MICHAEL ENDE

Die schönsten Tierfabeln

© 2023 by Thienemann in Thienemann-Esslinger Verlag GmbH, Stuttgart by Michael Ende (author) Illustrated by Sebastian Meschenmoser www.michaelende.de

© Воропаев Е. В., наследники, перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2023

Machaon^®

В Индии, в самой сердцевине непроходимых джунглей, жил очень старый и очень мудрый слон по имени Филимон Фальтенрайх. На своих могучих ногах-колоннах возвышался он над берегом священной реки. Время от времени, желая освежиться, он посыпал голову белым песком или принимал прохладный душ. Ведь щедрая природа, наряду с многочисленными достоинствами, наградила его и собственным поливальным устройством. Хобот вообще был крайне полезной штукой. И Филимон Фальтенрайх не уставал изо дня в день испытывать по этому поводу искреннюю благодарность.

С каких пор он жил в джунглях, никто точно сказать не мог. Столетние черепахи и те утверждали, что, сколько они себя помнят, он всегда стоял на этом самом месте. Одним словом, никто не знал, сколько лет Филимону Фальтенрайху. Да он и сам позабыл, поскольку не запоминал подобные пустяки. Он размышлял совсем о других вещах – он был философом.

Несмотря на то что Филимон Фальтенрайх отличался прямо-таки гигантскими размерами, шкура его была ещё больше, чем тело. Она была столь вместительна, что её хватило бы на пару таких же слонов.

Но он проживал в этой огромной шкуре совершенно один, и она висела на нём многочисленными складками, что придавало его виду солидность и добротность. Он вовсе этим не кичился, а принимал такое изобилие с благодарностью, как незаслуженный подарок природы. Кроме того, он вообще не придавал большого значения внешней стороне дела – для этого он слишком давно и слишком глубоко мыслил.

Не подумайте только, будто он всё время неподвижно стоял на одном месте. Нет, конечно. Иногда он отправлялся на часок-другой прогуляться по джунглям – во-первых, чтобы немного размяться, а во-вторых, чтобы нарвать с деревьев свежих и сочных листьев и с удовольствием их съесть. Философы ведь тоже должны время от времени подкреплять силы. А у Филимона Фальтенрайха был, надо заметить, отменный аппетит. Это тоже наполняло его сердце благодарностью.

В остальном же он был существом нетребовательным и скромным. Настолько скромным, что, несмотря на свои прямо-таки фантастические размеры, он никому не мешал. Даже наоборот, когда он стоял на берегу священной реки, животные, проживавшие по соседству, время от времени использовали его в качестве садового домика. Они прятались между его ногами-колоннами во время дождя или отдыхали в тени его исполинского тела, когда немилосердно палило солнце.

Филимон Фальтенрайх ничего не имел против, поскольку его самого не тревожили и не мешали ему предаваться размышлениям.

Теперь вам наверняка захочется узнать, о чём именно размышлял Филимон Фальтенрайх. Так вот, он, собственно, любил всякую мысль, лишь бы она была великой и прекрасной. Но главное – великой, ибо он сам был таким – и не только телом, но и душой.

Когда, к примеру, бархатисто-синее небо Индии отражалось ночами в священной реке, картина эта глубоко трогала Филимона Фальтенрайха, и он, исполнясь благоговения, думал: «Луна!» Больше он ничего не думал, лишь просто: «Луна!» И это была великая мысль.

Филимон Фальтенрайх мерно покачивался на своих мощных ногах, чуть слышно шелестел щедро отмеренными ушами и чувствовал себя крошечным и незначительным по сравнению с небом, усыпанным звёздами. И от созерцания этой красоты сердце его начинало трепетать.

Посещали его, естественно, и другие великие и прекрасные мысли. Например: «Цветы!» Эта мысль была просто безбрежна, хотя сам по себе цветок часто выглядит довольно невзрачно. Но внешние размеры ровным счётом ничего не значат. Это Филимон Фальтенрайх знал, а потому держался тихо и скромно.

Впрочем, случалось и так, что он несколько лет подряд обдумывал одно и то же, поскольку ему казалось, что чем дольше размышляешь, тем мысль становится величественнее и глубже. Надеюсь, что вы всё поймёте правильно и не станете смеяться над Филимоном Фальтенрайхом, как, например, обезьяны, которые над его головой вели нескончаемые научные беседы, утверждая, что уж они-то с такими простыми вопросами справились бы в два счёта.

Филимон Фальтенрайх только улыбался, слыша подобные заявления, посыпал себе голову белым речным песком и молчал. Люди, размахивающие всеми руками и ногами разом, в два счёта разделываются со всем на свете. Их крайне трудно убедить в том, что многое в этой жизни зависит вовсе не от умения быстро с чем-либо справиться. Во всяком случае, Филимон Фальтенрайх охотно избегал спешки. Он ведь был мудрецом.

Чуть ниже по течению, там, где священный поток изгибался вправо, на прибрежный песок нанесло внушительную кучу гнилых водорослей.

Вся эта груда довольно скверно пахла. Животные, обитавшие поблизости, с радостью избавились бы от неё, не будь это сопряжено с серьёзными трудностями. Дело в том, что водоросли были населены, словно многоквартирный дом. В роли квартиросъёмщиков выступала мириадокрылая колония мух всяких мастей и размеров. Сколько именно жильцов насчитывала колония, мухи и сами сказать не могли, ведь они ни секунды не могли усидеть на месте и всё время хаотично роились. Но их, без сомнения, было очень много. Поэтому-то их просто гордость распирала от сознания собственного величия.

– Мы самые важные существа на свете, – без конца повторяли они. – Нас тьма-тьмущая. Если бы мы, к примеру, однажды решили, что отныне на земле должен воцариться мрак, нам ничего не стоило бы затмить солнце. И то, что мы не делаем этого, доказывает, что именно мы, строго говоря, позволяем солнцу светить. А это с нашей стороны великая милость, за которую все остальные должны целовать нам ноги, все шесть!

С этой точки зрения мухи действительно были весьма важными существами. А посему они считали, что имеют полное право нападать на других обитателей джунглей. Они без спросу садились куда им вздумается, нахально разгуливали где хотели, беспардонно щекотали и кусали зверей и птиц и вообще вели себя так, что и описать невозможно.

Поэтому они никого не желали терпеть рядом со своей кучей, кроме разве что лягушки Квинтилии Квабелли, которая жила на речном берегу под замшелым камнем. Подобная благосклонность мириадокрылой колонии к своей соседке объяснялась довольно просто: Квинтилия Квабелли рассматривала обитателей колонии исключительно с точки зрения их съедобности.

И вот однажды мухи решили, что раз и навсегда должны доказать джунглям, что именно они являются самыми ловкими, самыми непобедимыми, самыми могущественными – короче говоря, самыми важными существами на свете.

Но как? От затеи с затмением солнца они благоразумно отказались, поскольку день как раз выдался пасмурный. А дни, когда небо затянуто грозовыми тучами, как справедливо рассудили они, не слишком подходят для солнечных затмений. Впрочем, не подлежало никакому сомнению, что они сумели бы его устроить, если бы только захотели. Так что устраивать его на самом деле не было никакой необходимости. Это объяснение вполне удовлетворило «солнцезатменные» амбиции мушиной колонии.

– У меня возник куда более заманчивый план! – воскликнул председатель, толстый слепень, сидевший на самой вершине кучи водорослей.

Нетерпеливое жужжание, раздавшееся в ответ, означало, что коллеги готовы его внимательно выслушать.

– Мы, как всем известно, – начал слепень, – являемся самыми важными существами на свете. А потому, естественно, и лучшими в мире футболистами. Во-первых, мы умеем неимоверно быстро бегать и без труда выделываем поразительные трюки. А во-вторых… – Он повысил голос, и все присутствующие зажужжали от нетерпения. – А во-вторых, – продолжал оратор, – у каждого из нас по шесть ног. Мои дорогие члены мушиного сообщества, слепни, оводы и личинки, совершенно ясно, что футбольная команда, у каждого игрока которой по шесть ног, непобедима. Вы только представьте себе сборную, игроки которой имеют в сумме шестьдесят шесть ног! Чемпионат мира нам не страшен! Поэтому мы вызовем всех зверей на футбольный матч, вот тогда-то и выяснится, кому под силу с нами тягаться.

Одобрительное жужжание было ему ответом, и все мухи, аплодируя, с воодушевлением засучили передними лапками.

– Но сперва нам следует учредить комитет, – взволнованно прозудела переливчато-зелёная муха, – комитет, который решит, кого мы победим первым, у кого выиграем в следующей игре и кого одолеем в третьей, четвёртой и пятой встрече.

– Хорошо, – согласился толстый слепень, – мы учредим комитет. Кто хочет в него войти?

Все наперебой закричали, выражая желание войти в состав комитета, которому предстоит решать столь судьбоносные вопросы.

– Замечательно, – прожужжал председатель собрания, – будем считать, что оргкомитет учреждён. Я единогласно назначаю себя его президентом и объявляю совещание открытым. Первый вопрос повестки дня: кого мы хотим одолеть в первую очередь?

Чудовищное волнение охватило несметное мушиное полчище. Все разом зазудели и зажужжали, стараясь перекричать друг друга.

– Сначала, – предложила старая, поседевшая муха, у которой осталось только пять ног, – сначала нам, вероятно, нужно попробовать свои силы на муравьях, потом на саранче, а потом…

Договорить ей не дали – голос мухи потонул в шквале негодующих возгласов и язвительных замечаний.

– Дражайшая, – иронично заметил один молодой слепень, – почему бы вам сразу не предложить нам в противники улиток и дождевых червей?

– Довольно! – зычно крикнул президент со своей верхотуры. – Мы, в конце концов, всё-таки слишком важные персоны, чтобы отвлекаться на подобные пустяки. Если мы действительно начнём с муравьёв, то наши игры растянутся лет эдак на сто, прежде чем мы разделаемся со всем зверьём. Нет, нам следует начать с самого достойного соперника. Это лишний раз подчеркнёт значительность состязания.

– А что, если нам помериться силами с лягушками? – снова отважилась подать голос седая муха с пятью ногами.

В воздухе на миг повисло растерянное молчание.

– Ваше предложение отклоняется, – строго заявил председательствующий. – Встреча с лягушками неприемлема. Впредь, пожалуйста, оставляйте при себе столь неуместные замечания!

– Я предлагаю, – крикнул молодой слепень, – сперва победить крокодилов!

– Нет, сперва обезьян! – крикнул его приятель.

И тогда все загудели, перебивая друг друга:

– Нет, бегемотов! Носорогов! Тигров!

Как раз в эту минуту мимо зловонных водорослей проходил тигр, барон Ганнибал фон Громмель. Он брезгливо поморщился и прошествовал к реке, чтобы утолить жажду.

– Эй вы! – дерзко прожужжал молодой слепень, взлетел и уселся тигру прямо на нос. – Слабо́ сыграть против нас на чемпионате мира по футболу, а?

Барон Ганнибал фон Громмель с досадой взмахнул когтями у носа, чтобы отогнать назойливую муху. Но та оказалась упрямой и залетела ему в ухо.

– Если вы собираетесь улизнуть, – прозудела она внутри, – значит, вы спасовали и, следовательно, считаетесь побеждённым, так и знайте!

Барон потряс головой и потёр лапой терзаемое ухо, ведь у тигров исключительно чувствительный слух.

– Проклятие! – прорычал он, спешно возвращаясь в джунгли. – Сегодня мухи особенно надоедливы. Видимо, скоро разразится гроза.

– Вы видели? – прозудел молодой слепень, вернувшись на кучу водорослей. – Он побоялся играть с нами! Он с самого начала отказался от встречи! Ура, тигр уже побеждён!

Поднявшаяся тут суматоха с трудом поддаётся описанию. Когда многочисленное собрание несколько успокоилось, слово взяла переливчато-зелёная муха.

– Глубокочтимый господин президент, дорогие собратья, – торжественно начала она. – Эта победа даже последних пессимистов в наших рядах должна убедить в том, что мы едва ли переоценим себя, если изберём соперника, который, по крайней мере внешне, приблизительно равен нам.

– Совершенно верно, совершенно верно! – закричали заседающие.

– А что же, спрашиваю я вас, уважаемые члены оргкомитета, – зелёная муха молитвенно воздела вверх три из шести своих лапок, – что является знаком нашего превосходства?

Оратор сделал искусную паузу. Тишина воцарилась над кучей водорослей. Бессчётное количество глаз в томительном ожидании уставилось на зелёную муху, которая теперь эффектно опустила три свои лапки и воскликнула:

– Конечно же хобот! – И в доказательство сказанного она вытянула вперёд свой хоботок. – Отсюда следует, что единственный достойный противник – это слон, несмотря на то что у него всего лишь четыре ноги, а не шесть. Только его можно принимать в расчёт.

Восторженные аплодисменты подтвердили, что сражаться с мухами за звание чемпиона мира по футболу предстояло Филимону Фальтенрайху.

Уведомить слона об этом решении отправилась специальная делегация. Но поскольку Филимон Фальтенрайх обладал не только очень большой, но и очень толстой шкурой да вдобавок был в этот момент занят своими мыслями, то попросту не заметил прибытия чрезвычайно важной делегации, которая расположилась по всему его телу и передала ему послание.

Он мигал маленькими ласковыми глазами, шуршал ушами и, как обычно, кивал головой в такт своим мыслям. Однако парламентёры приняли эти скупые движения за выражение согласия и, удовлетворённые, вернулись обратно на кучу водорослей.

Тем временем остальные члены оргкомитета поручили навозному жуку изготовить особо прочный футбольный мяч.

Навозный жук слепил из навоза красивый крепкий шар, какие делал всегда и везде, подкатил его к подножию кучи и пошёл своей дорогой. Изготовление шаров было его ремеслом, а уж скатать одним больше, одним меньше не имело для него ровным счётом никакого значения. Остальное его вообще не интересовало.

Затем комитет отобрал одиннадцать молодых статных слепней, которые умели особенно быстро и особенно юрко передвигаться зигзагами. Из них была составлена национальная сборная Кучи гнилых водорослей.

Затем многочисленное сообщество направилось к Филимону Фальтенрайху, чтобы у его могучих передних ног, обозначавших ворота, построить футбольное поле. Поле получилось довольно маленьким, во всяком случае для слона. Возможно, он улыбнулся бы этому, если бы вообще обратил внимание на происходящее. Но он был погружён в свои мысли и ничего не заметил.

Игроки мушиной сборной заняли свои позиции, болельщики расселись по местам – часть на земле вокруг поля, часть на Филимоне Фальтенрайхе, что, собственно, противоречило правилам, потому что слону предстояло играть. Но, поскольку протест никто не заявил, они так и остались сидеть, где сидели.

Матч начался.

Болельщики с неимоверным напряжением следили за игрой. Ведь речь, в конце концов, шла о доказательстве их превосходства, а некоторые из них совсем не были уверены в своей победе.

Центральный нападающий покатил навозный шар перед собой, затем отпасовал его правому крайнему, тот моментально отпасовал его через всё поле левому крайнему, который прорвался к воротам, расположенным между могучих ног слона. Болельщики затаили дыхание. Левый крайний после изящного дриблинга вышел на атакующую позицию, удар и –

Несколько минут спустя был забит второй гол, затем последовали третий и четвёртый. Болельщики впали в экстаз и напрочь утратили контроль над собой.

Однако Филимон Фальтенрайх всё ещё не замечал, что близок к поражению в матче за звание чемпиона мира по футболу. Он по-прежнему был занят своими мыслями. Один раз, правда, он задумчиво набрал хоботом немного песка и высыпал себе на голову. За что получил серьёзное предупреждение от председателя оргкомитета, который по совместительству выполнял обязанности арбитра. Песок, оказывается, был взят с футбольного поля, и считалось нечестным пользоваться подобными методами в спортивной борьбе. Но на предупреждение Филимон Фальтенрайх тоже не обратил никакого внимания. Игра продолжалась.

Вероятно, нет нужды описывать все острые моменты встречи. Достаточно сказать, что игра завершилась со счётом 100:0 в пользу национальной сборной. Поистине сенсационная победа! Она превзошла самые смелые ожидания оргкомитета.

Триумфальное шествие возвратилось на кучу водорослей. Игроков национальной сборной чествовали как главных героев дня.

К вечеру, правда, празднество было прервано самым досадным образом. Небо затянулось тяжёлыми грозовыми тучами, и припустил дождь, да такой сильный, какой только в индийских джунглях и случается. Барон Ганнибал фон Громмель верно его предсказал.

Со всей округи сбежались звери и укрылись от ненастья под ногами-колоннами Филимона Фальтенрайха. Уровень воды в священной реке резко поднялся, и поток смыл кучу гнилых водорослей вместе с оргкомитетом и сборной командой, унеся её прочь. Куда? Этим, признаться, никто особенно не интересовался, да оно, пожалуй, и не столь важно.

Дождь вскоре прекратился, и в спокойных водах священной реки отразилось бархатисто-синее небо Индии.

Филимон Фальтенрайх, который так и не заметил, что был побеждён с таким разгромным счётом, моргал маленькими приветливыми глазами, покачивал могучей головой и растроганно думал: «Луна!»

Больше он ни о чём не думал, просто: «Луна!»

Но это была очень важная мысль.

Жил-был носорог по имени Норберт Накендик. Обитал он в бескрайней африканской саванне, близ илистого озера, и слыл очень недоверчивым. Ну да ведь все носороги известны своей недоверчивостью, однако у Норберта эта черта характера перевесила все остальные.

– Правильно делает тот, – имел он обыкновение повторять, – кто в любом существе видит врага; тогда тебе, во всяком случае, не грозят неприятные сюрпризы. Единственный, на кого я всегда могу положиться, – это я сам. Вот моя философия.

Он гордился тем, что у него была своя собственная философия, ибо даже в этом вопросе не хотел полагаться ни на кого другого.

Как видим, взгляды на мир у Норберта Накендика были весьма незатейливы и уязвимы. Зато тело его было почти неприступным. Броня покрывала его слева и справа, спереди и сзади, и ещё по одной костяной пластине располагалось сверху и снизу – короче говоря, панцирь защищал его почти целиком. А в качестве оружия он использовал не один, как многие его сородичи, а целых два рога: большой – тот, что рос впереди, и запасной, поменьше, – он располагался чуть сзади – на тот случай, если одного окажется недостаточно. Оба рога были прочные и острые, как турецкая сабля.

– Правильно делает тот, – говорил Норберт Накендик, – кто всегда готов к самому худшему повороту событий.

Стоило носорогу выйти на тропу, что вела к водопою, как каждый спешил уступить ему дорогу. Звери помельче его просто-напросто боялись, а те, что покрупнее, избегали встречи с ним из соображений здравого смысла. Даже слоны и те предпочитали обходить его стороной, потому что Норберт Накендик легко впадал в ярость и по малейшему поводу затевал ссору. День ото дня он становился всё злее, так что от него просто житья никому не стало.

В конце концов звери только с риском для жизни могли приближаться к илистому озеру, чтобы утолить жажду. Детёныши не осмеливались там играть и купаться, а птицы боялись там петь, потому что из кустов тотчас же выскакивал разъярённый Норберт Накендик и, топая ногами, прогонял всех, крича, как они ему надоели.

Дальше так продолжаться не могло – в этом мнении обитатели саванны были едины. И потому созвали совет, дабы решить, что делать дальше. А чтобы высказаться мог каждый желающий, все звери и птицы дали торжественное обещание вести себя дружелюбно, поскольку отношения между иными обитателями саванны трудно было назвать приятельскими.

Таким образом, в условленный вечер они собрались в небольшой долине, лежавшей в нескольких милях от озера, чтобы в спокойной обстановке, без помех со стороны Норберта Накендика, поговорить о наболевшем.

Лев Рихард Рахенрау, принявший на себя роль председателя, взошёл на каменную глыбу.

– Прошу внимания! – Его громовой рык заглушил раздававшееся со всех сторон мычание, блеяние, писк и кряканье.

Тотчас же воцарилась тишина.

– Буду краток, – продолжал лев, ненавидевший длинные речи. – Вы сами знаете, зачем мы здесь собрались. У кого есть предложения?

– У меня! – прохрюкал бородавочник Бертольд Борстиг. – Нам нужно объединиться и всем вместе напасть на Норберта Накендика. Мы в два счёта из него душу вытрясем, мы его в блин раскатаем, в землю зароем, и спокойствие в саванне восстановится.

– Простите, любезный, – протрубила пожилая дама-слониха. – Но подобный план свидетельствует о весьма недостойном образе мыслей. Все на одного! – Аида Рюссельцарт, так звали почтенную даму, с негодованием обмахивалась огромными веероподобными ушами. – Во имя звериного достоинства я протестую против предложения господина Борстига. Оно подлое и предосудительное с нравственной точки зрения.

– О-го-го! – разозлился бородавочник. – Да ведь это Норберт Накендик подлый. И с ним следует поступать точно так же.

– Столь низко, – с достоинством ответила Аида Рюссельцарт, – мне не хотелось бы опускаться. – У вас, господин Борстиг, отсутствует понятие об истинных ценностях саванны. А кроме того, не так-то просто из Норберта Накендика, как вы изволили выразиться, душу вытрясти и уж тем более раскатать его в блин. Прежде он сам кое-кого из почтенных присутствующих в блин раскатает или пронзит своим грозным рогом.

– Ну конечно, – прохрюкал Билл Борстиг, – жертвы при этом неизбежны.

– Кто хочет стать жертвой, – продолжала Аида Рюссельцарт, – пусть выйдет вперёд!

Никто не вышел, даже Билл Борстиг.

Слониха многозначительно кивнула:

– Ну вот видите!

– Предложение Билла Борстига отклоняется, – проревел лев. – Следующий, пожалуйста.

Теперь вперёд выступил старый марабу, лысая голова которого от бесконечных размышлений поросла мхом. Звали его профессор Эвсебиус Шламмборер. Марабу чопорно поклонился всем присутствующим и начал:

– Глубокоуважаемые господа, дорогие коллеги!.. М-да… По моему абсолютно компетентному мнению, данную проблему можно разрешить только патогенетическим способом… М-да… Как я продемонстрировал в своём всемирно известном труде о каталепсической афазии девиантных состояний…

Глубокий вздох пробежал по рядам собравшихся: звери и птицы хорошо знали, что профессор Шламмборер всегда говорил очень длинно и запутанно, и виной тому были вовсе не каркающие звуки, которые преобладали в его речи, а высоконаучная манера выражаться.

– Итак, резюмируем, – завершил он обстоятельный доклад. – Речь в случае с Норбертом Накендиком идёт о так называемой симуляции каузального эмфазиса, каковую наверняка можно сублимировать или даже полностью трансформировать с помощью семантической коммуникации.

Он поклонился, явно ожидая аплодисментов, однако они не последовали.

– Весьма интересно, дорогой профессор, – сказал Рихард Рахенрау и попытался скрыть зевок, небрежно прикрыв пасть лапой. – Весьма интересно, но не могли бы вы простыми словами объяснить нам, непосвящённым, как, собственно, следует поступить?

– М-да, м-да… Это, знаете ли, затруднительно, – прокудахтал марабу и смущённо почесал когтем мшистую голову. – Я хотел сказать, что… м-да!.. Формулируя, так сказать, популярно… м-да!.. Следовало бы просто по-хорошему поговорить с носорогом… м-да!.. Ему необходимо объяснить, какими несчастными мы чувствуем себя вследствие сложившейся ситуации.

– Вот и попробуйте поговорить с ним по-хорошему! – крикнула гиена Грей Граузиг и расхохоталась.

– Моя жизнь, – прокаркал профессор, – посвящена теоретическим изысканиям. Практическое же осуществление своих идей… м-да!.. я благосклонно уступаю другим.

Это предложение тоже было отклонено. Профессор Эвсебиус Шламмборер обиженно повёл крыльями и на тонких ногах гордо прошествовал на своё место.

Теперь слова попросил бурундук по имени Геркулес Гупф, стоявший в окружении своего многочисленного семейства.

– А что, если, – просвистел он, – что, если мы выроем западню? Тогда носорог упадёт в неё и пусть сидит там, пока не почернеет или не исправится.

– Хм, – произнёс лев, – и где же вы собираетесь эту западню устроить?

Геркулес Гупф с воодушевлением потёр лапки и пропищал:

– Ну, естественно, там, где этот субъект каждый день прогуливается. Он ведь раб своих привычек и всегда пользуется одной и той же тропой.

– И сколько времени, – мягко поинтересовался Рихард Рахенрау, – вам потребуется, чтобы подготовить яму, в которую поместится носорог?

Геркулес Гупф наскоро прикинул в уме:

– Дней десять или чуть больше.

Гиена Грей Граузиг снова скептически рассмеялась и воскликнула:

– А тем временем, вы полагаете, Норберт будет спокойно стоять рядом и любоваться на вас? Да он нанижет вас на рог или расплющит в лепёшку. Уж поверьте, он это умеет! В вашу яму он, во всяком случае, не угодит. Не настолько он глуп.

Рихард Рахенрау мрачно улыбнулся и развёл лапами, а Геркулес Гупф в растерянности вернулся к своему семейству.

Затем последовала дюжина других предложений, однако при тщательном рассмотрении всякий раз выяснялось, что ни одно из них нельзя осуществить. В конце концов среди собравшихся воцарилось беспомощное молчание.

Тогда вперёд выступила газель Долорес Иммершой, обвела присутствующих печальными глазами и очень тихо сказала:

– Стало быть, нам остаётся только одно: собрать свои пожитки и перебраться в другое место, где Норберт Накендик не причинит нам вреда.

– Бежать?! – зарычал Рихард Рахенрау и кинул на бедную Долорес такой яростный взгляд, что та чуть было не упала в обморок. – Об этом и речи быть не может!

Не успел он договорить, как вдали послышался странный гул, который стремительно приближался. Фырканье, хрюканье, топот и лязг сливались в ужасный грохот, словно начиналось землетрясение. А затем раздался неистовый рык Норберта Накендика:

– Банда заговорщиков! Вот я вам покажу где раки зимуют! Вы меня что, за глупца держите? Думаете, я не заметил, какие интриги вы плетёте за моей спиной? Только вот бунт надо было устраивать раньше! Сейчас я объясню вам, что значит бросать мне вызов! Сейчас я наведу здесь порядок!

Правда, осуществить эту угрозу Норберт не успел: когда он ворвался в долину, зверей уже и след простыл. И лев, и даже слоны предпочли спешно ретироваться, уступив поле боя более сильному противнику. Носорогу пришлось разнести в мелкие щепки несколько пальм, чтобы хоть на чём-то выместить свою ярость. После чего он, крайне недовольный, тяжёлой походкой отправился домой, снова и снова оглашая залитую лунным светом степь грозным рёвом:

– Горе каждому, кто сюда когда-нибудь явится! Моё терпение лопнуло! Из каждого, кого я здесь застукаю, я сделаю отбивную, из каждого! Зарубите это себе на носу, трусливая шайка заговорщиков!

Эти слова произвели на всех, кто их слышал, неизгладимое впечатление. Никто не сомневался, что носорог приведёт свои угрозы в исполнение. Его можно было обвинить в чём угодно, только не в том, что слово у него расходится с делом.

Многие звери, и в первую очередь те, кто был не способен себя защитить, подумали в этот момент, что газель Долорес была не так уж и неправа, и той же ночью вместе с семьями подались в другие края, подальше от Норберта Накендика. Весть о повальном бегстве быстро распространилась по округе; этому примеру последовали другие звери, и чем больше было беглецов, тем неувереннее чувствовали себя те немногие, кто пока ещё здесь оставался. В конце концов Рихард Рахенрау признался себе, что в одиночку ему всё равно не одолеть свирепого носорога, и однажды ночью с супругой и тремя сыновьями тоже пустился в дальнюю дорогу.

И вскоре в саванне никого больше не осталось. Кроме Норберта Накендика.

И ещё кое-кого.

Этот кое-кто, правда, привык то и дело перемещаться с места на место. Во-первых, потому, что был очень маленький, а во-вторых, потому, что занимался довольно деликатным ремеслом. И хотя каждый зверь охотно прибегал к его услугам, даже упоминать о нём вслух считалось неприличным.

Это был Карлхен Кламмерце, волоклюй, небольшая птица с ярко-красным нахальным носом. Жил он тем, что, разгуливая по спинам и бокам буйволов, слонов и бегемотов, выклёвывал вредных насекомых, крепко засевших в складках их толстой кожи.

Итак, Карлхен Кламмерце никуда не улетел. Он не боялся Норберта Накендика, поскольку был слишком мал и проворен, чтобы тот мог причинить ему вред. Но волоклюю было досадно, что Норберт разогнал всех его пациентов, и поэтому он придумал, как разделаться с носорогом.

Он подлетел к Норберту, уселся на его передний рог, поточил о него свой бесцеремонный клюв и прощебетал:

– Ну, каково чувствовать себя победителем?

Норберт зло скосил на него глаза и хрюкнул:

– Убирайся вон! Я требую относиться ко мне с почтением! Исчезни, и как можно быстрее!

– Не кипятись, остынь, – миролюбиво прощебетал Карлхен. – Теперь ты, стало быть, сам себе царь и бог, Норбертошенька. Ты действительно одержал грандиозную победу. Но, может быть, тебе нужно кое-что ещё?

– У меня и так всё есть, – проворчал Норберт.

– И тем не менее, – сказал Карлхен, – кое-чего тебе, как всякому победителю и властелину, всё-таки не хватает. А именно – памятника.

– Чего-чего? – переспросил Норберт.

– Знаешь ли ты, – продолжал Карлхен, – что тот, кому не поставлен памятник, не может считаться настоящим победителем и властелином? Поэтому повсюду на белом свете таким выдающимся личностям, как ты, воздвигают памятники. Тебе он тоже не помешает.

Норберт тупо уставился в одну точку – как всегда, когда напряжённо думал. Эта пичуга, несомненно, права. Он, Норберт Накендик, – настоящий победитель и властелин, но прежде всего – выдающаяся личность. И теперь он тоже хочет иметь памятник.

– Как же изготовить такую штуку? – спросил он.

Карлхен Кламмерце взъерошил пёрышки.

– Н-да, в твоём случае это действительно проблема, поскольку в саванне, к сожалению, уже не осталось никого, кто мог бы воздвигнуть тебе памятник. Придётся тебе сооружать его самому.

– А как? – заинтересовался Норберт.

– Во-первых, он должен походить на тебя, – объяснил Карлхен, – чтобы все сразу видели, кому этот памятник поставлен. Ты сумеешь вырезать себя из дерева или высечь в камне?

– Нет, – признался Норберт, – не сумею.

– Жаль, – покачал головой Карлхен, – тогда тебе придётся обойтись без памятника.

– Но я хочу памятник! – зло рыкнул Норберт. – Пораскинь-ка хорошенько мозгами!

Карлхен сделал вид, что глубоко задумался, скрестил за спиной крылья и принялся деловито расхаживать взад и вперёд по голове носорога.

– Пожалуй, существует ещё одна возможность, – наконец проговорил он, – но боюсь, это будет для тебя слишком обременительно.

– Для меня, – нетерпеливо просопел Норберт, – нет ничего слишком обременительного. Говори!

– Ты должен сам стать своим собственным памятником, – заявил Карлхен.

– Ага, – пробурчал Норберт и опять уставился в одну точку.

Ему потребовалось довольно много времени, чтобы понять, к чему клонит Карлхен. Наконец он пришёл в прекрасное расположение духа.

– Итак, что мне нужно делать? – спросил он.

– Ты должен, – объяснил Карлхен, – взойти на высокий пьедестал, чтобы тебя отовсюду было хорошо видно. И потом замереть, как будто ты вылит из бронзы. Понимаешь?

– Что тут особенно понимать, – буркнул Норберт и припустил рысью.

Неподалёку в степи лежала огромная каменная глыба. Норберт вскарабкался на неё и принял величественную позу.

Карлхен издали придирчиво осмотрел его.

– Чуть-чуть приподними левую заднюю ногу! – крикнул он. – Вот так, очень хорошо! Теперь голову чуточку выше! Ты должен гордо и победоносно смотреть вдаль.

– Но я близорук, – проворчал Норберт.

– Тогда смотри в будущее, – посоветовал Карлхен. – Впрочем, это не имеет значения, потому что памятник должен не глядеть, а выглядеть. Вот так, замечательно. Ты производишь неизгладимое впечатление. Стоп! С этого момента больше не шевелись!

Он подлетел к Норберту и снова уселся на его большой рог.

– Теперь у тебя есть всё, что должен иметь настоящий властелин, – сказал он, – даже памятник. Да ещё какой! Такому можно только позавидовать. Все грядущие поколения будут с восхищением взирать на тебя и благоговейным шёпотом повторять твоё имя: Норберт Накендик! Разве что тебя или твой памятник свергнут. Впрочем, это одно и то же.

Носорог, боясь шевельнуться, озабоченно скосил глаза на Карлхена Кламмерце и, не размыкая губ, промычал:

– Что ты имеешь в виду?

– Случается, – радостно прочирикал Карлхен, – что властелина свергают. Например, во время революции. А когда властелин свергнут, тогда, естественно, сносят и его памятник. Потому что если кто-нибудь покусится на памятник властелина, который еще не свергнут, то его, разумеется, немедленно посадят в тюрьму или казнят. Разве что он успеет убежать.

– Минуточку, – остановил его Норберт, – объясни.

– Ах, – небрежно промолвил Карлхен, – не беспокойся об этом, толстячок. Кому нынче свергать тебя? Или твой памятник, что, как я уже говорил, одно и то же. Разве что ты сам себя свергнешь.

– Каким образом? – растерялся Норберт. – Что значит «сам себя свергнешь»?

– Если ты, к примеру, спустишься с постамента, – ответил Карлхен, – то тем самым свергнешь свой памятник. Далее одно из двух: либо ты ещё властелин, либо уже нет. Если ты свергнешь себя как властелина, тебе придётся себя казнить, потому что во время революций действуют именно так. Но если ты свергнешь свой памятник, то, будучи властелином, ты тоже должен будешь себя казнить, разве что успеешь сбежать до того, как сам себя арестуешь. Это же ясно как апельсин!

– Проклятие, – пробормотал Норберт, – я и не представлял, насколько это обременительно.

– Н-да, – подтвердил Карлхен, – поэтому-то лишь выдающиеся личности и удостаиваются памятников. Однако у тебя теперь уйма времени, чтобы как следует всё обдумать. Прощай, толстячок! А я поищу себе другое пристанище, где смогу спокойно заниматься своим ремеслом. Ведь одним тобой сыт не будешь.

С этими словами волоклюй улетел, и его щебет звучал подобно звонкому смеху.

А Норберт Накендик остался стоять памятником самому себе, не осмеливаясь пошевелиться.

Норберт стоял и стоял, точно вылитый из бронзы, устремив в будущее победоносный взгляд, хотя был близорук. Он был очень доволен тем, что обладал памятником.

И так он простоял несколько дней и ночей, погрузившись в дремоту. Он многое бы отдал за то, чтобы хоть одним глазком взглянуть на себя со стороны, если уж не осталось никого, кто мог бы им восхищаться. Несомненно, он представлял собой грандиозное зрелище!

Однако мало-помалу он начал испытывать голод, весьма, надо заметить, сильный голод, можно даже сказать, невыносимый голод.

«А что, если я быстренько спущусь вниз, – подумал он, – и набью полный рот травы? Никто ведь этого не увидит».

Но в ту же секунду он ужасно испугался самого себя. Ведь подобный шаг означал бы, что он собирается свергнуть собственный памятник или скорее себя как властелина. Или кого там ещё? Он принялся мучительно думать.

Норберт стоял на каменной глыбе и старался привести свои мысли в порядок. Итак, если он сойдёт вниз, то сам себя свергнет. Если он свергнет себя как памятник, тогда, как властелин, он должен арестовать самого себя и казнить. Разве что он даст дёру, прежде чем как властелин это заметит. Но так дело не пойдёт. Если же он свергнет себя как властелина, то ему придётся удирать от самого себя как мятежнику, в противном случае он схватит самого себя и казнит. Но может ли он сбежать, сам того не заметив? Так тоже ничего не получается. Стало быть, ему не остаётся ничего другого, как неподвижно стоять здесь, иначе случится беда.

Но, поскольку отчаянное чувство голода от этого решения ничуть не уменьшилось, в Норберте Накендике начало медленно нарастать недоверие, недоверие к самому себе. Неужели он стал своим злейшим врагом? Может, он до сих пор просто не замечал этого? Он решил на всякий случай зорко присматривать за собой и ни на секунду не выпускать себя из виду, даже во время сна. Ах, он готов был с собою разделаться!

Норберта Накендика действительно можно было обвинить в чём угодно, только не в том, что слово у него расходилось с делом.

Однако его бдительность в отношении самого себя не мешала ему худеть всё сильнее и сильнее. И постепенно носорог съёжился внутри своего мощного панциря до жалкого комочка. Наконец Норберт Накендик усох и ослаб так, что ноги его уже не держали. И он шлёпнулся наземь, но смотри-ка – панцирь продолжал стоять!

Норберт, или то, что от него ещё осталось, вывалился из своих могучих доспехов и кубарем скатился с каменной глыбы, которая служила ему постаментом. Низвержение прошло довольно болезненно, так как кожа у Норберта была нежной, словно у молочного поросёнка. Тем не менее он обрадовался такому повороту событий, потому что памятник его не был свергнут, а он всё-таки получил возможность поесть.

– Жаль только, – сокрушался он, – что вокруг такая темень. – (Действительно, в эту ночь было темно хоть глаз выколи: небо затянули чёрные тучи, и надвигалась гроза.) – Я с удовольствием взглянул бы на себя на постаменте.

В эту минуту ударила молния, и на мгновение в степи стало светло как днём. И тут Норберт увидел на каменной глыбе нечто такое, чего никогда в жизни не видел, потому что в саванне нет зеркал. Он увидел своего злейшего врага!

– На помощь! – пронзительно завопил он, позабыв от охватившего его ужаса, что он голоден, что он безумно устал, и пустился наутёк так быстро, как только позволяли его ослабевшие ножки. Он мчался – нагой, не разбирая дороги, по степи, по пустыне, по джунглям – и не мог остановиться, ибо он, как и другие звери, теперь тоже хотел найти уголок, где бы он мог спрятаться от самого себя.

Что с ним стало? Кто знает… Может быть, он и по сей день бегает по белу свету, но не исключено, что ему удалось найти где-нибудь пристанище и начать новую жизнь. Уже без панциря. Если вам однажды повстречается нагой носорог, спросите у него сами.

Нам же остаётся только добавить, что звери, сбежавшие от Накендика, вернулись в родные края – после того как разнеслась весть о том, что панцирь пуст.

Они не стали свергать памятник, а оставили его для грядущих поколений – в назидание.

Одним чудесным утром черепаха Транквилла Неуклюжевна грелась на солнышке возле своей уютной хижины и благодушно жевала лист подорожника.

Над её головой, в ветвях древней маслины, сидела голубка Зулейка Среброгрудовна и чистила пёрышки, переливающиеся всеми цветами радуги. Тут прилетел голубь Соломон Среброгрудович, несколько раз поклонился ей и воскликнул:

– О Зулейка, отрада моего сердца, ты уже слышала новость? Великий султан Лев Двадцать Восьмой празднует свою свадьбу. Полетим вместе к его пещере, о свет моих очей!

– О господин мой и повелитель, – проворковала голубка, – разве нас пригласили на свадьбу?

– Не беспокойся об этом, о звезда моей жизни, – ответил Соломон Среброгрудович. – Все звери и птицы, большие и маленькие, старые и молодые, толстые и худые, мокрые и сухие, приглашены туда, а стало быть, и мы с тобой. Несомненно, это будет самое пышное торжество, какое когда-либо отмечалось. Однако нам нужно поторопиться, потому что путь к пещере султана не близок, а свадьба уже скоро.

Зулейка кивнула в знак согласия, и пара голубков взмыла в небо.

Черепаха Транквилла Неуклюжевна, которая слышала весь разговор, задумалась так глубоко, что даже позабыла о своём завтраке.

«Коли все звери и птицы, большие и маленькие, старые и молодые, толстые и худые, мокрые и сухие, приглашены на свадьбу, – размышляла Транквилла, – то и я, пожалуй, туда отправлюсь. Почему бы мне не погулять на самом замечательном празднике, который когда-либо устраивался?»

Продумав весь день, а потом и всю ночь, она приняла твёрдое решение добраться до пещеры султана. И едва только из-за горизонта показались первые лучи солнца, она тронулась в путь, шаг за шагом, медленно, но верно.

К вечеру она доползла до куста терновника. Там, в самой середине роскошной паутины, жила паучиха Фатима Нитеплетовна.

– Эй, Транквилла Неуклюжевна, – крикнула, завидев её, паучиха, – куда это ты так спешишь, если не секрет?

– Добрый вечер, Фатима Нитеплетовна! – ответила черепаха и остановилась, чтобы немного отдышаться. – Знаешь ли ты, что наш великий султан Лев Двадцать Восьмой пригласил всех зверей и птиц к себе на свадьбу? Вот туда-то я и направляюсь.

Фатима Нитеплетовна всплеснула длинными передними лапками и так расхохоталась, что её паутина начала раскачиваться во все стороны.

– Ах, Транквилла, Транквилла! – воскликнула она, успокоившись. – Ты – медлительнейшая из медлительных, как же ты одолеешь такой путь?

– Шаг за шагом, потихонечку-помаленечку, – объяснила черепаха.

– А подумала ли ты о том, – продолжала Фатима Нитеплетовна, – что свадьбу сыграют уже через две недели?

Транквилла оглядела свои короткие плотные ножки и твёрдо ответила:

– Уж я как-нибудь поспею вовремя.

– Транквилла! – участливо промолвила паучиха. – Транквилла Неуклюжевна! Даже мне эта дорога показалась бы дальней, а ведь у меня не только ноги попроворнее – их у меня вдвое больше, чем у тебя. Будь благоразумна! Оставь эту затею да возвращайся домой!

– Ничего, к сожалению, не получится, – дружелюбно ответила черепаха, – я приняла твёрдое решение.

– Кто не слушает доброго совета, тому не поможешь! – бросила раздражённо паучиха и принялась нервно вязать свою сеть.

– Что верно, то верно, – согласилась Транквилла. – Стало быть, до свидания, Фатима Нитеплетовна.

И с этими словами она, тяжело ступая, двинулась вперёд. Паучиха злобно хихикнула и прошипела ей вслед:

– Только не беги слишком быстро, а то, не ровён час, придёшь ещё слишком рано!

Путешествие Транквиллы Неуклюжевны меж тем продолжалось. Она ползла по камням и корягам, песками и перелесками, ночью и днём.

Продвигаясь однажды мимо небольшого пруда, она остановилась, чтобы испить водицы. Неподалёку на плюще сидела улитка Шахерезада Горюновна и внимательно смотрела на черепаху своими выпуклыми глазками.

– Добрый день! – приветливо поздоровалась Транквилла.

Понадобилось довольно много времени, пока улитка собралась с мыслями и смогла наконец ответить.

– Бо-оже ж ты-ы мо-ой! – бесконечно медленно протянула она хнычущим голоском. – Ну и быстро же ты бегаешь! Просто голова идёт кругом.

– Я тороплюсь на свадьбу нашего великого султана Льва Двадцать Восьмого, – объяснила Транквилла.

На сей раз Шахерезаде понадобилось ещё больше времени, чтобы привести свои липкие мысли в порядок, после чего она с трудом выдавила из себя:

– Како-ой у-ужас! Да ведь ты шла совсем в другую сторону. – Она беспорядочно повела усиками, пытаясь указать верное направление: – Туда-не-сюда-оттуда-я-думаю-сюда-да!.. Здесь-не-тут-сюда-ко-мне-потом-на-север-там-тут-ты-там… – И она замолчала, безнадёжно запутавшись в своём маловразумительном объяснении.

– Ничего страшного, – сказала Транквилла, – теперь я, во всяком случае, знаю, что выбрала неверный путь. Так куда, говоришь, мне надо идти?

Улитка пришла в такое замешательство, что, сморщившись, исчезла в своём домике и появилась только спустя добрых полчаса.

Транквилла терпеливо ждала, пока Шахерезада опять обретёт дар речи.

– Бо-оже ж ты-ы мо-ой! – сокрушалась улитка. – Вот незадача-то! Тебе следовало идти на юг, а не на север.

– Благодарю за подсказку. – И Транквилла, тяжело ступая, развернулась в обратную сторону.

– Но ведь праздник-то уже послезавтра! – плаксиво воскликнула улитка.

– Уж поверь, я буду там вовремя, – промолвила Транквилла.

– Вряд ли, – вздохнула улитка и уныло посмотрела на черепаху. – Вот если бы ты с самого начала пошла в нужную сторону, тогда, быть может, ещё успела. А теперь нет никакой надежды. Всё впустую. Како-ой у-ужас!

– Ты можешь сесть ко мне на панцирь, если хочешь отправиться вместе со мной, – предложила Транквилла.

Шахерезада обречённо опустила выпуклые глазки.

– Зачем? Теперь уже поздно, слишком поздно… Мы ни за что не успеем.

– И всё же стоит попытаться, – сказала Транквилла. – Шаг за шагом, потихонечку-помаленечку.

– Мне так грустно, – захныкала улитка, – останься со мной и утешь меня!

– К сожалению, не могу, – дружелюбно ответила Транквилла, – ведь я приняла твёрдое решение.

И с этими словами она продолжила путь, на сей раз в обратном направлении.

Шахерезада Горюновна ещё долго-долго смотрела ей вслед глазами, полными слёз, и беспрестанно шевелила усиками, словно бормоча заклинания.

И снова день за днём брела черепаха, теперь уже в другую сторону, по камням и корягам, песками и перелесками, ночью и днём.

Наконец повстречался ей ящер Захариас Манернолапкович. Он лежал на тёплом камне и дремал. Его богатый изумрудно-зелёный чешуйчатый наряд так и переливался на солнце. Когда черепаха приблизилась к нему, ящер открыл один глаз, прищурился и сонно, но деловито поинтересовался:

– Стой! Ты кто такая? Откуда идёшь? Куда путь держишь?

– Меня зовут Транквилла Неуклюжевна, – ответила черепаха, – иду я от древней маслины к пещере нашего великого султана.

Захариас Манернолапкович широко зевнул:

– Ах так… И зачем же ты туда направляешься?

– Я спешу на свадьбу нашего великого султана Льва Двадцать Восьмого, поскольку он пригласил на неё всех зверей и птиц, а стало быть, и меня, – пояснила Транквилла.

Тут Захариас Манернолапкович от удивления открыл второй глаз и надменно посмотрел на черепаху.

– И как же такой жалкий пылесос, – прогнусавил он спустя некоторое время, – собирается туда добраться?

– Шаг за шагом, потихонечку-помаленечку, – привычно повторила Транквилла.

Захариас Манернолапкович опёрся на локти и забарабанил по камню коготками.

– Ну и ну, вот так вот, вразвалочку-вперевалочку, ты собиралась попасть на свадьбу, которую должны были отпраздновать неделю назад?

– А её не отпраздновали неделю назад? – спросила Транквилла.

– Нет, – лениво протянул Захариас Манернолапкович.

– Прекрасно, – обрадовалась Транквилла, – значит, я поспею вовремя.

– Сомневаюсь. Как высочайший сановник двора великого султана официально заявляю: торжество откладывается. Лев Двадцать Восьмой неожиданно выступил войной против тигра Себулона Саблезубовича. Так что ты можешь спокойно возвращаться домой.

– К сожалению, не могу, – ответила Транквилла Неуклюжевна, – ведь я твёрдо решила погулять на свадьбе.

И с этими словами, не обращая больше внимания на ящера, черепаха потопала дальше.

Захариас Манернолапкович, задумавшись, уставился полусонным взглядом в одну точку, бормоча:

– Но ведь это спорный вопрос… безусловно, это спорный вопрос…

И опять несколько дней ползла черепаха по камням и корягам, песками и перелесками, ночью и при свете солнца.

Когда она пересекала каменистую пустыню, ей повстречалась стая воронов. Птицы сидели на ветках сухого дерева, нахохлившись и погрузившись в мрачные думы. Транквилла Неуклюжевна остановилась, чтобы справиться о дороге.

– Апчхи! – каркнул один из воронов, прежде чем она успела открыть рот.

– Будьте здоровы! – приветливо крикнула Транквилла.

– Я не чихнул, – пояснил ворон, – а только представился. Перед вами мудрец Апчхи Халеф Хабакук.

– Прошу прощения! А меня зовут Транквилла Неуклюжевна, и я всего лишь обыкновенная черепаха. Не могли бы вы, мудрый Хабакук, подсказать мне, как пройти к пещере нашего великого султана Льва Двадцать Восьмого? Я, знаете ли, приглашена к нему на свадьбу.

Вороны обменялись многозначительными взглядами и откашлялись.

– Конечно, я мог бы подсказать тебе дорогу, – проговорил Хабакук и в раздумье почесал когтем голову, – однако проку от этого не будет. Ибо туда, где находится сейчас наш великий султан, не под силу проникнуть даже нам, мудрецам. А уж тебе, бедной, невежественной клуше, и подавно не одолеть этот путь…

– И всё же, шаг за шагом… – промолвила Транквилла.

Во́роны опять глубокомысленно переглянулись между собой и откашлялись.

– О неразумное создание! – с важным видом прокаркал Хабакук. – Ты заблуждаешься. То, о чём ты говоришь, относится к делам давно минувших дней. А прошлое никто не догонит.

– И всё же я буду у пещеры вовремя, – твёрдо сказала Транквилла.

– Это невозможно! – ответил Хабакук замогильным голосом. – Разве ты не видишь, что на нас траурные одежды? Несколько дней назад мы похоронили нашего великого султана Льва Двадцать Восьмого. В схватке с тигром Себулоном Саблезубовичем он получил тяжёлую рану, от которой скончался.

– Ах, – горестно вздохнула Транквилла Неуклюжевна, – я искренне сожалею.

– Поэтому возвращайся домой, – продолжал Хабакук, – или оставайся здесь и раздели нашу скорбь.

– Не могу, – дружелюбно ответила Транквилла, – ведь я приняла решение!

И с этими словами она снова пустилась в путь.

Вороны неодобрительно посмотрели ей вслед и, пошушукавшись между собой, прокаркали:

– Что за несговорчивая особа! Неужели она хочет попасть на свадьбу того, кто уже умер?!

Опять несколько дней брела черепаха по камням и корягам, песками и перелесками, ночью и при свете солнца.

И в конце концов она добралась до леса, посреди которого расстилался усеянный цветами луг. И на этом лугу собралось множество зверей и птиц, больших и маленьких, старых и молодых, толстых и худых, мокрых и сухих. Всех переполняла радость, все будто чего-то ожидали.

– Ах, скажите, пожалуйста, – обратилась Транквилла Неуклюжевна к малюсенькой обезьянке, которая весело скакала вокруг неё и хлопала в ладоши, – как мне пройти к пещере нашего великого султана?

– Да ты прямо перед ней и стоишь, – заметила обезьянка. – Видишь вход на той стороне лужайки?

– Тогда, – осторожно поинтересовалась Транквилла Неуклюжевна, – это, наверное, и есть свадьба нашего великого султана Льва Двадцать Восьмого?

– Да нет же! – воскликнула обезьянка. – Ты, видно, прибыла из дальних краёв! Сегодня справляет свадьбу наш новый великий султан, Лев Двадцать Девятый.

Тут из пещеры появился величественный молодой лев с роскошной, сверкающей точно само солнце гривой. А рядом с ним выступала сказочно красивая львица. И все звери дружно закричали, приветствуя их, а потом начался пир и гостей угощали всякими лакомствами. Песни и пляски продолжались до глубокой ночи. Светлячки озаряли лужайку, на все лады заливались соловьи, и сверчки им аккомпанировали. Одним словом, это был действительно самый замечательный из праздников, которые когда-либо устраивались в лесу. И на самом почётном месте среди гостей сидела Транквилла Неуклюжевна, несколько, правда, утомлённая, но очень счастливая, и повторяла:

– Я всегда говорила, что поспею вовремя.