друг друга, спеша пожать ей руку.

Девочки-голландки скромны и обычно ведут себя спокойно, но глаза у них очень весёлые. Некоторое время трудно было решить, кто сейчас самая счастливая – Хильда, Рихи или Катринка.

Анни Боуман тоже была на канале и в своём красивом крестьянском костюме казалась не менее хорошенькой, чем остальные девочки. Но она не смешивалась с компанией Рихи, и лицо у неё было не особенно счастливое.

Среди возвратившихся мальчиков не было того, кого ей хотелось бы видеть. Да его и вообще не было на канале. Надо сказать, что Анни не появлялась в Бруке с кануна праздника святого Николааса. Всё это время она гостила у своей больной бабушки в Амстердаме. Но сейчас ей предоставили краткий «час отдыха», как выразилась бабушка, за то, что она день и ночь была такой преданной маленькой сиделкой.

Анни употребила этот «час отдыха» на то, чтобы во весь опор примчаться в Брук в надежде встретить на канале свою мать, или кого-нибудь из родных, или хотя бы Гретель Бринкер… Но никого из них она не встретила, а теперь ей надо было спешить назад, даже не заглянув домой: ведь она знала, что в эту минуту бедная, беспомощная бабушка стонет и просит, чтобы кто-нибудь перевернул её на другой бок.

«Где сейчас может быть Гретель? – раздумывала Анни, летя по льду. – В этот час ей почти всегда удавалось на несколько минут оторваться от работы… Бедная Гретель… Как это, должно быть, ужасно иметь помешанного отца… Сама я, наверное, до смерти боялась бы его. Такой сильный, но такой странный!»

Анни ничего не слыхала о внезапной болезни отца Гретель. Местные жители ничуть не интересовались тётушкой Бринкер и её детьми.

Не будь Гретель гусятницей, у неё, наверное, нашлось бы немало друзей среди окрестной крестьянской молодёжи. Но с тех пор как она стала пасти гусей, только одна Анни Боуман не стыдилась открыто, словом и делом, признавать себя подругой Гретель и Ханса.

Часто соседские дети высмеивали её за то, что она водится с такими бедняками. И когда подшучивали над Хансом, она только вспыхивала или презрительно смеялась, но, слыша, как издеваются над маленькой Гретель, приходила в ярость.

– Гусятница!.. Ну и что же! – говорила она. – Да эта работа больше подходит вам, а не Гретель. Мой отец не раз говорил прошлым летом, что ему грустно видеть, как эта ясноглазая терпеливая малютка пасёт гусей. Она, во всяком случае, не обижает своих гусей, как обижал бы ты, Янзоон Кольп, и она не наступает им на лапы, как непременно делала бы ты, Кэт Воутерс.

Тут все поднимали на смех неуклюжую, вздорную Кэт. Анни же гордо отходила прочь от кучки юных сплетниц.

И сейчас, когда она быстро катила в Амстердам, ей, быть может, как раз вспомнились обидчики Гретель. Глаза её сверкали, и она не раз вызывающе вздёргивала хорошенькой головкой. Но когда эти мысли исчезали, личико её становилось таким красивым, румяным и ласковым, что не один усталый рабочий оглядывался на неё, желая себе в дочери такую же весёлую довольную девочку.

В эту ночь в Бруке было пять радостных семей.

Мальчики вернулись здоровыми и невредимыми и нашли, что дома у них всё благополучно. Даже больная дама, гостившая у соседа ван Ступеля, была вне опасности.

Но наутро!.. Ах, как противно звонят школьные колокола – дин-дон! дин-дон! – когда чувствуешь себя таким усталым!

Людвиг был уверен, что в жизни не слышал ничего более отвратительного. Даже Питер и тот рассердился. Карл заявил, что позор заставлять человека выходить из дому, когда кости у него готовы треснуть, а Якоб, степенно сказав Бену «до свидания», неторопливо побрёл в школу, таща свою сумку с таким видом, словно она весила фунтов сто.

Пока мальчики нянчатся со своей усталостью, мы заглянем в домик Бринкеров.

Может ли быть, что Гретель и её мать так и не пошевелились с тех пор, как мы видели их в последний раз, и что больной ни разу не перевернулся на другой бок? Прошло четыре дня, а вид у скорбных обитателей этого дома точь-в-точь такой же, как в ту ночь. Нет, не совсем: теперь лицо у Раффа Бринкера ещё бледнее; лихорадка прошла, но он по-прежнему без сознания. Тогда они были одни в этой убогой чистой комнате; теперь же вон в том углу стоят посторонние.

Доктор Букман разговаривает вполголоса с упитанным молодым человеком, а тот слушает его очень внимательно. Упитанный молодой человек – его ученик и ассистент. Ханс тоже здесь. Он стоит у окна, почтительно ожидая, чтобы с ним заговорили.

– Видите ли, Волленховен, – сказал доктор Букман, – это ярко выраженный случай… – И он заговорил на такой диковинной смеси латинского с голландским, которую я затрудняюсь перевести.

Только увидев, что Волленховен уже смотрит на него непонимающим взглядом, учёный снизошёл до более простых выражений.

– Вероятно, этот случай сходен с болезнью Рипа Дондерданка, – забормотал он вполголоса. – Тот упал с крыши ветряной мельницы Воппельплоота. После этого несчастья малый потерял умственные способности и в конце концов сделался идиотом. Он уже не вставал с постели, беспомощный, как и этот наш больной. Он так же стонал и постоянно тянулся рукой к голове. Мой учёный коллега ван Хоппем сделал операцию Дондерданку и нашёл у него под черепом маленький тёмный мешочек – опухоль, давившую на мозг. Она-то и вызывала болезнь. Мой друг ван Хоппем удалил опухоль… Замечательная операция! Видите ли, по мнению Цельзия… – И доктор снова перешёл на латынь.

– А больной остался в живых? – почтительно спросил ассистент.

Доктор Букман нахмурился:

– Не в этом дело. Кажется, умер… Но почему вы не замечаете любопытных особенностей этого случая? Подумайте минутку, как… – И он глубже, чем когда-либо, погрузился в дебри латыни.

– Но, мейнхеер… – мягко настаивал ученик, знавший, что, если доктора сразу же не вытащить из его любимых глубин, он долго не поднимется на поверхность, – но, мейнхеер, сегодня вы обещали побывать в других местах: три ноги в Амстердаме – помните? – и глаз в Бруке, да ещё опухоль на канале.

– Опухоль может подождать, – задумчиво проговорил доктор. – Хотя… тоже интереснейший случай… интереснейший случай! Женщина два месяца не может поднять головы… Великолепная опухоль, сударь мой!

Теперь доктор снова говорил громко. Он совсем забыл, где находится.

Волленховен сделал ещё попытку:

– А этого беднягу, что лежит здесь, мейнхеер, – вы думаете, его можно спасти?

– Ну ещё бы… конечно, – смутился доктор, внезапно заметив, что всё это время говорил о посторонних предметах. – Конечно… то есть… надеюсь, что спасти его можно…

– Если кто в Голландии и может спасти его, мейнхеер, – негромко проговорил ассистент с неподдельной искренностью, – так это именно вы!

Лицо доктора выразило недовольство… Ласково, хоть и ворчливо, он попросил студента поменьше болтать, потом сделал знак Хансу подойти ближе.

Этот странный человек терпеть не мог говорить с женщинами, особенно на хирургические темы. «Никогда нельзя знать, – твердил он, – в какую минуту этим особам взбредёт в голову взвизгнуть или упасть в обморок». Поэтому он описал болезнь Раффа Бринкера Хансу и сказал, что именно, по его мнению, надо сделать для спасения больного.

Ханс слушал внимательно, то краснея, то бледнея и бросая быстрые тревожные взгляды на кровать.

– Операция может убить отца… так вы сказали, мейнхеер? – воскликнул он наконец дрожащим голосом.

– Может, любезный. Но я твёрдо верю, что не убьёт, а вылечит. Я объяснил бы тебе почему, но ты всё равно не поймёшь. Ведь все мальчишки такие тупицы.

Ханс оторопел от этого «комплимента».

– Ничего не поймёшь! – повторил доктор Букман с возмущением. – Людям предлагают сделать замечательную операцию… а им всё равно, сделают её топором или ещё чем-нибудь. Задают только один вопрос: «Убьёт она или нет?»

– Для нас это самое важное, мейнхеер, – сказал Ханс с достоинством, и глаза его наполнились слезами.

Доктор Букман взглянул на него, внезапно смутившись:

– Да, верно! Ты прав, мальчуган, а я дурак. Ты хороший малый. Никому не хочется, чтобы родного отца убили… конечно нет. Я просто болван.

– А если эта его болезнь продлится и дальше, он умрёт, мейнхеер?

– Хм! Положение ухудшается с каждой минутой… Давление на мозг… в ближайшем будущем оно его доконает… – сказал доктор и щёлкнул пальцами.

– Но операция может спасти его? – продолжал Ханс. – И когда мы узнаем, мейнхеер, удачно ли она прошла?

Доктор Букман начал терять терпение:

– Через день… может быть, через час. Поговори с матерью, мальчуган, и пусть она решит. Я тороплюсь.

Некоторое время Ханс стоял будто в оцепенении. Затем он отвёл глаза и сказал твёрдым голосом:

– Я должен поговорить с мамой наедине.

Сметливая маленькая Гретель, на этот раз не вполне понимавшая, что происходит, бросила негодующий взгляд на брата и отошла.

– Вернись, Гретель, и сядь, – печально проговорил Ханс.

Она послушалась.

Тётушка Бринкер и Ханс стояли у окна, а доктор с ассистентом склонились над больным и вполголоса разговаривали. Не потому, что боялись потревожить больного: он был всё равно что слепой и глухой. Только по его слабым жалобным стонам можно было заключить, что он ещё жив. Ханс говорил с матерью серьёзным тоном, вполголоса, так как не хотел, чтобы сестра слышала его слова.

Полуоткрыв сухие губы, тётушка Бринкер тянулась к сыну, испытующе глядя ему в лицо и словно ища какое-то скрытое значение в его словах. Один раз она коротко, испуганно всхлипнула (тут Гретель вскочила), но быстро стихла.

Когда Ханс умолк, мать обернулась, бросила долгий скорбный взгляд на мужа, который лежал бледный, без сознания, и бросилась на колени перед кроватью.

Бедная маленькая Гретель! «Что всё это значит?» – недоумевала она. Она вопросительно взглянула на Ханса, но он стоял опустив голову, как на молитве; взглянула на доктора, но он осторожно ощупывал голову её отца с таким видом, словно исследовал какие-то редкостные камни; взглянула на ассистента, но тот кашлянул и отвернулся; взглянула на мать… Ах! Маленькая Гретель, ты сделала самое лучшее, что могла сделать: стала рядом с матерью на колени, обвила своими тёплыми детскими ручонками её шею и заплакала.

Когда мать встала, доктор Букман, глядя на неё с беспокойством, отрывисто спросил:

– Ну, юфроу, будем оперировать?

– А ему будет больно, мейнхеер? – спросила она дрожащим голосом.

– Не знаю. Вероятно, нет. Так будем?

– Вы говорите, это может вылечить его, и… мейнхеер, вы сказали моему сыну, что… быть может… быть может… – Она была не в силах кончить фразу.

– Да, юфроу, я сказал, что пациент может умереть во время операции или после… но будем надеяться, что этого не случится. – Он взглянул на часы; ассистент нетерпеливо отошёл к окну. – Ну, юфроу, время не терпит. Да или нет?

Ханс обнял мать. Это было не в его привычках, но сейчас он даже склонил голову на её плечо.

– Меестер ждёт ответа, – прошептал он.

Тётушка Бринкер долго была главой семьи во всех отношениях. Не раз она бывала очень строга с Хансом, направляла его твёрдой рукой и радовалась, что он подчиняется её материнской власти. Теперь же она так ослабела, сделалась такой беспомощной… Хорошо было чувствовать себя в крепких объятиях сына. Казалось, сила исходит даже от прикосновения его белокурых волос.

Она умоляюще посмотрела на юношу:

– О Ханс! Что мне сказать?

– Ответь так, как сердце тебе подскажет, мама, – отозвался Ханс, склонив голову.

И материнское сердце подсказало ответ. Женщина повернулась к доктору Букману:

– Хорошо, мейнхеер. Я согласна.

– Хм! – фыркнул доктор, видимо подумав: «Долго же ты тянула!»

Он наскоро посовещался со своим ассистентом. Тот слушал его с самым почтительным видом, но в душе предвкушал удовольствие рассказать своим товарищам студентам пресмешную историю: в глазах «старика Букмана» он подметил слезу.

Между тем Гретель молча смотрела на них, вся дрожа. Но, увидев, как доктор открывает кожаный футляр и один за другим вынимает острые блестящие инструменты, она бросилась вперёд.

– О мама… бедный папа не хотел сделать ничего дурного! Неужели они его убьют?

– Не знаю, дочка! – вскричала тётушка Бринкер, в отчаянии глядя на Гретель. – Я ничего не знаю…

– Э… так не годится, юфроу, – строго проговорил доктор Букман, бросив быстрый пронзительный взгляд на Ханса. – Вы с девочкой должны уйти. Парень может остаться.

Тётушка Бринкер сейчас же взяла себя в руки. Глаза её загорелись. Весь её вид изменился. Трудно было представить, что совсем недавно она чувствовала себя слабой и нерешительной. Она говорила сейчас очень тихо, но в голосе её звучала решимость:

– Я останусь с мужем, мейнхеер.

Доктор Букман удивился: не часто приходилось ему сталкиваться с таким неповиновением. На мгновение глаза его встретились с глазами женщины.

– Можете остаться, юфроу, – сказал он изменившимся голосом.

Гретель уже исчезла.

В углу был маленький чулан, где, прикреплённое к стене, стояло жёсткое ложе Гретель. Девочка юркнула в чулан – авось никто не вспомнит о дрожащей малютке, скорчившейся там во мраке.

Доктор Букман снял с себя тяжёлое пальто, налил воды в глиняный таз и поставил его у кровати. Потом, повернувшись к Хансу, спросил:

– Я могу на тебя положиться, парень?

– Можете, мейнхеер.

– Верю. Стань здесь, у изголовья… а мать пусть сядет справа от тебя… вот так… – И он поставил стул рядом с кроватью. – Запомните, юфроу: никаких криков, никаких обмороков!

Тётушка Бринкер ответила ему только взглядом. Этого ему было довольно.

– Ну, Волленховен…

О, этот футляр со страшными инструментами! Ассистент взял их в руки. Гретель, глазами, полными слёз, смотревшая из своего чулана в дверную щель, не выдержала.

Она как бешеная ворвалась в комнату, схватила свой капор и выбежала из дому.

Началась большая перемена. При первом же ударе школьного колокола канал, казалось, издал громовый крик и сразу ожил, усеянный мальчиками и девочками. Этот хитрец, так мирно сверкавший под полуденным солнцем, как будто только и ждал сигнала от школьного колокола, чтобы тотчас же встрепенуться и заиграть сменой блистательных превращений.

Десятки пёстро одетых детей сновали на коньках по каналу. Их жизнерадостность, подавляемая в течение всего утра, изливалась теперь в песнях, криках и смехе. Ничто не мешало потоку веселья. Ни одной мысли об учебниках не вылетело вместе с детьми на вольный воздух. Латынь, арифметика, грамматика – все на целый час заперты в сумрачном классе. Пускай учитель, если хочет, сам станет именем существительным, хотя бы собственным, – они, дети, будут веселиться! Когда кататься так хорошо, как сейчас, не всё ли равно, где находится Голландия: на Северном полюсе или на экваторе? Что касается физики – к чему утруждать себя инерцией, силой тяготения и тому подобным, когда только о том и думаешь, как бы тебя не опрокинули в толкотне!

В самом разгаре веселья кто-то из ребят крикнул:

– Это что такое?

– Что? Где? – зазвучали десятки голосов.

– Вы что, не видите? Вон там, у «дома идиота», что-то тёмное…

– Я ничего не вижу, – сказал один из мальчиков.

– А я вижу! – закричал другой. – Это собака!

– Где собака? – послышался пискливый голосок, уже знакомый нам. – Никакой собаки там нет… просто куча тряпья.

– Эх ты, Воост, – резко возразил другой мальчик, – опять попал пальцем в небо! Да это гусятница Гретель ищет крыс.

– Ну и что же? – пискнул Воост. – А разве она не куча тряпья, хотел бы я знать?

– Ха-ха-ха! Молодец, Воост! Получишь медаль за остроумие, если будешь продолжать в том же духе.

– Но, будь здесь её брат Ханс, ты получил бы кое-что другое. Держу пари, что получил бы! – сказал какой-то закутанный малыш, страдающий насморком.

Однако Ханса здесь не было, поэтому Воост мог позволить себе опровергнуть обидное предположение:

– А кто на него обращает внимание, сопляк-чихала? Да я в любую минуту вздую дюжину таких, как он, и тебя в придачу!

– Ты вздуешь? Ты? Ну, это мы ещё посмотрим! – И в доказательство своих слов «сопляк» во весь опор покатил прочь.

Тут поступило предложение погнаться за тремя самыми старшими учениками, и все, друзья и враги, хохоча во всё горло, понеслись вперёд.

Из всей этой радостной толпы только одна девочка вспомнила о тёмной маленькой фигурке, что лежала у «дома идиота».

Бедная, перепуганная Гретель! Она не думала о школьниках, хотя их весёлый смех доносился до неё, как сквозь сон… «Как громки стоны за этим завешанным окном!» – думала она. Неужели чужие люди действительно убивают её отца?

При этой мысли она вскочила на ноги с криком ужаса.

«Ах, нет! – всхлипнула она и снова опустилась на бугорок мёрзлой земли, на котором сидела всё время. – Мама и Ханс там. Они позаботятся о нём. Но какие они были бледные! Даже Ханс и тот плакал!.. Почему старый сердитый меестер оставил его, а меня услал? – недоумевала она. – Я прижалась бы к маме и поцеловала бы её. После этого она всегда гладит меня по головке и ласково говорит со мной, даже если перед тем сердилась… Как стало тихо! Ах, если умрут и отец, и Ханс, и мама, что я тогда буду делать?» И Гретель, дрожа от холода, закрыла лицо руками и зарыдала так, словно сердце у неё разрывалось.

За последние четыре дня бедной девочке пришлось нести непосильное бремя. Всё это время она была для матери послушной маленькой служанкой. Днём утешала и подбодряла бедную женщину, помогая ей во всём, а долгими ночами дежурила вместе с нею у постели отца. Она знала, что сейчас происходит что-то ужасное и таинственное, – такое ужасное и таинственное, что даже ласковый, добрый Ханс не решился объяснить ей, в чём дело.

Потом явились и другие мысли. Почему Ханс ничего не сказал ей? Как не стыдно! Она не ребёнок. Это она отняла у отца острый нож. Она даже отвлекла его от матери в ту ужасную ночь, когда Ханс, хотя он такой большой, не смог ей помочь. Так почему же с ней обращаются так, словно она ничего не умеет? О, как тихо… и какой холод, какой жестокий холод! Если бы Анни Боуман не ушла в Амстердам, а осталась дома, Гретель не чувствовала бы себя такой одинокой. Как мёрзнут ноги… Не от этих ли стонов ей кажется, будто она плывёт по воздуху?..

Нет, так не годится… Матери с минуты на минуту может понадобиться её помощь!

С трудом приподнявшись, Гретель села прямо, вытерла глаза и удивилась – удивилась, почему небо такое яркое и синее, удивилась тишине в домике и больше всего смеху, который то громче, то тише раздавался вдали.

Вскоре она снова упала на землю, и мысли всё больше мешались и путались в её помутившейся голове.

Какие странные губы у меестера! Как шуршит гнездо аиста на крыше, словно нашёптывая ей что-то! Как блестели ножи в кожаном футляре – пожалуй, ещё ярче, чем серебряные коньки! Если б она надела новую кофту, она бы так не дрожала. Эта новая кофта очень красивая… Единственная красивая вещь, которую Гретель носила в жизни. До сих пор Господь хранил её отца. Он и теперь сохранит, только бы ушли те двое.

Ах, сейчас меестеры очутились на крыше! Они карабкаются на самый верх… Нет… это мама и Ханс… или аисты… Темно, ничего не разберёшь. А бугорок трясётся и качается так странно… Как нежно поют птички! Это, наверное, зимние птички – ведь воздух прямо кишит ледяными снежинками… Да тут не одна птичка… их целых двадцать… «Послушай их, мама!.. Разбуди меня, мама, перед состязаниями… я так устала всё плакать и плакать…»

Чья-то рука твёрдо легла на её плечо.

– Вставай, девочка! – крикнул ласковый голос. – Нельзя так лежать, ты замёрзнешь.

Гретель медленно подняла голову. Хильда ван Глек наклонилась, глядя ей в лицо добрыми прекрасными глазами. Но Гретель это не показалось странным – ведь она и раньше не раз видела это во сне. А сейчас ей так хотелось спать!

Но ей и не снилось, что Хильда будет так грубо трясти её, поднимать насильно, – не снилось, что она услышит, как Хильда твердит:

– Гретель! Гретель Бринкер! Проснись же, проснись!

Всё это было наяву. Гретель подняла глаза. Прелестная, хорошенькая девочка всё так же трясла, тёрла, чуть не колотила её. Наверное, всё это сон.

Да нет, вот и домик… гнездо аиста… и карета меестера у канала. Теперь Гретель всё видела ясно. В руках у неё покалывало, ноги дрожали… Хильда заставила её сделать несколько шагов.

Наконец Гретель начала приходить в себя.

– Я заснула, – пролепетала она, запинаясь, и, очень смущённая, обеими руками протёрла глаза.

– Да, вот именно, и слишком крепко заснула, – улыбнулась Хильда побелевшими губами. – Но сейчас тебе лучше… Обопрись на меня, Гретель… вот так… а теперь двигайся. Скоро ты согреешься, и тогда тебе можно будет сесть у огня… Давай я отведу тебя домой.

– О нет, нет, нет! Только не туда! Там меестер. Он услал меня прочь!

Хильда удивилась, но решила пока не просить объяснений.

– Хорошо, Гретель… Старайся идти побыстрее. Я уже давно заметила тебя здесь на бугорке, но думала, что ты играешь… Вот так… двигайся…

Всё это время добрая девочка заставляла Гретель ходить взад и вперёд, поддерживая её одной рукой, а другой стараясь из всех сил стащить с себя тёплое пальто.

Но Гретель внезапно поняла, что она делает.

– О, юфроу! – крикнула она умоляюще. – Пожалуйста, и не думайте об этом!.. Пожалуйста, не снимайте с себя пальто! Я вся горю… я, право же, горю… Нет, не то чтобы горю, но меня всю как будто колет иголками и булавками… Пожалуйста, не надо!

Отчаяние бедной девочки было так искренне, что Хильда поспешила успокоить её:

– Хорошо, Гретель, не буду. А ты побольше двигай руками… вот так. Щёки у тебя уже красные, как розы. Теперь меестер, наверное, впустит тебя. Непременно впустит… А что, твой отец очень болен?

– Ах, юфроу, – воскликнула Гретель, снова заливаясь слезами, – он, должно быть, умирает! Сейчас у него там два меестера, а мама сегодня всё молчит… Слышите, как он стонет? – добавила она, снова охваченная ужасом. – В воздухе что-то гудит, и я плохо слышу. Может быть, он умер! Ох, если бы мне услышать его голос!

Хильда прислушалась. Домик был совсем близко, но из него не доносилось ни звука.

Что-то говорило ей, что Гретель права. Она подбежала к окну.

– Отсюда ничего не видно! – горестно рыдала Гретель. – Мама залепила окно изнутри промасленной бумагой! Но в другом окне, на южной стене, бумага прорвалась… Пожалуйста, загляните в дырку.

Хильда, встревоженная, пустилась бегом и уже обогнула угол, над которым свешивалась низкая, очень растрёпанная тростниковая крыша. Но вдруг она остановилась.

«Нехорошо заглядывать в чужой дом», – подумала она. И, тихонько позвав Гретель, сказала ей шёпотом:

– Загляни сама… Может быть, он просто заснул.

Гретель бросилась было к окну, но руки и ноги у неё дрожали. Хильда поспешила поддержать её.

– Да уж не захворала ли и ты? – ласково спросила она.

– Нет, я не больна… только сердце у меня сейчас ноет, но я не плачу, как и вы… Но что это? Неужели вы плачете? Из-за нас? О юфроу… – И девочка вновь и вновь целовала руку Хильды, стараясь в то же время дотянуться до крошечного оконца и заглянуть в него.

Рама была сломана и починена во многих местах; поперёк неё свешивался оборванный лист бумаги. Гретель прижалась лицом к раме.

– Что-нибудь видишь? – прошептала наконец Хильда.

– Да… Отец лежит совсем тихо, голова у него перевязана, и все смотрят на него. Ох! – чуть не вскрикнула Гретель. Она быстро вернулась обратно, ко входу, и ловким движением сбросила с себя тяжёлые деревянные башмаки. – Я непременно должна пойти туда, к маме! Вы пойдёте со мной?

– Не сейчас. Слышишь – звонит школьный колокол. Но я скоро вернусь. До свидания!

Гретель вряд ли слышала эти слова. Но она долго помнила ясную, сострадательную улыбку, мелькнувшую на лице Хильды.

Ангел и тот не мог бы войти в домик так бесшумно. Гретель, не смея ни на кого взглянуть, тихонько прокралась к матери.

В комнате было очень тихо. Девочка слышала дыхание старого доктора. Ей чудилось, будто она слышит даже, как падают искры в камине. Рука у матери совсем похолодела, но на щеках горели красные пятна, а глаза были как у оленя: блестящие, скорбные и тревожные.

Но вот на кровати что-то шевельнулось – едва-едва, и, однако, все вздрогнули. Доктор Букман в тревоге наклонился вперёд.

Снова движение. Крупная рука, слишком белая и мягкая для руки бедняка, дёрнулась… и медленно поднялась к голове.

Она ощупала повязку, но движение было не судорожным, не машинальным, а явно сознательным, и даже доктор Букман затаил дыхание. Потом глаза больного медленно открылись.

– Осторожно! Осторожно! – послышался голос, показавшийся Гретель очень странным. – Подвиньте этот мат повыше, ребята! А теперь бросайте на него глину. Вода поднимается быстро… Время не терпит…

Тётушка Бринкер кинулась вперёд, как молодая пантера.

Она схватила мужа за руки и, склонившись над ним, зарыдала.

– Рафф! Рафф, милый, скажи что-нибудь!

– Это ты, Мейтье? – спросил он слабым голосом. – А я спал… кажется, я ранен… Где же маленький Ханс?

– Я здесь, отец! – крикнул Ханс, не веря тому, что видит и слышит.

Но доктор остановил его.

– Он узнаёт нас! – кричала тётушка Бринкер. – Великий Боже, он узнаёт нас! Гретель, Гретель, поди сюда, взгляни на отца!

Тщетно доктор твердил: «Замолчите!» – пытался не подпустить их к кровати – его не слушались.

Ханс и тётушка Бринкер, смеясь и плача, не отрывались от того, кто наконец пробудился. Гретель не издавала ни звука, но смотрела на всех радостными, удивлёнными глазами. Отец снова заговорил слабым голосом:

– А что, малышка спит, Мейтье?

– Малышка! – повторила тётушка Бринкер. – О Гретель! Это он о тебе говорит! И он называет Ханса «маленьким Хансом»! Десять лет проспать! О мейнхеер, вы спасли всех нас! Он десять лет ничего не сознавал! Дети, что же вы не благодарите меестера?

Добрая женщина была вне себя от радости.

Доктор Букман молчал, но, встретившись с нею глазами, поднял руку вверх. Тётушка Бринкер поняла его, поняли и Ханс и Гретель.

Все трое стали на колени у кровати. Тётушка Бринкер молча держала мужа за руку. Доктор Букман склонил голову; его ассистент стоял к ним спиной у камина.

– Почему вы молитесь? – пробормотал отец, взглянув на жену и детей, когда они встали с колен. – Разве сегодня праздник?

Нет, день был будничный. Но жена его наклонила голову – говорить она не могла.

– Тогда надо прочесть главу… – медленно, с трудом выговорил Рафф Бринкер. – Не знаю, что со мной… Я очень слаб. Пускай пастор прочитает.

Гретель сняла с резной полки большую голландскую Библию. Доктор Букман, несколько смущённый тем, что его приняли за пастора, кашлянул и передал книгу своему ассистенту.

– Читайте уж! – буркнул он. – Надо их всех утихомирить, а не то они доведут больного до смерти.

Когда главу из Библии дочитали, тётушка Бринкер сделала какой-то таинственный знак окружающим, давая им понять, что муж её впал в забытьё.

– Ну, юфроу, – сказал доктор вполголоса, надевая свои толстые шерстяные перчатки, – необходимо соблюдать полнейшую тишину. Понимаете? Случай поистине исключительный. Завтра я опять заеду. Сегодня не давайте больному есть. – И, торопливо поклонившись, он вышел вместе с ассистентом.

Его роскошная карета стояла неподалёку. Кучер медленно проезжал лошадей взад и вперёд по каналу почти всё то время, что доктор пробыл в доме.

Ханс вышел тоже.

– Благослови вас Бог, мейнхеер! – сказал он, краснея и дрожа всем телом. – Я никогда не смогу отплатить вам, но если…

– Нет, сможешь! – резко перебил его доктор. – Сможешь, если будешь вести себя разумно, когда больной опять проснётся. Таким гвалтом и хныканьем даже здорового человека легко уморить, а кто на краю могилы, о том и говорить нечего. Хочешь, чтобы отец твой выздоровел, – усмири женщин.

И, не добавив ни слова, доктор Букман зашагал к своей карете, а Ханс стоял как вкопанный, широко раскрыв глаза.

В тот день Хильда получила строгий выговор за то, что опоздала в школу после большой перемены и плохо отвечала на уроке.

Она стояла у домика, пока не услышала, как тётушка Бринкер засмеялась, а Ханс крикнул: «Я здесь, отец!» – и только тогда пошла в школу. Немудрено, что она пропустила урок! И как могла она выучить на память длинный ряд латинских глаголов, если сердцу её не было до них никакого дела и оно непрестанно повторяло: «О, как хорошо! Как хорошо!»

Странная штука – кости. Казалось бы, они ничего не могут знать о школьных делах, – но нет: оказывается, знают. Даже кости Якоба Поота, хотя они таились где-то очень глубоко в его тучном теле, чутко отзывались, когда речь шла о занятиях в школе.

Наутро после возвращения Якоба они жестоко ныли и при каждом ударе школьного колокола впивались в него, словно желая сказать: «Схвати этот колокол за язык! Не то плохо будет!» Напротив, после уроков кости притихли и даже как будто заснули среди своих жировых подушек.

Кости остальных мальчиков вели себя так же, но этому удивляться нечего: ведь они были не так глубоко запрятаны, как кости Якоба, и, естественно, должны были лучше разбираться во всём, что происходит в мире. Это особенно относилось к костям Людвига: они находились чуть ли не под самой кожей и были самыми чуткими костями на свете. Стоило тихонько положить перед Людвигом грамматику с отмеченным в ней длинным уроком – и тотчас же хитрая кость у него над глазами начинала болеть, да как! Стоило послать его на чердак за ножной грелкой – кости сейчас же напоминали ему, что он «так устал»! Зато стоило попросить его сходить в кондитерскую (за целую милю от дома) – да поживее! – и ни одна его косточка не намекала на усталость.

Узнав всё это, вы не удивитесь, если я скажу вам, что в этот день наши пятеро мальчиков больше других радовались окончанию уроков, когда толпа ребят хлынула из школы.

Питер был очень доволен. Он узнал от Хильды, как смеялась тётушка Бринкер и как радовался Ханс, и ему не нужно было других доказательств того, что Рафф Бринкер поправится. Впрочем, эта новость быстро распространилась на много миль вокруг. Люди, которые до сих пор ничуть не интересовались Бринкерами – а если и говорили о них, то лишь презрительно усмехаясь или с притворной жалостью пожимая плечами, – теперь обнаруживали удивительное знакомство с историей этого семейства во всех её подробностях. Множество нелепых россказней передавалось из уст в уста.

В тот день взволнованная Хильда остановилась перемолвиться с докторским кучером, который, стоя около лошадей, хлопал себя по груди и бил ладонью о ладонь. Доброе сердце Хильды было переполнено. Она не могла не остановиться и не сказать этому озябшему человеку с усталым лицом, что доктор, вероятно, скоро выйдет. Она даже намекнула ему о своих предположениях – только предположениях, – что совершилось чудесное исцеление, к помешанному вернулся разум. Больше того, она твёрдо уверена, что вернулся: ведь она слышала смех его вдовы… нет, не вдовы… конечно, жены… а сам больной живёхонек и, пожалуй, даже сидит теперь на кровати и разговаривает не хуже адвоката.

В общем, Хильда вела себя несдержанно и сознавала это, но не раскаивалась.

Ведь так приятно передавать радостные или поразительные новости!

Она легко побежала по каналу, твёрдо решив ещё и ещё впадать в этот грех и рассказывать новость чуть ли не всем мальчикам и девочкам в школе.

Между тем с каретой поравнялся бежавший на коньках Янзоон Кольп. Конечно, уже спустя две секунды он начал кривляться и крикнул что-то дерзкое кучеру, взиравшему на него с вялым презрением.

Для Янзоона это было равносильно приглашению подойти поближе. Кучер уже сидел на козлах и, подбирая вожжи, ворчал на лошадей.

Янзоон окликнул его:

– Слушай! Что творится в «доме идиота»? Твой хозяин там?

Кучер таинственно кивнул.

– Фью-ю! – свистнул Янзоон, подкатывая поближе. – Старик Бринкер окочурился?

Кучер весь надулся от важности и погрузился в ещё более глубокое молчание.

– Эй, ты, старая подушка для булавок, знай я, что ты в силах разинуть рот, я сбегал бы домой – вон туда! – и приволок бы тебе ломоть имбирной коврижки.

«Старой подушке для булавок» не было чуждо ничто человеческое… За долгие часы ожидания бедняга жестоко проголодался. После слов Янзоона на его лице появились признаки оживления.

– Будет тебе коврижка, – продолжал искуситель. – Ну, скорей… Что нового? Старик Бринкер помер?

– Нет… выздоровел! Пришёл… в себя, – произнёс кучер.

Он выпаливал слова одно за другим, словно выпускал пули из ружья. И, как пули (выражаясь образно), они поразили Янзоона Кольпа.

Мальчишка подпрыгнул как подстреленный:

– Чёрт побери! Не может быть!

Кучер поджал губы и бросил выразительный взгляд на ветхое жилище молодого господина Кольпа.

В эту минуту Янзоон завидел вдали группу мальчиков. Громогласно окликнув их на манер всех мальчишек его склада, живут ли они в Африке или Японии, в Амстердаме или Париже, он побежал к ним, позабыв о кучере, о коврижке, обо всём, кроме удивительной новости.

Поэтому уже к закату солнца всей округе было доподлинно известно, что доктор Букман, случайно зайдя в домик, дал «идиоту» Бринкеру громадную дозу лекарства, тёмного, как имбирная коврижка. Понадобилось шесть человек, чтобы держать больного, пока ему вливали в рот эту микстуру. «Идиот» мгновенно вскочил на ноги в полном сознании и то ли сшиб доктора с ног, то ли отхлестал его (какое именно из этих наказаний он применил, оставалось не совсем ясным), а потом сел и заговорил с ним: ну ни дать ни взять – адвокат! После этого он обернулся и произнёс очень красивую речь, обращённую к жене и детям. Тётушка Бринкер так хохотала, что с нею сделалась истерика. Ханс сказал: «Я здесь, отец! Я твой родной, милый сын!» А Гретель сказала: «Я здесь, отец! Я твоя родная, милая Гретель!» Доктора после того видели в карете: он сидел, откинувшись назад, бледный как мертвец.

Когда на другой день доктор Букман зашёл в домик Бринкеров, он сразу заметил, как там стало весело и уютно. Счастьем повеяло на него, как только он открыл дверь. Тётушка Бринкер, довольная, сидела у кровати и вязала, её муж спокойно спал, а Гретель бесшумно месила ржаное тесто на столе в углу.

Доктор пробыл у Бринкеров недолго. Он задал несколько простых вопросов – видимо, остался доволен ответами – и, пощупав больному пульс, сказал:

– Да, он ещё очень слаб, юфроу, очень слаб, надо признать. Ему необходимо как можно лучше питаться. Теперь следует начать кормить больного. Хм! Не давайте ему много пищи, но всё, что вы ему даёте, должно быть питательным и самого лучшего качества.

– У нас есть чёрный хлеб и овсянка, – бодро ответила тётушка Бринкер, – это ему всегда шло на пользу.

– Что вы! Что вы! – сказал доктор, хмуря брови. – И не думайте! Ему нужно давать свежий мясной бульон, белый хлеб, подсушенный и поджаренный, хорошее вино – малагу, и… хм!.. Ему, должно быть, холодно – надо покрыть его ещё чем-нибудь тёплым, но лёгким… А где ваш сын?

– Ханс пошёл в Брук, мейнхеер, искать работу. Он скоро вернётся. Присядьте, пожалуйста, меестер.

Но то ли твёрдый навощённый табурет, предложенный тётушкой Бринкер, показался доктору не особенно привлекательным, то ли сама хозяйка испугала его (отчасти потому, что была женщиной, отчасти потому, что лицо её внезапно приняло встревоженное, растерянное выражение), не знаю. Верно одно: наш чудаковатый доктор торопливо оглянулся вокруг, пробормотал что-то насчёт «исключительного случая», поклонился и исчез, прежде чем тётушка Бринкер успела произнести ещё хоть слово.

Странно, казалось бы, что посещение благодетеля семьи может оставить в ней тяжёлый след, но вышло именно так. Гретель нахмурилась, встревоженно, по-детски, и яростно принялась месить тесто, не поднимая глаз. Тётушка Бринкер быстро подошла к мужу, склонилась над ним и беззвучно, но страстно зарыдала.

Немного погодя вошёл Ханс.

– Что с тобой, мама? – спросил он в тревоге. – Что случилось? Отцу хуже?

Она взглянула на него, вся дрожа и не пытаясь скрыть своё горе:

– Да. Он умирает с голоду… погибает. Так сказал меестер.

Ханс побледнел:

– Как же так, мама? Надо сейчас же покормить его… Ну-ка, Гретель, подай мне овсянку.

– Нет! – в отчаянии проговорила мать, не повышая голоса и заливаясь слезами. – От этого он может умереть. Наша убогая пища слишком тяжела для него. О Ханс, он умрёт… отец умрёт, если мы не будем кормить его как надо. Ему нужно мясо, и сладкое вино, и пуховое одеяло. Ох, что мне делать, что мне делать? – И она зарыдала, ломая руки. – В доме нет ни стейвера…

Гретель скривила губки. В эту минуту она только так могла выразить своё сочувствие матери, и слёзы одна за другой закапали у неё из глаз прямо в тесто.

– Меестер сказал, что отцу всё это необходимо, мама? – спросил Ханс.

– Да, сказал.

– Ну, мама, не плачь, всё это он получит: я к вечеру принесу и мяса и вина. Сними одеяло с моей кровати, я могу спать и на соломе.

– Да, Ханс, но одеяло у тебя хоть и тонкое, а тяжёлое. Меестер сказал, что отца надо покрыть чем-нибудь лёгким и тёплым, а то он погибнет. Торф у нас почти весь вышел, Ханс. Отец извёл понапрасну много торфа – бросал его в огонь, если я не успевала доглядеть.

– Ничего, мама, – зашептал Ханс ободряющим тоном. – Можно срубить иву, если понадобится, и сжечь её. Но ведь я принесу чего-нибудь сегодня вечером. Должна же быть работа в Амстердаме, если её нет в Бруке! Не бойся, мама: самая худшая беда прошла. Теперь, когда отец снова пришёл в себя, нам ничто не страшно.

– Да, – всхлипнула тётушка Бринкер, торопливо вытирая глаза, – что правда, то правда.

– Конечно, правда. Посмотри на него, мама. Как спокойно он спит! Ты думаешь, мы позволим ему умереть от голода сразу же после того, как он вернулся к нам? Нет, мама, я уверен, что достану всё необходимое для отца, так уверен, как если бы карман у меня трещал от золота. Ну-ну, не беспокойся!

И Ханс, торопливо поцеловав мать, схватил свои коньки и выбежал из дому.

Бедный Ханс! Как ни был он обескуражен своими утренними странствованиями, как ни расстроен этим новым огорчением, он бодрился и даже начал посвистывать, решительно шагая вперёд с твёрдым намерением всё устроить.

Никогда ещё нужда не угнетала так тяжко семью Бринкеров. Запас торфа почти иссяк, муки в доме не осталось – вся пошла на тесто, которое месила Гретель.

В последние дни и мать и дети почти ничего не ели и как будто не замечали этого. Тётушка Бринкер была уверена, что вместе с детьми сумеет заработать денег раньше, чем нужда дойдёт до крайности, и потому вся отдалась радости, которую принесло ей выздоровление мужа. Она даже не сказала Хансу, что несколько серебряных монет, хранившихся в старой варежке, уже истрачены все до одной.

Теперь Ханс упрекал себя за то, что не окликнул доктора, когда тот садился в карету.

«Может быть, мне не следовало быть таким гордым, – думал он. – Меестер должен ведь знать, что нам не так-то легко достать мяса и сладкого вина. Но отец, как видно, очень слаб… действительно очень слаб. Я во что бы то ни стало должен найти работу. Если бы только мейнхеер ван Хольп вернулся из Роттердама, он бы дал мне работу… Да, но ведь Питер-то здесь, а он сам просил меня обращаться к нему в случае нужды. Сейчас же пойду к нему. Эх! Будь теперь лето…»

Ханс торопливо шёл к каналу. Вскоре он надел коньки и быстро заскользил к дому мейнхеера ван Хольпа.

– Отцу надо сейчас же дать мяса и вина, – бормотал он. – Но как я успею заработать деньги, чтобы купить всё это сегодня же? Делать нечего: надо идти к Питеру, как я и обещал. Что ему стоит дать нам немного мяса и вина? А как только отец будет сыт, я побегу в Амстердам и заработаю денег на завтра.

Но тут в голову ему пришли другие мысли… мысли, от которых сердце у него застучало и щёки зарделись от стыда. «Ведь это, мягко говоря, всё равно что просить милостыню. Ни один из Бринкеров никогда не был нищим. Неужели я буду первым? Неужели мой бедный отец, едва вернувшись к жизни, узнает, что его семья просила подаяние?.. Ведь сам он всегда был таким расчётливым и бережливым».

– Нет, – громко крикнул Ханс, – в тысячу раз лучше расстаться с часами!

«В крайнем случае, я могу заложить их в Амстердаме, – думал он, поворачивая назад. – Это не позор. Я постараюсь поскорее найти работу и выкуплю их. А может быть, даже мне удастся поговорить о них с отцом!»

Когда у него мелькнула эта мысль, он чуть не заплясал от радости. В самом деле, почему бы не поговорить с отцом?! Теперь он разумный человек.

«Может быть, он проснётся совершенно здоровым и бодрым… – думал Ханс, – может быть, скажет нам, что часы ни на что не нужны и их, конечно, надо продать! Ура!» И Ханс, как на крыльях, понёсся по льду.

Немного погодя коньки уже висели у него на руке. Он бежал к домику.

Мать встретила его на пороге.

– О Ханс! – воскликнула она, и лицо её засияло от радости. – К нам зашла Хильда ван Глек со своей служанкой. Чего только она не принесла: и мяса, и желе, и вина, и хлеба… полную корзинку! Потом меестер прислал человека из города, тоже с вином и с хорошей постелью и одеялами для отца. Ну, теперь он выздоровеет! Дай им Бог здоровья!

– Дай им Бог здоровья! – повторил Ханс, и в первый раз за этот день глаза его наполнились слезами.

К вечеру Рафф Бринкер почувствовал себя гораздо лучше и настоял на том, чтобы немного посидеть у огня в жёстком кресле с высокой спинкой. В домике поднялся переполох. Важнейшая роль выпала на долю Ханса: его отец был человек грузный, и поднять его и довести до очага было не так-то легко. Сама тётушка Бринкер отнюдь не была хрупким созданием, но без помощи сына ей пришлось бы туго, к тому же она очень тревожилась и волновалась, решившись на столь смелый шаг, как поднять больного без разрешения доктора.

– Осторожней, вроу, осторожней, – проговорил Рафф, дыша с трудом. – Что это? Или я постарел и ослаб, или это лихорадка так изнурила меня?

– Вы только послушайте его! – рассмеялась тётушка Бринкер. – Разговаривает не хуже нас, грешных. Конечно, ты ослабел от лихорадки, Рафф. Вот тебе кресло, в нём тепло и уютно. Садись… Ну-ну-ну, вот так!

Говоря это, она вместе с Хансом медленно и осторожно опустила больного в кресло.

Между тем Гретель металась по комнате и подавала матери всё, что только можно было засунуть отцу за спину и чем прикрыть ему колени. Потом она подвинула ему под ноги резную скамеечку, а Ханс помешал огонь, чтобы он горел ярче.

Наконец-то отец «сидел». Неудивительно, что он оглядывался вокруг, как человек, сбитый с толку. «Маленький Ханс» только что, можно сказать, перенёс его на себе. А «малышка» была теперь четырёх с лишком футов росту и с застенчивым видом подметала у камина веником из ивовых прутьев. Мейтье, его вроу, весёлая и красивая, как никогда, прибавила в весе фунтов на пятьдесят, и, как ему казалось, всего за несколько часов! Кроме того, на лице у неё появилось несколько новых морщинок, и это удивило её мужа. Во всей комнате ему были знакомы только сосновый стол, который он сам сделал перед женитьбой, Библия на полке да посудный шкаф в углу.

Ах, Рафф Бринкер! Немудрено, что глаза твои наполнились горячими слезами, хотя ты увидел радостные лица своих близких! Десять лет, выпавшие из жизни человека, – немалая потеря: десять лет зрелости, семейного счастья и любви; десять лет честного труда, сознательного наслаждения солнечным светом и красотой природы; десять лет хорошей жизни!..

Ещё вчера ты думал об этих грядущих годах, а назавтра узнал, что они прошли и вместо них была пустота. Немудрено, что горячие слезы одна за другой покатились по твоим щекам.

Нежная маленькая Гретель! Она заметила эти слёзы, и вдруг исполнилось то, чего она желала всю жизнь: с этой минуты она полюбила отца. Ханс молча переглянулся с матерью, когда девочка бросилась к отцу и обвила руками его шею.

– Папа, милый папа, – шептала она, крепко прижимаясь щекой к его щеке, – не плачь! Мы все здесь…

– Благослови тебя Бог, – всхлипывал Рафф, целуя её вновь и вновь. – Я и забыл об этом!

Вскоре он снова поднял глаза и бодро заговорил.

– Как же мне не узнать её, вроу… – сказал он, сжимая руками милое юное личико и глядя на дочь с таким выражением, словно воочию видел, как она растёт. – Как же мне не узнать её! Те же голубые глаза и те же губки! И… ах! я помню даже ту песенку, что она пела, когда едва стояла на ножках. Но это было давно, – со вздохом добавил он, мечтательно глядя на девочку, – давным-давно, и всё это прошло.

– Вовсе нет! – с жаром воскликнула тётушка Бринкер. – Неужто ты думаешь, я позволила бы ей позабыть эту песенку?.. Гретель, дочка, спой-ка ту старинную песню – ту, что ты поёшь с раннего детства!

Рафф Бринкер устало опустил руки и закрыл глаза. Но так отрадно было видеть улыбку, блуждавшую на его губах, пока голос Гретель обволакивал его, как благовонное курение…

Гретель только напевала – она не знала слов.

Любовь побудила её непроизвольно смягчать каждый звук, и Рафф готов был поверить, что его двухлетняя крошка снова рядом с ним.

Как только Гретель допела песенку, Ханс взобрался на деревянный табурет и начал рыться в посудном шкафу.

– Осторожней, Ханс! – сказала тётушка Бринкер, которая, при всей своей бедности, всегда была аккуратной хозяйкой. – Осторожней! Направо стоит вино, а сзади белый хлеб.

– Не бойся, мама, – ответил Ханс, шаря в глубине на верхней полке, – я ничего не уроню.

Соскочив на пол, он подошёл к отцу и подал ему продолговатый сосновый брусок. С одного конца брусок был закруглён, и на нём виднелись глубокие надрезы.

– Знаешь, что это такое, отец? – спросил Ханс осторожно.

Лицо у Раффа Бринкера посветлело:

– Конечно, знаю, сынок: это лодка, которую я начал мастерить для тебя вче… нет, не вчера, к сожалению, а много лет назад.

– С тех пор я её и хранил, отец. Когда руки у тебя снова окрепнут, ты её закончишь.

– Да, но уже не для тебя, мальчик мой. Придётся мне подождать внуков. Ведь ты уже почти взрослый… А ты помогал матери все эти годы, сынок?

– Ещё бы, и как помогал-то! – вставила тётушка Бринкер.

– Дайте подумать… – пробормотал отец, недоумевающе глядя на родных. – Сколько же времени прошло с той ночи, когда подступила большая вода? Это последнее, что я помню.

– Мы сказали тебе правду, Рафф. В прошлом году, на Троицу, исполнилось десять лет.

– Десять лет!.. И ты говоришь – я тогда упал. Неужели меня с тех пор всё время трепала лихорадка?

Тётушка Бринкер не знала, что ответить. Сказать ли ему всё? Сказать, что он не помнил себя, был почти сумасшедшим? Доктор велел ей ни в коем случае не огорчать и не волновать больного.

Ханс и Гретель удивились её ответу.

– Похоже на то, Рафф, – сказала она, кивнув и подняв брови. – Когда такой грузный человек, как ты, падает вниз головой, мало ли что с ним может произойти… Но теперь ты здоров, Рафф, благодарение Господу!

Он молча склонил голову.

– Да, почти здоров, вроу, – проговорил он, немного помолчав, – но иногда голова у меня кружится, словно колесо на прялке. И ей не поправиться, пока я снова не пойду на плотины. Как ты думаешь, когда я смогу опять приняться за работу?

– Послушайте вы его! – воскликнула тётушка Бринкер, радуясь, но, надо признать, и пугаясь. – Лучше нам снова уложить его в постель, Ханс. Работа!.. О чём он только говорит!

Она попыталась было поднять мужа с кресла, но он отверг её попытку.

– Подите вы прочь! – сказал он, и на лице его промелькнуло что-то напоминающее его прежнюю улыбку (Гретель никогда её не видела). – Разве мужчине приятно, чтобы его поднимали, как бревно? Говорю вам, не пройдёт и трёх дней, как я снова буду на плотинах. Да! Там меня встретят славные ребята, Ян Кампхёйсен и молодой Хоогсвлейт. Бьюсь об заклад, они были тебе хорошими друзьями, Ханс!

Ханс взглянул на мать. Молодой Хоогсвлейт умер пять лет назад, Ян Кампхёйсен сидел в тюрьме в Амстердаме.

– Конечно, они помогли бы нам, – заверила его тётушка Бринкер, уклоняясь от прямого ответа, – если бы мы их попросили. Но Ханс был очень занят, он и работал и учился – некогда ему было искать твоих товарищей!

– Работал и учился… – задумчиво протянул Рафф. – Неужто они умеют читать и считать, Мейтье?

– Ты только послушай их! – ответила она с гордостью. – Они успевают просмотреть целую книгу, пока я подметаю пол. Ханс, когда он глядит на страницу с длинными словами, радуется не хуже кролика на капустной грядке… А что до счёта…

– Ну-ка, сынок, помоги мне немножко, – перебил её Рафф Бринкер. – Лучше мне опять прилечь.

Глядя сегодня вечером на скромный ужин в домике Бринкеров, никто и не заподозрил бы, какое изысканное угощение находится рядом. Ханс и Гретель, уплетая по ломтю чёрного хлеба и запивая его чашкой воды, мечтательно поглядывали на посудный шкаф, но им и в голову не приходило отнять хоть крошку у отца.

– Он поужинал с удовольствием, – сказала тётушка Бринкер, кивнув в сторону кровати, – и сейчас же заснул. Ах, бедняга, не скоро он окрепнет! Ему до смерти хотелось опять посидеть, но, когда я притворилась, будто соглашаюсь и готова поднять его, он раздумал… Помни, дочка, когда у тебя самой будет муж – хотя до этого, может быть, ещё далеко, – помни, что тебе не удастся им верховодить, если ты станешь ему перечить. «Смирная жена – мужу госпожа»… Постой! Постой! Не глотай большими кусками, Гретель! С меня хватило бы двух таких кусков на целый обед… Что с тобой, Ханс? Можно подумать, что на стене у нас завелась паутина.

– Да нет, мама, просто я думал…

– О чём думал?.. Ах, и спрашивать нечего, – добавила она изменившимся голосом. – Я сама только что думала об этом самом. Да-да… нечего стыдиться, что нам хочется узнать, куда девалась наша тысяча гульденов, но… ни слова отцу об этих деньгах. Ведь всё и так ясно: он ничего о них не знает.

Ханс в тревоге поднял глаза, опасаясь, как бы мать, по обыкновению, не разволновалась, говоря о пропавших деньгах. Но она молча ела хлеб, откусывая маленькими кусочками, и с грустью смотрела в окно.

– Тысяча гульденов, – послышался с кровати слабый голос. – Да, они, наверное, очень пригодились тебе, вроу, в эти долгие годы, пока твой муж сидел сложа руки.

Бедная женщина вздрогнула. Эти слова окончательно погасили надежду, засиявшую в ней с недавних пор.

– Ты не спишь, Рафф? – спросила она срывающимся голосом.

– Нет, Мейтье, и я чувствую себя гораздо лучше. Я говорю, что не напрасно мы копили деньги, вроу. Хватило их на эти десять лет?

– Я… я… у меня их не было, Рафф, я…

И она уже готова была рассказать ему всю правду, но Ханс предостерегающе поднял палец и прошептал:

– Не забывай, что говорил нам меестер: отца нельзя волновать.

– Поговори с ним, сынок, – откликнулась тётушка Бринкер, вся дрожа.

Ханс подбежал к кровати.

– Я рад, что ты чувствуешь себя лучше, – сказал он, наклоняясь к отцу. – Ещё день-два, и ты совсем окрепнешь.

– Да, пожалуй… А надолго ли хватило денег, Ханс? Я не слышал, что ответила мать. Что она сказала?

– Я сказала, Рафф, – запинаясь, проговорила тётушка Бринкер в отчаянии, – что их уже нет.

– Ничего, жена, не расстраивайся! Тысяча гульденов на десять лет – не так уж много, да ещё когда надо воспитывать детей, зато вы не бедствовали… Вы часто болели?

– Н-нет, – всхлипнула тётушка Бринкер, вытирая глаза передником.

– Ну, будет… будет, жёнушка, чего ты плачешь? – ласково промолвил Рафф. – Как только я встану на ноги, мы живо набьём деньгами другой кошелек. Хорошо, что я всё рассказал тебе про эти деньги, перед тем как свалился.

– Что ты мне рассказал, хозяин?

– Да что я эти деньги зарыл. А сейчас мне привиделось, будто я не говорил тебе об этом.

Тётушка Бринкер вздрогнула и подалась вперёд. Ханс схватил её за руку.

– Молчи, мама! – шепнул он, торопливо отводя её в сторону. – Нам надо вести себя очень осторожно.

Она стояла, стиснув руки, едва дыша от волнения, а Ханс снова подошёл к кровати. Дрожа от нетерпения, он проговорил:

– Наверное, это был неприятный сон. А ты помнишь, когда ты зарыл деньги, отец?

– Да, сынок. Это было перед рассветом, в тот самый день, когда я расшибся. Накануне вечером Ян Кампхёйсен стал мне рассказывать о себе, и я заподозрил, что он не очень-то честный человек. Он один, кроме твоей матери, знал, что мы скопили тысячу гульденов… И вот в ту ночь я встал и зарыл деньги… Дурак я был, что усомнился в старом друге!

– Бьюсь об заклад, отец, – сказал Ханс, посмеиваясь и знаком прося мать и Гретель не вмешиваться, – что ты теперь и сам позабыл, где ты их закопал.

– Ха-ха-ха! Ну нет, не забыл… Спокойной ночи, сын мой, что-то меня опять ко сну клонит.

Ханс хотел было отойти, но не посмел ослушаться знаков, которые ему делала мать, и сказал мягко:

– Спокойной ночи, отец!.. Как ты сказал? Ну, насчёт денег. Где ты зарыл деньги? Ведь я был тогда совсем маленьким.

– Под молодой ивой за домом, – проговорил Рафф Бринкер сонным голосом.

– Ах да… К северу от дерева – ведь так, отец?

– Нет, к югу. Да ты и сам небось хорошо знаешь это место, пострелёнок… ты, уж конечно, там вертелся, когда мать отрывала деньги. Ну, сынок… тихонько… подвинь эту подушку… так. Спокойной ночи!

– Спокойной ночи, отец! – сказал Ханс, готовый заплясать от радости.

В эту ночь луна, полная и яркая, взошла очень поздно и пролила свой свет в маленькое окошко. Но её лучи не потревожили Раффа Бринкера. Он спал крепко, так же как и Гретель.

Только Хансу и его матери было не до сна.

Сияя радостной надеждой, они поспешно снарядились и выскользнули из дому. В руках они несли сломанный заступ и заржавленные инструменты, много послужившие Раффу, когда он был здоров и работал на плотинах.

На дворе было так светло, что мать и сын видели иву совершенно отчётливо. Промёрзшая земля была тверда как камень, но Ханса и тётушку Бринкер это не смущало. Они боялись одного: как бы не разбудить спящих в доме.

– Этот лом – как раз то, что нам нужно, мама, – сказал Ханс, с силой ударяя ломом по земле. – Но почва такая твёрдая, что её нелегко пробить.

– Ничего, Ханс, – ответила мать, нетерпеливо следя за ним. – Ну-ка, дай и я попробую.

Вскоре им удалось вонзить лом в землю и немного разрыхлить её, а дальше пошло легче.

Они работали по очереди, оживлённо перешёптываясь. Время от времени тётушка Бринкер бесшумно подходила к порогу и прислушивалась, желая убедиться, что муж её спит.

– Вот так новость будет для него! – приговаривала она смеясь. – Всё ему расскажем, когда он окрепнет. Как мне хотелось бы нынче же ночью взять и кошель и чулок с деньгами да положить на кровать, чтобы милый отец их увидел, когда проснётся!

– Сначала нужно достать их, мама, – задыхаясь, проговорил Ханс, продолжая усердно работать.

– Ну, в этом сомневаться нечего. Теперь-то уж они от нас не ускользнут! – ответила она, дрожа от холода и возбуждения, и присела на корточки рядом с ямой. – Может статься, мы найдём их в том старом глиняном горшке, который у нас давным-давно пропал.

К тому времени и Ханс начал дрожать, но не от холода. К югу от ивы он разрыл большое пространство на фут в глубину. Сокровище вот-вот должно было показаться… Между тем звёзды мерцали и подмигивали друг другу, как бы желая сказать: «Ну и диковинная страна эта Голландия! Чего только здесь не увидишь!»

– Странно, что милый отец спрятал их на такой глубине, – проговорила тётушка Бринкер, слегка раздосадованная. – Да, бьюсь об заклад, земля тогда была мягкая… А какой он догадливый, что заподозрил Яна Кампхёйсена! Ведь Яну тогда верили все. Не думала я, что этот красивый малый, такой весёлый, когда-нибудь попадёт в тюрьму!.. Ну, Ханс, дай и мне поработать… Чем глубже мы копаем, тем легче, правда? До чего жаль губить иву, Ханс… Мы не повредим ей, как думаешь?

– Не знаю, – рассеянно ответил Ханс.

Час за часом работали мать и сын. Яма становилась всё шире и глубже. Стали собираться тучи, и, проплывая по небу, они отбрасывали на землю таинственные тени. И только когда побледнели звёзды и луна и появились первые проблески дневного света, Мейтье Бринкер и Ханс безнадёжно посмотрели друг на друга. Они искали тщательно, с отчаянным упорством, взрыли всю землю вокруг дерева: и к югу от него, и к северу, и к востоку, и к западу… Денег не было!

Анни Боуман положительно недолюбливала Янзоона Кольпа. Янзоон Кольп грубовато, на свой лад, обожал Анни. Анни заявляла, что даже «ради спасения своей жизни» не скажет доброго слова этому противному мальчишке. Янзоон считал её самым прелестным, самым весёлым существом на свете. Анни в обществе подруг издевалась над тем, как смешно хлопает на ветру обтрёпанная, полинявшая куртка Янзоона, а он в одиночестве вздыхал, вспоминая, как красиво развевается её нарядная голубая юбка. Она благодарила Небо за то, что её братья не похожи на Кольпов, а он ворчал на свою сестру за то, что она не похожа на девочек Боуман. Стоило им встретиться – и они как будто менялись характерами. В его присутствии она становилась жёсткой и бесчувственной, а он при виде её делался кротким, как ягнёнок. Они, как и следовало ожидать, сталкивались очень часто.

Часто встречаясь, мы каким-то таинственным образом убеждаемся в своих ошибках, избавляясь от предубеждений. Но в данном случае этот общий закон был нарушен. Анни с каждой встречей всё больше ненавидела Янзоона, а Янзоон с каждым днём всё горячее любил её.

«Он убил аиста, злой мальчишка!» – говорила она себе.

«Она знает, что я сильный и бесстрашный», – думал Янзоон.

«Какой он рыжий, веснушчатый, безобразный!» – втайне отмечала Анни, глядя на него.

«Как она уставилась на меня – глаз не сводит! – думал Янзоон. – Ну что ж, я как-никак ладный, крепкий малый».

«Янзоон Кольп, дерзкий мальчишка, отойди прочь от меня сейчас же! – частенько сердилась Анни. – Не желаю я с тобой водиться!»

«Ха-ха-ха! – смеялся про себя Янзоон. – Девчонки никогда не говорят того, что думают. Буду с ней кататься на коньках всякий раз, как представится случай».

Вот почему в то утро, катясь из Амстердама домой, эта прелестная молодая девица решила не поднимать глаз, как только заметила, что навстречу ей по каналу скользит какой-то рослый, крупный юноша.

«Ну, если я только взгляну на него, – думала Анни, – я…»

– Доброе утро, Анни Боуман, – послышался приятный голос.

(Как украшает улыбка девичье личико!)

– Доброе утро, Ханс, очень рада видеть тебя.

(Как украшает улыбка лицо юноши!)

– Ещё раз доброе утро, Анни. У нас в доме многое изменилось с тех пор, как ты уехала.

– Вот как? – воскликнула она, широко раскрыв глаза.

Ханс до встречи с Анни очень торопился и был настроен довольно мрачно, но теперь вдруг сделался разговорчивым и перестал спешить. Повернув назад и медленно скользя вместе с нею к Бруку, он сообщил ей радостную весть о выздоровлении своего отца. Анни была ему таким близким другом, что он рассказал ей даже о тяжёлом положении своей семьи, о том, как нужны деньги, как всё зависит от того, достанет ли он работу. Но по соседству для него не находится дела, добавил он. Ханс говорил не жалуясь, а просто потому, что Анни смотрела на него и ей действительно хотелось знать всё, что его касалось. Он не мог рассказать ей лишь о горьком разочаровании, испытанном прошлой ночью, так как это была не только его тайна.

– До свидания, Анни! – сказал он наконец. – Утро проходит быстро, а мне надо спешить в Амстердам, хочу продать там свои коньки. Маме нужны деньги, и их надо добыть как можно скорее. До вечера я, конечно, где-нибудь найду работу.

– Ты хочешь продать свои новые коньки, Ханс?! – воскликнула Анни. – Ты, лучший конькобежец во всей округе! Но ведь через пять дней состязания!

– Знаю, – ответил он решительным тоном. – До свидания! Домой я покачу на своих старых, деревянных полозьях.

Какой ясный взгляд! Совсем не то, что безобразная усмешка Янзоона… И Ханс стрелой умчался прочь.

– Ханс! Вернись! – крикнула Анни.

Голос её превратил стрелу в волчок. Ханс повернулся и одним длинным скользящим шагом подкатил к ней.

– Значит, ты действительно продашь свои новые коньки, если найдёшь покупателя?

– Конечно, – ответил он, глядя на неё с улыбкой.

– Ну, Ханс, если ты непременно хочешь продать свои коньки… – сказала Анни, слегка смутившись. – Я хочу сказать, если ты… так вот, я знаю кого-то, кто не прочь купить их… вот и всё.

– Это не Янзоон Кольп? – спросил Ханс и вспыхнул.

– Вовсе нет, – ответила она обидчиво. – Он не из моих друзей.

– Но ты знаешь его, – настаивал Ханс.

Анни рассмеялась:

– Да, я его знаю, и тем хуже для него. И пожалуйста, Ханс, никогда больше не говори со мной о Янзооне! Я его ненавижу!

– Ненавидишь его? Как можешь ты кого-нибудь ненавидеть, Анни?

Она задорно вздёрнула головку:

– Да, могу. Я возненавижу и тебя тоже, если ты будешь твердить, что он мне друг. Вам, ребятам, этот безобразный верзила, может, и нравится, потому что он поймал натёртого салом гуся прошлым летом на ярмарке, а ещё потому что его завязали в мешок и он в мешке вскарабкался на верхушку шеста. Но я от этого не в восторге. Я невзлюбила его с тех пор, как он при мне пытался спихнуть свою сестрёнку с карусели в Амстердаме. И ни для кого не секрет, кто убил аиста, который жил у вас на крыше. Но нам не к чему говорить о таком скверном, злом мальчишке… Право же, Ханс, я знаю человека, который охотно купит твои коньки. В Амстердаме ты продашь их за полцены. Пожалуйста, отдай их мне! Деньги я принесу тебе сегодня же, после обеда.

Если Анни была очаровательна, когда произносила слово «ненавижу», устоять перед нею, когда она говорила «пожалуйста», не мог никто; по крайней мере, Ханс не мог.

– Анни, – сказал он, снимая коньки и тщательно протирая их мотком бечёвки, перед тем как отдать девочке, – прости, что я такой дотошный, но, если твой друг не захочет их взять, ты принесёшь их сегодня? Ведь завтра утром мне нужно будет купить торфа и муки для мамы.

– Будь спокоен, мой друг захочет их взять, – рассмеялась Анни, весело кивнув и уносясь прочь со всей быстротой, на какую была способна.

Вынимая деревянные «полозья» из своих объёмистых карманов и старательно привязывая их к ногам, Ханс не слышал, как Анни пробормотала:

– Жаль, что я была такой резкой! Бедный, славный Ханс! Что за чудесный малый!

И Анни, вся погружённая в приятные мысли, не слыхала, как Ханс проговорил:

– Я ворчал, как медведь… Но дай ей Бог здоровья! Бывают же такие девочки! Сущие ангелы!

Может, это и лучше, что каждый из них не слышал слов другого. Нельзя же знать всё, что творится на белом свете!

Привыкнув к роскоши, мы с трудом переносим лишения, которые раньше терпели легко. Деревянные коньки скрипели громче прежнего. Ханс еле-еле передвигал ноги на этих старых, неуклюжих обрубках, но не жалел, что расстался со своими превосходными коньками… Напротив, он решительно гнал от себя мальчишескую досаду на то, что не смог сохранить их чуть-чуть дольше, хотя бы до состязаний.

«Мама, конечно, не рассердится на меня, – думал он, – за то, что я продал их без её позволения. У неё и так хватает забот. Об этом мы ещё успеем поговорить, когда я принесу домой деньги».

Целый день Ханс бродил по улицам Амстердама в поисках работы. Он добыл несколько стейверов – помог какому-то человеку, который вёл в город навьюченных мулов, но постоянной работы ему не удалось найти нигде.

Он был бы рад наняться в носильщики или рассыльные. Ему не раз попадались нагружённые свёртками парни, которые неторопливо брели куда-то, волоча ноги, но для него самого места не оказалось. Один лавочник только что нанял подручного. Другому нужен был «парень поладнее, попроворнее» (выражаясь точнее – «получше одетый», только лавочник не хотел говорить этого). Третий просил Ханса зайти месяца через два, когда каналы, надо полагать, вскроются, а многие просто качали головой, не говоря ни слова.

На фабриках ему также не повезло. В этих огромных зданиях, где производили столько шерстяных, бумажных и льняных тканей, всемирно известных красок, кирпича, стекла и фарфора, на этих мельницах, где мололи зерно, в этих мастерских, где шлифовали драгоценные алмазы, сильный юноша, способный и жаждущий работать, казалось бы, мог найти себе дело. Но нет, всюду Ханс слышал один и тот же ответ: новые рабочие сейчас не нужны. Если б он зашёл до праздника святого Николааса, ему, быть может, и дали бы работу, так как в то время всюду была спешка, но сейчас мальчиков больше, чем нужно.

Хансу хотелось, чтобы эти люди хоть на миг увидели его мать и Гретель. Он не знал, что тревога той и другой глядит из его глаз, не знал, что, резко отказав ему, многие чувствовали себя неловко и думали: «Не надо бы прогонять малого». Иные отцы, вернувшись в тот вечер домой, разговаривали со своими детьми ласковее обычного, вспоминая, как омрачилось после их слов честное юное лицо просившего работы парня, и ещё не наступило утро, как один хозяин решил: если парень из Брука зайдёт снова, надо будет приказать старшему мастеру приставить его на какую-нибудь работу.

Но Ханс ничего этого не знал. На закате он отправился назад в Брук, не понимая, отчего у него так странно сжимается горло – от чувства ли безнадёжности или от решимости преодолеть все препятствия. Был у него, правда, ещё один шанс. Теперь мейнхеер ван Хольп, быть может, уже вернулся, думал он. Правда, Питер, по слухам, ещё вчера вечером отправился в Хаарлем устраивать какие-то дела, связанные с большими конькобежными состязаниями. Но всё-таки Ханс пойдёт к ван Хольпам и попытается получить работу.

К счастью, Питер вернулся рано утром. Он был уже дома, когда пришёл Ханс, и как раз собирался идти к Бринкерам.

– А, Ханс! – воскликнул он, когда Ханс, усталый, подошёл к дверям. – Вас-то мне и было нужно. Войдите и погрейтесь!

Сорвав с себя истрёпанную шапку, которая словно нарочно прилипала к голове всякий раз, как её хозяин чувствовал себя неловко, Ханс стал на одно колено – не затем, чтобы поздороваться на восточный манер, и не затем, чтобы воздать поклонение царящей здесь богине чистоплотности, а просто потому, что его тяжёлые башмаки способны были внушить ужас любой домохозяйке в Бруке. Сняв башмаки, их хозяин осторожно вошёл в дом, оставив их снаружи, как часовых, дожидаться его возвращения.

Из дома ван Хольпов Ханс ушёл с лёгким сердцем. Отец Питера, пребывавший в Хаарлеме, велел передать Хансу Бринкеру, чтобы он теперь же начал делать двери для летнего домика. В усадьбе была удобная мастерская, и Хансу позволили работать в ней, пока он не кончит резьбу.

Питер не сказал Хансу, что пробежался на коньках до самого Хаарлема только затем, чтобы устроить всё это, поговорив с мейнхеером ван Хольпом. Ему было довольно видеть, каким радостным и оживлённым стало лицо молодого Бринкера.

– Мне кажется, я с этой работой справлюсь, – сказал Ханс, – хоть я и не учился ремеслу резчика.

– А я так совершенно уверен, что справитесь, – сердечно ответил Питер. – Вы найдёте все нужные вам инструменты в мастерской. Она вон там – едва видна за деревьями, хоть они и осыпались. Летом, когда живая изгородь покрыта листьями, мастерской отсюда совсем не видно… Как чувствует себя ваш отец сегодня?

– Лучше, мейнхеер… силы прибывают к нему с каждым часом.

– В жизни я не слыхал о таком удивительном случае! Этот суровый старик Букман поистине замечательный врач!

– Ах, мейнхеер, – с жаром проговорил Ханс, – этого мало! Он не только замечательный врач – он добрый человек! Если бы не доброе сердце меестера и не его великое мастерство, мой бедный отец и до сих пор жил бы во тьме. Я считаю, – добавил он, и глаза у него загорелись, – что медицина – самая благородная наука!

Питер пожал плечами:

– Может, она и очень благородная, но мне она совсем не по вкусу. Доктор Букман, конечно, мастер своего дела. Ну а что касается его сердца… избавьте меня от таких сердец.

– Почему вы так говорите? – спросил Ханс.

В эту минуту из соседней комнаты неторопливо вышла дама. Это была мевроу ван Хольп, в роскошнейшем чепце и длиннейшем атласном переднике, обшитом кружевами. Она чинно кивнула Хансу, когда тот отошёл от камина и отвесил ей самый вежливый поклон, на какой только был способен.

Питер сейчас же подвинул к камину дубовое кресло с высокой спинкой, и его мать уселась.

По бокам камина стояло два больших чурбака пробкового дерева. Питер подставил один из них под ноги матери.

Ханс повернулся, собираясь уходить.

– Подождите, пожалуйста, молодой человек, – сказала она. – Я случайно услышала, как вы с моим сыном говорили о моём друге, докторе Букмане. Вы правы, молодой человек: у доктора Букмана очень доброе сердце… Видишь ли, Питер, мы можем жестоко ошибиться, если будем судить о человеке лишь по его манерам, хотя вообще вежливое обращение можно только приветствовать.

– Я не хотел выказать неуважения к доктору, матушка, – сказал Питер, – но ведь никто не имеет права так ворчать и рычать на людей, как он. А про него это все говорят.

– «Все говорят»! Ах, Питер, «все» – это ещё ничего не значит. Доктор Букман испытал большое горе. Много лет назад он при очень тяжёлых обстоятельствах потерял своего единственного сына. Это был прекрасный юноша, только немножко опрометчивый и горячий. До этого несчастья Герард Букман был одним из самых приятных людей, каких я когда-либо знала.

Тут мевроу ван Хольп бросила ласковый взгляд на юношей, встала и вышла из комнаты так же чинно, как и вошла.

Питер, не вполне убеждённый словами матери, пробормотал:

– Грешно допускать, чтобы горе превращало весь твой мёд в желчь, – и проводил гостя до узкой боковой двери.

Прежде чем расстаться, он посоветовал Хансу хорошенько потренироваться на коньках.

– Ведь теперь, – добавил он, – когда ваш отец поправился, вы придёте на состязания с весёлой душой. Никогда ещё в нашей стране не устраивался такой великолепный конькобежный праздник! Все только о нём и говорят. Не забудьте: вы должны постараться получить приз.

– Я не буду участвовать в состязаниях, – ответил Ханс, опустив глаза.

– Не будете участвовать в состязаниях? Но почему же? – И тотчас же Питер мысленно заподозрил Карла Схуммеля в каких-то интригах.

– Не могу, – ответил Ханс и нагнулся, чтобы сунуть ноги в свои огромные башмаки.

Что-то в его лице подсказало Питеру, что продолжать расспросы не надо. Он попрощался с Хансом и, когда тот уходил, задумчиво посмотрел ему вслед.

Спустя минуту Питер крикнул:

– Ханс Бринкер!

– Да, мейнхеер?

– Я беру обратно всё, что говорил о докторе Букмане.

– Хорошо, мейнхеер.

Оба рассмеялись. Но у Питера улыбка сменилась удивлением, когда он увидел, как Ханс, дойдя до канала, стал на одно колено и принялся надевать деревянные коньки.

– Очень странно, – пробормотал Питер, покачав головой, и повернулся, чтобы войти в дом. – Почему же он не бегает на своих новых коньках?

Солнце почти закатилось, когда наш герой, счастливый, но всё же с чувством лёгкой досады сорвал с себя деревянные «полозья» и, полный надежд, зашагал к крошечной лачужке, давно уже прозванной «домом идиота».

У входа маячили чьи-то две тоненькие фигурки. Но не только глаза Ханса, а и менее зоркие могли бы сразу узнать их.

Серая, тщательно заплатанная кофта, выцветшая синяя юбка, полузакрытая ещё более выцветшим голубым передником, полинявший, туго прилегающий чепчик, быстрые ножки в огромных башмаках-кораблях – всё это, конечно, принадлежало Гретель. Ханс узнал бы их где угодно.

Яркая кокетливая красная кофточка и красивая юбка с чёрной каймой, хорошенький чепчик с лопастями, золотые серьги, нарядный передник, изящные кожаные башмачки… Да что говорить! Если бы сам папа римский прислал их Хансу с нарочным, Ханс поклялся бы, что они принадлежат Анни.

Девочки медленно прохаживались взад и вперёд перед домиком. Разумеется, они шли под руку и так выразительно кивали и качали головками, словно обсуждали государственные дела.

Ханс бросился к ним с радостным криком:

– Ура, девочки, я получил работу!

На его крик из дома вышла мать.

И у неё нашлись приятные вести. Отцу всё лучше и лучше. Он почти весь день сидел, а теперь спит «смирно, что твой ягнёнок», как выразилась тётушка Бринкер.

– Теперь мой черёд, Ханс, – сказала Анни, отводя юношу в сторону, после того как он рассказал матери, что получил работу у мейнхеера ван Хольпа. – Твои коньки проданы. Возьми деньги.

– Семь гульденов! – воскликнул Ханс, удивлённо пересчитывая деньги. – Да это втрое больше, чем я сам за них заплатил.

– Я тут ни при чём, – сказала Анни. – Если покупатель ничего не понимает в коньках, мы не виноваты.

Ханс быстро взглянул на неё:

– О Анни!

– О Ханс! – передразнила она его, поджимая губы и стараясь принять отчаянно хитрый и продувной вид.

– Слушай, Анни, я знаю, ты это говоришь несерьёзно! Ты должна вернуть часть денег.

– Да ни за что на свете! – возразила Анни. – Коньки проданы, и всё тут. – Но, увидев, что он искренне огорчился, она сбавила тон: – Ты поверишь мне, Ханс, если я скажу, что никакой ошибки не произошло… и тот, кто купил твои коньки, сам настаивал на том, чтобы заплатить за них семь гульденов?

– Поверю, – ответил он, и свет, засиявший в его ясных голубых глазах, казалось, отразился в глазах Анни и заискрился под её ресницами.

Тётушка Бринкер обрадовалась, увидев столько серебра, но, когда узнала, каким образом Ханс получил его, со вздохом воскликнула:

– Благослови тебя Бог, сынок! Это для тебя большая потеря!

– Подожди, мама, – сказал юноша, шаря в кармане. – Вот и ещё! Если так и дальше пойдёт, мы скоро разбогатеем!

– Что и говорить, – ответила она, поспешно протягивая руку. Потом добавила вполголоса: – Мы и впрямь разбогатели бы, не будь этого Яна Кампхёйсена. Уж он таки побывал под нашей ивой, Ханс… будь уверен!

– Да, похоже на то, – вздохнул Ханс. – Но знаешь, мама, давай-ка позабудем об этих деньгах. Конечно, они пропали – отец рассказал нам всё, что знал. Не будем больше думать о них!

– Легко сказать, Ханс! Постараюсь, но трудно будет, особенно когда моему бедному мужу нужно так много всяких удобств… Ах ты господи! Что за непоседы эти девчонки! Ведь они только что были здесь. Куда ж это они удрали?

– Они забежали за дом, – сказал Ханс. – Наверное, хотят от нас спрятаться. Тише! Сейчас я их поймаю и приведу к тебе. Правда, они бегают быстрей, чем вон тот кролик. Но я их сначала хорошенько напугаю.

– А ведь там действительно кролик. Слушай, Ханс, он, бедняжка, должно быть, совсем изголодался, если решился выйти из норки в такой холод. Сейчас принесу ему крошек.

И добрая женщина поспешила в дом. Вскоре она вернулась, но Ханса не было. И кролика тоже – по-видимому, спокойно осмотревшись, он ускакал в неизвестном направлении. Зайдя за угол дома, тётушка Бринкер увидела детей. Ханс и Гретель стояли перед Анни, а та с небрежным видом сидела на пне.

– Прямо загляденье… как на картинке! – воскликнула тётушка Бринкер, останавливаясь в восхищении перед детьми. – Много я видела картин в том роскошном доме, где я жила в Гейдельберге, но они были ни капельки не лучше. Мои-то оба – увальни, а ты, Анни, настоящая фея!

– Разве? – засмеялась Анни, просияв. – Так вот, Ханс и Гретель, вообразите, что я ваша крёстная мать – фея и пришла к вам в гости. Задумайте каждый по одному желанию, и я исполню их. Чего вы хотите, господин Ханс?

Анни взглянула на юношу, и лицо её на мгновение стало серьёзным – быть может, потому, что она от всего сердца желала хоть раз обладать волшебной силой. А Хансу чудилось, будто она сейчас и впрямь фея.

– Я хочу, – проговорил он торжественно, – найти то, что искал прошлой ночью!

Гретель весело рассмеялась. Тётушка Бринкер простонала:

– Стыдись, Ханс! – и устало пошла в дом.

«Крёстная мать – фея» вскочила и трижды топнула ножкой.

– Пусть говорят что хотят, – промолвила она. – Твоё желание исполнится. – Потом с шутливой торжественностью сунула руку в карман передника и вынула оттуда большую стеклянную бусинку. – Зарой её там, где я топнула ногой, – сказала она, подавая бусинку Хансу, – и, прежде чем взойдёт луна, твоё желание исполнится.

Гретель рассмеялась ещё веселее.

«Фея-крёстная» притворилась очень недовольной.

– Скверная девчонка! – сказала она, скорчив страшную гримасу. – В наказание за то, что ты смеялась над феей, твоё желание не исполнится!

– Ха! – в восторге крикнула Гретель. – Да ведь я никакого желания и не задумала! Подожди, пока тебя о чём-то попросят, «крёстная».

Анни хорошо играла свою роль. А потому она гордо пошла прочь – настоящее воплощение оскорблённого достоинства.

– Спокойной ночи, «фея»! – кричали ей вслед Ханс и Гретель.

– Спокойной ночи, смертные! – отозвалась она наконец, перепрыгнув через замёрзшую канаву, и быстро побежала домой.

– Ну, не правда ли, она похожа на… на цветок… такая милая и прелестная! – воскликнула Гретель, с восхищением глядя вслед Анни. – Подумай, сколько дней она просидела в тёмной комнате с больной бабушкой… Но слушай, братец Ханс, что с тобой? Что ты собираешься делать?

– Подожди – увидишь! – ответил Ханс и, бросившись в дом, мгновенно вернулся с заступом и ломом в руках. – Я хочу зарыть свою волшебную бусинку!

Рафф Бринкер всё ещё крепко спал. Его жена взяла небольшой кусок торфа из своего почти иссякшего запаса и положила его на тлеющие угли. Потом открыла дверь и негромко позвала:

– Идите домой, дети!

– Мама, мама! Смотри! – во всё горло крикнул Ханс.

– Святой угодник Бавон! – воскликнула тётушка Бринкер, выскочив за порог. – Что это с парнем?

– Иди сюда скорей, мама! – кричал Ханс в сильнейшем возбуждении, после каждого слова вонзая лом в землю. – Видишь? Вот это самое место… вот здесь на юг от пня. И как это мы вчера вечером не догадались? Ведь этот пень – от той старой ивы, которую ты срубила прошлой весной, потому что от неё падала тень на картофель. А молодого деревца здесь и в помине не было, когда отец… Ура! Ура!

Тётушка Бринкер не могла вымолвить ни слова. Она упала на колени рядом с Хансом как раз в ту минуту, когда он вытащил… старый глиняный горшок!

Ханс сунул руку в горшок и вынул оттуда… обломок кирпича… потом другой… потом третий… потом чулок и кошель, чёрные, заплесневелые, но набитые давно утраченным сокровищем!

Что тут творилось! Сколько было смеха! Сколько слёз! Какие начались подсчёты, после того как все вернулись в дом! Чудо, что Рафф не проснулся. Впрочем, сны ему, по-видимому, снились приятные: он улыбался во сне.

Могу вас уверить, что тётушка Бринкер и её дети поужинали на славу. Теперь незачем было беречь вкусные яства.

– Завтра мы купим отцу хорошую, свежую еду, – сказала тётушка Бринкер, вынимая холодное мясо, вино, хлеб, желе и ставя их на чистый сосновый стол. – Садитесь к столу, детки, садитесь!

В ту ночь Анни, засыпая, думала: вчера Ханс, должно быть, искал свой потерянный нож, и как будет забавно, если он действительно найдёт его.

А Ханс, как только сомкнул глаза, увидел, что пробирается сквозь какую-то чащу; повсюду вокруг него лежат горшки с золотом, а с каждой ветки свешиваются часы, коньки и сверкающие бусы.

Как ни странно, но каждое дерево, к которому он приближался, превращалось в пень, а на пне сидела невообразимо прелестная фея в ярко-красной кофточке и голубой юбке.

В день посещения «феи-крёстной», до того как нашлись пропавшие гульдены, выяснилось ещё кое-что. А именно: выяснилось, как попали в дом часы, которые верная вроу Раффа так ревниво хранила целых десять лет. Не раз в минуты тяжкого искушения она боялась даже взглянуть на них, чтобы не поддаться соблазну и не ослушаться мужа. Тяжело ей было видеть своих ребят голодными и в то же время думать: «Продай часы – и детские щёчки снова зацветут, как розы». «Так нет же, – восклицала она тогда, – будь что будет, а Мейтье Бринкер не такова, чтобы забыть последнюю просьбу своего мужа!»

«Храни их бережно, вроу», – сказал он, отдавая ей часы. Вот и всё. Никакого объяснения не последовало: ведь едва он произнёс эти слова, как один из его товарищей-рабочих ворвался в дом с криком: «Иди, друг! Вода поднимается! Тебя зовут на плотины!»

Рафф сейчас же ушёл, и, как тётушка Бринкер уже говорила, она тогда в последний раз видела его в здравом уме.

В тот день, когда Ханс искал работу в Амстердаме, а Гретель, управившись с домашними делами, бродила в поисках щепок, сучков – вообще всего, что годится на топливо, тётушка Бринкер, сдерживая волнение, подала мужу часы.

«Глупо было бы ждать дольше, – говорила она впоследствии Хансу, – если одно слово отца могло объяснить всё. Какую женщину ни возьми, всякой захотелось бы узнать, как попала к нему эта вещь».

Рафф Бринкер долго вертел и перевёртывал часы: осмотрел их блестящие полированные крышки, потом привязанную к ним, аккуратно выглаженную чёрную ленточку. Но он как будто не узнавал их. Наконец он проговорил:

– А, помню! Ты так усердно натирала их, вроу, что они блестят, как новый гульден.

– Да, – сказала тётушка Бринкер, самодовольно кивнув.

Рафф снова посмотрел на часы.

– Бедный малый! – пробормотал он и задумался.

Тётушка Бринкер не вытерпела.

– «Бедный малый»! – повторила она слегка раздражённым тоном. – А как ты думаешь, Рафф Бринкер, зачем я здесь стою, хотя мне нужно прясть, если не затем, чтобы побольше узнать от тебя про эти часы!

– Да ведь я давным-давно всё тебе рассказал, – спокойно ответил Рафф, удивлённо глядя на неё.

– Вовсе нет, ничего ты мне не рассказывал! – возразила ему жена.

– Ну что ж, если нет… Впрочем, всё это нас не касается… так и не будем говорить об этом, – сказал он и грустно покачал головой. – Пока я так долго был мертвецом на земле, бедный малый, чего доброго, в самом деле умер. Да и немудрено: плохой был вид у несчастного!

– Рафф Бринкер! Стыд тебе и позор! Сколько я от тебя вытерпела, сколько с тобой нянчилась, с тех пор как мне стукнуло двадцать два года… И теперь ты так со мной обращаешься! – закричала тётушка Бринкер, густо краснея и задыхаясь.

– То есть как это я обращаюсь с тобой, Мейтье! – проговорил Рафф всё ещё слабым голосом.

– «Как это»? – проговорила тётушка Бринкер, передразнивая его голос и манеру говорить. – «Как это»? Да так, как обращаются со всякой женщиной, после того как она поддерживала мужчину в беде, после того…

– Мейтье!

Рафф наклонился вперёд, протянул руки. Глаза его были полны слёз. Тётушка Бринкер бросилась к ногам мужа и стиснула его руки:

– О, что я наделала! Мужа своего до слёз довела! А ведь и четырёх дней не прошло, как он вернулся ко мне! Посмотри на меня, Рафф! Рафф, мой родной, мне так жаль, что я тебя огорчила! Но ведь я прождала десять лет! Тяжело мне так ничего и не узнать про эти часы. Я больше не буду спрашивать, Рафф. Вот что: мы их запрячем подальше, раз они вызвали нашу первую ссору после того, как Господь только что вернул тебя мне.

– Я был дурак, что разревелся, Мейтье, – сказал Рафф, целуя её, – а ты имеешь право узнать всё. Но мне казалось, что говорить об этом всё равно что выдавать тайны умерших.

– А тот человек… тот парень… о котором ты говорил, – он умер, ты так думаешь? – спросила она, взяв часы и присаживаясь у его ног на конец длинной скамейки.

– Трудно сказать, – ответил он.

– Он был очень болен, Рафф?

– Нет, болен он не был, насколько я знаю, но расстроен, вроу, очень расстроен!

– Может, он сделал что-нибудь дурное, а? – спросила она, понижая голос.

Рафф кивнул.

– Убил кого-нибудь? – прошептала жена, не смея поднять глаз.

– Да, что-то в этом роде, по его словам.

– Ох, Рафф… ты меня пугаешь!.. Расскажи подробнее… ты говоришь так странно… и весь дрожишь. Я должна знать всё.

– Если я дрожу, вроу, то это, наверное, от озноба. На моей душе, слава богу, нет греха!

– Выпей глоток вина, Рафф… Вот так, теперь тебе лучше. Ты говоришь, он совершил какое-то преступление?

– Да, Мейтье, кажется, убийство, так он сказал мне сам. Но я этому никогда не поверю. Такой хороший малый – лицо молодое, честное… ну вот как наш сын, только не такой смелый и прямой.

– Да, понимаю, – сказала тётушка Бринкер негромко, опасаясь, как бы муж не перестал рассказывать.

– Он наткнулся на меня совершенно случайно, – продолжал Рафф. – До этого я никогда его не встречал, а лицо у него было такое бледное, испуганное, в жизни таких не видывал. Он схватил меня за локоть и говорит: «Мне кажется, вы честный человек»…

– Да, и тут он не ошибся! – с жаром перебила его тётушка Бринкер.

Рафф посмотрел на неё растерянно:

– На чём я остановился, вроу?

– Парень взял тебя за руку, Рафф, – сказала она, с тревогой глядя на него.

– Да, вот именно. Мне ещё трудно говорить, я еле-еле подбираю слова, и всё мне видится как в полусне…

– Да и немудрено, бедняга. Ты так настрадался… – вздохнула тётушка Бринкер, поглаживая его по руке. – Не будь у тебя от природы столько ума, что и на дюжину хватило бы, никогда бы к тебе не вернулся рассудок… Значит, взял тебя парень за локоть и сказал, что ты на вид честный человек, – как же иначе! А что потом? Это днём было?

– Нет, перед рассветом… задолго до утреннего звона.

– Это было в тот самый день, когда ты расшибся, – подсказала тётушка Бринкер. – Помню, ты пошёл на работу примерно около полуночи… Что же дальше, Рафф? Ты остановился на том, что он взял тебя за локоть.

– Да, – продолжал муж. – Вот даже сейчас его лицо так и стоит у меня перед глазами… такое бледное и растерянное. «Подвезите меня немного вниз по реке», – говорит он. А я тогда, помнишь, работал далеко на линии, что в стороне Амстердама. Я сказал ему, что я не лодочник. «Дело идёт о жизни и смерти, – говорит он. – Подвезите меня только несколько миль… Смотрите, вон ялик, он не на замке. Но я ведь не знаю – может, его хозяин бедный человек, а мне не хотелось бы грабить бедняка!» Возможно, он выразился и не совсем так, вроу, – всё это я помню смутно, как сон. Ну, вот я и повёз его. Проплыли мы миль шесть-восемь, и тут он сказал, что дальше побежит по берегу. Перед тем как выскочить из лодки, он говорит, а сам чуть не всхлипывает: «Я могу довериться вам… я сделал… Бог свидетель, неумышленно… но человек умер. Я должен бежать из Голландии».

– А как всё это случилось, он рассказал, Рафф? Может, он дрался на дуэли с товарищем, как студенты Геттингенского университета?

– Не помню. Может, он и рассказал мне что-то, но всё это – как сон. Я сказал, что не годится мне, доброму голландцу, нарушать законы моей родины, помогая ему таким манером. А он всё твердил: «Бог свидетель, я невиновен!» – и смотрел на меня при свете звёзд такими светлыми, ясными глазами – ну совсем как наш маленький Ханс… Я только погнал лодку быстрее.

– Наверное, это была лодка Яна Кампхёйсена, – сухо заметила тётушка Бринкер, – никто другой не бросает своих вёсел куда попало.

– Да… это действительно была его лодка. Думаю, придёт навестить меня в воскресенье. Наверное, он уже слышал, что я поправляюсь. Да и молодой Хоогсвлейт тоже… На чём это я остановился?

(Счастье, что тётушка Бринкер сдержалась: говорить о Яне после жестокого разочарования, испытанного этой ночью, значило породить такие огорчения и подозрения, каких Рафф не вынес бы.)

– На чём ты остановился? Да почти на том же месте: парень ещё не успел отдать тебе часы. Ах, вряд ли он добыл их честным путём!

– Ну что ты, вроу! – воскликнул Рафф обиженно. – Часы были его собственные – ясно как день.

– Как же он дошёл до того, что отдал их? – спросила тётушка Бринкер, бросив беспокойный взгляд на огонь, в который пора было подбавить торфу.

– Я тебе про это уже рассказывал, – ответил Рафф, недоумевающе глядя на неё.

– Расскажи ещё разок, – сказала тётушка Бринкер, благоразумно стараясь помешать ему снова уклониться в сторону.

– Так вот, перед тем как выскочить из лодки, он отдаёт мне часы и говорит: «Я бегу, покидаю родину, хотя никогда не думал, что придётся… Я доверяюсь вам, потому что уверен в вашей честности. Отнесите эти часы моему отцу… не сегодня, а через неделю и скажите, что их посылает его несчастный сын. И ещё скажите: если он когда-нибудь пожелает, чтобы я вернулся к нему, я не побоюсь ничего и приеду. Скажите ему, чтобы он послал письмо на имя… на имя…» Ну вот, всё остальное вылетело у меня из головы. Не могу вспомнить, куда надо было послать письмо. Бедный малый! Бедный малый! – горестно проговорил Рафф и взял часы, лежавшие на коленях жены. – Так часы и не попали к его отцу.

– Я отнесу их, Рафф, не беспокойся… Отнесу, как только вернётся Гретель. Она скоро придёт домой. А как, ты сказал, звали его отца? Где ты должен был разыскать его?

– В том-то и горе! – ответил Рафф, очень медленно выговаривая слова. – Всё с меня точно соскользнуло. Я вижу лицо молодого человека и его большие глаза так ясно, словно он стоит передо мной… и я помню, как он открыл часы, выхватил из них что-то и поцеловал… а больше ничего не помню. Всё остальное словно вихрем унесло, и, когда я пытаюсь вспомнить, мне чудится шум наводнения…

– Да оно и видно, Рафф… Я то же самое чувствовала после лихорадки. Ты устал… надо сейчас же уложить тебя в постель… Да куда ж она запропастилась, эта девчонка, хотела бы я знать?

Тётушка Бринкер открыла дверь и крикнула:

– Гретель! Гретель!

– Отойди-ка в сторонку, вроу, – слабым голосом проговорил Рафф, наклоняясь вперёд и вглядываясь в покрытую снегом равнину. – Что-то мне захотелось хоть немножко постоять за дверью, на воздухе.

– Нет-нет! – рассмеялась его жена. – Вот погоди, я расскажу меестеру, как ты ноешь, и надоедаешь, и пристаёшь, чтобы тебя выпустили из дому! Но если он разрешит, я тебя завтра же укутаю потеплее и поведу гулять… Да ты у меня тут совсем замёрзнешь – дверь-то открыта!.. Смотри-ка, ведь это Гретель: передник туго набит… катит по каналу как бешеная… Хозяин, что ты делаешь! – чуть не вскрикнула она, захлопнув дверь. – Ты сам идёшь к кровати, без моей помощи – я до тебя и не дотронулась. Да ты упадёшь, мой милый!

Она сказала «мой милый» – слова, которые редко произносила. И это показывало, как велики были и страх и радость, охватившие её, когда она бросилась поддержать мужа. Вскоре Рафф улёгся под новым одеялом и, пока жена со всех сторон подтыкала его, чтобы ему было тепло и уютно, заявил, что это он в последний раз лежит в постели днём.

– Да я и сама на это надеюсь, – рассмеялась тётушка Бринкер, – раз уж ты начал так резвиться.

Рафф закрыл глаза, а тётушка Бринкер поспешила раздуть огонь или, точнее, ослабить его, ибо голландский торф похож на самих голландцев: его трудно разжечь, но стоит ему разгореться, и он будет пылать очень ярко. Затем она отодвинула в сторону свою забытую прялку, вынула из какого-то невидимого кармана вязанье и уселась возле кровати.

– Если бы ты вспомнил имя этого человека, Рафф, – осторожно начала она, – я могла бы отнести ему часы, пока ты спишь. Гретель, наверное, скоро вернётся.

Рафф снова попытался вспомнить, как зовут отца того юноши, которого он подвёз на лодке, но тщетно.

– Уж не Боомпхоффен ли? – подсказала тётушка Бринкер. – Я слышала, в этой семье двое сыновей пошли по плохой дорожке… Герард и Ламберт.

– Возможно, – ответил Рафф. – Погляди, нет ли на часах каких букв – может, они наведут нас на след.

– Молодчина ты у меня! – радостно воскликнула тётушка Бринкер, быстро взяв часы. – Да ты теперь умней прежнего! Так оно и есть, вот они: «Л.Я.Б.». Это Ламберт Боомпхоффен, будь уверен!.. Вот только к чему тут «Я», не знаю. Впрочем, это были важные господа, напыщенные, как индюки. Такие часто дают своим детям двойные имена, хоть это и не положено по Писанию.

– Так ли, вроу? Мне помнится, в Библии встречаются длинные, сложные имена, какие и выговорить-то мудрено. Но ты вмиг угадала правильно. Такой ты и была всегда, – сказал Рафф, снова закрыв глаза. – Попробуй отнеси часы Боомпкинсам.

– Не Боомпкинсам, таких я не знаю, – Боомпхоффенам.

– Ну да, отнеси их туда.

– Туда! Легко сказать, хозяин! Да вся их семья четыре года назад переселилась в Америку. Уж лучше спи, Рафф: ты бледный и совсем ослабел. Завтра утром сразу смекнёшь, как лучше сделать… А, госпожа Гретель наконец-то явилась!

В этот вечер «фея-крёстная», как мы уже знаем, побывала в домике, прежде чем Рафф проснулся. Гульдены были снова надёжно упрятаны в большой сундук, а тётушка Бринкер с детьми роскошно угощалась мясом, белым хлебом и вином.

Тогда-то мать, захлёбываясь от радости, и рассказала детям историю часов, с теми подробностями, которые считала возможным сообщить. Справедливо, думала она, чтобы бедняжки узнали про часы кое-что, раз они так свято хранили тайну с тех пор, как стали хоть что-нибудь понимать.

Много хлопот выпало Бринкерам на следующий день.

Прежде всего надо было сообщить отцу про находку тысячи гульденов. Такая весть, разумеется, не могла ему повредить. Затем, в то время как Гретель усердно исполняла приказание матери «убрать дом чисто-начисто», Ханс и тётушка Бринкер, очень радостные, отправились покупать торф и провизию.

Ханс был беззаботен и доволен; тётушка Бринкер радостно волновалась: очень уж много новых потребностей возникло у семьи за одну ночь – как грибы выросли, – так что, чего доброго, и десяти тысяч гульденов не хватит. На пути в Амстердам она, весело болтая с Хансом, собиралась тратить деньги не жалея, однако домой принесла такие маленькие свёртки, что Ханс, сбитый с толку, прислонился к камину и, почёсывая голову, вспоминал поговорку: «Чем больше кошель, тем он туже завязан».

– О чём ты думаешь, лупоглазый? – щебетала мать (отчасти угадавшая его мысли), носясь по комнате и готовя обед. – О чём думаешь?.. Слушай, Рафф, ты не поверишь: малый был готов притащить домой на голове чуть ли не пол-Амстердама! Вообрази, он хотел накупить столько кофе, что его хватило бы набить доверху горшок для углей! «Нет-нет, сынок, – говорю я, – берегись на судне течи, коли груз богатый». А он как уставился на меня… Ну вот совсем как сейчас… Эй, сынок, пошевелись! Смотри, прирастёшь к камину, если будешь так пучить глаза да удивляться!.. Ну, Рафф, гляди, я ставлю твоё кресло в конце стола, где ему и следует быть: ведь теперь у нас в доме есть мужчина – это я готова сказать в лицо хоть самому королю. Да, вот сюда… обопрись на Ханса: он для тебя всё равно что крепкий посох! Растёт, как сорная трава, а ведь кажется, будто он ещё вчера учился ходить. Садись за стол, муженёк, садись!

– А помнишь ты, вроу, – сказал Рафф, осторожно усаживаясь в большое кресло, – тот чудесный органчик, который так развлекал тебя, когда ты работала в знатном доме в Гейдельберге?

– Ещё бы не помнить! – ответила тётушка Бринкер. – Стоило три раза повернуть медный ключик – и колдовская штука так, бывало, заиграет, что дрожь по спине… Хорошо помню. Но, Рафф, – и тётушка Бринкер сразу же сделалась серьёзной, – ведь ты не станешь бросать наши гульдены на такие пустяки?

– Нет-нет, только не я, вроу… Один органчик я уже получил от Бога, бесплатно.

Мать и дети быстро переглянулись в испуге, потом посмотрели на Раффа… Неужели он опять помешался?

– Да, и этот органчик я не продам за пятьдесят кошельков, набитых деньгами, – продолжал Рафф. – А заводят его ручкой от метлы, и он скачет и носится по комнате, всюду поспевая. А уж как заливается!.. Можно поклясться, что это певчие птички вернулись из тёплых стран.

– Святой угодник Бавон! – вскрикнула тётушка Бринкер. – Да что это на него нашло?

– Утешение и радость, вроу, вот что на него нашло! Спроси Гретель, спроси мой «маленький органчик» Гретель: разве нынче я не радовался, глядя на неё, и не утешился вполне?

– Ну, мама, – рассмеялась Гретель, – он сам был для меня органчиком! Пока вас не было, мы чуть не всё время вместе распевали песни.

– Ах вот как! – проговорила тётушка Бринкер, у которой словно гора с плеч свалилась. – Слушай, Ханс, тебе ни за что не справиться с таким куском. Но ничего, цыплёнок, ты ведь долго постился… Гретель, возьми-ка ещё ломтик колбасы: от неё у тебя кровь разольётся по щекам.

– Ой, ой, мама! – расхохоталась Гретель, поспешно протягивая свою тарелку. – У девочек кровь не разливается по щекам… ты хотела сказать, что на моих щеках расцветут розы… Ведь так говорят, Ханс? Розы?

Пока Ханс спешил проглотить громадный кусок, чтобы дать подходящий ответ на этот поэтический вопрос, тётушка Бринкер быстро разрешила спор.

– Ну, розы или кровь, – сказала она, – для меня всё едино, лишь бы румянец опять украсил твоё светлое личико. Довольно того, что мать у тебя бледная, измождённая, но…

– Да что ты, вроу! – торопливо перебил её Рафф. – Ты сейчас свежей и румяней обоих наших цыплят, вместе взятых.

Это замечание, подумала тётушка Бринкер, доказывало, что вновь пробудившийся ум Раффа ещё недостаточно ясен, но всё же доставило ей величайшее удовольствие. Итак, обед прошёл чрезвычайно приятно. После обеда заговорили о часах и, как следовало ожидать, стали строить догадки насчёт таинственных букв.

Ханс отодвинул свой табурет и уже собирался уходить к мейнхееру ван Хольпу, а мать его встала, чтобы положить часы на прежнее место, как вдруг послышался стук колёс по мёрзлой земле.

Кто-то постучал в дверь и тотчас же открыл её.

– Входите, – нерешительно проговорила тётушка Бринкер, торопливо стараясь спрятать часы к себе за лиф. – А, это вы, мейнхеер! Добрый день! Отец уже почти поправился, как видите. Стыдно принимать вас в такой убогой лачуге, мейнхеер, да и со стола ещё не убрано…

Доктор Букман вряд ли слышал извинения хозяйки. Он, видимо, спешил.

– Хм! – воскликнул он. – Я здесь, очевидно, уже не нужен. Пациент быстро поправляется.

– Как ему не поправиться, мейнхеер! – вскричала тётушка Бринкер. – Ведь мы вчера вечером нашли тысячу гульденов, которые у нас пропадали целых десять лет!

Доктор Букман широко раскрыл глаза.

– Да, мейнхеер, – сказал Рафф. – Я прошу вроу рассказать вам об этом, хотя это наша семейная тайна, – ведь я вижу, что вы отлично умеете держать язык за зубами.

Доктор поморщился: он не любил, когда говорили о нём самом.

– А теперь, мейнхеер, – продолжал Рафф, – вы можете получить плату за ваши труды. Бог свидетель, вы заслужили её, если только это заслуга – вернуть семье и миру такого незначительного человека, как я. Скажите моей вроу, сколько надо заплатить, мейнхеер: она с радостью отдаст вам эти деньги.

– Ну-ну, чего там! – буркнул доктор ласковым голосом. – Не будем говорить о деньгах. Плату я могу получить где угодно, а благодарность встречается редко. Мальчик сказал мне «спасибо», – добавил он, мотнув головой в сторону Ханса, – и этой платы мне вполне довольно.

– У вас самих, должно быть, есть сын, – проговорила тётушка Бринкер в восторге от того, что великий человек сделался таким общительным.

Но тут добродушие доктора Букмана ему изменило. Он проворчал что-то (так, по крайней мере, показалось Гретель), но не ответил ни слова.

– Не посетуйте на мою вроу, мейнхеер, если она говорит лишнее, – сказал Рафф. – Но она только что очень жалела одного молодого человека, родные которого уехали неизвестно куда. А я должен был кое-что передать им от него.

– Их фамилия Боомпхоффен! – горячо проговорила тётушка Бринкер. – Не знаете ли вы чего-нибудь об этой семье, мейнхеер?

Доктор ответил кратко и грубо:

– Да, знаю. Беспокойные люди. Они уже давно переселились в Америку.

– Может быть, Рафф, – робко настаивала тётушка Бринкер, – меестер знает кого-нибудь в этой стране, хотя там, как я слышала, чуть ли не все жители – дикари… Вот если б он мог доставить Боомпхоффенам часы и передать слова бедного малого, то-то было бы хорошо!

– Не надо, вроу. Зачем беспокоить доброго меестера, когда его везде ждут умирающие? Почём ты знаешь, что мы правильно угадали фамилию?

– Я в этом уверена, – ответила она. – У них был сын Ламберт, а на крышке стоит буква «Л» – значит, «Ламберт», а потом «Б» – «Боомпхоффен». Правда, остаётся ещё какая-то непонятная буква «Я»… Но пусть лучше меестер сам посмотрит.

И она протянула доктору часы.

– «Л. Я. Б.»! – вскричал доктор Букман, бросившись к ней.

К чему пытаться описывать то, что за этим последовало! Скажу одно: слова сына были наконец переданы отцу, и, когда их передавали, великий хирург рыдал, как ребёнок.

– Лоуренс, мой Лоуренс! – восклицал он, любовно держа часы в руке и глядя на них жадными глазами. – Ах, если б я знал всё это раньше! Лоуренс – бездомный бродяга… Господи! Быть может, он в эту минуту страдает, умирает! Вспомните, друг мой, куда он собирался уехать? Как сказал мой сын, куда ему надо было послать письмо?

Рафф грустно покачал головой.

– Вспомните! – молил доктор.

Неужто память, пробуждённая с его помощью, откажется послужить ему в такую минуту?

– Всё испарилось, мейнхеер, – вздохнул Рафф.

А Ханс обнял доктора, позабыв о том, что он старик и большой учёный, позабыв обо всём на свете, кроме того, что его добрый друг расстроен.

– Я найду вашего сына, мейнхеер, если только он жив. Ведь земля не так уж велика! Каждый день своей жизни я посвящу его поискам. Теперь мать может обойтись без меня. Вы богаты, мейнхеер: посылайте меня куда хотите.

Гретель заплакала. Ханс прав, решаясь уехать, думала она, но как же они будут жить без него?

Доктор Букман ничего не ответил, но не оттолкнул Ханса. Глаза его всё ещё вопросительно смотрели на Раффа. Но тот молчал. И тогда, дрожа от нетерпения, доктор попытался открыть часы. Тугая пружина в конце концов поддалась, крышка открылась, а под нею оказалась бумажка с пучком голубых незабудок. Рафф заметил в лице доктора глубокое разочарование и поспешил сказать:

– Там было ещё что-то, мейнхеер, вроде какая-то бумажка, но молодой человек выхватил её из часов и уже потом отдал их мне. Я видел, как он поцеловал её, а потом спрятал.

– Это был портрет его матери! – простонал доктор. – Она умерла, когда ему было десять лет. Значит, мальчик не забыл её! Оба мертвы?! Нет, не может этого быть! Мой мальчик жив! – воскликнул он. – Послушайте, как всё произошло. Лоуренс работал у меня ассистентом. Он по ошибке отпустил не то лекарство одному из моих пациентов – послал ему смертельный яд. Но больной не успел его принять, так как я вовремя заметил ошибку. Однако в тот же день он умер. А я тогда, как назло, до следующего дня, до вечера задержался у других тяжелобольных. А когда вернулся домой, мой сын уже исчез. Бедный Лоуренс! – всхлипывал доктор, убитый горем. – За столько лет он не получил от меня ни одной весточки! Его поручение не выполнили. О, как он, наверное, страдал!

Тётушка Бринкер осмелилась заговорить. Всё что угодно, лишь бы не видеть, как плачет меестер!

– Но какое счастье знать, что молодой человек был невиновен! Ах, как он волновался! Ведь он говорил тебе, Рафф, что его преступление всё равно что убийство. Он хотел сказать, что послал больному не то лекарство. Какое же это преступление? Да взять хоть нашу Гретель – ведь это и с ней могло случиться! Должно быть, бедный молодой человек услышал, что больной умер… вот потому он и сбежал, мейнхеер… Помнишь, Рафф, он сказал, что не в силах будет вернуться в Голландию, если только… – Она помедлила. – Ах, ваша честь, тяжело десять лет ожидать вестей от…

– Молчи, вроу! – резко остановил её Рафф.

– Ожидать вестей! – простонал доктор. – А я-то, дурак, упрямо сидел сложа руки, думая, что он меня покинул! Мне и в голову не приходило, Бринкер, что мальчик узнал о своей ошибке. Я думал, что это юношеское безумство… неблагодарность… любовь к приключениям повлекли его вдаль… Мой бедный, бедный Лоуренс!

– Но теперь вы знаете всё, мейнхеер, – прошептал Ханс. – Вы знаете, что он ничего дурного не сделал, что он любил вас и свою покойную мать. Мы найдём его! Вы опять увидите его, дорогой меестер!

– Благослови тебя Бог! – сказал доктор Букман, схватив юношу за руку. – Может быть, ты и прав. Я попытаюсь, попытаюсь… А если хоть малейший проблеск воспоминания о моём сыне появится у вас, Рафф Бринкер, вы сейчас же дадите мне знать?

– Ещё бы, конечно! – воскликнули все, кроме Ханса, но его немого обещания было бы довольно для доктора, даже если бы все остальные молчали.

– Глаза вашего мальчика, – сказал доктор, обращаясь к тётушке Бринкер, – до странности похожи на глаза моего сына. Когда я впервые встретился с ним, мне показалось, будто это Лоуренс смотрит на меня.

– Да, мейнхеер, – ответила мать с гордостью, – я заметила, что наш сын вам по душе пришёлся!

На несколько минут меестер как будто погрузился в размышления, потом он встал и заговорил другим тоном:

– Простите меня, Рафф Бринкер, за весь этот переполох. Не огорчайтесь из-за меня. Сегодня, уходя из вашего дома, я счастливее, чем был все эти долгие годы. Можно мне взять часы?

– Конечно, мейнхеер. Ведь этого желал ваш сын!

– Именно, – откликнулся доктор и, глядя на своё сокровище, как-то странно нахмурился – ведь его лицо не могло отказаться от его привычного выражения за какой-нибудь час. – Именно! А теперь мне пора уходить. Моему пациенту лекарства не нужны; только – покой и бодрость духа, а этого здесь много! Храни вас Небо, друзья мои! Я вам навеки благодарен.

– Да хранит Небо и вас, мейнхеер, и пусть вам удастся поскорей отыскать вашего милого сына! – серьёзным тоном проговорила тётушка Бринкер, поспешно вытирая глаза уголком передника.

Рафф от всего сердца промолвил: «Да будет так!» – а Гретель бросила такой грустный и выразительный взгляд на доктора, что тот, выходя из дома, погладил её по голове.

Ханс вышел вслед за ним.

– Если вам понадобятся мои услуги, мейнхеер, я готов служить вам.

– Очень хорошо, мой мальчик, – сказал доктор Букман с необычной для него кротостью. – Скажи родным, чтобы они никому не говорили о том, что мы узнали. А пока, Ханс, всякий раз, как ты будешь с отцом, прислушивайся к нему. Ты толковый малый. Он в любую минуту способен внезапно сказать нам больше, чем говорил до сих пор.

– Положитесь на меня, мейнхеер.

– До свидания, мальчик мой! – крикнул доктор, вскакивая в свою парадную карету.

«Ага! – подумал Ханс, когда карета отъехала. – Меестер, оказывается, гораздо живее, чем я думал».

И вот наступило двадцатое декабря и принесло с собой чудеснейшую зимнюю погоду. Тёплый солнечный свет заливал всю равнину. Солнце даже пыталось растопить озёра, каналы и реки, но лёд вызывающе блестел и не думал таять. Даже флюгера остановились, чтобы хорошенько насладиться красотой солнечного зимнего дня. А значит, и ветряные мельницы получили день отдыха. Чуть не всю прошлую неделю их крылья бойко вертелись; теперь, слегка запыхавшись, они лениво покачивались в чистом, тихом воздухе. Попробуйте увидеть ветряную мельницу за работой, когда флюгерам нечего делать!

В тот день людям не пришлось ни молоть, ни дробить, ни пилить. Очень удачно для мельников, живущих в окрестностях Брука. Задолго до полудня они решили убрать свои «паруса» и отправиться на состязания. Там должна была собраться вся округа. Северный берег замёрзшего Ая был уже окаймлён нетерпеливыми зрителями. Вести о больших конькобежных состязаниях дошли до самых отдалённых мест.

Мужчины, женщины, дети в праздничных нарядах толпами стекались сюда. Некоторые кутались в меха и зимние плащи или шали, но многие, сообразуясь со своими ощущениями больше, чем с календарём, были одеты как в октябре.

Для состязаний выбрали безукоризненно гладкую ледяную равнину близ Амстердама, на том огромном рукаве Зейдер-Зее, который носит название Ай. Пришло очень много горожан. Были тут и приезжие – они надеялись увидеть что-нибудь интересное. Многие крестьяне из северных округов предусмотрительно наметили двадцатое число для очередной продажи своих товаров в городе. Казалось, на состязания поспешили прийти и стар и млад – вообще все те, кто имел в своём распоряжении колёса, коньки или ноги.

Тут были знатные господа в каретах, разодетые, как парижане, только что покинувшие родные бульвары; были воспитанники амстердамских благотворительных учреждений в форме; девочки из римско-католического сиротского приюта в траурных платьях и белых косынках; мальчики из Бюргерского убежища в узких чёрных брюках и коротких куртках, клетчатых, как костюм арлекина[38].

Были тут и старосветские щёголи в треуголках и бархатных штанах до колен, и старосветские дамы в тугих стёганых юбках и корсажах из блестящей парчи. Их сопровождали слуги с плащами и ножными грелками в руках.

Были тут и крестьяне, одетые в самые разнообразные голландские национальные костюмы: застенчивые молодые парни в одежде, украшенной медными пряжками; скромные деревенские девушки, прячущие льняные волосы под золототкаными повязками; женщины в длинных узких передниках, жёстких от сплошь покрывающей их вышивки; женщины с короткими завитками штопором, свисающими на лоб; женщины с бритыми головами, в плотно прилегающих чепчиках; женщины в полосатых юбках и шляпах, похожих на ветряные мельницы.

Мужчины в кожаных, домотканых, бархатных и суконных куртках и штанах; горожане в модных европейских костюмах и горожане в коротких куртках, широких шароварах и шляпах, похожих на колокольни.

Были тут и красивые фрисландские девушки в деревянных башмаках и юбках из грубой ткани. На голове они носили тяжёлые золотые полумесяцы с золотыми розетками на висках, отороченные столетними кружевами. Некоторые носили ожерелья, подвески и серьги из чистейшего золота, но большинство удовлетворялось вызолоченными или даже медными украшениями, хотя вообще фрисландские женщины нередко носят на голове все свои семейные сокровища. В тот день не одна деревенская красавица щеголяла в головном уборе, стоившем две тысячи гульденов.

Рассеянные в толпе, встречались крестьяне с острова Маркен, в деревянных башмаках, чёрных чулках и широчайших шароварах, а также маркенские женщины в коротких синих юбках и чёрных кофточках, ярко расшитых на груди. Они носили красные нарукавники, белые передники, а на золотистых волосах – чепцы, похожие на епископскую митру.

У детей нередко был не менее своеобразный и диковинный вид, чем у взрослых. Короче говоря, треть всей этой толпы, казалось, сошла с полотен целой коллекции картин голландской школы.

Повсюду виднелись рослые женщины и коренастые мужчины, девушки с подвижными личиками и юноши, чьё выражение лица не менялось от восхода до заката.

Казалось, здесь собрались представители всех голландских городов – хотя бы по одному от каждого города. Пришли утрехтские водоносы, сыровары из Гауды, делфтские гончары, винокуры из Схидама, амстердамские гранильщики алмазов, роттердамские купцы, сухощавые упаковщики сельдей и даже два заспанных пастуха из Текселя. У каждого мужчины было по трубке и кисету. Некоторые носили с собой набор курительных принадлежностей: трубку, табак, шило, которым прочищают чубук, серебряную сетку, покрывающую головку трубки, и коробок превосходных серных спичек.

Чистокровный голландец, где бы он ни был, редко показывается без трубки. Он скорее забудет на миг о том, что нужно дышать, но уж если он позабыл о своей трубке, значит, он действительно умирает. Впрочем, здесь не произошло ни одного несчастного случая такого рода. Клубы дыма поднимались решительно отовсюду. И чем причудливей вился дым, тем более бесстрастный и торжественный вид был у курильщика.

Полюбуйтесь вон теми мальчиками и девочками на ходулях! Им пришла в голову блестящая мысль. Они могут рассмотреть всё, что хотят, поверх голов самых высоких зрителей. Странно видеть высоко в воздухе их маленькие детские тела на невидимых ногах. Личики у них ещё по-детски круглые, но вид очень решительный. Немудрено, что нервные пожилые господа с мозолями на ногах вздрагивают и трепещут, когда эти длинноногие маленькие чудовища шагают мимо них.

Вы прочтёте в некоторых книгах, что голландцы тихие люди. Обычно так оно и есть, но прислушайтесь – слышали вы когда-нибудь такой гомон? В нём слилось множество людских голосов… Да и лошади тоже вторят людям своим ржанием, а скрипки жалобно пищат. (Как скрипкам, должно быть, больно, когда их настраивают!) Но главная масса звуков исходит от того огромного vox humana, которым наделена человеческая толпа. Немало шума производит и вон тот забавный крошечный карлик, что шныряет в толпе с тяжёлой корзиной. Среди всех других звуков выделяется его пронзительный крик:

– Пейпен эн табак! Пейпен эн табак! (Трубки и табак!)

Другой мальчик, его брат, гораздо выше ростом, но с виду на несколько лет моложе, продаёт пышки и конфеты. Он созывает всех милых деток, где б они ни были, далеко или близко, и просит поспешить, пока сласти не раскуплены.

Вы знакомы с очень многими зрителями. Вон в том высоком павильоне, построенном на берегу у самого льда, сидят несколько человек, которых вы видели совсем недавно. В центре – госпожа ван Глек. Вы помните, сегодня день её рождения, и она занимает почётное место. Тут же сидит мейнхеер ван Глек, чья пенковая трубка вовсе не приросла к его губам – это только так кажется. Тут и дедушка и бабушка, которых вы видели на празднике святого Николааса. С ними все дети. Сегодня так тепло, что взяли с собой и младшего. Бедный малыш закутан на манер египетской мумии, но он всё же кряхтит от восторга, а когда играет музыка, он в такт ей сжимает и разжимает кулачки в варежках. Дедушка в очках и меховой шапке, с трубкой во рту и с внучком на коленях чудо как хорош!

Сидя под навесом, на высоких подмостках, эта компания хорошо видит всё окружающее. Немудрено, что дамы благосклонно поглядывают на лёд, гладкий, как стекло: с грелкой под ногами вместо скамеечки можно уютно посиживать хоть на Северном полюсе.

С ними сидит и некий господин, отдалённо напоминающий святого Николааса, каким тот предстал перед юными ван Глеками пятого декабря. Но тогда у святого была развевающаяся белая борода, а у этого человека лицо гладкое, как яблоко. И ещё: его святейшество был потолще и (между нами говоря) держал во рту два напёрстка, а у сидящего здесь господина никаких напёрстков во рту нет. Очевидно, он всё-таки не святой Николаас.

Поблизости, в соседнем павильоне, расположились ван Хольпы с ван Гендами – их зятем и дочерью, приехавшими из Гааги. Сестра Питера не забывает своих обещаний. Она привезла с собой букеты чудесных оранжерейных цветов, чтобы преподнести их победителям.

Эти павильоны – а тут имеются и другие – строились сегодня с самого рассвета. Тот полукруглый павильон, в котором разместилась семья мейнхеера Корбеса, очень красив и доказывает, что голландцы великие мастера воздвигать шатры. Но мне больше нравится павильон ван Глеков – центральный, с красными и белыми полосами, увешанный вечнозелёными растениями.

В павильоне с голубыми флагами помещаются музыканты. Вот те строения вроде пагоды[39], украшенные морскими раковинами и вымпелами всевозможных цветов, – это трибуны для судей. А те колонны и флагштоки на льду отмечают границы беговой дорожки. Две белые колонны обвиты зеленью. Наверху между ними протянут длинный развевающийся кусок ткани; здесь будет дан старт. Водружённые в полумиле от них флагштоки стоят на концах пограничной черты. Она вырезана во льду достаточно глубоко, чтобы её заметили конькобежцы, но не настолько, чтобы они могли споткнуться об неё, поворачивая назад, к старту.

Воздух необыкновенно прозрачен, и с трудом веришь, что колонны стоят так далеко от флагштоков. Естественно, что между судейскими трибунами расстояние немного меньше.

Впрочем, полмили по льду, да ещё в такую ясную погоду, – это, в сущности, довольно короткая дистанция, особенно если она ограждена живой цепью зрителей.

Заиграла музыка. Мелодия как будто сама ликует на вольном воздухе! Скрипки совсем позабыли о своих страданиях, и звуки их льются гармонично. Пока не смотришь на голубой шатёр, чудится, будто музыка исходит от солнца – так она свободна, так радостна. И, только разглядев чинные лица музыкантов, познаёшь истину.

А где же участники состязания? Они все собрались у белых колонн. Красивое зрелище! Сорок мальчиков и девочек в живописных нарядах носятся с быстротой электрического тока взад и вперёд или катятся по двое и по трое, окликая друг друга, болтая, перешёптываясь от полноты молодого восторга.

Несколько заботливых ребят степенно затягивают ремешки на своих коньках. Другие внезапно останавливаются, красные и взволнованные: стоя на одной ноге, они поднимают другую и, приложив к колену ненадёжный конёк, испытующе дёргают его, потом снова мчатся прочь. Все и каждый одержимы демоном движения. Дети не в силах стоять смирно. Коньки теперь – как бы часть самого их существа, и каждое лезвие словно заколдовано.

Что ни говори, а Голландия создана для конькобежцев. Где ещё мальчики и девочки умеют совершать на льду такие чудеса, что, будь это в Центральном парке Нью-Йорка, собралась бы толпа зрителей?

Посмотрите на Бена! Мне только сейчас удалось встретить его. Он прямо-таки изумляет местных уроженцев, а в Нидерландах это нелегко. Береги свои силы, Бен, скоро они тебе понадобятся!

Вот и другие мальчики пробуют силы! Бена уже превзошли. Как они прыгают, как сохраняют равновесие, как вертятся, какие проделывают фокусы! Ну точно все они резиновые!

Мальчик в красной шапке сейчас затмил всех: спина у него как часовая пружина, тело словно из пробки… нет, из железа, иначе оно сломалось бы от таких резких движений! Он – птица, волчок, кролик, штопор, эльф, мяч из плоти и крови, и всё это одновременно. Вам показалось, он выпрямился, а он уже пригнулся. Вы думаете, он пригнулся, а он успел выпрямиться. Он роняет на лёд перчатку и, перекувырнувшись, поднимает её. Не останавливаясь, он срывает шапку с головы удивлённого Якоба Поота и нахлобучивает её снова задом наперёд. Зрители кричат «ура» и смеются. Легкомысленный мальчуган! Под ногами у тебя холодно, как в Арктике, а над головой жарче, чем в умеренном поясе. Крупные капли пота уже катятся по твоему лбу. Пусть ты превосходный конькобежец – на состязаниях ты можешь проиграть.

Француз-путешественник, стоя с записной книжкой в руках, видит, как наш приятель, англичанин Бен, покупает пышку у брата карлика и тут же съедает её. Француз записывает в своей книжке, что голландцы глотают огромными кусками и все без исключения любят картошку, сваренную в чёрной патоке.

У белых колонн видно несколько знакомых нам лиц. Ламберт, Людвиг, Питер и Карл – все здесь, спокойные, в хорошей спортивной форме.

Ханс неподалёку от них. Он, видимо, собирается участвовать в состязаниях, так как на ногах у него коньки – те самые, которые он продал за семь гульденов! Оказывается, он скоро заподозрил, что его «крёстная-фея» и таинственный «друг», купивший коньки, – одно и то же лицо. Убедившись в этом, он смело обвинил её в обмане, а она, зная, что все её маленькие сбережения истрачены на эту покупку, не решилась отрицать. По милости той же самой «доброй феи» Ханс получил возможность выкупить свои коньки.

Итак, Ханс будет участвовать в состязаниях. Карл больше прежнего возмущён этим, но в состязаниях решили участвовать три других крестьянских мальчика, так что Ханс не одинок.

Двадцать мальчиков и двадцать девочек.

Девочки сейчас стоят впереди, приготовившись к старту, так как они побегут первыми. Среди них Хильда, Рихи и Катринка. Две-три участницы торопливо нагибаются, чтобы в последний раз подтянуть ремешки на коньках. Весело смотреть, как они топают ногами, проверяя, крепко ли привязаны коньки.

Хильда ласково разговаривает с грациозной маленькой девочкой в красной кофте и новой коричневой юбке. Да ведь это Гретель! В красивых башмаках и юбке, в новом чепчике она ещё милее прежнего.

И Анни Боуман здесь. К состязаниям допустили даже сестру Янзоона Кольпа, но самого Янзоона распорядители отвели за то, что он убил аиста и не дальше как прошлым летом был уличён в краже яиц из птичьего гнезда: в Голландии это уголовное преступление.

Этот Янзоон Кольп, видите ли, был… Но нет, я сейчас не могу рассказывать о нём. Состязания вот-вот начнутся…

Двадцать девочек выстроились в ряд. Музыка умолкла.

Человек, которого мы будем называть глашатаем, стоит между колоннами и ближней судейской трибуной. Громким голосом он читает правила состязаний:

– «Девочки и мальчики состязаются поочерёдно, пока одна девочка и один мальчик не победят дважды. Построившись шеренгой, они стартуют от колонн, бегут до линии, отмеченной флагштоками, поворачивают и возвращаются к месту старта, покрывая по одной миле за каждый пробег».

За судейским столом машут флагом. В павильоне госпожа ван Глек встаёт и наклоняется вперёд; в руках у неё белый платок. Когда она уронит его, горнист даст сигнал к старту.

Платок летит вниз. Трубит горн.

Пошли!

Нет, вернулись. Шеренга не была ровной, когда девочки пробегали мимо судейской трибуны.

Сигнал повторяют.

Снова помчались. На этот раз всё ладно. Ой, как быстро они бегут!

Толпа на минуту затихла и смотрит взволнованно, не дыша.

Из рядов зрителей раздаются приветственные крики. Ура! Пять девочек впереди. Которая из них уже добежала до пограничной черты и бежит обратно, трудно сказать… Что-то красное – вот и всё, что можно различить. Голубое пятно мелькает неподалёку, а жёлтое ещё ближе. Зрители у старта напрягают зрение и жалеют, что не заняли места поближе к флагштокам.

Волна приветственных кликов нарастает. Теперь видно хорошо: впереди Катринка!

Она уже миновала павильон ван Хольпов. В следующем павильоне госпожа ван Глек. Она наклонилась вперёд и притягивает взгляды девочек как магнит. Хильда обгоняет Катринку и, пробегая мимо павильона, машет рукой своей матери. Две другие девочки нагоняют её с быстротой стрелы.

Но что это сейчас промелькнуло… что-то красное и коричневое? Ура, это Гретель! Она тоже машет рукой, но не в сторону красивых павильонов. Её приветствует вся толпа, а девочка слышит только голос отца:

– Молодец, крошка Гретель!

Вскоре Катринка, весело смеясь, обгоняет Хильду.

Теперь приближается девочка в жёлтом. Она обгоняет всех, кроме Гретель.

Судьи подаются вперёд, но не отрывают глаз от часов. Приветственные крики один за другим звенят в воздухе. Колонны и те как будто качнулись. Гретель пронеслась мимо них. Она победила.

– Г-р-е-т-е-л-ь Б-р-и-н-к-е-р – о-д-н-а м-и-л-я! – кричит глашатай.

Судьи кивают. Они записывают что-то на табличках, которые держат в руках.

Пока девочки отдыхают – причём некоторые взволнованно теснятся вокруг нашей испуганной своим успехом маленькой Гретель, а другие с величайшим пренебрежением отходят в сторону, – мальчики выстраиваются в ряд.

На этот раз платок роняет мейнхеер ван Глек. Раздаются громкие трубные звуки.

Мальчики помчались.

Они уже на полпути! Видели вы когда-нибудь такое зрелище?

Триста ног промелькнули в одно мгновение. Но ведь бегут только двадцать мальчиков! Всё равно ног было несколько сотен… по крайней мере, так казалось.

А где теперь бегуны? Шум стоит такой, что мутится в голове. Над чем смеётся народ? А, вот над тем толстым мальчиком, что отстал от всех. Смотрите, как он бежит! Смотрите! Он сейчас шлёпнется… Нет, не шлёпнулся. Интересно, заметил ли он, что остался в одиночестве? Ведь другие мальчики вот-вот достигнут пограничной черты… Да, заметил. Он останавливается. Вытирает разгорячённое лицо, снимает шапку и оглядывается кругом. Лучше добровольно выйти из состязаний. Он так искренне и удивлённо хохочет, что сразу приобретает себе сотню друзей. Добродушный Якоб Поот!

Славный малый теперь уже в толпе зрителей и смотрит на бегущих с таким же интересом, как и все прочие.

Облако ледяной пыли летит из-под лезвий, когда конькобежцы добегают до черты и поворачивают назад.

Приближается что-то чёрное: это один из мальчиков – вот всё, что мы знаем. Он тронул регистр vox humana, и толпа издаёт мощный рёв.

Конькобежцы приближаются – мы уже видим красную шапку. Вот Бен… вот Питер… вот Ханс!

Ханс впереди! (Молодая госпожа ван Генд чуть не смяла цветы, которые держит в руках, а она-то не сомневалась, что Питер будет первым!)

За Хансом Карл Схуммель, потом Бен и мальчик в красной шапке. Остальные бегут за ними по пятам.

От них стремительно отделяется чья-то высокая фигура. Обгоняет красную шапку, обгоняет Бена, потом Карла. Поравнявшись с Хансом, бежит рядом с ним! (Госпожа ван Генд затаила дыхание.)

Это Питер! Он впереди!.. Ханс быстро обгоняет его.

Глаза Хильды полны слёз. Питер должен победить. Глаза Анни гордо блестят. Гретель смотрит, стиснув руки… Ещё четыре шага, и её брат будет у колонны.

Он здесь! Да, но Схуммель прибежал на секунду раньше.

В последнее мгновение Карл, собрав все свои силы, пролетел между колоннами и достиг финиша.

– К-а-р-л С-х-у-м-м-е-л-ь – о-д-н-а м-и-л-я! – кричит глашатай.

Вскоре госпожа ван Глек поднимается снова. Падая, платок пробуждает горн, а горн, чей звук сейчас всё равно что тетива, пускает в пространство двадцать девочек-стрел.

Красивое это зрелище, но долго смотреть не удаётся: не успели мы как следует их разглядеть, как они уже далеко. На этот раз они бегут почти рядом; когда, повернув у флагштоков, они мчатся назад, трудно сказать, кто первый достигнет колонн.

Впереди новые личики… взволнованные, пылающие, не замеченные нами раньше. Среди них Катринка и Хильда, а Гретель и Рихи позади. Гретель отстала, но, когда Рихи обгоняет её, она рывком бросается вперёд. Они уже почти нагнали Катринку…

Хильда всё ещё впереди, она вот-вот достигнет финиша… Она ни разу не замедлила бега с тех пор, как звук горна погнал её вперед; как стрела мчится она к цели. Один за другим раздаются крики восторга. Питер молчит, но его глаза сияют, как звёзды. «Ура! Ура!»

Снова звучит голос глашатая:

– Х-и-л-ь-д-а в-а-н Г-л-е-к – о-д-н-а м-и-л-я!

Громкий ропот одобрения пробегает по толпе, увлекая за собой музыку, и все звуки сливаются в единый радостный гул.

Но как только взвивается флаг, гул умолкает.

Вновь раздаётся резкий звук горна. Он гонит мальчиков вдаль, как ветер листву, – тёмную листву, надо признать, и очень крупную.

Она летит к флагштокам, и её подгоняют крики «ура» – это кричат зрители. Мы начинаем различать тех, кто к нам приближается. Теперь впереди трое мальчиков, и все они бегут голова в голову. Это Ханс, Питер и Ламберт.

Карл вскоре разрывает ряд и стремительно выносится вперёд. Лети, Ханс! Лети, Питер! Не позволяйте Карлу победить ещё раз! Язвительный Карл, наглый Карл… Ван Моунен ослабевает, но вы сильны как никогда. Ханс и Питер, Питер и Ханс… Кто впереди? Мы любим их обоих. Нам почти всё равно, кто из них резвее.

Хильда, Анни и Гретель, расположившись на длинной красной скамье, не могут больше сидеть смирно. Они вскакивают на ноги… Все три разные, они сильно волнуются. Хильда тотчас же садится на место. Никто не узнает, как она заинтересована, никто не узнает, как она встревожена, как переполнена одной надеждой! Так закрой же глаза, Хильда… спрячь лицо, сияющее от радости! Питер победил.

– П-и-т-е-р в-а-н Х-о-л-ь-п – о-д-н-а м-и-л-я! – кричит глашатай.

Судьи делают отметки. Снова гул возбуждения, всё те же звуки музыки в общем шуме… Но что-то случилось? Небольшая толпа теснится, обступив кого-то близ одной из колонн. Карл упал. Он не ушибся, он только слегка оглушён. Будь он не таким угрюмым, он встретил бы больше сочувствия в этих горячих юных сердцах. Теперь же его забывают, как только он снова встаёт на ноги.

Девочки готовятся бежать в третий раз!

С каким решительным видом они выстраиваются в шеренгу! У некоторых торжественное выражение лица, вызванное чувством ответственности, другие улыбаются полузастенчиво-полузадорно, и все до одной горят желанием победить.

Третья миля может решить исход состязаний. Но если на этот раз ни Гретель, ни Хильда не победят, у всех прочих будут шансы получить серебряные коньки.

На этот раз каждая девочка уверена, что покроет дистанцию вдвое скорей прежнего. Как они топают ногами, испытывая лезвия, как нервно осматривают каждый ремешок… как выпрямляются под конец, устремив глаза на госпожу ван Глек!

Звучит горн, и девочек снова бросает в дрожь. Трепеща от волнения, они устремляются вперёд, нагнувшись, но превосходно сохраняя равновесие. Каждый их стремительный шаг длиннее предыдущего.

Вот они уже скользят вдалеке.

Снова напрягаются все глаза, снова приветственные крики «ура», снова трепет возбуждения, когда через несколько мгновений четыре или пять девочек мчатся впереди других обратно, всё ближе, ближе к белым колоннам…

Кто впереди? Не Рихи, не Катринка и не Анни, но и не Хильда и не девочка в жёлтом… а Гретель… Гретель… легконогий эльф, резвейшая из девочек, которые когда-либо катались на коньках. В начале состязаний она только играла, теперь она бежит всерьёз: вернее, она твёрдо решила в душе победить. Гибкая, маленькая, она как будто не делает никаких усилий, но она не может остановиться… пока не достигнет цели!

Тщетно глашатай возвышает голос – его не слышно. Да он и не может сообщить ничего нового – толпа уже гудит:

– Гретель завоевала серебряные коньки!

Как птичка, она летела по льду; как птичка, она теперь оглядывается вокруг, робко, растерянно. Ей страстно хочется удрать в тот укромный уголок, где стоят её родители. Но рядом с нею Ханс… вокруг неё толпятся девочки. Добрый, радостный голос Хильды звучит у неё над ухом. С этого часа никто уже не будет презирать её. Гусятница она или нет, теперь Гретель признанная конькобежная королева!

С понятной гордостью Ханс оглядывается: он хочет знать, видит ли Питер ван Хольп торжество его сестры. Но Питер и не смотрит в их сторону. Он стоит на одном колене, низко наклонив расстроенное лицо, и торопливо возится с ремешком своего конька.

Ханс мгновенно подбежал к нему:

– У вас что-то не ладится?

– А! Ханс! Это вы? Да, для меня потеха кончена. Я хотел потуже подвязать ремешок… провернуть в нём новую дырку… да и перерезал его этим проклятым ножом чуть не пополам.

– Мейнхеер, – сказал Ханс, стаскивая с ноги конёк, – возьмите мой ремешок!

– Ни за что, Ханс Бринкер! – воскликнул Питер, подняв глаза. – И всё же большое вам спасибо! Идите на место, друг мой, горн затрубит сию минуту.

– Слушайте, – умоляюще проговорил Ханс хриплым шёпотом, – вы назвали меня своим другом… Берите ремешок… живее! Нельзя терять ни секунды. На этот раз я не побегу… ведь я почти совсем не тренировался. Вы должны взять ремешок! – И Ханс, слепой и глухой ко всем возражениям, продел свой ремень в конёк Питера и снова стал умолять товарища надеть конёк.

– Иди, Питер! – крикнул Ламберт из шеренги. – Мы ждём!

– Ради вашей матушки, – умолял Ханс, – поторопитесь! Глядите, она знаком просит вас стать в шеренгу… Конёк почти надет. Скорей завяжите его! Я всё равно не смог бы победить. Ни в коем случае! Соревноваться вам придётся со Схуммелем.

– Вы славный малый, Ханс! – воскликнул Питер, уступая.

Он бросился на своё место в ту секунду, когда белый платок упал. Горн затрубил громко, ясно и звонко. Мальчики помчались.

– Глядите на них! – кричит какой-то крепкий старик из Делфта. – Они превзошли всех на свете, эти амстердамские юнцы! Глядите!

И правда, посмотрите на них! Все они крылатые Меркурии – все до единого. Куда же они понеслись как безумные? А, понимаю, они гонятся за Питером ван Хольпом. Он – какой-то быстроногий беглец с Олимпа. Меркурий и его отряд крылатых родичей летят во весь дух. Они поймают Питера!

Ага! Теперь вылетел вперёд Карл… Погоня всё бешенее… Бен впереди!

Погоня повернула назад в облаке ледяной пыли. Она мчится обратно. За кем гонятся теперь? За самим Меркурием. Это Питер, Питер ван Хольп. Лети, Питер… на тебя смотрит Ханс. Он шлёт всю свою резвость, всю свою силу твоим ногам. Твоя мать и сестра побледнели от волнения. Хильда трепещет, не смея поднять глаза. Лети, Питер! Толпа не сошла с ума, просто она приветствует тебя. Преследователи гонятся за тобой по пятам! Коснись белой колонны! Она кивает… она шатается перед тобой… она…

– Ура! Ура! Питер завоевал серебряные коньки!

– Питер ван Хольп! – крикнул глашатай. Но кто услышал его?

– Питер ван Хольп! – закричали сотни голосов: ведь Питер – любимец всей округи. – Ура! Ура!

Теперь оркестр решил заставить всех слушать музыку. Он заиграл весёлую песню, потом бравурный марш. Зрители, предполагая, что должно произойти ещё что-то новое, соблаговолили слушать и смотреть.

Участники состязаний выстроились гуськом. Питер, как самый высокий, стал впереди, Гретель, самая маленькая, – позади всех. Ханс выпросил ремешок у продавца пышек и стал одним из первых.

Три красиво перевитые гирляндами арки стояли неподалёку друг от друга на реке против павильона ван Глеков.

Мальчики и девочки во главе с Питером медленно покатились вперёд в такт музыке. Радостно было смотреть, как скользит эта пёстрая процессия, словно слившись в единое живое существо. Она то загибалась и делала петли, то грациозно извивалась между арками, и, куда бы ни направился Питер – её голова, – тело неукоснительно следовало за ним. Не раз она устремлялась прямо к центральной арке, но вдруг, словно в каком-то новом порыве, повёртывала назад и обвивалась вокруг первой арки. Затем медленно раскручивалась; низко пригнувшись, пересекала реку и, быстро извиваясь как змея, наконец пробегала под самой дальней аркой.

Пока музыка играла в медленном темпе, процессия, казалось, ползла, как существо, скованное страхом. Но вот музыка заиграла быстрее, и вся процессия одним прыжком ринулась вперёд, быстро проскользнула между арками, извиваясь, закручиваясь, разворачиваясь, но ни разу не нарушив строя, и наконец, повинуясь громкому зову горна, покрывшему музыку оркестра, внезапно рассыпалась: мальчики и девочки выстроились двойным полукругом перед павильоном госпожи ван Глек.

Питер и Гретель стоят в центре, впереди всех. Госпожа ван Глек величественно поднимается. Гретель, вся дрожа, заставляет себя смотреть на эту красивую даму. Вокруг такой шум, что она не слышит обращённых к ней слов. У неё мелькает мысль, что ей надо постараться сделать реверанс, как делает мама, когда приходит меестер Букман. Но вдруг ей кладут на руки что-то блестящее… блестящее столь ослепительно, что у неё вырывается крик радости.

Тогда она решается оглянуться вокруг. И у Питера что-то в руках.

– О! Какая прелесть! – кричит она.

И все, кому видно, вторят:

– О, какая прелесть!

А серебряные коньки сверкают на солнце, отбрасывая отблеск света на два счастливых лица.

Мевроу ван Генд прислала с мальчиком-посыльным свои букеты. Один для Хильды, один для Карла, остальные для Питера и Гретель.

При виде цветов королева конькобежцев не может больше сдерживаться. Сверкая благодарными глазами, она подхватывает коньки и букет передником и, прижав их к груди, убегает искать родителей в расходящейся толпе.

Вы, пожалуй, удивитесь, когда я скажу, что Рафф и его вроу пришли на конькобежные состязания; вы удивились бы ещё больше, если бы заглянули к ним вечером в тот радостный день – двадцатого декабря. Глядя на домик Бринкеров, уныло торчащий посреди замёрзшего болота, ветхий домик с выпирающими стенами, словно опухшими от ревматизма, и с крышей как шапка, надвинутая на глаза, никто и не заподозрил бы, какое веселье там внутри.

От минувшего дня не осталось ни следа, кроме огненной полосы над самым горизонтом. Несколько неосторожных облаков уже загорелось, а другие, с пылающими краями, затерялись в наползающем тумане.

Заблудившийся луч солнца, соскользнув с ивового пня, украдкой старался проникнуть в домик. Казалось, он чувствовал, что, сумей он добраться до здешних обитателей, они будут рады ему. Комната, в которой он спрятался, была так чиста, что чище и быть невозможно. Даже трещины в балках на потолке и те были тщательно протёрты. Вкусные запахи носились в воздухе.

Яркое пламя торфа в камине порождало вспышки безобидных молний на тёмных стенах. Оно играло то на огромной кожаной Библии, то на кухонной утвари, развешанной на деревянных гвоздях, то на красивых серебряных коньках и цветах на столе. В этом изменчивом свете ясное, открытое лицо тётушки Бринкер сияло. Гретель и Ханс, взявшись за руки, стояли, прислонившись к камину, и весело смеялись, а Рафф Бринкер плясал!

Этим я не хочу сказать, что он делал пируэты или дрыгал ногами, что для отца семейства было бы недопустимой вольностью; нет, я просто утверждаю, что, пока дети весело болтали, Рафф неожиданно сорвался с места, щёлкнул пальцами и сделал несколько движений, очень похожих на заключительные па шотландской пляски. Потом он обнял свою вроу и в пылу восторга даже поднял её с земли.

– Ура! – крикнул он. – Вспомнил! Вспомнил! Т-о-м-а-с Х-и-г-с. Это самое имя! Вдруг осенило. Запиши его, сынок, запиши!

Кто-то постучал в дверь.

– Это меестер! – ликующе вскричала тётушка Бринкер. – Боже правый, и что только делается!

Мать и дети бросились отворять дверь и, смеясь, столкнулись на пороге.

Но это всё-таки был не доктор, а три мальчика: Питер ван Хольп, Ламберт и Бен.

– Добрый вечер, молодые люди, – проговорила тётушка Бринкер, такая счастливая и гордая, что её не удивило бы посещение самого короля.

– Добрый вечер, юфроу, – откликнулись все трое, отвесив ей по глубокому поклону.

«О Господи! – думала тётушка Бринкер, то опускаясь, то поднимаясь – ни дать ни взять масло в маслобойке. – Счастье, что я в Гейдельберге выучилась делать реверансы!»

Рафф ответил на поклон мальчиков только вежливым кивком.

– Садитесь, прошу вас, молодые люди! – сказала его жена, а Гретель застенчиво подвинула гостям табурет. – У нас, как видите, сидеть не на чем, но вот то кресло, у огня, к вашим услугам. И если вы не против сидеть на твёрдом, так наш дубовый сундук не хуже, чем любая скамья… Правильно, Ханс, подвинь его поближе!

Когда, к удовольствию тётушки Бринкер, мальчики уселись, Питер, говоривший от лица всех троих, объяснил, что они идут в Амстердам на лекцию и зашли по пути вернуть Хансу ремешок.

– О мейнхеер, – горячо проговорил Ханс, – к чему было так беспокоиться! Мне очень неловко.

– Напрасно, Ханс. Ведь мне самому хотелось зайти к вам, а не то я подождал бы до завтра, когда вы придёте на работу. Кстати, Ханс, насчёт вашей работы: отец очень доволен ею. Профессиональный резчик по дереву и тот не мог бы работать лучше вас. Отец хочет украсить резным орнаментом и южную беседку, но я сказал ему, что теперь вы опять будете ходить в школу.

– Да, – вмешался Рафф Бринкер решительным тоном, – Ханс теперь же начнёт ходить в школу… и Гретель тоже… это верно.

– Приятно слышать, – сказал Питер, повернувшись к отцу семейства. – Я очень рад, что вы совсем выздоровели.

– Да, молодой человек, я теперь здоров и могу работать так же упорно, как и раньше… благодарение Богу!

В это время Ханс торопливо записывал что-то на полях истрёпанного календаря, висящего у камина.

– Так, так, малец, записывай. Фиге! Виге! Ах ты, грех какой, – проговорил Рафф в полном отчаянии, – опять улетучилось!

– Не бойся, папа, – сказал Ханс, – имя и фамилия уже записаны чёрным по белому. Вот смотри! Может быть, вспомнишь и всё остальное. Знать бы нам адрес – то-то было бы хорошо! – И, обернувшись к Питеру, он проговорил вполголоса: – У меня есть важное дело в городе, и если…

– Что?! – воскликнула тётушка Бринкер, всплеснув руками. – Неужто ты нынче вечером собираешься в Амстердам? Сам же признавался, что ног под собой не чувствуешь. Нет-нет… пойдёшь на рассвете, и ладно.

– На рассвете! – повторил Рафф. – Как бы не так! Нет, Мейтье, он должен отправиться в Амстердам сейчас же.

На миг тётушка Бринкер даже подумала, что выздоровление Раффа становится довольно-таки сомнительным благом: её слово уже не единственный закон в этом доме.

К счастью, пословица «Смирная жена – мужу госпожа» пустила в её душе глубокие корни и, пока тётушка Бринкер раздумывала, успела расцвести пышным цветом.

– Хорошо, Рафф, – согласилась она улыбаясь. – Мальчик не только мой, но и твой сын… Ну и беспокойное у меня семейство, молодые люди!

Питер вынул из кармана длинный ремешок. Отдавая его Хансу, он сказал вполголоса:

– Я не буду благодарить вас, Ханс Бринкер, за то, что вы одолжили мне это. Такие люди, как вы, не требуют выражений благодарности… Но должен признать, вы оказали мне огромную услугу, и я рад подтвердить это. Только в самый разгар состязаний, – добавил он со смехом, – я понял, как страстно мне хотелось победить.

Ханс рассмеялся тоже, это помогло ему скрыть своё смущение, а его лицу позволило немного остыть. Юношам честным и великодушным, как Ханс, свойственна досадная привычка краснеть ни с того ни с сего.

– Это пустяки, – сказала тётушка Бринкер, приходя на помощь сыну. – Малый всей душой хотел, чтобы вы победили на состязаниях. Я знаю, что хотел!

Вот так помогла!

– Да ведь я в самом начале почувствовал, что с ногами у меня неладно, – поспешил вмешаться в разговор Ханс. – Лучше было выйти из состязания, раз не осталось надежды на победу.

Питеру, видимо, стало не по себе.

– Тут мы, пожалуй, расходимся во мнениях. Кое-что во всём этом меня смущает. Впрочем, теперь дела не поправишь – поздно. Но вы, право же, сделали бы мне одолжение, если бы…

Конец своей речи Питер произнёс так тихо, что я не могу передать его. Достаточно будет сказать, что Ханс, ошарашенный, отпрянул назад, а Питер с очень пристыженным видом пробормотал, что оставит «их у себя», раз уж он победил на состязаниях, но что «это несправедливо».

Ван Моунен кашлянул, напоминая Питеру о том, что лекция скоро начнётся. В эту минуту Бен поставил что-то на стол.

– А, – воскликнул Питер, – я и забыл, что у меня к вам ещё одно дело! Сегодня ваша сестра убежала так быстро, что госпожа ван Глек не успела отдать ей футляр для коньков.

– Ай-яй-яй! – проговорила тётушка Бринкер, глядя на Гретель и укоризненно покачивая головой. – Так я и знала: она вела себя очень невежливо.

(Втайне она думала, что лишь очень немногие женщины могут похвалиться такой прелестной дочуркой.)

– Вовсе нет, – засмеялся Питер, – она сделала как раз то, что следовало: побежала домой со своими вполне заслуженными сокровищами… Да и кто поступил бы иначе на её месте?.. Ну, не будем задерживать вас, Ханс, – продолжал он, поворачиваясь к Хансу, но тот, в волнении следя за отцом, как будто забыл о гостях.

Между тем Рафф, погружённый в раздумье, твердил шёпотом:

– Томас Хигс, Томас Хигс… Да, это самое имя и фамилия. Эх, если б мне вспомнить и название места!

Футляр для коньков был обтянут красным сафьяном и украшен серебром. И он был так красив, что, если бы фея дунула на его крошечный ключик или сам Дед Мороз разрисовал его чудесными узорами, он и то не стал бы лучше. Сверкающими буквами на крышке было написано: «Самой резвой». Внутри футляр был выложен бархатом, а в одном углу на нём были вытиснены фамилия и адрес фабриканта.

Гретель поблагодарила Питера со свойственной ей простотой. Очень довольная и смущённая, не зная, что ей ещё сделать, она взяла футляр и стала внимательно осматривать его со всех сторон.

– Его сделал мейнхеер Бирмингем, – сказала она немного погодя, краснея и держа футляр перед глазами.

– Бирмингем! – подхватил Ламберт ван Моунен. – Да это название одного города в Англии. Дай-ка взглянуть… Ха-ха-ха! – засмеялся он, поворачивая открытый футляр к свету. – Немудрено, что ты так подумала, но ты кое в чём ошиблась. Футляр был сделан в Бирмингеме, а фамилия фабриканта вытиснена маленькими буквами. Хм! Они такие мелкие, что я ничего не могу разобрать.

– Дай я попробую, – сказал Питер, заглядывая через его плечо. – Эх ты, да ведь они видны совершенно отчётливо! Видишь заглавные буквы: «Т» и «X»… Вот «Т»…

– Прекрасно! – воскликнул Ламберт смеясь. – Мы тебя слушаем. «Т» и «X», а дальше что?

– «Т… X… Т… X…» А! Томас Хигс – теперь всё ясно, – ответил Питер, очень довольный, что сумел наконец разобрать это имя, но сразу же спохватился, что он и Ламберт ведут себя довольно бесцеремонно, и повернулся к Хансу.

И тут Питер изменился в лице. «Что с ними случилось, с этими людьми?» – с некоторым испугом подумал он. Рафф и Ханс вскочили с места и смотрели на него вне себя от радости и удивления. Гретель, казалось, сошла с ума. Тётушка Бринкер металась по комнате с незажжённой свечой в руках и кричала:

– Ханс, Ханс! Где твоя шапка? Ох, меестер! Ох, меестер!

– Бирмингем! Хигс! – воскликнул Ханс. – Вы сказали – Хигс! Мы его нашли! Сейчас побегу!

– Видите ли, молодые люди… – тараторила тётушка Бринкер, еле переводя дух и хватая с кровати шапку Ханса. – Видите ли, мы знаем его… он наш… нет, не наш… я хочу сказать… Ой, Ханс, беги в Амстердам сию же минуту!

– Спокойной ночи… – взволнованно пробормотал Ханс, сияя от радости, – спокойной ночи… Извините меня, я должен бежать… Бирмингем… Хигс… Хигс… Бирмингем… – И, выхватив шапку у матери, а коньки у Гретель, выбежал из домика.

Что ещё могли подумать мальчики, как не то, что вся семья Бринкеров внезапно помешалась!

Они смущённо попрощались и собрались уходить. Но Рафф остановил их:

– Этот Томас Хигс, молодые люди, это… один… одно лицо…

– А! – воскликнул Питер, убеждённый, что Рафф – самый сумасшедший из всех.

– Да… одно лицо… один… хм!.. один знакомый. Мы думали, он умер. Надеюсь, это тот самый человек. Это в Англии – так вы сказали?

– Да, тут написано «Бирмингем», – ответил Питер. – Очевидно, это тот Бирмингем, что в Англии.

– Я знаю этого человека, – неожиданно проговорил Бен, обращаясь к Ламберту. – От его фабрики до нашего дома и четырёх миль не будет. Странный человек… всё молчит, как устрица, совсем не похож на англичанина. Я не раз видел его. Серьёзный такой, с очень красивыми глазами. Как-то раз он ко дню рождения Дженни сделал по моему заказу превосходный футляр для письменных принадлежностей. Он вырабатывает бумажники, футляры для подзорных труб и всякого рода изделия из кожи.

Бен говорил по-английски, поэтому ван Моунен перевёл его слова для сведения всех заинтересованных лиц, отметив про себя, что ни Рафф, ни его вроу, видимо, отнюдь не чувствовали себя несчастными, хотя Рафф весь дрожал, а глаза у тётушки Бринкер были полны слёз.

Можете представить, как внимательно, от слова до слова, выслушал доктор всю историю, когда поздно вечером приехал вместе с Хансом в его дом.

– Молодые люди ушли уже давно, – сказала тётушка Бринкер, – но, если поторопиться, их нетрудно будет отыскать, когда они вернутся с лекции.

– Это верно, – проговорил Рафф, кивнув, – вроу всегда попадает в самую точку. Хорошо бы, мейнхеер, повидать молодого англичанина раньше, чем он позабудет о Томасе Хигсе. Это имя, видите ли, легко ускользает из памяти… Невозможно удержать его ни на минуту. Откуда ни возьмись, оно вдруг налетело на меня и ударило, как копёр сваю, а мой парень записал его. Да, мейнхеер, я бы на вашем месте поспешил потолковать с англичанином: он много раз видел вашего сына. Подумать только!

Тётушка Бринкер подхватила его слова:

– Вы легко узнаете мальчика, мейнхеер, – он в одной компании с Питером ван Хольпом, а волосы у него вьются, как у иностранцев. И вы послушали бы, как он говорит: так-то громко да быстро, и всё по-английски! Но для вашей чести это не помеха.

Доктор взял шляпу и собрался уходить. Лицо его сияло. Он пробормотал, что «это, конечно, в духе моего сорванца – принять дурацкое английское имя», потом назвал Ханса «сын мой», чем донельзя осчастливил юношу, и выбежал из дома с живостью, отнюдь не подобающей такому знаменитому доктору.

Недовольный кучер утешился, высказав по дороге домой, в Амстердам, всё, что у него было на душе. Доктор сидел в углу кареты и не мог услышать ни слова, поэтому кучеру теперь выпал очень удобный случай обругать людей, которые ни капельки не считаются ни с кем и вечно требуют лошадей по десяти раз за ночь.

Фабрика Хигса служила источником наслаждения для бирмингамских сплетниц. Здание её было невелико, но достаточно обширно, чтобы вмещать тайну. Никто не знал, кто её владелец и откуда он приехал. На вид он был джентльмен, это бесспорно (хотя все знали, что он вышел из подмастерьев), и он орудовал пером, как учитель чистописания.

Лет десять назад восемнадцатилетний юноша внезапно появился в городе, добросовестно изучил своё ремесло и завоевал доверие хозяина. Вскоре после того, как он кончил учение, его приняли в компаньоны, и, наконец, когда старик Уиллет умер, молодой человек взял дело в свои руки. Вот всё, что о нём было известно.

Некоторые обыватели частенько отмечали, что он не очень-то разговорчив. Но другие утверждали, что он, когда хочет, говорит прекрасно, хотя с произношением у него что-то не совсем ладно.

Все считали его человеком, любящим порядок; вот жаль только, что он завёл себе около фабрики какой-то отвратительный пруд со стоячей зелёной водой. Такой мелкий, что в нём и угрю не скрыться, – настоящее малярийное гнездо.

Его национальность оставалась неразрешимой загадкой. Судя по его имени и фамилии, отец его был англичанин, но откуда же родом была его мать? Будь она американкой, у него непременно были бы широкие скулы и красноватая кожа. Будь она немкой, он знал бы немецкий язык, а ведь эсквайр Смит утверждал, что Хигс немецкого языка не знает. Будь она француженкой (что вполне возможно, раз он завёл себе лягушачий пруд), это сказалось бы в его речи.

Нет, не иначе как он голландец. И вот что самое странное: когда заговоришь о Голландии, он настораживает уши, но, когда начнёшь расспрашивать его об этой стране, выходит, что он ровно ничего не знает о ней.

Так или иначе, но раз он никогда не получает писем от родственников своей матери из Голландии и раз ни один человек не видел старика Хигса, значит, его семья не из очень-то важных. Сам Томас Хигс, надо полагать, птица невысокого полёта, хоть он и пытается задирать нос, и «уж кто-кто, а мы, – говорили сплетницы, – вовсе не собираемся забивать себе голову мыслями об этом человеке». Именно поэтому Томас Хигс и его дела служили неиссякаемой темой всех пересудов.

Итак, можно представить себе, в какое смятение пришли все обыватели, когда как-то раз «один человек, который был при этом и всё знает в точности», сообщил, что мальчик-почтальон нынче утром передал Хигсу письмо – на вид из-за границы, а Хигс «побелел, как стена, побежал на свою фабрику, поговорил минутку с одним из старших рабочих и, ни с кем не простившись, исчез со своими пожитками в мгновение ока. Да, сударыня!».

Его квартирная хозяйка, миссис Скраббс, была глубоко огорчена. Славная женщина прямо задыхалась, когда рассказывала о том, что он съехал с квартиры вот так вдруг, не предупредив её хотя бы за день, чего вправе ожидать всякая женщина, не допускающая, чтобы её попирали ногами (хотя с нею этого, благодарение Богу, никогда не случалось); «да, именно, и, раз уж вы сами так говорите, не худо бы ему предупредить за неделю». А он не сказал даже: «Спасибо, миссис Скраббс, за все ваши прежние услуги», которые она оказывала ему постоянно, хоть и не ей бы об этом говорить, да она и не из тех, кто ежеминутно гонится за благодарностью… Возмутительно!.. Впрочем, надо признать, мистер Хигс уплатил ей всё до последнего фартинга! И у неё даже слёзы выступили на глаза, когда она увидела, что его дорогие сапоги валяются в углу комнаты не надетыми на колодки – ведь одно это показывает, как он был расстроен: у него они всегда стояли прямо, как солдаты, – хоть их и не стоило брать с собой, так как на них два раза набивали подмётки.

Выслушав эту речь, мисс Скрампкинз, задушевная подруга миссис Скраббс, побежала домой, чтобы раззвонить о событии. И, так как со Скрампкинзами были знакомы все и каждый, блестящая паутина новостей быстро оплела улицу из конца в конец.

В тот вечер у миссис Снигем собралась следственная комиссия и устроила закрытое заседание вокруг стола, на котором стоял лучший фарфоровый сервиз хозяйки. Хотя комиссия была созвана только на скромную «чашку чая», она провела огромную следственную работу. Пирожки совершенно остыли, прежде чем комиссия проглотила хоть кусочек. Пришлось обсудить очень многое, и было чрезвычайно важно установить твёрдо, что каждый из членов комиссии всегда был «непоколебимо уверен в одном: с этим человеком ещё случится нечто необычайное». А потому миссис Снигем удалось налить собравшимся по второй чашке чая не раньше, чем пробило восемь часов.

Как-то раз в январе, когда густо валил снег, Лоуренс Букман приехал с отцом навестить Бринкеров.

Рафф отдыхал после дневных трудов; Гретель набила и зажгла ему трубку, а теперь тщательно выметала золу из камина; тётушка Бринкер пряла; Ханс, сидя на табурете у окна, усердно учил уроки. Мирная, счастливая семья! За последнее время её волновало только ожидание «Томаса Хигса».

После того как новых знакомых торжественно представили друг другу, тётушка Бринкер уговорила гостей выпить горячего чаю. «В такую вьюгу недолго и замёрзнуть», – уверяла она.

Пока гости беседовали с её мужем, тётушка шептала Гретель, что глаза молодого человека похожи на глаза Ханса, как два боба на два других, не говоря уж о том, что оба парня частенько смотрят куда-то в пространство бессмысленным взглядом, хотя знают не меньше, чем любой дед.

Гретель была разочарована. Она ожидала трагической сцены, вроде тех, о каких Анни Боуман рассказывала ей, прочитав какую-нибудь книжку. А тут человек, который чуть было не сделался убийцей, который десять лет пропадал и был уверен, что родной отец отрёкся от него с презрением, – тот самый молодой человек, что покинул свою родину при таких исключительных и драматических обстоятельствах, теперь сидит себе у камина как ни в чём не бывало и очень доволен!

Правда, голос его дрожал, когда он заговорил с её родителями, а встретившись глазами с её отцом, он улыбнулся ясной улыбкой, совсем как рыцарь, который убил дракона и преподнёс королю воду вечной юности; но всё-таки он оказался ничуть не похожим на какого-нибудь побеждённого героя из книг Анни. Ведь он не произнёс, подняв руку к небу: «Отныне я клянусь навеки быть верным моему дому, моему господину и моей родине!» – слова, единственно правильные и подходящие в подобном случае.

Итак, Гретель была разочарована. Зато Рафф испытывал полное удовлетворение. Поручение исполнено: к доктору Букману сын вернулся здравым и невредимым; к тому же ведь бедный малый, в сущности, не погрешил ни в чём, если не считать, что он думал, будто отец способен отречься от него из-за несчастной оплошности. Правда, некогда стройный юноша превратился теперь в довольно грузного мужчину, – а Рафф-то бессознательно надеялся снова пожать ту же юношескую руку! Но ведь коли на то пошло, для Раффа изменилось всё на свете. И он отогнал от себя все чувства, кроме радости, когда увидел отца и сына, сидящих рядышком у его камина.

Между тем Ханс думал только о том, как счастлив «Томас Хигс», что снова может сделаться ассистентом меестера, а тётушка Бринкер тихонько вздыхала, жалея, что мать Лоуренса умерла и не может полюбоваться на такого прекрасного молодого человека, – вздыхала и удивлялась, почему доктор Букман ничуть не огорчён тем, что его серебряные часы так потускнели. Он носит часы с тех самых пор, как получил их от Раффа, это ясно. А куда же он девал золотые, которые носил раньше?

Свет падал прямо на лицо доктора Букмана. Какой у него был довольный вид! Как он помолодел и повеселел! Его глубокие морщины разгладились. Он смеялся, говоря отцу семейства:

– Ну разве я не счастливый человек, Рафф Бринкер? В этом месяце мой сын продаст свою фабрику и откроет склад товаров в Амстердаме. Теперь я буду даром получать футляры для очков.

Ханс встрепенулся:

– Склад товаров, мейнхеер! Но разве Томас Хигс… то есть ваш сын… не будет вашим ассистентом, как раньше?

По лицу меестера промелькнула тень, но, сделав над собой усилие, он улыбнулся и ответил:

– Нет, с Лоуренса этого довольно. Он хочет остаться коммерсантом.

Лицо Ханса выразило такое удивление и разочарование, что доктор добродушно спросил его:

– Что же ты умолк, дружок? Разве быть коммерсантом позор?

– Н-нет, не позор, мейнхеер, – запинаясь ответил Ханс, – но…

– Но что?

– То, другое призвание гораздо лучше, – ответил Ханс, – гораздо благороднее! Я думаю, мейнхеер, – добавил он горячо, – что быть врачом… лечить больных и увечных, спасать человеческую жизнь, уметь делать то, что вы сделали для моего отца, – это самое лучшее, что есть на земле!

Доктор строго взглянул на него. В этом взгляде Хансу почудилось осуждение. Щёки его запылали, горячие слёзы навернулись ему на глаза.

– Скверное занятие, мой мальчик, эта медицина, – сказал доктор, всё ещё хмурясь. – Она требует великого терпения, самоотверженности и упорства.

– Конечно, требует! – сказал Ханс, снова загораясь. – Она требует и знания и благоговения перед человеком. Ах, мейнхеер, может быть, у этого призвания есть свои трудности и свои недостатки… Мне кажется, вы не всерьёз осуждаете медицину. Нет, это великое и благородное призвание, а не скверное! Простите меня, мейнхеер, – не мне говорить так смело.

Доктор Букман был явно недоволен. Он повернулся спиной к юноше и вполголоса заговорил с Лоуренсом. Тётушка Бринкер, найдя нужным сделать строгое предупреждение Хансу, нахмурила брови. Знатные господа, как ей достаточно хорошо известно, не любят, когда бедняки им перечат, подумала она. Меестер обернулся:

– Сколько тебе лет, Ханс Бринкер?

– Пятнадцать, мейнхеер, – ответил тот, вздрогнув.

– Ты хотел бы стать врачом?

– Да, мейнхеер, – ответил Ханс, дрожа от волнения.

– Ты хотел бы, с согласия родителей, посвятить себя науке, поступить в университет и со временем стать моим учеником?

– Да, мейнхеер!

– Подумай хорошенько: ты уверен, что не передумаешь? Ведь я всю душу положу на то, чтобы подготовить тебя и сделать моим преемником.

Глаза у Ханса загорелись:

– Нет, мейнхеер, я не передумаю!

– В этом вы можете ему поверить! – воскликнула тётушка Бринкер, не утерпев. – Когда Ханс что-нибудь решил, он – как скала! А что до учения, мейнхеер, так в последнее время малый прямо прирос к своим книгам. Он уже теперь бормочет по-латыни не хуже любого священника!

Доктор улыбнулся:

– Ну, Ханс, если твой отец согласен, других препятствий я не вижу.

– Хм! Дело в том, мейнхеер, – проговорил Рафф, слишком гордившийся своим сыном, чтобы сразу сдаться, – что сам я предпочитаю трудиться на чистом воздухе. Но если малый хочет учиться на доктора и если вы ему поможете пробить себе дорогу, то я не против. Денег – вот чего не хватает! Но их можно добыть, когда есть пара сильных рук. Пройдёт ещё немного времени, и мы…

– Молчите! – перебил его доктор. – Если я отниму у вас вашего главного помощника, я за это заплачу – и с радостью. У меня будет как бы два сына… Что ты на это скажешь, Лоуренс? Один купец, а другой врач… Я буду счастливейшим человеком в Голландии!.. Приходи ко мне завтра утром, Ханс, и мы тотчас же всё устроим.

Ханс только поклонился в ответ. Он не решился вымолвить ни слова.

– И вот ещё что, Бринкер, – продолжал доктор, – когда мой сын Лоуренс откроет склад товаров в Амстердаме, ему будет нужен надёжный, дельный человек вроде вас; человек, который наблюдал бы за работой и следил за тем, чтобы лодыри занимались делом. Человек… Да скажи ему об этом сам, болван!

Последние слова доктора были обращены к сыну и звучали вовсе не так резко, как это кажется на бумаге. «Болван» и Рафф быстро и прекрасно поняли друг друга.

– Очень мне не хочется бросать плотину, – сказал Рафф, после того как они немного поговорили друг с другом, – но вы сделали мне такое выгодное предложение, мейнхеер, что отказаться от него – всё равно что ограбить свою семью.

Подольше посмотрите на Ханса, пока он сидит, устремив благодарный взгляд на меестера, – ведь вы теперь расстаётесь с ним на много лет.

А Гретель? Сколько трудностей ждёт её впереди! Да, ради дорогого Ханса она теперь будет учиться. Если он действительно станет врачом, не может же его сестра оставаться неграмотной!

Как усердно будут теперь эти блестящие глазки искать драгоценности, что таятся в недрах учебников! И как они загорятся и потупятся, когда придёт тот, кого она пока знает лишь как мальчика, в красной шапке бежавшего по льду в чудесный день, когда она увидела в своём переднике серебряные коньки!

Но доктор и Лоуренс уходят. Тётушка Бринкер делает им свой лучший реверанс. Рафф стоит рядом с нею, и, когда он жмёт руку меестеру, вид у него самый молодецкий. За открытой дверью домика виден типично голландский пейзаж – равнина, засыпаемая падающим снегом.

Наш рассказ близится к концу. В Голландии время идёт таким же уверенным, ровным шагом, как и у нас; в этом отношении страна не представляет исключения.

Бринкерам время принесло много крупных перемен.

Ханс провёл эти годы деятельно и с пользой, преодолевая препятствия, по мере того как они возникали, и добиваясь своей цели со всей энергией, свойственной его натуре. Если путь его порой был тернист, решимость не поколебалась ни разу. Временами он повторяет слова своего доброго старого друга, сказанные давным-давно в маленьком домике близ Брука: «Медицина – скверное занятие», но в глубине его сердца слышится отзвук других, более справедливых слов: «Это великое и благородное дело!»

Будь вы сегодня в Амстердаме, вы, может быть, встретили бы знаменитого доктора Бринкера, когда он едет в своей великолепной карете навещать пациентов, а может быть, увидали бы, как он вместе со своими сынишками и дочурками катается на коньках по замёрзшему каналу.

Тщетно вы стали бы спрашивать об Анни Боуман, хорошенькой чистосердечной крестьянской девочке; но Анни Бринкер, жена знаменитого доктора, очень похожа на неё… Только, по словам Ханса, она ещё прелестнее, ещё умнее, ещё более похожа на добрую фею.

Питер ван Хольп женился тоже. Я и раньше могла бы вам сказать, что он и Хильда будут рука об руку проходить свой жизненный путь, так же как много лет назад они бок о бок скользили по замёрзшему, залитому солнцем каналу.

Раз я чуть было не намекнула, что и Катринка обручится с Карлом. Счастье, что слух об этом ещё не разнёсся: ведь Катринка раздумала и до сих пор не замужем. Она уже не такая весёлая, как прежде, и, как ни грустно мне говорить об этом, некоторые её звонкие «колокольчики» звенят не всегда в такт друг с другом. Но она всё ещё душа своей компании. Если бы только она хоть ненадолго могла быть серьёзной… Но нет, это не в её характере. Её заботы и горести только расстраивают звон её «колокольчиков», более глубокой музыки они не порождают.

Душа Рихи за эти долгие годы всколыхнулась до самого дна. Её история – пример того, как семя, посеянное небрежно, порой созревает в муках и как после многотрудного сева вырастает золотой урожай. Может быть, вам в недалёком будущем доведётся прочесть эту историю, но только если вы знаете голландский язык. В остроумном, но серьёзном авторе, чьи произведения сейчас встречают радушный приём в тысячах голландских домов, лишь немногие узнают надменную, легкомысленную Рихи, когда-то смеявшуюся над маленькой Гретель.

Ламберт ван Моунен и Людвиг ван Хольп – хорошие люди и, что легко заметить, преуспевающие горожане. Оба живут в Амстердаме. Но один остался в старом Амстердаме, а другой перекочевал в более молодой город, носящий это название. Теперь ван Моунен живёт неподалёку от Центрального парка в Нью-Йорке и говорит, если ньюйоркцы выполнят свой долг, парк со временем не уступит прекрасному Босху, что близ Гааги. Ван Моунен частенько вспоминает Катринку, какой она была в дни его отрочества, но теперь он рад, что Катринка, сделавшись взрослой, отвергла его. А ведь тогда ему показалось, что это самый мрачный час его жизни… Сестра Бена, Дженни, сделала Ламберта счастливым, таким счастливым, каким он не мог бы стать ни с кем другим в нашем широком мире.

У Карла Схуммеля жизнь вышла тяжёлой. Дела его отца пошатнулись, и, так как Карл не приобрёл себе близких друзей и, главное, не руководствовался высокими принципами, ракетка судьбы швыряла его, как мяч, пока не обтрепались почти все самые красивые его перья. Теперь он служит бухгалтером в процветающем амстердамском торговом доме «Букман и Схуммельпеннинк». Младший компаньон, Воостенвальберт, хорошо обращается с ним, а Карл, в свою очередь, теперь относится очень почтительно к «обезьяне с длинным именем вместо хвоста».

Из всех наших друзей-голландцев только Якоба Поота уже нет в живых. Он до конца своей жизни оставался всё таким же добродушным, искренним и бескорыстным, и его оплакивают так же горячо, как любили и вышучивали, пока он жил на земле. Перед смертью он отощал – сделался ещё более тощим, чем Бенджамин Добс, который теперь стал дороднейшим из дородных.

Рафф Бринкер и его жена много лет безбедно живут в Амстердаме. Эти верные, счастливые супруги так же простодушны и честны теперь, в годы удачи, как были стойки и достойны доверия в самые мрачные свои дни. Невдалеке от своей старой лачужки они построили себе павильон и часто отправляются туда с детьми и внуками в погожие летние дни, когда водяные лилии поднимают над водой свои величавые венчики.

История Ханса Бринкера была бы рассказана лишь наполовину, если бы мы, покидая его, не заметили рядом с ним Гретель. Милая, проворная, выносливая маленькая Гретель! Кто она теперь? Спросите старого доктора Букмана – он скажет, что она самая лучшая певица и самая очаровательная женщина в Амстердаме! Спросите Ханса и Анни – они заверят вас, что она самая любящая сестра на свете. Спросите её мужа – он скажет вам, что она самая весёлая и нежная маленькая жёнушка в Голландии. Спросите тётушку Бринкер и Раффа – их глаза заблестят радостными слезами. Спросите бедняков – и воздух зазвенит от их благодарственных слов.

Но если вы позабыли крошечную фигурку, дрожавшую и плакавшую на бугорке перед домом Бринкеров, расспросите ван Глеков: они никогда не устанут говорить вам о милой маленькой девочке, которая завоевала серебряные коньки.

Мейнхеер (голланд.) – господин.

Зомерхейс – летний домик; павильон, в котором летом отдыхают, но не живут.

Трексхейты – суда, плавающие по каналам. Некоторые трексхейты имеют более тридцати футов длины. Они похожи на теплицы, поставленные на баржи, и их тянут лошади, идущие по берегу канала. Трексхейты имеют два отделения – первый и второй классы, – и, когда они не слишком перегружены, пассажиры чувствуют себя здесь как дома: мужчины курят, женщины вяжут или шьют, а дети играют на маленькой верхней палубе. Многие суда, плавающие по каналам, ходят под парусами – белыми, жёлтыми или шоколадного цвета. Шоколадный цвет они приобретают, если их для большей прочности пропитывают настоем из дубовой коры. (Примеч. автора.)

Бургомистр – глава городского управления.

Стейвер – мелкая медная монета.

Людвиг, Гретель и Карл – немецкие имена; детей назвали так в честь немцев – друзей их родителей. По-голландски эти имена звучат: Лодвейк, Гритье и Карел. (Примеч. автора.)

Мевроу – госпожа.

Staccato (музыкальный термин) – отрывисто.

Юфроу – барышня; более вежливое обращение «йонгфроу». (Примеч. автора.)

Квартье – мелкая серебряная монета.

Митенки – перчатки без пальцев.

Вроу – жена.

Гульден – крупная серебряная или золотая монета.

Меестер – доктор.

Ай – рукав Зейдер-Зее. (Примеч. автора.)

Джон Булл – шутливое прозвище англичан.

В этой книге все расстояния даны в английских милях (1,6 км). Голландская миля в четыре раза с лишком длиннее. (Примеч. автора.)

Пилигримы – в данном случае первые голландские переселенцы в Америку.

Хотя увлечение тюльпанами не получило в Англии такого распространения, как в Голландии, этот цветок вскоре сделался предметом спекуляции, и цена на него была очень высока. В 1636 году тюльпаны публично продавались на Лондонской бирже. Ещё в 1880 году за луковицу обычно платили по пятнадцати гиней. Бен не знал, что в его время один тюльпан с луковицей, названный «Фанни Кембл», был продан в Лондоне за семьдесят гиней с лишком.

Маккей в своих «Записках о народных заблуждениях» рассказывает смешную историю об одном ботанике-англичанине, который случайно увидел тюльпановую луковицу в теплице некоего богатого голландца. Не имея представления о её ценности, ботаник вынул перочинный нож и, разрезав луковицу пополам, с большим интересом принялся исследовать её. Но вдруг появился владелец луковицы и в бешенстве набросился на ботаника, спрашивая, знает ли тот, что он делает.

«Снимаю кожуру с прелюбопытной луковицы», – ответил учёный.

«Хондерт дейзент дойвель! (Сто тысяч чертей!) – заорал голландец. – Ведь это «Адмирал ван дер Эйк»!»

«Благодарю вас, – ответил путешественник, тотчас же записав это название в свою записную книжку. – Скажите, пожалуйста, такие тюльпаны особенно распространены в вашей стране?»

«Смерть и дьявол! – завопил голландец. – Пойдёмте к старшине нашего сословия – там узнаете!»

Как ни противился бедный исследователь, его потащили к судье, и по улице за ним шла возмущённая толпа. Вскоре он, к своему ужасу, узнал, что уничтожил луковицу, стоившую четыре тысячи флоринов (1600 долларов, или около 400 фунтов стерлингов). Его посадили в тюрьму, и он просидел там до тех пор, пока не пришли его ценные бумаги и он не расплатился с владельцем луковицы. (Примеч. автора.)

Халфвег (полдороги) – городок на полпути между Амстердамом и Хаарлемом.

Vox humana (лат.) – буквально: «человеческий голос»; в данном случае – органный регистр, который даёт звук, напоминающий человеческий голос. (Примеч. автора.)

Вестминстерское аббатство – бывший монастырь в Лондоне, где хоронят знаменитых людей Англии.

Ксантиппа – жена древнегреческого философа Сократа; славилась своей сварливостью.

Шкипер – капитан небольшого судна, лодки или буера. (Примеч. автора.)

Бушприт – брус, выступающий вперёд с носа судна.

Колесница Джагернаута (правильнее: Джаганна́тхи) – огромная колесница, на которой в Индии во время праздника Ратха-Ятры по древней традиции возят статую божества Джаганнатхи. Считается, что если ты погибнешь под этой колесницей, то попадёшь в рай.

Синдбад – один из героев арабских сказок «Тысяча и одна ночь», прославившийся своими необычайными путешествиями.

Беллерофон – один из героев греческих мифов, победитель страшного чудовища Химеры.

Ратуша – здание городского самоуправления.

Простота – печать истины (лат.).

Фортунат – сказочный герой, счастливчик.

Аллюзия на известный триптих знаменитого голландского художника И. Босха (1460–1516) «Сад земных наслаждений».

В старину в Англии не позволялось смотреть королю в лицо, и отсюда возникла поговорка: «Кошке позволено глядеть на короля».

Саардам (Заандам) – местечко в Голландии, где на корабельных верфях работал Пётр I.

В Голландии замужнюю женщину из низших классов не называют госпожа, «мевроу», как это принято в других странах, и, хотя она носит фамилию мужа, ее называют «юфроу» – барышня. (Примеч. автора.)

Вильгельм III, принц Оранский, сделавшийся английским королём, был правнуком принца Оранского, Вильгельма Молчаливого, убитого Герардсом 10 июля 1584 года. (Примеч. автора.)

Эйсбреекер – тяжёлая машина, снабжённая железными клиньями, которыми она, двигаясь, ломает лёд. Маленькие ледоколы передвигают вручную, к большим припрягают лошадей; иной раз шестьдесят или семьдесят лошадей тащат один ледокол. (Примеч. автора.)

Это сказано не в насмешку. Мальчики и девочки, воспитывающиеся в этом заведении, носят одежду из ткани в крупную чёрную и красную клетку. Платье, столь бросающееся в глаза, до некоторой степени мешает детям шалить, когда они выходят в город. В Бюргерском убежище воспитывается несколько сот мальчиков и девочек. Голландия славится своими благотворительными учреждениями. (Примеч. автора.)

Пагода – буддийский храм.