Сергей Петрович Алексеев (1922–2008) – известный детский писатель, лауреат Государственной премии и обладатель почётного диплома Международного совета по детской литературе. Главная тема его творчества – историческое прошлое нашей Родины. В эту книгу вошли рассказы о Татаро-монгольском нашествии, Смутном времени, преобразованиях Петра Первого, о Екатерининской эпохе и славных подвигах Суворова, о выдающихся победах русского народа над Наполеоном в 1812 году и над фашистской Германией в Великой Отечественной войне. Все они проникнуты чувством любви к родной стране и гордостью за великую историю России.
Произведения С.П. Алексеева хорошо знают не только в нашей стране. Они издаются на английском, немецком, французском, испанском, японском, хинди – более чем на пятидесяти языках мира.
v 1.0 – создание fb2 – (On84ly)
© Алексеев С.П., наследники, 2021
© Пархаев О.К., иллюстрации, 2021
© Вступительная статья, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2021
Machaon®
Сергей Петрович Алексеев (1922–2008) родился в селе Плисков на Украине. Его отец был сельским врачом, а мама работала медсестрой. Родители познакомились на фронте во время Первой мировой войны, после чего вскоре поженились. Места, в которых мальчик провёл первые годы жизни, не только были очень красивы, но и дышали историей. Здесь когда-то вёл на битву Запорожское войско гетман Богдан Хмельницкий, показывали свою боевую удаль бесстрашные казаки, проходила знаменитая конная армия Семёна Будённого. И хотя в детстве Серёжа ещё не знал об этих событиях, много лет спустя писатель назовёт историю своей первой любовью и посвятит ей книги «Сын великана» (1958), «Птица-слава» (1962), «Рассказы о русском подвиге» (1979) и множество других.
Мальчик рос очень смышлёным и рано научился считать, писать и читать. Поскольку в селе не было русской школы, в 9 лет Серёжу отправили учиться к родственникам в Воронеж. Благодаря своим знаниям там он смог сразу поступить во второй класс. Через год мальчик переехал в Москву, где жили сёстры его мамы. Тёти будущего писателя преподавали в столичных институтах, а потому всерьёз взялись за образование племянника. Они водили его в музеи и на театральные представления, разрешали пользоваться богатой семейной библиотекой и, конечно, очень поощряли Серёжино увлечение историей, которая быстро стала его любимым предметом.
Однако вскоре у школьника появилась ещё одна большая любовь – авиация. В то время все ребята мечтали стать лётчиками, чтобы покорять небо и совершать невозможные до этого перелёты через океан или Северный полюс. Не был исключением и Алексеев, уже в старших классах твёрдо решивший, что будет пилотом. Для этого юноша посещал аэроклуб, где даже поднимался в воздух на маленьком учебном самолёте. Неудивительно, что многие его рассказы о войне также посвящены храбрым героям – участникам воздушных боёв. Среди них лётчик Виктор Талалихин, совершивший первый воздушный ночной таран, знаменитый ас Александр Покрышкин, ставший трижды Героем Советского Союза, лётчицы Марина Чечнева и Ольга Клюева, освобождавшие Северный Кавказ.
После школы Алексеев стал курсантом авиационного училища, которое находилось на западной границе страны. Через год началась Великая Отечественная война. В первый же день фашисты неожиданно напали на учебный лагерь с воздуха, уничтожив все самолёты курсантов. Чудом оставшись в живых, Сергей подносил снаряды зенитчикам во время боя и был эвакуирован вместе с другими уцелевшими товарищами на последнем транспортном самолёте. Нелегко было отступать, оставляя на разорение врагу родную землю. Но Алексеев хорошо знал историю и помнил, что победа русской армии над войском Наполеона в Отечественной войне 1812 года тоже начиналась с отступления. Тогда далеко не все офицеры поддерживали решение генерала-фельдмаршала Кутузова, но мудрый полководец знал, что главное – сохранить армию, ибо без армии некому будет защищать Родину от неприятеля.
В первые дни войны Алексеев был направлен в Чкаловское лётное училище, которое окончил с отличием. Молодой человек очень хотел попасть на фронт, но руководство распорядилось оставить его инструктором для обучения других курсантов лётному делу. Сергей не только блестяще справлялся с поставленной задачей, но и смог за время войны окончить исторический факультет педагогического института, сдав все экзамены всего за полтора года. Наверное, поэтому из всех русских царей он особенно ценил Петра I, который сам освоил несколько профессий и никогда не боялся браться за трудную работу. Именно о нём Алексеев написал свою первую книгу рассказов «Небывалое бывает» (1958).
К сожалению, во время одного из учебных полётов случилась авария: у самолёта отказал мотор. Алексеев сумел вывести его из штопора и совершить посадку, но получил серьёзные травмы и больше не мог вернуться за штурвал. Сергей Петрович долго восстанавливал своё здоровье в госпитале, а потом в санатории, где познакомился со знаменитым героем Алексеем Маресьевым. Жизнерадостный лётчик, потерявший на войне обе ноги, но сумевший вернуться в авиацию, стал для Алексеева примером стойкости и преодоления трудностей. Через много лет писатель посвятил ему свой рассказ «Три подвига».
Историк по профессии, Алексеев устроился на работу в издательство «Детская литература» и неожиданно нашёл здесь своё призвание. Он стал соавтором школьного учебника по истории нашей страны, который высоко оценил поэт Сергей Михалков. Он предложил Алексееву попробовать себя в литературном творчестве. Так бывший лётчик стал детским писателем. Его произведения интересны не только увлекательным сюжетом, но и исторической точностью, за что их очень полюбили юные читатели. После книги о Петре I Алексеев написал циклы рассказов о каждой эпохе в истории нашего Отечества. Знакомясь с его книгами, понимаешь, что мы должны гордиться нашим великим прошлым и не забывать о подвигах тех, кто жил до нас на этой земле.
Монголо-татары жили далеко на восток от Руси. Они создали там своё могучее государство. Во главе него стоял мудрый правитель и опытный полководец Чингисхан.
1223 год. Южная даль Руси. Соседние с Русью половецкие степи. Река Калка. Здесь, у берегов Калки, и произошла первая схватка русских людей с отрядами, посланными на Русь Чингисханом.
Против монголо-татар сразу выступило несколько русских князей: Мстислав Галицкий, Мстислав Черниговский, Мстислав Киевский.
Не стали князья ждать подхода врагов к границам Руси. Выступили навстречу.
Идут дружины Мстислава Галицкого.
Идут дружины Мстислава Черниговского.
Идут дружины Мстислава Киевского.
Идут дружины других князей.
Дошли они до реки Днепр, переправились через Днепр, вступили в половецкие земли. Половцы были нашими соседями. Нередко они вместе с русскими объединялись против общих врагов. Так было и на этот раз.
Улыбнулась поначалу князьям удача. Разбили они передовой монголо-татарский отряд.
Пошли смело вперёд. Шли восемь дней. Достигли реки Калки, где находились главные ханские войска.
Однако переоценили князья свои силы. К тому же не было в их рядах единства. Не хотели они иметь ни общего командира, ни общего плана, как лучше действовать, чтобы победить грозных пришельцев. В главной битве половцы и русские князья были разбиты. Князь Мстислав Киевский и ещё два русских князя оказались в плену у врагов.
Погибли Мстислав Киевский и его товарищи.
Разбиты на Калке княжеские дружины. Страшная угроза нависла над Русью.
Прошло четырнадцать лет. 1237 год. Декабрь. Стужа стоит на дворе. Лютует, лютует, трещит мороз. Замерзают в полёте птицы.
Рязанский житель Степан Колесо принёс в город страшную весть. Был он в гостях в дальнем селе у свата. А сват был в гостях в ещё более дальнем селе у зятя. А зять был совсем далеко в гостях у шурина. Короче, от шурина к зятю, от зятя к свату, от свата к Степану Колесу передалось: враги снова идут на Русь, к рязанским местам приближаются.
К границам Руси подходило огромное трёхсоттысячное монголо-татарское войско. Скончался к этой поре Чингисхан. Вёл войска его внук – хан Батый.
Примчался Степан Колесо в Рязань:
– Ворог идёт, ворог! Тысячи! Тьма!
Вскоре монголо-татары вступили на рязанскую землю.
В то время Русь не была единой. Состояла она из многих независимых самостоятельных княжеств: княжество Рязанское, княжество Владимирское, княжество Черниговское и другие. Не всегда между собой эти княжества жили в дружбе.
Обратился князь рязанский Юрий Игоревич к соседу князю владимирскому, тоже Юрию, – к Юрию Всеволодовичу:
– Помоги, княже, врага разбить.
Не помог князь Юрий Всеволодович князю Юрию Игоревичу.
Обратился рязанский князь к другому соседу – князю черниговскому:
– Помоги, княже, врага разбить. Вместе же силы двоятся.
Не помог князь черниговский.
Подошли монголо-татары к Рязани, кричат:
– Сдавайтесь! Сдавайтесь!
Направили они к князю Юрию Игоревичу своих послов. Требуют послы, чтобы Рязань сдалась без боя. А кроме того, чтобы жители города выплатили монголо-татарам огромную дань.
Князь Юрий Игоревич ответил:
– Не быть тому. Не водится такого на Руси, чтобы сдаваться. – Помолчал и добавил: – Когда никого из нас не останется в живых, тогда всё будет ваше.
Монголо-татары начали штурм Рязани.
Вместе со всеми защищал родной город и Степан Колесо. Сражался отважно, бился упорно, повторял слова своего князя:
– Будем держаться, пока никого в живых не останется…
Пять дней держалась Рязань, пять дней упорно сражалась. Погибали защитники города один за другим. Однако держали данное князю слово:
– Пока никого не останется!..
– Пока в живых никого не останется!..
Не осталось защитников города. Полегли они в битве с врагами.
Захватили Рязань монголо-татары. Добивали последних жителей. Был убит и рязанский князь Юрий Игоревич. Убили враги и его жену, и его мать, и всех приближённых князя.
Догорала Рязань. Страшное пепелище осталось на месте города.
Лишь много лет спустя возродилась Рязань. Да и то не на старом, на новом месте.
Пожалел князь владимирский Юрий Всеволодович, что не пришёл он в своё время на помощь князю рязанскому Юрию Игоревичу. Да было поздно…
Окружили монголо-татары Владимир. Подтащили стенобитные и камнеметательные машины. Начали штурм города.
Самого князя Юрия Всеволодовича во Владимире не было. Находился он недалеко от Волги на реке Сити. Собирал войско для борьбы с врагами.
В отсутствие князя оборону Владимира возглавили опытный воевода Пётр Ослядюкович и сыновья Юрия Всеволодовича юные князья Мстислав и Всеволод. Оба они молодые, решительные. Рвутся в бой с врагами.
Сдерживает их, оберегает воевода Пётр Ослядюкович:
– Не спешите. Не спешите!
Надеется воевода, что вот-вот подойдёт князь Юрий Всеволодович с вновь набранным войском, разобьёт монголо-татар, снимет осаду с города. Сражаются владимирцы, ожидают помощь.
Не поспела помощь. Проломив владимирские стены, монголо-татары ворвались в город. Завязалась рукопашная схватка. Молодые князья схватились за боевые мечи.
Не удерживал их теперь воевода Пётр Ослядюкович. Все бились тогда с врагами.
Вышел вперёд юный князь Мстислав. Вышел вперёд юный князь Всеволод. Подняли мечи высоко над головами. Устремились на ханских воинов.
Бьётся князь Мстислав.
Бьётся князь Всеволод.
Оторопели ханские воины. Стали отходить под ударами грозных мечей. Вот пробились молодые князья к городским воротам. Вот вышли в открытое поле. Продолжают разить врагов.
Всё было стремительно. Замерли люди. Минута, минута, ещё минута. Пришли ордынцы в себя. Устремились они на героев. Окружили со всех сторон. Сражён был князь Мстислав. Сражён был князь Всеволод. Но даже когда пали в бою молодые князья, всем продолжало казаться – взлетают, взлетают над полем их боевые мечи и слышится их несмолкаемый звон.
Город Торжок. Городок с ноготок. Стоит на холме Торжок. Рядом река Тверца.
Зима. Февраль на дворе. Сковал лёд Тверцу. Всё в округе укрыто снегом.
После разгрома Рязани, Владимира, Ярославля, Твери, Москвы и других русских городов хан Батый решил идти на север, на прославленный Новгород.
Новгород – город старинный, древний. Город былинный, сказочный. Богат он церквями, резными теремами. Богат золотом и мехами. Богат торговыми людьми и привозными товарами.
– Нов-го-род! – мечтает о скорой добыче хан Батый.
Мечтают о богатом городе и ханские воины. Вот где их ждёт пожива.
На пути к Новгороду и стоял у монголо-татар Торжок.
Надеялся хан Батый, что либо сдастся Торжок без боя, либо штурмом возьмёт он город за один-два дня. Не сдался Торжок без боя. Прошла неделя. Стоит Торжок. Атакуют монголо-татары город:
– Сдавайтесь!
– Сдавайтесь! – кричат защитникам.
Не сдаются люди. Стоит Торжок.
Мрачнеет, краснеет, зеленеет хан Батый. Наливаются жилы кровью.
Смотрит Батый с тревогой на небо. На смену февралю пришёл месяц март. Заулыбалось на небе солнце. Наступает весна. Скоро – капель, распутица. Растают снега. Ручьи превратятся в реки. Нелёгкой будет дорога к богатому Новгороду.
Две недели держался упрямо Торжок. Перебив почти всех жителей, монголо-татары наконец ворвались в город.
Не дав войскам отдохнуть, хан Батый двинул свои отряды дальше на север.
Тяжёлой была дорога. Места здесь лесные, болотистые. Непроходимые. Много озёр. Всадники то в глубоких снегах проваливались, то трясины и вскрывшиеся топи затягивали лошадей. Леса стояли угрюмые. Дорога была зловещей.
Мрачнел хан Батый, мрачнел. Понимает Батый: задержал их Торжок, упущено время. Не пробиться ему весной через леса и топи.
До Новгорода оставалось сто вёрст.
Остановил хан Батый войска. День простоял. Думал. Наконец дал команду повернуть назад.
Снова монголо-татары прошли через Торжок. Недовольным, злым сидел на коне Батый. Приказал он до основания разрушить упрямый город.
Погиб Торжок, но спас от разгрома Новгород.
Он и нынче стоит на реке Тверце. Славный Торжок. Городок с ноготок.
После неудачи с Новгородом хан Батый пошёл на юг. Здесь солнце щедрее. Здесь небеса голубее. Богаче земля.
«Злой город» – так назвали монголо-татары русский город Козельск.
Движутся монголо-татары на юг. Козельск перед ними. Подумаешь, город Козельск!
– Мы его шапками закидаем! – кричат монголо-татары.
– С землёй копытами наши кони его сровняют!
Город Козельск. Князем Козельска в те годы был мальчик. Центральная площадь города. Верхом на боевом коне сидит малолеток-князь. Имя его Василий. Приготовились жители города к обороне. Поклялись умереть, защищая родную русскую землю и своего князя. Хорошо виден всем мальчик-князь.
– Все на защиту города!
– Все на защиту князя!
Сдержали слово своё горожане. Семь недель осаждали враги Козельск. Не могли взять.
Среди ханских воинов даже пошёл слух, что, мол, это мальчик-князь, сидящий верхом на боевом коне, охраняет город. Мол, в нём какая-то особая сила.
Прошла весна. Отпели соловьи в городских садах. Лето стоит над Козельском. Штурмуют по-прежнему монголо-татары городские стены. Неколебимо стоит Козельск.
Подтянули монголо-татары к городу стенобитные орудия. Не помогли орудия. Пошло на штурм сразу несколько тысяч ханских воинов. Четыре тысячи из них полегли в бою.
Упорно защищались горожане. Забыли монголо-татары про шапки, которыми хотели закидать Козельск. Забыли про коней, которыми хотели растоптать город.
Хан Батый даже собирался уйти от Козельска. Однако не привыкли монголо-татары отступать.
Штурм Козельска продолжался. Капля камень долбит. Одолели всё же монголо-татары город. Ворвались в Козельск. Рубили, резали всё живое.
Погиб на улицах Козельска и мальчик-князь Василий. Говорили, что он утонул в крови.
Смотрел хан Батый на побитых воинов: на своих, на русских.
«Злой город», – процедил хан Батый сквозь зубы.
Вот уже почти сто сорок лет Русь страдала под монголо-татарским игом. Жители платили большую дань. Князья выполняли требования золотоордынских ханов.
Однако шли годы. Крепла, постепенно объединялась Русь. Всё более заметным городом становилась Москва. Разрастались её посады. Вместо старого, деревянного был построен новый, каменный Кремль. Москва стала центром самостоятельного княжества. А вскоре и столицей великого княжества Московского. Всё чаще раздавались голоса:
– Держись за Москву.
– На Москву надежда.
В 1378 году великий московский князь Дмитрий Иванович узнал, что монголо-татары готовят набег на Москву. Ведёт их известный ханский военачальник мурза Бегич. Вышел князь Дмитрий врагам навстречу.
Сошлись противники на реке Воже. Это правый приток Оки.
Знал Дмитрий Иванович, что монголо-татары особенно сильны своей конницей. Обходят они обычно конной лавой противника слева, справа, берут в кольцо. Завершают атаку стремительным ударом. Поэтому выбрал Дмитрий Иванович на Воже такое место и ту сторону реки, где изгибы Вожи и заросшие кустарниками её берега не давали возможности развернуться монголо-татарской коннице.
Встретились русские и монголо-татары, три дня простояли друг против друга на разных берегах Вожи. Бегич ждал, когда переправятся через Вожу русские, не хотел он переходить на неудобный для себя берег реки. Но русские Вожу не переходили. Наконец Бегич решился. Был уверен, что и так победит московских дружинников.
Ошибся опытный Бегич. Перешли монголо-татары Вожу вброд, устремились на русских.
Не дрогнули русские, сами пошли в атаку. Отважно бросились на врагов. Не ожидали такого удара ханские воины. Попятились назад. Однако те, кто шёл следом за ними, продолжали переходить Вожу. Произошла среди своих же свалка. Смешались монголо-татары, расстроились их ряды. Всё сильнее, сильнее удары русских. Не устояли ханские воины, побежали. Много ордынцев погибло тогда на Воже. Пал в бою и мурза Бегич.
Разгром монголо-татарских войск на реке Воже был первой крупной победой русских над могучим врагом.
Раннее утро. Солнце ползёт на небо. Группа верховых едет лесной дорогой. Кони сытые. Всадники знатные. Звенят дорогие уздечки. Дорога то вниз, то в гору.
Великий московский князь Дмитрий Иванович едет в Троицкий монастырь к святому старцу Сергию Радонежскому.
Было это давно. У жителя города Ростова великого боярина Кирилла родился сын. Назвали его Варфоломеем. Часто и долго молился мальчик Богу. Когда подрос, ушёл из родного Ростова и поселился в шестидесяти верстах от Москвы в дремучем, густом лесу близ города Радонежа. Много лет прожил он здесь в одиночестве. Принял монашество с именем Сергий. Потом получил прозвище Радонежский. Построил он под Радонежем деревянную церковь, затем основал Троицкий монастырь.
Очень многими был уважаем и чтим Сергий Радонежский. Приходили к нему за помощью и советами и совсем простые, и самые именитые люди Руси.
Получить благословение святого старца решил и великий московский князь Дмитрий Иванович. Монголо-татары снова собирались идти на Москву. Выступить вновь навстречу врагам и решил великий московский князь. Прибыл он в Троицкий монастырь, преклонил колени перед святым отцом:
– Благослови, отче.
Выслушал старец князя.
– Доброе дело. Правое дело, – сказал Сергий Радонежский. Предсказал он, что осилят русские врагов в предстоящей битве.
Благословил Сергий Радонежский великого московского князя Дмитрия Ивановича на ратный подвиг, на защиту родной земли.
6 сентября 1380 года русские войска подошли к Дону, к левому его берегу. Накануне к великому московскому князю прибыли разведчики. Доложили: хан Мамай тоже недалеко от Дона. Только подходит он к противоположному, правому берегу. Ясно – скоро быть битве.
Собрался срочно военный совет. Решают князья и воеводы, где же быть битве, где встречать врагов: на левом ли, на правом ли берегу Дона. Жаркими были споры.
– Веди нас, князь, за Дон, – произнёс один из военных начальников.
– Не вели, княже, ходить за Дон, – сказал второй.
– Не трогайся с места, князь, – советует третий.
– Прикажи навести мосты, – настаивает четвёртый.
И у других командиров тоже нет единого мнения. Левый берег? Правый берег? Правый берег? Левый берег? Каждый стоит на своём. Не кончаются споры.
Объясняют одни, почему они за то, чтобы Дон переходить. Объясняют другие, почему надо стоять на месте. Свою правоту доказывают.
Те, которые за то, чтобы Дон перейти, говорят, что если дать битву здесь, на левом берегу Дона, то за спиной у русских будет большое открытое поле и монголо-татарам в случае удачи будет легче теснить наши войска, легче будет обойти их с боков. А если перейти Дон, то за спиной у наших будет река. Река окажется рубежом. Даже если дрогнут в бою наши войска, отступать некуда. И вообще, правый берег Дона, где был Мамай, в этом месте порос кустами, дубравами, пересечён оврагами. Негде здесь будет развернуться, как в своё время в битве на реке Воже, хвалёной монголо-татарской коннице.
Те, которые за то, чтобы остаться на этом берегу, приводят свои доводы:
– Этот берег свой, он к Москве ближе. На своём берегу будут войска сражаться упорнее, лучше. Даст Бог, и удержим Дон.
Не утихают споры.
Выждал великий князь Дмитрий Иванович какое-то время, поднял руку, призвал к тишине, произнёс:
– Прибыли мы сюда, чтобы не Дон стеречь, а чтобы разбить врагов. Пойдём за Дон и там либо победим, либо сложим голову за землю православную русскую. Честная смерть лучше, чем жизнь в рабстве.
Приказал великий князь Дмитрий Иванович срочно валить деревья, наводить мосты и переправы.
На следующую ночь в темноте, скрытно, русские войска перешли на правый берег Дона. Там впереди их ждало Куликово поле.
Перешли войска по мостам через Дон. И сразу за этим:
– Приказ князя! Приказ князя! Руби мосты!
Распорядился великий князь Дмитрий Иванович уничтожить мосты через Дон. Сказал:
– Победим или умрём. Нет нам назад дороги.
Поплыли остатки мостов вниз по течению Дона.
Прошли русские чуть вперёд. Вот оно, Куликово поле. Сзади река Дон. Рядом в Дон впадает река Непрядва. Ещё ближе к Куликову полю речки Смолка и Курца. Справа чуть впереди ещё три речки-ручья, три Дубика: Верхний, Средний и Нижний. Берега всех речек покрыты кустами и рощами. По краям поля овраги и рвы. Центр поля чуть возвышен. Это место сейчас называется Красный холм.
Ещё на пути к Дону князь Дмитрий Иванович разбил свою армию на отдельные полки. Назвали их: Большой полк, полк Левой руки, полк Правой руки, Передовой полк, Сторожевой. Был и ещё один полк, который получил имя – Засадный. Это – резерв войска.
На Куликовом поле Большой полк был поставлен в центре русских сил между речками Смолкой и Курцой. Левее его – полк Левой руки. Правее – полк Правой руки. Впереди Большого полка – Передовой. Впереди Передового, ближе всего к монголо-татарам, стал полк Сторожевой. Сразу за Большим полком тоже был поставлен отряд. Он охранял с тыла Большой полк. Засадный же полк был укрыт чуть сзади и чуть в стороне от главных войск за кустами в тенистой роще.
Готовы к сражению русские. Приготовились к битве и монголо-татары. И у них был передовой отряд, и у них в центре поля стояли главные силы. Находились отдельные конные отряды слева и справа от главных сил.
На самом высоком месте Куликова поля, на Красном холме, разместилась ставка самого Мамая. Здесь был поставлен ханский шатёр.
Перед началом битвы князь Дмитрий Иванович стал объезжать полки.
Подъехал к Большому полку:
– Отцы и братья! Настал для Руси великий час…
Подъехал к Передовому полку:
– Отцы и братья!..
Подъехал к Сторожевому полку:
– Отцы и братья!..
Побывал он в полку Левой руки. Побывал в полку Правой руки. Съездил в Засадный полк.
Ратники клялись биться до последнего вздоха.
Вернувшись, Дмитрий Иванович снял с себя княжеские одежды и облачился в доспехи простого дружинника. Стал он в строй Большого полка. Здесь, в общем строю, и провёл всю битву.
Землю укрыл туман. Так начиналось утро в день Куликовской битвы. Полз он над Доном, над Непрядвой. Лизал Куликово поле. Укрывал противников друг от друга. Лишь русская речь и монголо-татарский говор раздавались в туманной мгле.
У монголо-татар сложилось такое правило. Битву они начинали с того, что перед приготовившимися к бою войсками появлялся монголо-татарский силач. Он призывал кого-нибудь из воинов вражеской стороны провести с ним бой. Выходил противник. Начиналась схватка. За ней внимательно все следили. Интересно, кому же достанется победа?!
Так было и на Куликовом поле. Едва отступил туман, выехал вперёд ханский богатырь. Звали его Челубей. Имел он кличку Железный Воин.
Челубей – красавец, и конь у него красавец. Сам богатырь, и конь под ним богатырский. И пика – всем пикам пика.
Обратившись к русским войскам, Челубей прокричал:
– Выходи, кто смелый!
Выехал вперёд русский воин. Звали его Пересвет.
Когда великий князь Дмитрий Иванович собирался в поход на монголо-татар и ездил в Троицкий монастырь просить благословения у Сергия Радонежского, великий пастырь пригласил к себе двух послушников, двух молодых людей, которые готовились стать монахами.
– Пересвет, Ослябя, – назвал их имена.
Будущие монахи были рослыми, статными.
– Отдаю тебе, княже.
Перекрестил Сергий Радонежский послушников. Поехали Пересвет и Ослябя вместе со всеми навстречу врагам.
И вот Куликово поле. И вот вызов Челубея.
Выехал вперёд Пересвет. Грозный вид у Челубея. Но такой же грозный и у Пересвета. Огромная пика у Челубея. Такая же огромная у Пересвета. Конь под Челубеем – как дуб могучий. Такой же под Пересветом громада-конь.
Разъехались богатыри в разные стороны. Развернулись. Устремились навстречу друг другу.
Несётся конь Челубея.
Несётся конь Пересвета.
Всё ближе всадники, ближе.
Изготовились пики. Сблизились кони. Удар Челубея. Удар Пересвета.
Замерли все на поле. Что там? Кто впереди? У кого победа?!
Видят люди – рухнули богатыри. Не поднялся с земли Пересвет. Не поднялся с земли Челубей. От страшных ударов погибли оба.
Установилась на миг тишина. И вслед:
– К бою! К бою!
Сошлись войска. Закричала, заклокотала, загрохотала битва…
Ударили мечи о мечи. Боевые топоры сошлись с топорами. Устремились к щитам и кольчугам пики. Запели смертельную песню стрелы.
Перемешались конные, пешие. Не велико по размерам Куликово поле. Лошадям развернуться трудно. Бойцам размахнуться трудно. Рубят, колют, давят люди друг друга. Крики, стоны идут по полю.
Два часа прошло в равном бою. Лишь на землю людские тела как снопы валились.
На первых минутах битвы погиб князь белозерский, погиб князь тарусский, ещё трое князей погибли.
От страшного удара по голове свалился и ратник Роман Узда. Он из-под Владимира, с речки Клязьмы. Лежит воин в ряду с другими. Покидает Романа жизнь. Промелькнуло в памяти детство, родители, невеста Аннушка, сестрица Сафьянушка, речка Клязьма. Закрылись глаза Романа. Приготовилась душа отлететь от тела.
И вдруг… Показалось Роману, что кто-то в небе прокричал над его головой. Задержалась вдруг в теле душа на минутку. Приоткрыл он глаза. Прямо над ним пролетала большая белая птица. «Так это же лебедь!» – понял Роман.
– Вставай! – прокричала Роману птица.
На реке Непрядве, там, где Непрядва впадает в Дон, водились белые лебеди. Видимо, один из них и оказался над полем битвы. Что его сюда привело? То ли шум нарастающей схватки. То ли просто облетал он места знакомые. А может, птичьей своей душой понял лебедь беду человечью. Прокричал он и спас своим криком Романа. Шевельнулся воин. Привстал. Вернулась к Роману жизнь.
Уцелел Роман в Куликовской битве. Вернулся к себе на Клязьму. Развёл лебедей. Нет с той поры для Романа милее звука, чем крик белоснежных птиц.
У русских полков и отдельных отрядов были свои боевые знамёна. Оберегали дружинники их в бою. Если возвышается флаг над полком – значит, воины крепко держатся.
На Куликовом поле помимо полковых и отрядных знамён был флаг и общий – великокняжеский. Это флаг великого князя Дмитрия Ивановича. Древко длинное, полотнище чёрное. В центре полотнища круг. В кругу был изображён лик Спасителя.
Возвышался стяг над Большим полком. Глянешь из Сторожевого, из Передового полка, посмотришь из полка Правой, Левой руки – вот он, главный на поле флаг.
Видел великокняжеский стяг из своей ставки на Красном холме и хан Мамай. Раздражало хана русское знамя. Приказал он своим солдатам прорваться к стягу и уничтожить флаг. Бросились ханские воины исполнять приказ. С большим трудом, но пробились. Завязалась здесь ярая схватка.
– Не подпускай их! Ломи! Круши! – кричал воин из Большого полка, московский гончар Ерёмка.
И всё же дотянулись люди Мамая до флага. Изрубили монголо-татары древко. Рухнуло главное русское знамя.
Хан Мамай видел успех своих воинов. Доволен Мамай. Даже улыбка суровые губы тронула.
Продолжается битва.
Отвёл хан Мамай взгляд на минутку от этого места. А когда вновь посмотрел – не поверил своим глазам. Над тем же местом, там, впереди, над Большим полком, вновь колыхалось знамя. Вот чёрное полотнище. Вот круг на полотнище. Вот изображение русского Бога.
Решил хан, что ему померещилось. Протёр он глаза. Нет, на прежнем месте лик Спасителя.
Оказалось, отбили русские флаг. Вновь он отовсюду виден. И со стороны Передового полка, и со стороны Сторожевого, и от полков Левой, Правой руки, и из всех других мест. Видят русские: флаг развевается в небе. С новой силой бросились в битву.
День перешёл за полдень. Полдня уже длится битва.
Потеснили монголо-татары наш левый фланг. Дрогнул полк Левой руки. Вот-вот прорвутся монголо-татары, выйдут в тыл Большому полку.
Помнят русские, что в резерве – конный Засадный полк.
– Что же медлишь, Засадный полк?!
Всё сильнее удар врагов.
– Иди на помощь, Засадный полк!
Возглавлял полк воевода Дмитрий Боброк. Перед сражением на Куликовом поле князь Дмитрий Иванович наставлял Боброка:
– Стой до конца. Не торопись. Жди для боя момента главного.
Дмитрий Боброк – воевода опытный. Он и сам понимает: выйдешь до срока – никому не поможешь. Тебя съедят. Чуть запоздаешь – и вовсе плохо. Ложка дорога к обеду.
– Не торопись, – вновь повторил князь Дмитрий Иванович.
– Слушаюсь, – ответил воевода Дмитрий Боброк.
Всё тяжелее дела на Куликовом поле. Жмут с новой силой монголо-татары. Миг, ещё миг – и победу схватят.
– Что же ты медлишь, Засадный полк?!
Не устоял, побежал полк Левой руки.
– Что же ты медлишь, Засадный полк?!
Заколебался, качнулся Большой полк.
– Ну где ты, где ты, Засадный полк?!
И вот.
– Готовься! – наконец прокричал Боброк. Выждал, когда монголо-татары оказались к конным спиной: – Отцы и братья! Сыны и други! Бог нас хранит. Вперёд!
Сорвался с места Засадный полк. Выскочили всадники из дубравы.
Неслись Иваны. Неслись Степаны. Земля гудела. Земля дрожала. Неслись Николы. Неслись Егоры. Сама отвага вперёд летела.
Ударил Засадный полк в спину монголо-татарам. Понимают те: прибыли свежие русские силы.
Увидели помощь и отступившие было русские. Остановились, повернулись, сами набросились на врагов.
Рубились Иваны. Рубились Степаны, Николаи, Егоры, Федоты, Провы… Земля гудела. Земля дрожала.
Всё изменилось на Куликовом поле. Не удержались, побежали монголо-татары.
Победа! Победа! – кричало небо.
Победа! Победа! А где же великий князь?!
– Тут был!
– Рядом сражались!
– Вместе стояли!
Не откликается князь.
– Княже!
– Князь!
– Дмитрий Иванович!
Не отвечает князь.
Великий князь Дмитрий Иванович всю битву провёл, сражаясь в Большом полку. Отсюда и шли от него команды. Тут он и бился, как простой воин. Он на коне. Рубит мечом. Но и монголо-татары рубят.
Рухнул под князем конь.
Подвели нового.
Рубит великий князь. Но и монголо-татары рубят.
Рухнул под князем второй конь.
Подводят нового.
Бьётся великий князь.
Рухнул под князем третий конь.
Подвели четвёртого. Но и этот под ордынскими взмахами рухнул.
Перешёл князь на пеший бой. Рубит мечом направо, рубит мечом налево. Но и монголо-татары рубят.
Обступили монголо-татары князя. Вот три человека на одного. Вот пять человек на одного. Вот семь человек на одного.
По высокому шлему, по латам, которыми прикрыта грудь князя, по кольчуге идут удары. Удар. Снова удар. И ещё удар. И опять удар. Покидают силы великого князя. Глаза застелил туман…
Закончилась битва. Победили русские. Ходят по бранному полю воины. Ищут князя:
– Князь!
– Княже!
– Дмитрий Иванович!
Не отзывается князь.
Может, лежит без сознания. Может, убит. Может, другими телами привален.
– Князь!
– Княже!
– Дмитрий Иванович!
И вдруг:
– Нашли! Нашли!
И верно, был разыскан великий князь. И правда, был он без памяти. И верно, другими телами придавлен.
Вынесли великого князя на открытое место. Дали воды. Открыл он глаза.
– Княже, победа! Победа, княже!
Разгромили русские монголо-татар в великой битве на Дону, на Куликовом поле. Получил за эту победу великий московский князь Дмитрий Иванович прозвище Дмитрий Донской.
Подходя к Куликову полю, монголо-татары переходили речку Красивая Меча. Разведывали удобную переправу. Разыскали Гусиный брод.
Докладывают Мамаю:
– Разыскали Гусиный брод.
Гусиный брод – значит, самое мелкое место на реке. Даже птице вода по пояс.
Понравился Мамаю Гусиный брод. Момент – и войска переправились на противоположный берег.
И вот разбит Мамай на Куликовом поле. Бежали с позором монголо-татары. Бросились русские за ними в погоню. Уходят монголо-татары степными дорогами, хлещут плётками лошадей.
Бежал поспешно и хан Мамай. То и дело переходил из седла в седло.
– Быстрей! Быстрей! – торопил приближённых.
Вот и речка Красивая Меча. Вот и знакомый счастливый Гусиный брод. Спасла монголо-татар переправа. Перемахнули, как на крыльях, Гусиный брод. Перелетел через Красивую Мечу, словно стрела из лука, и сам хан Мамай.
Спасся Мамай от погони, позора и плена.
– Уберёг нас Гусиный брод, – шепчут ему приближённые.
Спасся тогда Мамай. И всё же печально закончилась жизнь Мамая. Не простили ему в Золотой Орде поражения на Куликовом поле. Изгнали. Бежал хан Мамай ещё дальше, на полуостров Крым.
Но и здесь не нашёл он покоя. Убили в Крыму Мамая.
Не пришла к Мамаю в Крыму удача. Не попался хану Гусиный брод.
События, о которых ты сейчас прочитаешь, происходили в начале XVII века – почти четыреста лет тому назад. Тогда наступили трудные для нашей Родины времена. В отечественную историю они вошли под названием Смутного времени.
Смутное время – недоброе время. О Смутном времени на Руси начинается наш рассказ.
У царя Ивана Васильевича Грозного было семь жён. Было восемь детей: пять сыновей, три дочери. Мальчиков звали: Дмитрий, Иван, Фёдор, Василий, ещё один Дмитрий. Не благоволила судьба к детям Ивана Грозного. Все три дочери и сын Василий скончались в младенчестве. Трагически, не достигнув года, погиб и первенец царя Ивана – царевич Дмитрий. Второй по рождению сын царя Ивана, названный по имени Грозного также Иваном и ставший наследником престола, скончался после тяжёлых побоев, которые нанёс ему посохом во время ссоры отец. Самый младший из сыновей царя Ивана – назвали его в память о первенце Дмитрием – родился незадолго до смерти Ивана Грозного. Не пожалела судьба и царевича Дмитрия – накололся он на ножик, играя в тычку.
В 1584 году после смерти Ивана Грозного на русский престол был посажен единственный из оставшихся в живых сыновей Грозного – Фёдор. Царь Фёдор Иванович был от рождения хилым. Воли слабой. Ума небольшого. Государственными делами занимался мало. Больше молился. Ездил по монастырям. Нередко сам поднимался на звонницы и бил в колокола.
Собирался к колокольне тогда народ:
– Глянь, глянь! Государь за звонаря!
Ударяет царь Фёдор в колокола. Упивается медным звоном.
Любил царь Фёдор и другие забавы. Особенно медвежьи бои. В круг, обнесённый стеной, выгоняли медведя. Входил охотник с рогатиной. Начиналась кровавая схватка. Следит царь Фёдор, кто кого одолеет: человек – медведя или медведь разорвёт человека.
– Ату! Ату! – выкрикивает царь Фёдор.
Не оставил после себя царь Фёдор наследника. Скончался бездетным.
Похоронили царя Фёдора. Проплакали прощальное любимые колокола.
У царя Ивана Грозного было семь жён, было восемь детей. Никого не осталось – ни детей, ни внуков. Некому вступать на престол русский.
– Годунова! Бориса Годунова! – кричала толпа.
Стоял боярин Борис Фёдорович Годунов, смотрел на собравшийся народ, вслушивался в крики.
– Го-ду-но-ва! Го-ду-но-ва! На царство – Годунова!
Покачал отрицательно головой Годунов, отошёл в сторону.
Отказался. Не желает.
Царь Фёдор Иванович был женат на Ирине Годуновой, сестре боярина Бориса Годунова. Вошёл при царе Фёдоре Борис Годунов в силу. Стал у царя ближайшим советчиком и помощником, соправителем, а затем, при живом царе, и правителем государства.
И вот, когда умер бездетный царь Фёдор Иванович и надо было решать, кому же вступать на престол русский, то многие стали называть имя боярина Бориса Годунова.
Не одного его предлагали. Называли князей Шуйских, называли бояр Романовых, князей Мстиславских. Многие о царской короне тогда мечтали. Спорили, кто из них по давности рода самый достойный.
– Мы самые достойные. Нам занимать престол, – говорили Шуйские.
– Нет, мы! – утверждали Романовы.
– Нет, мы! – кричали Мстиславские.
И верно. Все они из родов именитых, старинных, прославленных.
Куда же тягаться с такими Борису Годунову! Худосочен по сравнению с ними род Годуновых. Всего ничего как в боярах ходит. Многие лишь при царе Иване Грозном услышали, что есть на земле Годуновы. Приблизил в своё время Грозный Бориса Годунова. Из незаметных заметным сделал.
Не знатен родом Борис Годунов. Зато голову имеет ясную, светлую. Как вести дела государственные – разбирается. Немало сторонников у Годунова. Есть они и среди бояр. Есть и среди дворян. Главные церковники отдают ему предпочтение. Да и простой народ: из каждых троих два за Годунова.
Просят Годунова вступить на престол:
– Смилуйся, батюшка!
Не даёт согласия Годунов.
Но вот наступил день.
– Верой и правдой служить будете? – спросил Борис Годунов.
– Будем! – гудела толпа.
Дал наконец Годунов согласие.
Прокричали люди здравицу новому царю.
Многое задумано Годуновым. Край непочатый забот государственных. Продолжает он дело Ивана Грозного. Ширится Русь к востоку и к югу. Возникают на самом юге русских земель новые города. В том числе и город, получивший имя Бориса Годунова, – город Царёв-Борисов.
Хорошеет, застраивается новыми зданиями столица государства – Москва. Сооружаются новые соборы и церкви, новые дворцы. Построена новая каменная стена, которая опоясала главные жилые части города – Белый город. Тянется она на несколько километров. Двадцать семь сторожевых башен насчитывает стена.
Расширилось при Борисе Годунове и печатное дело. Не только в Москве, но и в других городах появляются типографии. Одна из самых больших – в Казани.
Заботился Борис Годунов и об образовании. Покатили молодые русские люди «набираться уму и знаний» в далёкие дали: в Англию и во Францию, в немецкие земли и княжества.
Много и другого доброго было сделано на Руси. Но вот в стране начались суровые времена.
Лето 1601 года выдалось холодное и сырое. Двенадцать недель не прекращались дожди. Хлеба на полях не созрели. В стране начался голод.
Юшка и Анна – крестьянские дети.
– Есть хочется, – хнычет Анна.
– Терпи, терпи. Жди нового урожая, – настаивает Юшка.
Ждут они нового урожая. Мечтают о хлебе, о сытой жизни.
– Хлеба будет – сколько желаешь! – уверяет Юшка.
– Пирогов напечём, – улыбается Анна.
Ошиблись Анна и Юшка. Не наступили сытые времена.
Новое лето выдалось с сильными холодами. В неурочный час выпал снег. Ударили морозы. Погибли на полях всходы.
Третьим летом – опять на полях недород…
Несчастливым оказалось Борисово царство. Страшным был голод. Страшные времена.
А тут ко всему зловещие слухи поползли по Руси. Вспоминают в народе Углич. Вспоминают гибель царевича Дмитрия.
– Не напоролся он вовсе на ножик.
– Не была смерть случайной.
– Борисом Годуновым были посланы в Углич люди.
– По приказу Годунова был убит царевич.
– Чтоб не мешал взобраться Годунову на царский трон.
Всё упорней, упорней слухи. Поначалу – лишь шепотком, лишь из уха в ухо. А чем дальше, тем всё слышнее.
Тянется недобрая молва за Годуновым.
Прошло десять лет со дня смерти царевича Дмитрия.
На территории Московского Кремля почти рядом с царскими хоромами возвышался Чудов монастырь.
Мирно и мерно идёт жизнь монашеская. Ранний подъём. Ранний отход ко сну. Молитвы. Поклоны Богу.
Всё здесь спокойно, как море в безветренный час. Как застывшее облако в небе.
И вдруг:
– Бежал! Бежал!
– Кто бежал?
– Гришка!
– Какой Гришка?
– Отрепьев!
Григорий Отрепьев был монахом Чудова монастыря. Как и другие, рано вставал, рано ложился спать. Как и другие, молился Богу.
И вдруг бежал Отрепьев из монастыря.
Стояла ночь. Скользнула по каменным стенам тень. Растворился Гришка в ночном просторе.
Разное о Гришке Отрепьеве тогда в Чудовом монастыре говорили: и скрытен, и спесив, и упрям. И вообще не ясно – верит ли Гришка в Бога.
Вспоминали монахи:
– Об убиенном царевиче Дмитрии всё расспрашивал.
– И сколько бы сейчас было тому годов.
– Ох, не к добру, не к добру, – узнав о побеге Григория Отрепьева, шептались монахи Чудова монастыря.
Так потом и случилось.
В те далёкие годы два соседних с Русью государства – Литва и Польша – объединились в одно. Получило оно название Речь Посполитая.
Речь Посполитая. Город Самбор. Ползут по Самбору слухи:
– Русский царевич в Самборе объявился, Дмитрий. Он сын русского царя Ивана Грозного. Не погиб царевич в Угличе, великим чудом спасся. И отныне он в Самборе.
Живёт царевич Дмитрий у знатного на всю Речь Посполитую человека. Это сандомирский воевода, сенатор, львовский и самборский староста Юрий Мнишек.
Во всей Польше, во всей Речи Посполитой с трудом найдёшь второго такого человека, как Юрий Мнишек. Говорят о Мнишеке: «Своего не упустит, чужое прихватит, за семью замками совесть сенатор прячет».
Нашёптывает Мнишек королю Речи Посполитой Сигизмунду III:
– Будет Речи Посполитой от царевича Дмитрия великая польза.
Усомнился в Дмитрии король Сигизмунд:
– Доподлинно ли он царевич?
– Царевич, царевич! – уверяет Мнишек. – Знающие люди его признали.
– Царевич я, царевич! – твердит и сам Григорий Отрепьев. – Чудом я спасся. Царевич я. Царевич Дмитрий!
У Юрия Мнишека великие планы. Решил он сделать Гришку Отрепьева русским царём.
Мечтает об этом Юрий Мнишек. Мечтает об этом и Гришка Отрепьев.
На всё согласен Гришка.
– Если станешь московским царём, отдашь Речи Посполитой часть русских земель? – спрашивает Юрий Мнишек. И называет половину Чернигово-Северской земли, половину земли Смоленской.
– Согласен, – отвечает Гришка Отрепьев.
– А отдашь ли мне, Юрию Мнишеку, часть русских земель? – спрашивает в другой раз Юрий Мнишек и называет вторую половину Чернигово-Северской земли, вторую половину Смоленской земли.
– Согласен, – отвечает Гришка Отрепьев.
Не только на словах даёт обещание Гришка. Специальные бумаги о том подписал.
Жители Русского государства и Речи Посполитой исповедовали разные веры. На Руси – вера православная, в Речи Посполитой – католическая. Требует Юрий Мнишек, чтобы Григорий Отрепьев отказался от русской и принял католическую веру.
Согласен Гришка. Клянётся, кроме того, католические храмы – костёлы – в Москве построить. Обещает пешком отправиться в далёкий польский город Ченстохов, чтобы поклониться католическим святыням.
Была у Мнишека дочь Марина. Понравилась, приглянулась Марина Григорию Отрепьеву.
– Хочешь – в жёны? – спрашивает Мнишек.
– Хочу, – отвечает Гришка.
Даёт согласие Мнишек на этот брак. Но и тут ставит свои условия. Самозванец должен будет уплатить Мнишеку миллион польских злотых из московской казны, а Марина Мнишек – получить на правах удельного княжества Новгородскую и Псковскую земли. Сама же свадьба должна состояться в Москве, и лишь тогда, когда Гришка Отрепьев станет московским царём.
– Стану московским царём! – заявляет Гришка Отрепьев.
– Стану московской царицей! – заявляет Марина Мнишек.
Великие планы у Юрия Мнишека. Великие планы у Марины Мнишек. Великие планы у Гришки Отрепьева.
Осуществились планы Гришки Отрепьева. В русской истории его назвали Лжедмитрием I. Стал Гришка Отрепьев московским царём. Стала Марина Мнишек московской царицей. Помогли им поляки. Помогли многие из недовольных Борисом Годуновым русские.
Мать царевича Дмитрия – Мария Нагая – была шестой женой царя Ивана Грозного. После гибели Дмитрия её отправили в далёкий монастырь. Она получила новое имя – Марфа.
Многие годы прошли с той поры. Многое стёрлось в памяти. Постарела бывшая царица Мария Нагая.
Далеко на севере монастырь. На Белом озере. И вот однажды примчался в монастырь гонец. Это был посланец от Лжедмитрия.
Давно самозванец вынашивал смелую мысль: вот было бы хорошо, если бы царица Мария Нагая признала в нём своего сына. «Признает? Не признает? Признает? Не признает?» – мучился самозванец.
Повидался посланец с монахиней Марфой. Всё о царевиче Дмитрии ей рассказывал: и как он от смерти спасся, и как нашлись добрые люди, которые его воспитали. И как объявился царевич в Речи Посполитой. Обещал посыльный Марии Нагой золотые горы и кисельные берега.
Выслушала бывшая царица посланца. Долго о чём-то думала. Поверила, не поверила в чудесную историю своего воскресшего сына – трудно сказать. Однако к концу разговора кивнула утвердительно головой.
Быстро мчал от Белоозера к Москве резной возок. Резво бежали кони.
Встреча «сына» и «матери» была назначена в подмосковном селе Тайнинском. Толпы народа собрались у места встречи.
Встретились «мать» и «сын». Крепко обнялись. Расцеловались. Мария Нагая обливалась слезами. Плакал и самозванец.
– Признала! Признала! – неслись из толпы голоса.
После недолгого разговора с «сыном» Марию Нагую пересадили в богатую карету. Лошади тронулись. Путь – в Москву.
Рядом с каретой, пешком, с непокрытой головой шёл Лжедмитрий.
– Государь! Государь! Долгие годы тебе, государь! – кричали люди.
– Чудеса!
– Чудеса!
– Исцеление!
Недолго продержался Гришка Отрепьев на московском престоле. Всего один год. Ещё меньше была Марина Мнишек русской царицей. Всего неделю. Сбросили московские бояре самозванца с русского престола. Убили.
Русским царём был избран боярин Василий Шуйский. Однако не внесло это спокойствия в жизнь русского государства. Среди москвичей оказалось много людей, которые по-прежнему верили в Лжедмитрия как в настоящего царя. В Москве начались волнения. Люди требовали от бояр ответа, почему те убили царя Дмитрия.
Неслись голоса:
– Не хотим Шуйского!
Василий Шуйский был человеком хитрым, умелым на выдумку. Вот и в те тяжёлые для него дни вспомнил он о похороненном в Угличе царевиче Дмитрии. Приказал привезти его прах в Москву.
Вновь вспомнили про мать царевича Дмитрия – царицу Марию Нагую. Привезли к гробу. Она должна была подтвердить, что это как раз и есть настоящий царевич. Потрясённая женщина не смогла произнести ни слова.
Народ ждал.
Тогда Василий Шуйский сам прокричал:
– Дмитрий это! Настоящий Дмитрий!
И как доказательство своей правоты заявил: кто из больных или калек прикоснётся к гробу царевича, тот станет здоров.
Потянулись калеки, больные к гробу.
– Чудеса!
– Чудеса!
– Исцеление!
И верно. В первый же день исцелилось тринадцать больных и увечных. Во второй день – двенадцать.
При каждом новом чуде в городе били церковные колокола.
Бом! Бом! Бом! – поплыл над Москвой колокольный звон.
Доволен Василий Шуйский.
Что же касается исцелённых, то, как потом выяснилось, все они были вполне здоровыми людьми. Отобрали их из простых бродяг. Были они подкуплены людьми Шуйского. И вот разыграли настоящий спектакль о своём выздоровлении.
Удалась хитрость Василия Шуйского. Притихла Москва. Успокоилась.
После Лжедмитрия I в России стали появляться и другие самозванцы. Вначале московский дворянин Михаил Молчанов заявил, что он настоящий царевич Дмитрий. Потом появился самозванец из города Мурома Илейка Коровин. Назвал он себя царевичем Петром – внуком Ивана Грозного. Схватили «царевича Петра».
Не успели его казнить, как тут же появился новый царевич Пётр. Мол, жив, здоров, а казнён вовсе не он.
Потом в далёкой Астрахани возник вдруг «царевич Август», потом «царевич Лаврентий», затем «царевич Фёдор». И пошло, и пошло, и поехало…
Хромоногая Соломанида – старуха-всезнайка – ходила по сёлам, клюкой стучала. Новых царевичей называла.
– Объявился царевич Клементий, – сообщала старуха Соломанида и добавляла: – Настоящий!
Через какое-то время:
– Объявился царевич Савелий. – И добавляла: – Настоящий.
Ещё через какое-то время:
– Объявился царевич Семён, – несла Соломанида новое имя. И опять прибавляла: – Настоящий!
Потом пошли: «царевич Василий», «царевич Ерошка», «царевич Гаврилка», «царевич Мартынка».
И все – настоящие.
Сбились люди с толку. Сколько же их, царевичей, – прямо в глазах рябит!
Все самозванцы называли себя детьми или внуками царя Ивана Васильевича Грозного. У каждого из них находились свои сторонники. Возникали при каждом вооружённые отряды.
Хотя и было много разных иных «царевичей», однако оставалось по-прежнему притягательным для всех имя царевича Дмитрия. Все ждали нового Дмитрия.
И он появился.
Город Пропойск. Белая Русь. Появился однажды в Пропойске странный человек.
Решили стражники, что это какой-то лазутчик. Схватили его, посадили в тюрьму.
В тюрьме человек заявил, что он – Андрей Нагой, родственник убитого в Москве царя Дмитрия. Человек стал требовать, чтобы его отправили в город Стародуб.
Решили в Пропойске с ним не связываться. Отправили в Стародуб.
Прибыл человек в Стародуб и тут тоже заявил, что он – Андрей Нагой, родственник бывшего царя. А вслед за этим сообщил и ещё одно:
– Царь Дмитрий жив!
– Жив?!
– Жив! Жив! – подтвердил человек. И уже тише, доверительно: – Царь находится отсюда недалеко.
– Царь Дмитрий жив! Царь – недалеко, – передавалось по Стародубу.
Прошло какое-то время. Жители Стародуба к человеку с вопросом:
– Так где же царь?!
– Совсем недалеко, – повторил Андрей Нагой.
И вот однажды услышали жители Стародуба от Андрея Нагого:
– Вот он, царь!
– Где? Где?
– Вот он, – повторил Нагой и показал на себя.
Глянули люди. Действительно схож. И роста такого же невысокого, и телосложением вроде одинаков.
– Вот он, ваш царь, – повторил Нагой.
Тут же прошла молва: мол, царь Дмитрий принял имя Андрея Нагого, так как опасался преследования, скрывался от Василия Шуйского.
Скрывался. И вот – открылся.
Ждали люди доброго царя Дмитрия. Дождались.
Пали стародубцы на колени.
– Царь! Царь!
Самозванец, объявившийся в Стародубе, увлёк людей.
Вновь пошли голоса:
– Надо идти на Москву!
– Гнать Шуйского!
– Да здравствует царь Дмитрий!
Лжедмитрий II принял решение идти на Москву. Призывает самозванец всех перейти на свою сторону: и бояр, и князей, и простых людей. Всем обещает награды. Любой холоп, если он готов сражаться за самозванца, может получить земли и поместье своего господина, если этот господин останется на стороне Шуйского.
Мардарий Клешня был холопом князя Щербатова. Щербатов как раз из тех, кто остался по-прежнему верен Шуйскому, кто отказался принять клятву верности новому Лжедмитрию.
Примчался Мардарий Клешня к самозванцу:
– В верной службе тебе клянусь! За тебя, государь, молюсь! Смерть Василию Шуйскому!
Донёс Клешня Лжедмитрию о князе Щербатове. Принял Самозванец Мардария Клешню в свои войска. Отняли у князя Щербатова дом и землю. Передали Мардарию.
Вот чудеса какие! Был Мардарий Клешня никем, ничем. А ныне – «из грязи в князи».
А вскоре был схвачен и сам Щербатов и отдан в холопы Мардарию Клешне.
Вот чудеса какие!
А ещё разрешил Лжедмитрий II любому из своих сподвижников насильно брать себе в жёны дочерей попавших в немилость к нему князей и бояр.
Не перешёл на сторону Лжедмитрия, остался верен царю Василию Шуйскому боярин Семён Белозерский. Была у боярина дочь – красавица из красавиц. Звали её Оксаньица.
Был и холоп у Белозерского. Лентяй из лентяев. Звали его Феодосий Рыбка.
Донёс Феодосий Рыбка на своего господина. Боярину удалось бежать, однако Оксаньица была схвачена.
Примчался Рыбка к Лжедмитрию:
– В верной службе тебе клянусь! За тебя, государь, молюсь! Смерть Василию Шуйскому!
И сразу:
– Отдай, государь, мне в жёны Оксаньицу!
– Бери, – распорядился Лжедмитрий.
Вот чудеса какие! Был Феодосий Рыбка ничем, никем. А ныне – в родстве боярском.
Всё поменялось на белом свете. Смутное время. Шаткое время. Жизнь у многих, как сук, ломается. Словно на качелях судьба качается.
Отряды Лжедмитрия II подошли к Москве. Они захватили подмосковное село Тушино. Превратилось Тушино в большой военный лагерь.
По имени этого села и прозвали Лжедмитрия «Тушинским вором».
Из Тушина самозванец стал угрожать Москве.
Многие его поддерживали: польские отряды, литовские отряды, недовольные Василием Шуйским русские ратники, запорожские казаки.
После гибели Лжедмитрия I Марина Мнишек вместе со своим отцом Юрием Мнишеком жила в городе Ярославле. Затем им разрешили вернуться на родину, в Польшу.
Бегут кони. Бежит дорога. Дремлет в богатом возке старый Мнишек. Тысяча воинов сопровождает бывшую русскую царицу.
Прощай, Россия!
Узнал Лжедмитрий II, что Марина Мнишек покидает Россию.
– Догнать! Перехватить! Законная жена уезжает!
Догнали посыльные из Тушина Марину Мнишек и её отца, поклонились:
– Государыня, вас законный муж царь Дмитрий ожидает.
Подумал старый Мнишек, подумала Марина Мнишек. Согласились повернуть лошадей. Едут к Москве, в Тушино.
Уверена Марина Мнишек, что её муж, то есть Лжедмитрий I, погиб. И всё же… А вдруг!
Решила она на нового самозванца посмотреть. Встретились. Глянула. Ясно Марине: не тот.
Не осталась она в Тушине. Просила отвезти её вместе с отцом в Звенигород.
Однако не закончилось этим дело.
Настаивает Лжедмитрий II, чтобы Марина Мнишек признала в нём своего мужа. Важно это для самозванца. Хочет он всем доказать, что он настоящий Дмитрий.
Жаден был от природы самборский воевода Юрий Мнишек. На подарки и деньги падок.
Уговорили его вскоре тушинские посланцы. Пообещали 300 тысяч рублей и 14 русских городов в придачу, если он признает законным мужем Марины нового Лжедмитрия.
Признал его воевода.
– Зять он мой, – заявил Юрий Мнишек.
Переехала Марина в Тушино. Специальный терем-дворец для неё построили.
Дмитрий или Шуйский?
Шуйский или Дмитрий?
Снова распря идёт по стране. Одни за то, чтобы русским царём оставался Василий Шуйский, другие – давай им Дмитрия.
В боях под Москвой всё же осилил Шуйский. Бежал самозванец в Калугу.
Любил Лжедмитрий II охоту. Особенно на зайцев. Особенно конную.
Вот приготовились всадники. Заиграли охотничьи дудки. Лошади дрожат от нетерпения. Псы готовы пулями с ремней сорваться.
Минута, ещё минута… Рванулись в галопе конные. Беги, уноси ноги, спасайся всё живое.
Лжедмитрий был раздосадован неудачей под Москвой. Искал виновных. Тех, кто изменил ему. Одним из таких он считал касимовского царя. На реке Оке есть город Касимов. В те времена здесь жило много татар. У них даже был свой царь.
Касимовские татары во главе со своим царём были на стороне Лжедмитрия II. Однако когда самозванец бежал второй раз из-под Москвы, татары не ушли с ним в Калугу. Примкнули к Лжедмитрию II лишь немногие. Среди них и сын касимовского царя.
Через какое-то время старый царь решил навестить своего сына. Приехал в Калугу. Лжедмитрий II узнал об этом. Вскипела обида за прошлое неповиновение, взыграла злоба. Распорядился он касимовского царя схватить и утопить.
Даже среди людей, близких к самозванцу, многие были возмущены таким поступком. Нашлись люди, которые решили отомстить за гибель касимовского царя. Пригласили Лжедмитрия II на охоту. Обрадовался самозванец.
Снова собрались конные всадники. Вновь заиграли трубы. Заржали кони. Завыли псы.
Не вернулся самозванец в Калугу. Убили его во время охоты.
Вскоре после гибели Лжедмитрия II у Марины Мнишек родился сын. Назвали его Иваном.
Осилил Василий Шуйский Лжедмитрия II. Однако и сам не долго пробыл у власти. Недовольны многие Шуйским. Обвиняют его в общих бедах:
– Из-за тебя льётся людская кровь.
– Пустеет земля.
– Поляки пришли.
– Литва пришла.
– Шведы вот-вот на Русь обрушатся.
– Самозванцев кругом полно.
– Положи посох царский!
Пришлось Василию Шуйскому отказаться от царской власти.
После отречения царя на Руси установилась семибоярщина. Из своей среды бояре избрали семь человек. Им и предстояло править Русским государством.
Примчался Путимка Петух домой:
– Семибоярщина! Семибоярщина!
– Что – семибоярщина? – спросил отец.
– Что – семибоярщина? – спросила мать.
– Что такое семибоярщина? – дед спросил.
Объясняет Путимка, торопится: мол, не будет царя на Руси. Семь бояр управлять государством будут.
Крутился Путимка на торжище, оттуда и весть принёс:
– Семь бояр управлять государством будут.
Помчался Путимка к друзьям, к соседям. Понёс и им новость:
– Семибоярщина! Семибоярщина!
Называли в Москве новых правителей: боярин Мстиславский, боярин Воротынский, боярин Голицын и ещё четыре боярина.
Семь бояр государством правят. Заседают. Речи разные произносят. Однако не стало от этого легче ни русской земле, ни русским людям.
Бояре между собой не ладили. Всё решали, кто из них первый, кто самый главный.
Застыли дела государственные. Нет порядка на Руси и при семибоярщине. Как говорят: у семи нянек дитя без глазу.
Не поладили бояре между собой, не управились с разбоем и смутой в стране, решили на помощь призвать поляков.
Пришли поляки. Вступили в Московский Кремль.
Не поддались русские люди польскому нашествию. Прокляли бояр, сдавших полякам Москву и Московский Кремль. Стали объединяться для борьбы с врагами. Было создано народное ополчение. Возглавили его рязанский воевода Прокопий Ляпунов, князь Дмитрий Трубецкой и казачий атаман Иван Заруцкий.
Отряды ополченцев подошли к Москве. Начались бои на улицах города. Москвич Желейка Репей тоже оказался в рядах сражавшихся. Примкнул он к отряду зарайского воеводы Дмитрия Пожарского. Сражался Пожарский почти в самом центре города – у Сретенских ворот. Отважен отряд у Пожарского. Смел и сам воевода. Появляется он в самых опасных местах боя. Воодушевляет ратников. Наносит саблей удары по врагам налево, направо.
Восхищаются горожане. С вопросом к Желейке:
– Кто воевода? Здорово бьётся.
– Князь Дмитрий Пожарский, – с гордостью отвечает Желейка.
Отбили ополченцы и горожане атаку поляков у Сретенских ворот. Воевода тут же приказал строить острожек – небольшой укреплённый лагерь.
Дружно все взялись за работу.
– Эх, пушек бы сюда, в острожек, – произнёс Пожарский.
– Есть пушки! Есть пушки! – закричал Желейка. Вспомнил он, что видел недалеко от Сретенских ворот, на Пушечном дворе, только недавно отлитые пушки.
Побежали ополченцы следом за Желейкой. Верно, сохранилось на Пушечном дворе несколько пушек. Приволокли их на Сретенку в острожек. Получился не острожек, а настоящая крепость.
– Так-то надёжнее, – произнёс воевода. Похвалил Желейку.
Запылало, забушевало кругом. Взметнулась Москва огнём. Сильные бои развернулись у Никитских ворот, в Замоскворечье, в других местах.
Узкие и запутанные улочки Москвы были удобны для городского боя. Решили поляки себя обезопасить. Решили всё спалить, кроме Кремля и Китай-города. Помчались конные поджигатели по Москве. Замахали горящими факелами. Вспыхнул Белый город. Вспыхнул Деревянный город. Пробушевал, как гроза, огонь. От Деревянного и Белого города – пепелище.
Успокоились чуть поляки. Всё видно теперь от Кремля и Китай-города. Хорошо обороняться полякам. Собрались они с силами, перешли в наступление. Москвичам и ополченцам пришлось отступать.
Дольше других держался острожек воеводы Дмитрия Пожарского.
Ранен был Пожарский.
Не вышел из боя.
Второй раз был ранен Пожарский.
Не вышел из боя.
Бьются, бьются ополченцы и горожане. Острожек невелик. Острожек с ноготок. Острожек сражается. Ноготок в коготок превращается.
Солнце взошло к зениту. Не прекращается битва.
В третий раз был ранен Пожарский. Пуля ударила и раздробила ногу. Пошатнулся воевода. Осел на землю.
Вынесли ополченцы князя Пожарского с поля битвы.
Догорала Москва. Догорала битва.
Нижний Новгород. Кручи над Волгой. Нижегородский кремль.
Людно сейчас в Нижнем Новгороде. Собрался народ на базарной площади у кремля.
Сотни людей здесь, тысячи. На площадь выкатили большую бочку. Поставили её на днище. Это трибуна.
Поднялся один из горожан. Заговорили о бедственном положении Москвы, всей Руси.
Поднялся второй. И этот говорит о Москве, о страдании русских людей.
Поднялся третий.
– Минин, Минин, – пошли в толпе голоса. – Кузьма Минин.
Минин поднял руку. Люди примолкли.
Кузьма Минин почётный человек – посадский староста. Хоть и простой он гражданин, хоть и всего нижегородский мясник, говядарь, а пользуется у людей уважением. Хоть и не военный он человек, а сражался в рядах первого народного ополчения. Ходил освобождать Москву. На московских улицах бился. Доверяют люди Минину. Слушают.
Говорил Кузьма Минин, как и два прежних оратора, о муках родной земли. А кончил своё выступление предложением создать новое народное ополчение.
Для организации ополчения нужны деньги. Много денег.
Пришёл Минин на площадь не один. С сыном Нефёдом. Подозвал Минин Нефёда. Взял у него из рук большой свёрток. Развернул. А в нём драгоценности: золотые кольца, серебряные оклады, украшения жены. Все свои богатства принёс Кузьма Минин сюда, на площадь.
– Всё отдаю, – сказал Минин. – Лишь бы великое дело победило.
Призвал Минин и других приносить свои пожертвования.
– Верно! Молодец, Минин!
Откликнулись люди на призыв Минина. Задвигалась, загудела площадь.
Стали и другие для общего дела отдавать свои сбережения.
Растёт, растёт гора народных пожертвований.
Вскоре ополчение было создано. Второе народное ополчение – так оно было названо в истории. Воеводой второго народного ополчения был избран князь Дмитрий Пожарский. Кузьма Минин стал первым его помощником.
Растёт, набирается сил, пополняется новыми отрядами народное ополчение.
Пришли отряды из Вологды, из Свияжска, Сольвычегодска, Коломны, Рязани, Гороховца, Балахны.
А вот и новый отряд пришёл.
– Вы откуда?
– Из Казани.
– Татары?
– Татары.
А вот и ещё один новый отряд пришёл.
– Вы откуда?
– Из Чебоксар.
– Чуваши?
– Чуваши.
За этим отрядом снова вооружённые люди движутся.
– Кто вы?
– Мордвины.
Ещё один отряд.
– Кто вы?
– Марийцы.
И ещё отряд.
– Кто вы?
– Удмурты.
Пополняется, пополняется народное ополчение. Поднимаются люди на бой с врагами.
Снова отряд идёт.
– Кто вы?
– Дворяне.
Снова отряд идёт.
– Кто вы?
– Дети боярские.
Снова отряд идёт.
– Кто вы?
– Люди посадские.
Снова отряд идёт.
– Кто вы?
– Вольные казаки.
Пополняется, пополняется народное ополчение. Поднимаются люди на бой с врагами.
В начале марта 1612 года народное ополчение выступило из Нижнего Новгорода. Не пошли на Москву самой короткой суздальской дорогой. Места эти за годы смуты были совсем разорены. Дмитрий Пожарский решил идти через Кострому и Ярославль. Эта дорога была надёжнее.
Заиграли трубы походные марши. Двинулось народное ополчение. Благополучно дошло до Москвы. Разгромило поляков. Освободило Москву и Московский Кремль.
Январь 1613 года. Запорошило снегом пути-дороги. По всей Руси, от края до края, трещит мороз.
В Москву едут народные представители: от бояр, от помещиков, от детей боярских, от священнослужителей, от служилых людей, казаков, ремесленников, торговцев, от простых крестьян – несколько сот человек. Это собирается Земский собор.
Ему, Земскому собору, и предстоит решить – кому же стать на Руси царём.
Немало оказалось разных кандидатов. Начали с иностранных.
Называется имя польского короля Сигизмунда III.
– Против! Против! – кричит большинство.
Называется имя польского королевича Владислава.
– Против! Против! – кричит большинство.
Обсуждается кандидатура шведского королевича Карла-Филиппа.
И опять большинство против.
Не утихают споры. Называются новые имена.
– Князь Фёдор Мстиславский.
– Князь Иван Голицын.
– Князь Дмитрий Трубецкой.
– Боярин Михаил Романов.
Долго шли споры. То голосом тихим, то голосом громким, то криком, то даже угрозой решали, кому же быть русским царём.
И вот наконец сошлись.
Новым русским царём стал Михаил Романов. Было ему в ту пору шестнадцать лет.
От него, от боярина Михаила Фёдоровича Романова, и пошли на Руси все цари Романовы: и его сын – царь Алексей Михайлович, и его внук царь Пётр Алексеевич – Пётр I Великий, и царица Елизавета I, и Александр I, и Николай I, и другие. Все они были Романовы.
Династия царей Романовых установилась в России на долгие времена, вплоть до 1917 года.
Много подвигов совершили русские люди в борьбе за независимость своей Родины. Среди них подвиг русского крестьянина Ивана Сусанина.
Произошло это вскоре после избрания на русский престол Михаила Романова. Находился молодой русский царь в то время недалеко от города Костромы.
Не очищена ещё была полностью в ту пору русская земля от польских военных отрядов. То в одном месте, то в другом продолжались ещё бои. Неохотно отходили поляки к себе на родину. Неожиданно один из польских отрядов оказался у Костромы.
Узнали поляки, что где-то здесь же, недалеко, находится русский царь.
Разгорелись глаза у поляков.
– Вот бы царя схватить.
– Вот бы царя пленить.
Мечтают поляки об успехе, о славе. Знают – русских войск поблизости нет. В руки идёт удача.
Известно полякам, где приблизительно находится русский царь, однако не знают туда дороги. Ищут, кто из местных крестьян укажет.
К одному обратились. В ответ:
– Не знаю.
Обратились ко второму:
– Не знаю.
Обратились к третьему, к пятому, к десятому.
Качают крестьяне головами:
– Не знаем дороги. Не знаем. Не ведаем.
Понимают поляки – хитрят мужики. Схватили тогда они одного из крестьян – Ивана Сусанина. Наставили ружья:
– Веди!
Повёл их Иван Сусанин. А дело было зимою. Леса под Костромой дремучие, дикие. Тянутся они без конца, без края. Топи в лесах, трясины. Голодные волки, как тени, бродят, ревут медведи. Глазастые филины зорко смотрят из дупел. Хищные вороны сидят на елях. Страшно в таком лесу. Однако идут поляки. Мечтают схватить русского царя Михаила Романова.
Ведёт их Сусанин. Палка в руках дубовая. Свернёт Сусанин правее, свернёт чуть левее. Прямо пройдёт. Снова правее. Снова левее. Послушно следом идут поляки.
Вначале двигались лесной дорогой. Оборвалась дорога. Пошла тропа.
Идёт Сусанин. Свернёт чуть направо. Возьмёт чуть налево. Прямо пройдёт. Снова – направо. Снова – налево.
Оборвалась тропа. Завалы кругом. Сугробы.
Насторожились поляки.
– Куда ты ведёшь, Сусанин?
– Скоро к главной дороге выйдем, – ответил Сусанин.
Снова свернул направо. Снова свернул налево. Прямо прошёл. Снова – правее. Снова – левее.
Прокричал где-то страшное ворон. Филин из дупла грозно повёл глазами.
Стало сереть. Стало темнеть.
Кричат поляки:
– Куда ты завёл нас, Сусанин!
Взвыл где-то голодный волк. Медведь-шатун отозвался рёвом.
– Куда ты завёл нас, Сусанин!
– Скоро. Скоро к главной дороге выйдем.
Снег повалил. Следы заметает. Плетутся, петляют, плутают поляки. Теряют последние силы.
Не объявилась дорога.
Поняли поляки: специально завёл их Сусанин в лесные дебри. Схватились они за сабли. Изрубили Сусанина.
Погиб Сусанин. Однако и поляки из леса не вышли.
Вечен в памяти русских людей подвиг Ивана Сусанина.
Жили в Москве бояре Буйносов и Курносов. И род имели давний, и дома от богатства ломились, и мужиков крепостных у каждого не одна тысяча.
Но больше всего бояре гордились своими бородами. А бороды у них были большие, пушистые. У Буйносова – широкая, словно лопата, у Курносова – длинная, как лошадиный хвост.
И вдруг вышел царский указ: брить бороды. При Петре заводили на Руси новые порядки: и бороды брить приказывали, и платье иноземного образца заводить, и кофе пить, и табак курить, и многое другое.
Узнав про новый указ, Буйносов и Курносов вздыхали, охали. Бороды договорились не стричь, а чтобы царю на глаза не попадаться, решили притвориться больными.
Однако вскоре сам царь о боярах вспомнил, вызвал к себе.
Стали бояре спорить, кому идти первому.
– Тебе идти, – говорит Буйносов.
– Нет, тебе, – отвечает Курносов.
Кинули жребий, досталось Буйносову.
Пришёл боярин к царю, бросился в ноги.
– Не губи, государь, – просит, – не срами на старости лет!
Ползает Буйносов по полу, хватает царскую руку, пытается поцеловать.
– Встань! – крикнул Пётр. – Не в бороде, боярин, ум – в голове.
А Буйносов стоит на четвереньках и всё своё твердит:
– Не срами, государь.
Разозлился тогда Пётр, кликнул слуг и приказал силой боярскую бороду резать.
Вернулся Буйносов к Курносову весь в слезах, держится рукой за голый подбородок, толком рассказать ничего не может.
Страшно стало Курносову идти к царю. Решил боярин бежать к Меншикову, просить совета и помощи.
– Помоги, Александр Данилыч, поговори с царём, – просит Курносов.
Долго думал Меншиков, как начать разговор с Петром. Наконец пришёл и говорит:
– Государь, а что, если с бояр за бороды брать выкуп? Хоть казне польза будет.
А денег в казне как раз было мало. Подумал Пётр, согласился.
Обрадовался Курносов, побежал уплатил деньги, получил медную бляху с надписью: «Деньги взяты». Надел Курносов бляху на шею, словно крест. Кто остановит, привяжется, почему бороду не остриг, он бороду приподымает и бляху показывает.
Ещё больше теперь загордился Курносов, да зря. Прошёл год, явились к Курносову сборщики налогов, потребовали новой уплаты.
– Как так! – возмутился Курносов. – Деньги мной уже плачены! – и показывает медную бляху.
– Э, да этой бляхе, – говорят сборщики, – срок кончился. Плати давай за новую.
Пришлось Курносову опять платить. А через год и ещё раз.
Призадумался тогда Курносов, прикинул умом. Выходит, что скоро от всех курносовских богатств ничего не останется. Только одна борода и будет.
А когда пришли сборщики в третий раз, смотрят – сидит Курносов свежевыбрит, злыми глазами на сборщиков смотрит.
На следующий день Меншиков рассказал царю про курносовскую бороду. Пётр рассмеялся.
– Так им, дуракам, и нужно, – сказал, – пусть к новым порядкам привыкают. А насчёт денег это ты, Данилыч, умно придумал. С одной курносовской бороды, поди, мундиров на целую дивизию нашили.
Не успели Буйносов и Курносов забыть старые царские обиды, как тут новая.
Приказал Пётр собрать пятьдесят самых знатных боярских сынков и послать за границу учиться. Пришлось Буйносову и Курносову отправлять и своих сыновей.
Поднялся в боярских домах крик, плач. Бегают мамки, суетится дворня, словно и не проводы, а драка какая.
Расходилась буйносовская жена.
– Единого сына – и бог знает куда, в иноземщину, чёрту в зубы, немцу в пасть! Не пущу! Не отдам!
– Цыц! – закричал Буйносов на жену. – Государев приказ, дура! В Сибирь захотела, на дыбу?
И в доме Курносова крику не меньше. И Курносову пришлось закричать на жену:
– Дура! Плетью обуха не перешибёшь, от царя-супостата не уйдёшь! Терпи, старая.
Через год молодые бояре вернулись. Вызвали их к царю определять на государеву службу.
– Ну, рассказывай, Буйносов, сын боярский, – потребовал Пётр, – как тебе жилось за границей.
– Хорошо, государь, жилось, – отвечает Буйносов. – Народ они ласковый, дружный, не то что наши мужики – рады друг другу в бороды вцепиться.
– Ну, а чему научился?
– Многому, государь. Вместо «батюшка» – «фатер» говорить научился, вместо «матушка» – «муттер».
– Ну, а ещё чему? – допытывался Пётр.
– Кланяться ещё, государь, научился и двойным и тройным поклоном, танцевать научился, в заморские игры играть умею.
– Да, – сказал Пётр, – многому тебя научили. Ну, а как тебе за границей понравилось?
– Ух, как понравилось, государь! Хочу в Посольский приказ: уж больно мне любо за границей жить.
– Ну, а ты что скажешь? – спросил Пётр молодого Курносова.
– Да что сказать, государь… Спрашивай.
– Ладно, – говорит Петр. – А скажи мне, Курносов, сын боярский, что такое есть фортификация?
– Фортификация, государь, – отвечает Курносов, – есть военная наука, имеющая целью прикрыть войска от противника. Фортификацию надобно знать каждому военному начальнику, аки свои пять пальцев.
– Дельно, – говорит Пётр. – Дельно. А что такое есть лоция?
– Лоция, государь, – отвечает Курносов, – есть описание моря или реки с указанием на оном отмелей и глубин, ветров и течений, всего того, что помехой на пути корабля может стать. Лоция, государь, первейшее, что надобно знать, берясь за дела мореходные.
– Дельно, дельно, – опять говорит Пётр. – А ещё чему научился?
– Да ко всему делу, государь, присматривался, – отвечает Курносов, – и как корабли строить, и как там рудное дело поставлено, и чем от болезней лечат. Ничего, спасибо голландцам и немцам. Народ они знающий, хороший народ. Только, думаю, государь, не пристало нам своё, российское, хаять. Не хуже и у нас страна, и люди у нас не хуже, и добра не меньше.
– Молодец! – сказал Пётр. – Оправдал, утешил. – И Пётр поцеловал молодого Курносова. – А ты, – сказал Пётр, обращаясь к Буйносову, – видать, как дураком был, так и остался. За границу захотел! Ишь, тебе Россия не дорога. Пошёл прочь с моих глаз!
Так и остался молодой Буйносов в безызвестности. А Курносов в скором времени стал видным человеком в государстве.
На Руси в то время было мало грамотных людей.
Учили ребят кое-где при церквах да иногда в богатых домах имели приглашённых учителей.
При Петре в городах и посадах стали открываться школы.
Назывались школы цифирными. Изучали в них грамматику, арифметику и географию.
Открыли школу и в городе Серпухове, что на полпути между Москвой и Тулой. Приехал учитель.
Явился учитель в школу, ждёт учеников. Ждёт день, второй, третий – никто не идёт.
Собрался тогда учитель, стал ходить по домам, выяснять, в чём дело. Зашёл в один дом, вызвал хозяина, местного купца.
– Почему, – спрашивает, – сын в школу не ходит?
– Нечего ему там делать! – отвечает купец. – Мы без грамоты жили, и он проживёт. Бесовское это занятие – школа.
Зашёл учитель в дом к сапожных дел мастеру.
– Да разве это нашего ума дело – школа! – отвечает мастер. – Наше дело – сапоги тачать. Нечего понапрасну время изводить, всякую брехню слушать!
Пошёл тогда учитель к серпуховскому воеводе, рассказывает, в чём дело. А воевода только руками разводит.
– А что я могу поделать! – говорит. – Дело оно отцовское. Тут кому что: одному – грамота, а другому, поди, грамота и не нужна.
Смотрит учитель на воеводу, понимает, что проку от него не будет, обозлился, говорит:
– Раз так, я самому государю отпишу.
Посмотрел воевода на учителя.
Вид у него решительный. Понял: сдержит свою угрозу учитель.
– Ладно, не торопись, – говорит, – ступай в школу.
Вернулся учитель в школу, стал ждать. Вскоре слышит за окном топот. Посмотрел, видит – идут солдаты, под ружьём ведут ребят.
Целую неделю ребят сопровождали солдаты. А потом ничего, видать, отцы смирились, привыкли. Ученики сами стали в школу бегать.
Стал учитель обучать ребят грамматике. Начали с букв.
– Аз, – говорит учитель. (Это означает буква «а».)
– Аз, – хором повторяют ученики.
– Бу́ки, – говорит учитель. (Это значит буква «б».)
– Буки, – повторяют в классе.
– Ве́ди…
Потом пошла арифметика.
– Един и един, – говорит учитель, – будет два.
– Един и един – два, – повторяют ученики.
Вскоре научились ребята и буквы писать, и цифры складывать.
Узнали, где есть Каспийское, где Чёрное и где Балтийское моря. Много чему научились ребята.
А как-то раз через Серпухов в Тулу ехал Пётр. Заночевал царь в Серпухове, а утром решил зайти в школу. Прослышал Пётр, что отцы неохотно отдают детей учиться. Решил проверить.
Входит Пётр в класс, а там полным-полно ребят. Удивился Пётр, спрашивает учителя, как он столько учеников собрал.
Учитель и рассказал всё, как было.
– Вот здорово! – засмеялся Пётр. – Молодец воевода. Это по-нашему. Верно. Накажу-ка, чтобы и в других местах в школу ребят силой тащили. Людишки-то у нас хилы умом, не понимают своей выгоды, о делах государства не заботятся. А грамотные люди нам ой как нужны! Смерть России без знающих людей.
– Пора бы нам и свою газету иметь, – не раз говорил Пётр своим приближённым. – От газеты и купцу, и боярину, и горожанину – всем польза.
И вот Пётр как-то исчез из дворца. Не появлялся до самого вечера, и многие уже подумали, не случилось ли с царём чего дурного.
А Пётр был на Печатном дворе, вместе с печатным мастером Фёдором Поликарповым отбирал материалы к первому номеру русской газеты.
Поликарпов, высокий, худой как жердь, с очками на самом конце носа, стоит перед царём навытяжку, словно солдат, читает:
– Государь, с Урала, из Верхотурска, сообщают, что тамошними мастерами отлито немало пушек.
– Пиши, – говорит Пётр, – пусть все знают, что потеря под Нарвой есть ничто с тем, что желаючи можно сделать.
– А еще, государь, сообщают, – продолжал Поликарпов, – что в Москве отлито из колокольного чугуна четыреста пушек.
– И это пиши, – говорит Пётр, – пусть знают, что Пётр снимал колокола не зря.
– А с Невьянского завода, от Никиты Демидова, пишут, – сообщает Поликарпов, – что заводские мужики бунт учинили, убежали в леса, и теперь боярам и купцам от них житья нет.
– А сие не пиши, – говорит Петр. – Распорядись лучше послать солдат да за такие дела мужикам всыпать.
– А из Казани, государь, пишут, – продолжает Поликарпов, – что нашли там немало нефти и медной руды.
– А сие пиши, – говорит Пётр, – пусть знают, что на Руси богатств край непочатый, не считаны те богатства, не меряны.
Сидит Пётр, слушает. Потом берёт бумаги. На том, что печатать, ставит красный крест, ненужное откладывает в сторону.
А Поликарпов докладывает всё новое и новое. И о том, что индийский царь послал московскому царю слона, и что в Москве за месяц родилось триста восемьдесят шесть человек мужского и женского полу, и многое другое.
– А ещё, – говорит Пётр, – напиши, Фёдор, про школы, да здорово – так, чтобы все прок от этого дела видели.
Через несколько дней газету напечатали. Назвали её «Ведомости». Газета получилась маленькая, шрифт мелкий, читать трудно, полей нет, бумага серая. Газета так себе. Но Пётр доволен: первая. Схватил «Ведомости», побежал во дворец. Кого ни встретит, газету показывает.
– Смотри, – говорит, – своя, российская, первая!
Встретил Пётр и графа Головина. А Головин слыл знающим человеком, бывал за границей, знал языки чужие.
Посмотрел Головин на газету, скривил рот и говорит:
– Ну и газета, государь! Вот я был в немецком городе Гамбурге, вот там газета так газета!
Радость с лица Петра как рукой сняло. Помрачнел, насупился.
– Эх ты! – проговорил. – Не тем местом, граф, мыслишь. А ещё Головин! А ещё граф! Нашёл чем удивить в немецком городе Гамбурге. Сам знаю: лучше, да чужое. Чай, и у них не сразу всё хорошо было. Дай срок. Радуйся малому, тогда и большое придёт.
Русские подошли к Нотебургу осенью. Задули холодные северные ветры.
Разыгралось неспокойное Ладожское озеро. Побежали высокие волны, забили о берег шумным прибоем.
По Ладожскому озеру пригнали русские более полусотни ладей – больших лодок, – стали готовиться к штурму.
Штурмовать крепость лучше со стороны реки Невы: тут и берега ближе, и волны не такие сильные. Но как провести лодки мимо крепости? Шведы начнут стрелять. Потопят меткие шведские стрелки русские лодки. Как быть?
Весь день русские разбивали лагерь. Ставили большие солдатские палатки, разводили костры, чистили ружья.
Вечером, когда все легли спать, Пётр вышел к озеру. Тихо. Горят на берегу костры. Над озером поднимается луна. Засмотрелся Пётр на луну, задумался.
Вдруг до царя долетели громкие голоса. Пётр оглянулся, смотрит – на берегу у костра собрались солдаты. Солдаты о чём-то спорят. Пётр прислушался.
– Братцы, а я так думаю, что шведа обхитрить можно, – говорит чей-то голос.
Пётр подошёл ближе, рассмотрел говорившего.
Был он щупл и мал ростом. Петра даже смех взял – тоже герой!
– Как же ты, куриная твоя душа, – обратился Пётр к солдату, – обхитришь шведа?
Солдат узнал царя и замер от страха.
– Ну-ка, сказывай, – потребовал Пётр.
– Да я так думаю, государь, – запинаясь, проговорил солдат, – стало быть, надо рубить просеку да просекой волоком, в обход крепости, и тащить лодки.
– «Просекой, волоком»! – усмехнулся Пётр. – Да как ты их тащить будешь? Вёдра тебе это, что ли?
– Да будь твоя воля, государь, – хором заговорили солдаты, – а мы их хоть голыми руками до Невы дотянем!
Солдатская выдумка царю понравилась. На следующий день Пётр приказал рубить просеку. Рубили просеку умно, так, чтобы верхушки деревьев падали к центру: по ветвям тащить легче.
Впрягались в ладью человек по пятьдесят. Тащить тяжёлые лодки – работа трудная. Облепят солдаты лодку со всех сторон, подхватят руками, еле сдвигают.
– Раз – взяли, два – взяли! – раздаётся голос Петра.
– Ещё раз, ещё два! – вторят ему ротные командиры.
Устали солдаты. Выбились из сил. Надорвал свой богатырский голос Пётр. Разгневался царь, подозвал щуплого солдата.
– Что ж ты, куриная твоя душа! – закричал Пётр. – Видал, каково лодки тащить?
Молчит солдат. А Пётр ругается ещё шибче.
Обиделся тогда солдат, говорит:
– Так какое же дело без труда получается?
Подивился Пётр на солдата, промолчал. Потом подошёл, похлопал по плечу и сказал:
– Молодец, правду говоришь! Выиграем баталию – не забуду. Быть тебе при государевой награде.
Только не дожил солдат до награды. Замешкался щуплый солдат, подвернулся под нос тяжёлой ладьи. Бросились товарищи на помощь, да поздно. Придавила ладья солдата. Прикусил от боли солдат губы, да так и умер без крика и стона.
И вновь подивился Пётр: откуда сила такая берётся? С таким солдатом не страшно и против шведа идти. Снял Пётр шляпу, поклонился, приказал похоронить погибшего с офицерскими почестями.
До позднего вечера русские рубили просеку. А утром в крепости началась тревога. Забегали на стенах караульные. Поднялся на высокую башню комендант. Шведы смотрели на Неву. Там, словно утиные выводки, на лёгкой волне качались русские лодки. Не сразу поняли шведы, в чём дело. А когда разобрались, было поздно: русские начали штурм.
Две недели днём и ночью громыхали русские пушки. От частых команд охрипли артиллерийские офицеры. Усталые бомбардиры валились с ног. Нотебург горел.
Но шведы не сдавались.
– Эка орех каков! – говорил Пётр. – Не раскусишь.
Наконец, на четырнадцатый день, одна из стен треснула. С шумом повалились камни. А когда утихло и улеглась пыль, увидели русские: в стене широкий пролом.
Бросились солдаты к лодкам, поплыли к острову. Командовать штурмом Пётр поручил храброму полковнику князю Голицыну. Высадились солдаты на берег, кинулись к пролому.
– Сдавайтесь! – кричат русские.
Шведы молчат, бросают с крепостных стен камни и раскалённые ядра, льют на голову наступающим горячую воду. Трудно русским. Видно, рано начали штурм.
Понял Пётр, что войска поторопились, отдал приказ отступать.
С царским приказом послали к Голицыну молодого, необстрелянного солдата. Прибыл солдат на остров, стал разыскивать Голицына. Да разве найдёшь! Кругом дым, огонь, в двух шагах ничего не видно. Подбежит солдат к одному месту – говорят, Голицын в другом; бросится туда – его посылают в третье.
Измучился солдат, отошёл в сторону.
И вдруг напал на солдата страх. Страшно ему ослушаться и не передать Голицыну царский приказ. Но ещё страшнее вновь подойти к крепости. И рад бы пойти, да ноги сами несут в обратную сторону, к берегу, туда, где стоят лодки.
Подошёл солдат к берегу. Видит – у лодок кто-то толпится. Посмотрел на форму – преображенцы. «Ну, не один я струсил!» – обрадовался молодой солдат.
Смотрит новичок: преображенцы сталкивают лодки в воду. Лодки сталкивают, а сами не садятся. «Что такое?» И вдруг понял: решили преображенцы биться до последнего. А раз так – не нужны им лодки. Нечего лодкам стоять у берега, незачем дразнить солдат.
– Стой, братцы, стой! Что вы, братцы! – во всё горло закричал молодой солдат.
Посмотрели преображенцы на новичка, подивились, что за крикун такой, и стали продолжать своё дело.
– Стой, стой! – вновь закричал молодой солдат, подбежал к лодкам, вцепился в одну из них руками. – Не пущу! – кричит. – Государь Пётр Алексеич отступление повелел. На чём плыть будем?
«Ну и трус! – подумали преображенцы. – Самого царя приплёл!» Подошли к солдату, стали оттаскивать от лодки. А он упирается и всё твердит:
– Государь Пётр Алексеич отступление повелел!
Но никто ему не поверил. Какая же вера может быть трусу?
Разозлились преображенцы, решили поступить с молодым солдатом, как с предателем. Схватили, раскачали и бросили в воду.
Однако солдат не утонул. Хоть и трус был, да, видать, силу имел немалую, выплыл. Вылез весь мокрый, вода ручьями стекает с кафтана. Посмотрел молодой солдат в сторону крепости. То ли страх у него прошёл, то ли стыдно перед товарищами стало, только скинул солдат кафтан и побежал к пролому.
А у самого пролома столкнулся солдат с князем Голицыным. Хотел солдат передать царский приказ, да понял – поздно. Смолчал.
Русские продолжали штурм.
Не раз Пётр бивал Меншикова, любую провинность не прощал. Изведал Меншиков и увесистый петровский кулак, и ловкую в руках Петра тяжёлую дубовую палку. Но зато и любил Пётр Меншикова больше всех на свете. Знал: скажи – пойдёт Меншиков в огонь и в воду.
Вот и сейчас не отступает Меншиков от царя ни на шаг. Стоят Пётр и Меншиков у русских батарей, смотрят на крепость. Плохи дела у русских. Отбили шведы штурм, приободрились. Того и гляди, сами начнут атаку.
– Государь, – обращается Меншиков к царю, – не устоят наши, пусти на подмогу. Пусти, а, государь! – умоляет Меншиков.
Пётр молчит. Дёргается тонкий петровский ус. Царь нервничает.
– Государь… – вновь начинает Меншиков.
А дела у пролома совсем плохи. Шведы вышли из крепости, теснят русских к реке.
На рослого преображенца навалились сразу трое, схватили шпаги, прокололи, словно бабочку.
– Государь, – не отстаёт Меншиков, – пусти! А, государь!
– Ладно, ступай, – сдаётся наконец Пётр.
Собрав двенадцать лодок, Меншиков отплыл к крепости. Что есть силы солдаты налегли на вёсла. Против течения по быстрине плыть трудно. Взмахнут солдаты вёслами, нажмут, бурлит по сторонам вода, пенится, а лодки почти ни с места.
– Давай, братцы, нажмём, братцы! – подбадривает Меншиков солдат, а сам с тревогой смотрит на берег.
Не отводит глаз от крепости и Пётр. Совсем мало русских осталось на острове. Понимает царь: не подоспеет подмога. Отвернулся Пётр, безнадёжно махнул рукой.
А когда посмотрел вновь, не поверил своим глазам: лодки – у острова.
Первым выскочил Меншиков. Взмахнул шпагой, врезался в толпу шведов. Только теперь Пётр заметил: Меншиков без кафтана, в одной розовой шёлковой рубахе. Меншиков пробился к стене. Ловко, как кошка, полез по штурмовой лестнице, ухватился за край пролома, подтянулся, вскочил на ноги и радостно замахал шляпой.
– Хвастун, ой хвастун! – не сдержался Пётр.
Неожиданно в пролом повалил дым, злыми языками пробилось пламя. Озарённая огнём, метнулась розовая рубаха Меншикова. Что было дальше, Пётр не видел: мешал дым. В судороге, словно кто-то дёргал его за нитку, зашевелился петровский ус.
Прошла минута, вторая, третья. И вдруг…
– Видишь? – закричал Пётр прямо в ухо стоящему рядом солдату.
– Никак нет, ничего не вижу, бомбардир-капитан! – ответил солдат.
– Дурак! Куда смотришь? Вон куда гляди! – И Пётр показал на стену.
Там, на самом верху, среди огня и дыма, меж острых зубцов стены, словно победное знамя, развевалась розовая, из шёлка шитая рубаха бомбардир-поручика Александра Меншикова. Обезумев от боя, со страшно перекосившимся лицом, Меншиков метался у самого обрыва. А рядом с ним, слева и справа, мелькали зелёные кафтаны русских солдат. Вот их всё больше и больше. Вот уже почти не видно шведов. Вот…
Пётр посмотрел в подзорную трубу. В стекле встрепенулось что-то белое. Флаг, белый флаг! Шведы выбросили белый флаг. Шведы сдаются!
Отбросив в сторону трубу, Пётр закричал:
– Виктория! Виктория! Орех-то разгрызли. Вон оно как!
Старой русской крепости Пётр дал новое название – Шлиссельбург. Сейчас в память о царе Петре Шлиссельбург называется Петрокрепостью.
Измученный дальней дорогой, в столицу Швеции прибыл гонец.
Принёс он тревожную весть: русские идут к Финскому заливу, к крепости Ниеншанц.
Крепость Ниеншанц стояла на берегу Невы, недалеко от впадения Невы в Финский залив. Потерять шведам Ниеншанц – значит пустить русских к морю. Заволновались шведы, снарядили военные корабли, послали помощь.
На всех парусах мчатся шведские корабли к Неве. Подгоняет попутный ветер шведские фрегаты. Носятся над палубами чайки, обещают недалёкий берег. А тем временем русские штурмуют крепость. Не выдержали шведы штурма, не понадеялись на помощь – пробили шведские барабаны сигнал к сдаче. Пришли корабли к Неве, а уже поздно: русские в крепости.
Однако на кораблях о падении Ниеншанца ничего не знали. Остановились шведские корабли в Финском заливе, а два фрегата, «Гедан» и «Астрильд», пошли к крепости. Хотели шведы засветло подойти к Ниеншанцу, но не успели. Пришлось им опустить паруса, заночевать на Неве. Поставили шведы на кораблях часовых, легли спать.
Ходят шведские часовые, не думают об опасности. Ночь наступила тёмная, небо беззвёздное. Кругом тихо. Стоят корабли, словно впаянные в Неву, не качнутся. Ходят часовые, перекликаются.
– Эй, на «Астрильде»! – кричит часовой с «Гедана».
– Эй, на «Гедане»! – отвечают ему с «Астрильда».
Вначале часовые перекликались часто, потом всё реже и реже.
Вскоре на «Астрильде» часовой замолк. Усыпила шведа тихая ночь.
Походил, походил часовой на «Гедане». Скучно одному. Прислонился к мачте и тоже заснул.
К утру сквозь сон почудился часовому с «Гедана» скрип уключин.
Швед вздрогнул, приоткрыл глаза. Кругом туман. Дует лёгкий утренний ветер. Трепещется на мачте шведский флаг. Прислушался швед – скрип повторился.
«Что бы это?» – подумал часовой, подошёл к борту.
И вдруг – швед даже не поверил своим глазам, подумал, не сон ли, – увидел часовой вначале одну, потом вторую, потом сразу много лодок.
Швед кинулся к другому борту – и там лодки. В лодках солдаты. И тут швед понял.
– Русские! – надрывая голос, закричал шведский часовой.
«Русские!» – эхом пронеслось над Невой.
– Русские! – тревожно отозвалось в трюме.
И сразу корабль ожил. Выбежали на палубу перепуганные офицеры. Заметались, не понимая, в чём дело, заспанные солдаты.
А русские лодки тем временем подошли к фрегату. Облепили лодки фрегат со всех сторон. Словно муравьи на сахарную голову, стали карабкаться по крутым бортам «Гедана» русские солдаты.
Первым на палубу ворвался Меншиков. Блеснул в руках Меншикова дымящийся пистолет, ловко заиграла острая шпага.
– Эка какой ты, швед, глупый! – приговаривал Меншиков и колол направо. – Не ходил бы ты, швед, в чужие земли! – и колол налево.
Между тем над Невой поднялось солнце. Туман рассеялся. Стал виден и второй шведский корабль, «Астрильд». И на «Астрильде» идёт бой. На «Астрильде» – сам Пётр. Хорошо заметна высокая фигура Петра. Пётр улыбается Меншикову: понимает, что шведам не отбиться.
Однако нелегко далась русским победа. Геройски сражались шведские корабли. Стыдно им было русским лодкам сдаваться в плен. А всё же пришлось.
В честь победы русские отлили медаль. «Небывалое бывает», – говорил Пётр про эту победу.
Пустынны берега реки Невы: леса, топи да непролазные чащи. И проехать трудно, и жить негде. А место важное – море.
Через несколько дней после взятия Ниеншанца Пётр забрал Меншикова, сел в лодку и поехал к устью Невы.
При самом впадении Невы в море – остров. Вылез Пётр из лодки, стал ходить по острову. Остров длинный, плоский, словно ладошка. Хохолками торчат хилые кусты, под ногами мох, сырость.
– Ну и место, государь! – проговорил Меншиков.
– Что – место? Место как место, – ответил Пётр. – Знатное место: море.
Пошли дальше. Вдруг Меншиков провалился по колени в болото. Рванул ноги, стал на четвереньки, пополз на сухое место. Поднялся весь в грязи, посмотрел на ноги – одного ботфорта нет. Остался в грязи ботфорт.
– Ай да Алексашка, ай да вид! – рассмеялся Пётр.
– Ну и места проклятущие! – с обидой проговорил Меншиков. – Государь, пошли назад. Нечего сии топи мерить.
– Зачем же назад, иди вперёд, Данилыч. Чай, хозяйничать сюда пришли, а не гостями, – ответил Пётр и зашагал к морю.
Меншиков нехотя поплёлся сзади.
– А вот смотри, – обратился Пётр к Меншикову. – Жизни, говоришь, никакой нет, а это тебе что, не жизнь?
Пётр подошёл к кочке, осторожно раздвинул кусты, и Меншиков увидел гнездо. В гнезде сидела птица. Она с удивлением смотрела на людей, не улетала.
– Ишь ты, – проговорил Меншиков, – смелая!
Птица вдруг взмахнула крылом, взлетела, стала носиться вокруг куста.
Наконец Пётр и Меншиков вышли к морю. Большое, мрачное, оно верблюжьими горбами катило свои волны, бросало о берег, било о гальку.
Пётр стоял, расправив плечи, дышал всей грудью. Морской ветер трепал полы кафтана, то поворачивая лицевой зелёной стороной, то внутренней – красной. Пётр смотрел вдаль.
Там, за сотни вёрст на запад, лежали иные страны, иные берега.
Меншиков сидел на камне, переобувался.
– Данилыч, – произнёс Петр.
То ли Пётр произнёс тихо, то ли Меншиков сделал вид, что не слышит, только он не ответил.
– Данилыч! – вновь проговорил Петр.
Меншиков насторожился.
– Здесь, у моря, – Пётр обвёл рукой, – здесь, у моря, – повторил он, – будем строить город.
У Меншикова занесённый ботфорт сам собой выпал из рук.
– Город? – переспросил он. – Тут, на сих болотах, город?!
– Да, – ответил Пётр и зашагал по берегу.
А Меншиков продолжал сидеть на камне и смотрел удивлённым, восторженным взглядом на удаляющуюся фигуру Петра.
А по берегу носилась испуганная птица. Она то взмывала вверх, то падала вниз и оглашала своим криком нетронутые берега.
Для строительства нового города собрали к Неве со всей России мастеровой люд: плотников, столяров, каменщиков, нагнали простых мужиков.
Вместе со своим отцом, Силантием Дымовым, приехал в новый город и маленький Никитка. Отвели Дымову место, как и другим рабочим, в сырой землянке. Поселился Никитка рядом с отцом, на одних нарах.
Утро. Четыре часа. Над городом палит пушка. Это сигнал. Встают рабочие, встаёт и Никиткин отец. Целый день копаются рабочие в грязи и болоте. Роют канавы, валят лес, таскают тяжёлые брёвна. Возвращаются домой затемно. Придут усталые, развесят около печки вонючие портянки, расставят дырявые сапоги и лапти, похлебают пустых щей и валятся на нары. Спят до утра словно убитые. А чуть свет опять гремит пушка.
Весь день Никитка один. Всё интересно Никитке: и то, что народу много, и солдат тьма-тьмущая, и море рядом. Никогда не видал Никитка столько воды. Даже смотреть страшно.
Бегал Никитка к пристани, на корабли дивился. Ходил по городу, смотрел, как в лесу вырубают просеки, а потом вдоль просек дома складывают.
Привыкли к Никитке рабочие. Посмотрят на него – дом, семью вспомнят. Полюбили Никитку. «Никитка, принеси воды», – попросят. Никитка бежит. «Никитка, расскажи, как у солдата табак украл». Никитка рассказывает.
Жил Никитка до осени весело. Но пришла осень, грянули дожди. Заскучал Никитка. Сидит целые дни в землянке один. В землянке вода по колени. Скучно Никитке. Вырубил тогда Силантий из бревна сыну игрушку – солдата с ружьём.
Повеселел Никитка.
– Встать! – подаёт команду.
Солдат стоит, глазом не моргнёт.
– Ложись! – кричит Никитка, а сам незаметно подталкивает солдата рукой.
Наиграется Никитка, начнёт воду вычерпывать. Перетаскает воду на улицу, только передохнёт – а вода вновь набралась. Хоть плачь!
Вскоре в городе начался голод. Продуктов на осень не запасли, а дороги размокли. Пошли болезни. Стали помирать люди словно мухи.
Пришло время, захворал и Никитка. Вернулся однажды отец с работы, а у мальчика жар. Мечется Никитка на нарах, пить просит. Всю ночь Силантий не отходил от сына. Утром не пошёл на работу. А днём нагрянул в землянку офицер с солдатами.
– Порядку не знаешь?! – закричал офицер.
– Сынишка у меня тут. Хворый. Помирает сынишка, – стал оправдываться Силантий.
Но офицер не стал слушать. Дал команду, скрутили солдаты Силантию руки, погнали на работу. А когда вернулся, Никитка уже похолодел.
– Никитка, Никитка! – тормошит Силантий сына.
Лежит Никитка, не шелохнётся. Валяется рядом Никиткина игрушка – солдат с ружьём. Мёртв Никитка.
Гроба Никитке не делали. Похоронили, как всех, в общей могиле.
Недолго прожил после этого Силантий. К морозам и Силантия свезли на кладбище.
Много тогда людей погибло. Много мужицких костей полегло в болотах и топях.
Город, который строил Никиткин отец, был Петербург. Через несколько лет этот город стал столицей Русского государства.
Впервые Суворов попал на войну совсем молодым офицером. Россия в то время воевала с Пруссией. И русские и прусские войска растянулись широким фронтом. Армии готовились к грозным боям, а пока мелкими набегами «изучали» друг друга.
Суворову выделили сотню казаков и поручили наблюдать за противником. В сорока верстах от корпуса, в котором служил Суворов, находился прусский городок Ландсберг.
Городок небольшой, но важный. Стоял он на перепутье проезжих дорог. Охранял его хорошо вооружённый отряд прусских гусар.
Ходил Суворов несколько раз со своей сотней в разведку, исколесил всю округу, но, как назло, даже издали ни одного пруссака не увидел.
А что же это за война, если даже не видишь противника!
И вот молодой офицер решил учинить настоящее дело, попытать счастье и взять Ландсберг. Молод, горяч был Суворов.
Поднял он среди ночи сотню, приказал седлать лошадей.
– Куда это? – заволновался казачий сотник.
– Вперёд! – кратко ответил Суворов.
До рассвета прошла суворовская сотня все сорок вёрст и оказалась на берегу глубокой реки, как раз напротив прусского города.
Осмотрелся Суворов – моста нет. Сожгли пруссаки для безопасности мост. Оградили себя от неожиданных нападений.
Постоял Суворов на берегу, подумал и вдруг скомандовал:
– В воду! За мной! – И первым бросился в реку.
Выбрались казаки на противоположный берег у самых стен вражеского города.
– Город наш! Вперёд! – закричал Суворов.
– В городе же прусские гусары, – попытался остановить Суворова казачий сотник.
– Помилуй Бог, так это и хорошо! – ответил Суворов. – Их как раз мы и ищем.
Понял сотник, что Суворова не остановишь.
– Александр Васильевич, – говорит, – прикажите хоть узнать, много ли их.
– Зачем? – возразил Суворов. – Мы пришли бить, а не считать.
Казаки ворвались в город и разбили противника.
Слава Суворова началась с Туртукая.
Суворов только недавно был произведён в генералы и сражался под началом фельдмаршала графа Румянцева-Задунайского против турок. Румянцев был заслуженным военачальником. Одержал он немало побед над противником. Однако эта война поначалу велась нерешительно. Русская армия топталась на месте. Никаких побед, никаких продвижений.
Не терпелось, не хотелось Суворову сидеть на одном месте.
– Одним глядением крепостей не возьмёшь, – возмущался он робостью графа Румянцева.
И вот, не спросясь разрешения, Суворов завязал с неприятелем бой. Отбросил противника, погнал и уже было ворвался в турецкую крепость Туртукай, как пришёл приказ Румянцева повернуть назад. Суворов подумал: победа рядом, командующий далеко – и ослушался. Ударил в штыки. «Чудо-богатыри, за мной!» И взял Туртукай.
Тут же Суворов написал фельдмаршалу донесение:
«Слава Богу, слава вам! Туртукай взят, и я там».
Обидно стало Румянцеву, что молодой генерал одержал победу над турками, а он, фельдмаршал, не может. Да и рапорт в стихах разозлил Румянцева. Решил он отдать Суворова под суд за ослушание и невыполнение приказания.
Те, кто были поближе к Румянцеву, говорили:
– Прав фельдмаршал. Что же это за армия, если в ней нарушать приказы!
Однако большинство офицеров и солдат защищали Суворова.
– Так приказ приказу рознь, – говорили одни.
– За победу – под суд?! – роптали другие.
– Это из-за стишков фельдмаршал обиделся, – перешёптывались третьи.
Слухи о расправе над молодым генералом дошли и до царицы Екатерины Второй. Защитила она Суворова.
«Победителей не судят», – написала царица Румянцеву.
Суворов вернулся к войскам и через несколько дней одержал новую победу над турками.
С небольшим отрядом казаков и солдат Суворов стоял в Кинбурне. Важной была крепость. Слева – Чёрное море. Узкая песчаная коса впереди. Справа – Днепровский лиман. Не допустить турок в Днепровский лиман – задача Суворова.
Пятьдесят шесть турецких судов и фрегатов подошли к Кинбурнской косе, открыли огонь по русским.
Окончили турецкие корабли обстрел, стали высаживать отборные войска на берег. Боялись турки Топал-паши[1] – так прозвали они Суворова. Даже французских офицеров призвали к себе на помощь.
Вывел Суворов навстречу врагу небольшой гарнизон своей крепости, начал неравный бой.
Бьются русские солдаты, не щадя живота своего. То тут, то там на коне Суворов.
– Алла́! Алла́! – кричат турки.
– Ура! Ура! – не смолкают русские.
Идёт отчаянный бой, кипит рукопашная сеча.
В разгар сражения картечь ударила в грудь Суворова. Потерял он сознание, свалился с коня.
– Топал-паша убит! Убит! Убит! – пронеслось в турецких рядах.
Осмелели турки, с новой силой бросились в битву.
Подняли между тем казаки генерала, промыли рану солёной водой. Пришёл Суворов в себя.
– Помогло, помилуй Бог, помогло!
Увидели солдаты любимого командира – ни шагу назад, ни пяди земли противнику.
Не утихает смертельный бой.
– Ура! Алла! Алла! Ура! – несётся над берегом.
Прошёл час, и снова Суворова ранило. Хотели казаки вынести генерала в тихое место.
– Не сметь! – закричал Суворов.
Перехватил он рану рукавом от рубахи – и к войскам. Однако от ран генерал обессилел. То и дело теряет Суворов сознание. Окружили его казаки, поддерживают командира в седле.
Привстанет Суворов на стременах, взмахнёт шпагой, крикнет: «Ура!» – и снова от боли теряет сознание. Снова придёт в себя, снова «ура» – и снова на казацкие плечи валится.
Приказал тогда Суворов казакам придерживать коня на бугре, на высоком месте, – так, чтобы солдаты его видели. Видят солдаты генерала в бою, из последней мо́чи держатся.
Устояли казаки и гренадеры. Дождались подмоги. Прибыла конница, ударили русские во всю силу, погнали турок и французских офицеров назад, к Чёрному морю. Немногие добрались до своих кораблей. А те, что добрались, распустили слух, что Суворов убит в Кинбурне.
Однако от ран Суворов скоро оправился и ещё не раз о себе напоминал.
С русскими против турок сражались австрийцы. Дела у австрийцев были неважны, и им грозил разгром под Фокшанами.
Запросили австрийцы у русских помощи. На помощь пришёл Суворов.
Прибыл Суворов, остановился недалеко от австрийского лагеря. Командующий австрийской армией принц Кобургский немедля прислал к Суворову посыльного с просьбой, чтобы русский генерал тут же явился к австрийцам на военный совет.
Собрался было Суворов ехать, а затем подумал: зачем? Знал он, что на военном совете с австрийцами начнутся споры, сомнения. Только время уйдёт. А турки тем временем узнают о приходе Суворова.
Прискакал посыльный от принца Кобургского к русскому лагерю.
– Суворов Богу молится, – заявили посыльному.
Через час прибыл новый посыльный.
– Суворов ужинает, – отвечают ему.
Прошёл ещё час, и снова прибыл посыльный.
– Суворов спит, – объяснили австрийцу. – Наказал не тревожить.
А Суворов вовсе не спал. Изучал он позиции неприятеля. Готовился к бою.
Глубокой ночью принца Кобургского разбудили. Приехал курьер от Суворова, привёз письмо от русского генерала.
«Выступаю на турок, – писал Суворов. – Иду слева, ступай справа. Атакуй с чем пришёл, чем Бог послал. Конница, начинай! Руби, коли, гони, отрезай, не упускай, ура! А коль не придёшь, ударю один», – пригрозил Суворов.
Переполошился принц Кобургский. Как же так – без военного совета, без обсуждения и так скоро! Однако делать нечего, пришлось подчиниться. Русские и австрийцы напали на турок и разгромили противника.
После победы кое-кто стал упрекать Суворова: нехорошо, мол, Суворов поступил с австрийцами.
– Нельзя было, – объяснял Суворов. – Нельзя иначе. Австрийцы – они поболтать любят. Заговорили бы меня на совете. Заспорили. Глядишь, и битва Фокшанская была б не на поле, а в штабе австрийском.
Неприступной считалась турецкая крепость Измаил. Стояла крепость на берегу широкой реки Дунай, и было в ней сорок тысяч солдат и двести пушек. А кроме того, шёл вокруг Измаила глубокий ров и поднимался высокий вал.
И крепостная стена вокруг Измаила тянулась на шесть вёрст. Не могли русские генералы взять турецкую крепость.
И вот прошёл слух: под Измаил едет Суворов. И правда, вскоре Суворов прибыл. Прибыл, собрал совет.
– Как поступать будем? – спрашивает.
А дело глубокой осенью было.
– Отступать надобно, – заговорили генералы. – Домой, на зимние квартиры.
– «На зимние квартиры»! – передразнил Суворов. – «Домой»! Нет, – сказал. – Русскому солдату дорога домой через Измаил ведёт. Нет российскому солдату дороги отсель иначе!
И началась под Измаилом необычная жизнь. Приказал Суворов насыпать такой же вал, какой шёл вокруг крепости, и стал обучать солдат. Днём солдаты учатся ходить в штыковую атаку, а ночью, чтобы турки не видели, заставляет их Суворов на вал лазить. Подбегут солдаты к валу – Суворов кричит:
– Отставить! Негоже, как стадо баранов, бегать. Давай снова.
Так и бегают солдаты то к валу, то назад.
А потом, когда научились подходить врассыпную, Суворов стал показывать, как на вал взбираться.
– Тут, – говорит, – лезьте все разом, берите числом, взлетайте на вал в один момент.
Несколько дней Суворов занимался с солдатами, а потом послал к турецкому генералу посла – предложил, чтобы турки сдались. Но генерал гордо ответил:
– Раньше небо упадёт в Дунай, чем русские возьмут Измаил.
Тогда Суворов отдал приказ начать штурм крепости. Повторили солдаты всё, чему учил их Суворов: перешли ров, поднялись на крепостной вал, по штурмовым лестницам поползли на стены. Лихо бились турки, только не удержали они русских солдат. Ворвались войска в Измаил, захватили в плен всю турецкую армию.
Лишь один турок невредимым ушёл из крепости. Дрожащий от страха, он прибежал в турецкую столицу и рассказал о новом подвиге русских солдат и новой победе генерала Суворова.
Суворовская армия совершала стремительный переход. Остановились войска ночевать в лесу на косогоре, у самой речки.
Разложили солдаты походные костры, стали варить суп и кашу.
Сварили, принялись есть. А генералы толпятся около своих палаток, ждут Лушку. Лушка – генеральский повар. Отстал Лушка где-то в пути, вот и томятся генералы, сидят не кормлены.
– Что же делать? – говорит Суворов. – Пошли к солдатским кострам, господа генералы.
– Да нет уж, – отвечают генералы, – мы подождём. Вот-вот Лушка приедет.
Знал Суворов, что генералам солдатская пища не по нутру. Спорить не стал.
– Ну, как хотите.
А сам к ближайшим кострам на огонёк.
Потеснились солдаты, отвели Суворову лучшее место, дали миску и ложку.
Уселся Суворов, принялся есть. К солдатской пище фельдмаршал приучен. Ни супом, ни кашей не брезгует. Ест, наедается всласть.
– Ай да суп, славный суп! – нахваливает Суворов.
Улыбаются солдаты. Знают, что фельдмаршала на супе не проведёшь: значит, и вправду суп хороший сварили.
Поел Суворов суп, взялся за кашу.
– Хороша каша, добрая каша!
Наелся Суворов, поблагодарил солдат, вернулся к своим генералам. Улёгся фельдмаршал спать, уснул богатырским сном. А генералам не спится. Ворочаются с боку на бок. От голода мучаются. Ждут Лушку.
К утру Лушка не прибыл.
Поднял Суворов войска, двинулась армия в дальнейший поход. Едут генералы понурые, в животах бурчит – есть хочется. Промучились, бедные, до нового привала. А когда войска остановились, так сразу же за Суворовым к солдатским кострам: не помирать же от голода.
Расселись, ждут не дождутся, когда же солдатская пища сварится. Усмехнулся Суворов. Сам принялся раздавать генералам суп и кашу. Каждому даёт, каждому выговаривает:
– Ешь, ешь, получай. Да впредь не брезгуй солдатским. Не брезгуй солдатским. Солдат – человек. Солдат мне себя дороже.
В бою под Фокшанами турки расположили свою артиллерию так, что с тыла, за спиной, у них оказалось болото. Позиция для пушек – лучше не сыщешь: сзади неприятель не подойдет, с флангов не обойдет. Спокойны турки.
Однако Суворов не побоялся болота. Прошли суворовские богатыри через топи и, как гром среди ясного неба, – на турецкую артиллерию сзади. Захватил Суворов турецкие пушки.
И турки, и австрийцы, и сами русские сочли маневр Суворова за рискованный, дерзкий.
Хорошо, что прошли через топи солдаты, а вдруг не прошли бы!
– Дерзкий так дерзкий, – усмехался Суворов. – Дерзость войскам не помеха.
Однако мало кто знал, что, прежде чем пустить войска через болота, Суворов отрядил бывалых солдат, и те вдоль и поперек излазили топи и выбрали надежный путь для своих товарищей. Суворов берег солдат и действовал наверняка.
Месяц спустя в новом бою с турками полковник Илловайский решил повторить дерзкий маневр Суворова.
Обстановка была схожей: тоже турецкие пушки и тоже болото.
– Суворову повезло, – говорил Илловайский. – А я что, хуже? И мне повезет.
Только Илловайскому не повезло. Повел полковник солдат, не зная дороги. Завязли солдаты в болоте. Стали тонуть. Поднялся шум, крики.
Поняли турки, в чём дело. Развернули свои пушки и расстреляли русских солдат. Много солдат погибло. Илловайский, однако, спасся.
Суворов разгневался страшно. Кричал и ругался до хрипоты.
– Так я же хотел, как вы, чтобы дерзость была, – оправдывался Илловайский.
– «Дерзость»! – кричал Суворов. – Дерзость есть, а где же умение?!
За напрасную гибель солдат Суворов разжаловал полковника в рядовые и отправил в обозную команду.
– Ему людей доверять нельзя, – говорил Суворов. – При лошадях он безопаснее.
Поручик Козодубов во всём подражал французам. Манеры французские. Говорил по-французски. Книги читал французские. Особенно поручик любил болтать о Париже: и во что там народ одевается, и что ест, и что пьёт, и как время проводит. И всё-то ему у французов нравится. И всё-то ему у русских нехорошо. И хотя сам Козодубов во Франции и Париже ни разу не был, да получалось из его слов, что чуть ли он не рождён в Париже, что вовсе и не русский он, а француз.
Прожужжал поручик своим товарищам о французах и о Париже все уши.
Вот как-то встретил Суворов Козодубова, взглянул, спрашивает:
– Как дела у вас в Париже? Что матушка и батюшка пишут?
– Так матушка у меня в Питере и батюшка в Питере, – ответил удивлённый поручик.
– Ах, прости, прости! – извинился Суворов. – Я-то думал, ты из французских.
Ничего не понял поручик. По-прежнему нахваливает всё французское, а русских ругает.
Прошло несколько дней. Встретил снова Суворов поручика, опять с вопросом:
– Как дела у вас в Париже? Что матушка и батюшка пишут?
– Так, ваше сиятельство, я уже говорил, матушка у меня в Питере и батюшка в Питере. А рождён я во Пскове.
– Ах, прости, прости старика, запамятовал.
Не может понять поручик, в чём дело. Стал он жаловаться товарищам на Суворова: мол, стар фельдмаршал, мол, память уже никуда и речи порой непонятные, странные.
Видит Суворов, что поручик и теперь ничего не понял.
Происходило это как раз во время войны с французами.
Наступил перерыв в боях. Предложили французы обменяться пленными офицерами. Суворов согласился. Составили штабные офицеры списки.
Просмотрел Суворов.
– Тут не все, – говорит.
– Все, ваше сиятельство, – докладывают офицеры.
– Нет, не все, – повторяет фельдмаршал. – Тут ещё один французишка не указан…
Рассмеялись офицеры. Поняли шутку фельдмаршала. Рассказали поручику. Бросился тот со всех ног к Суворову.
– Ваше сиятельство! – кричит. – Ваше сиятельство, ошибка! Русский я! Я же вам говорил.
– Нет ошибки, – отвечает фельдмаршал. – Не русский ты.
– Русский, – утверждает поручик. – Русский. И матушка у меня русская, и батюшка русский. И фамилия у меня Козодубов. И во Пскове рождён.
– Мало что во Пскове рождён. Мало что матушка да батюшка русские, – говорит Суворов. – Да ты-то не русский. Душа у тебя не русская.
Дошло наконец до неумной головы, в чём дело. Упал он на колени, просит простить. Подумал Суворов, сказал:
– Ладно, так уж и быть – оставайся. Только ступай с моих глаз долой. Иди думай. Гордись, дурак, что ты россиянин!
Всю свою солдатскую жизнь Прошка провёл в денщиках у Суворова. Любил похвастать Прошка близостью к великому полководцу. Начинал так: «Когда мы с фельдмаршалом бивали турок…» Или: «Когда мы бивали прусских…»
– Ну, а ты здесь при чём? – смеялись солдаты.
– Как – при чём! – обижался Прошка. – Как же без меня? Да если бы не я…
И Прошка не врал. Составляя планы сражений, Суворов любил «посоветоваться» со своим денщиком.
– А как ты думаешь, Прошка, – спрашивал Суворов, – не заслать ли нам драгун[2] в тыл к неприятелю?
– Заслать, заслать, непременно заслать, – соглашался Прошка.
– А как ты думаешь, не направить ли нам генералу такому-то сикурс?[3]
– А как же – направить, непременно направить, – одобрял Прошка.
Не раз Прошка спасал Суворова от верной гибели.
Неосторожен, отчаян фельдмаршал. За ним нужен глаз да глаз. Неотступен Прошка – словно тень за Суворовым. Поскользнулся фельдмаршал на пароме, ударился головой о бревно, камнем пошёл ко дну – Прошка не мешкая бросился в воду. Убило под Суворовым в разгар боя лошадь, и снова Прошка тут как тут – подводит нового рысака.
А сколько раз выхаживал Прошка Суворова после ранений! Однажды ранение было особенно тяжёлым. Пуля прошла сквозь шею фельдмаршала и остановилась в затылке. Пулю вырезали. Однако рана воспалилась.
Суворов с трудом дышал и часто терял сознание. Больному требовался полный покой, Суворов же метался, порывался всё время встать.
Ни доктора, ни генералы не могли успокоить Суворова.
И снова нашёлся Прошка.
– Не велено, не велено! – покрикивал он на больного.
– Кем не велено?! – возмущался Суворов.
– Фельдмаршалом Суворовым, – отвечал Прошка.
– О, фельдмаршала надобно слушаться. Помилуй Бог, надобно слушаться, – говорил Суворов и утихал.
Во время войны с французами сардинский король неожиданно прислал Прошке медаль. При этом было указано, что Прошка награждается «за сбережение здоровья великого полководца».
Медалью Прошка страшно гордился и, когда с кем-нибудь заводил разговор, обязательно упоминал: «Даже заграницкими моя особа отмечена. Мы с фельдмаршалом Александром Васильевичем всюду известны».
Когда Прошка попал в денщики к Суворову, солдат немало обрадовался. «Повезло! – подумал. – Не надо будет рано вставать. Никаких ротных занятий, никакого режима. Благодать!»
Однако в первый же день Прошку постигло великое разочарование. В четыре часа утра кто-то затряс солдата за ногу.
Приоткрыл Прошка глаза, смотрит – Суворов.
– Вставай, добрый молодец, – говорит Суворов. – Долгий сон не товарищ богатырю русскому.
Оказывается, Суворов раньше всех подымался в армии.
Поднялся Прошка, а тут ещё одна неприятность. Приказал фельдмаршал притащить ведро холодной воды и стал обливаться.
Натирает Суворов себе и шею, и грудь, и спину, и руки. Смотрит Прошка, выпучив глаза, – вот так чудо!
– Ну, а ты что? – закричал Суворов. И приказал Прошке тоже облиться.
Ёжится солдат с непривычки, вскрикивает от холода. А Суворов смеётся.
– В здоровом теле дух, – говорит, – здоровый. – И снова смеётся.
После обливания вывел Суворов Прошку на луг. Побежал фельдмаршал.
– Догоняй! – закричал солдату.
Полчаса вслед за Суворовым Прошка бегал. Солдат запыхался, в боку закололо. Зато Суворов хоть и стар, а словно с места не двигался. Стоит и снова смеётся.
И началась у Прошки не жизнь, а страдание. То устроит Суворов осмотр оборонительным постам – и Прошка целые сутки в седле трясётся, то учинит поверку ночным караулам – и Прошке снова не спать. А тут ко всему принялся Суворов изучать турецкий язык и Прошку заставил.
– Да зачем мне басурманская речь? – запротивился было солдат.
– Как – зачем! – обозлился Суворов. – Турки войну готовят. С турками воевать.
Пришлось Прошке смириться. Засел он за турецкий букварь, потел, бедняга, до пятого пота.
Мечтал Прошка о тихом месте – не получилось. Хотел было назад попроситься в роту. Потом привык, привязался к фельдмаршалу и до конца своих дней честью и верой служил Суворову.
Подарила императрица Екатерина II Суворову шубу. Сукно заграничное. Мехом подбита. Воротник из бобровой шкуры. Хорошая шуба. Однако Суворову она ни к чему. Даже в самые лютые морозы фельдмаршал одевался легко, по-солдатски.
Спрятал бы её Суворов на память в сундук, да только наказала царица фельдмаршалу с шубой не расставаться. Тогда Суворов пошёл на хитрость.
Стал он возить за собой Прошку. Сидит Суворов в санках, рядом с фельдмаршалом – Прошка, важно держит в руках царскую шубу. Идёт Суворов по улице. Следом за ним Прошка – в руках шуба.
Может быть, так до самой смерти своей и таскался бы Прошка с шубой, если бы вдруг кто-то не донёс про суворовское непослушание императрице.
Разгневалась Екатерина II, приказала позвать Суворова.
– Ты что же! – говорит. – Тебе что же, милость царская не по нутру?
– Помилуй Бог! – воскликнул Суворов. – По нутру, матушка. По нутру. Премного обязан.
– Ослушником стал! – укоряет царица. – Волю монаршую попираешь!
– Никак нет, – оправдывается Суворов. – Я же солдат, матушка. Мне ли, как барчуку, нежиться! А про непослушание это кто-то по злобе донёс. Шуба всегда при мне. Как же. К ней Прошка специально приставлен… Прошка! Прошка! – позвал фельдмаршал.
Входит Прошка – приносит шубу. Рассмеялась царица.
– Ладно, – сказала, – Бог с тобой. Твоя шуба, твоя и воля. Не насилую. Поступай как хочешь.
Повесил Суворов шубу в дубовый шкаф. Там и висела шуба.
После смерти Екатерины II русским царём стал её сын, Павел I.
Император Павел принялся вводить новые порядки в армии.
Не нравилось императору всё русское, любил он всё иностранное, больше всего немецкое. Вот и решил Павел на прусский, то есть немецкий, манер перестроить российскую армию. Солдат заставили носить длинные косы, на виски наклеивать войлочные букли, пудрить мукой волосы. Взглянешь на такого солдата – чучело, а не солдат.
Принялись солдат обучать не стрельбе из ружей и штыковому бою, а умению ходить на парадах, чётко отбивать шаг, ловко поворачиваться на каблуках.
Суворов возненавидел новые порядки и часто дурно о них отзывался.
«Русские прусских всегда бивали, чему же у них учиться?» – говорил фельдмаршал.
Однажды Павел I пригласил Суворова на парад. Шли на параде прославленные русские полки.
Глянул Суворов и не узнал своих чудо-богатырей. Нет ни удали. Нет ни геройства. Идут солдаты как заводные. Только стук-стук каблуками о мостовую. Только хлесть-хлесть косами по спине.
А император доволен. Стоит, говорит Суворову:
– Гляди, гляди, ещё немного – и совсем не хуже немецких будут.
Скривился Суворов от этих слов, передёрнулся.
– Радость, ваше величество, невелика, – ответил. – Русские прусских всегда бивали. Чему же здесь радоваться?
Император смолчал. Только гневный взор метнул на фельдмаршала. Постоял молча, а затем снова к Суворову:
– Да ты смотри, смотри – косы какие! А букли, букли! Какие букли!
– «Букли»! – буркнул фельдмаршал.
Император не выдержал. Повернулся к Суворову, ткнул на до сих пор не сменённую фельдмаршалом старую русскую форму, закричал:
– Заменить! Немедля! Повелеваю!
Тут-то Суворов и произнёс свою знаменитую фразу:
– Пудра – не порох, букли – не пушки, коса – не тесак, а я не немец, ваше величество, а природный русак! – и уехал с парада.
Павел разгневался и отправил упрямого старика в ссылку в село Кончанское.
В селе Кончанском Суворов находился под надзором обедневшего помещика Николева.
Доставалось Суворову от Николева. Строго соблюдал Николев режимные правила: письма вскрывал фельдмаршала, доносил о тех, кто посещал опального полководца, следил, чтобы Суворов не отлучался в соседние сёла.
Едва Суворов куда-нибудь собирается: «Не велено, ваше сиятельство, не велено!» – кричит Николев и задерживает лошадей.
Направится Суворов с кончанскими мальчишками в лес по грибы или ягоды, и Николев тут как тут, возьмёт лукошко, идёт следом: «Ну как фельдмаршал удрать собрался!»
Николев гордился своим положением.
– Служба у меня немалая, – говорил он крестьянам, – сам фельдмаршал у меня в подчинении.
– Правда. Правда твоя, – соглашались крестьяне. – Может, тебе ещё и награду дадут за усердие.
При таких словах Николев широко улыбался.
– А что? – отвечал. – Может, дадут. Оно по заслугам.
И дали.
Когда Суворов был снова призван в армию, император Павел I стал спрашивать, есть ли какие просьбы у полководца.
– Есть, есть, ваше величество, – ответил Суворов. – Великая просьба имеется.
– Говори.
– Был у меня в Кончанском надзиратель, – произнёс Суворов, – исправно, ваше величество, своё дело вёл: письма читал, в Питер докладывал, никуда из Кончанского не выпускал. За подобное усердие достоин высочайшей награды.
Император не понял насмешки фельдмаршала и наградил Николева.
Высоки Альпийские горы. Здесь крутые обрывы и глубокие пропасти. Здесь неприступные скалы и шумные водопады. Здесь вершины покрыты снегом и дуют суровые леденящие ветры. Через Альпийские горы, через пропасти и стремнины вёл в последний поход своих чудо-солдат Суворов.
Трудно солдатам в походе. Вьюга. Снегопад. Непогода. Путь дальний, неведанный. Горы. Холодно, голодно солдатам в пути. Идут, скользят, срываются в пропасти. Тащат тяжёлые пушки, несут пообмороженных и хворых своих товарищей.
А кругом неприятель. Пройдут солдаты версту – бой. Пройдут ещё несколько – бой.
Пробивается русская армия сквозь горы и неприятеля. Совершает Альпийский поход.
Трудно солдатам в походе. В середине пути один из полков не выдержал.
– Куда нас завели? – зароптали солдаты. – Не пойдём дальше!
– Суворов из ума выжил!
– Назад! Поворачивай! Назад!
К полку подъехал Суворов.
– Хорошо, – произнёс фельдмаршал. – Ступайте. Не нужны мне такие солдаты. Не русские вы. Ступайте.
– Как так – не русские! – возмутились солдаты.
– Русский всё одолеет. Русскому всё нипочём! – ответил Суворов. – Прощайте. – Повернул коня и молча поехал в горы.
Солдаты опешили. Не ожидали такого.
– Братцы! – выкрикнул кто-то. – Да что же это, а? Братцы! Мы ли не русские?!
– Русские! Русские! – понеслись голоса.
Зашумели солдаты, задвигались, подхватили ружья, подняли носилки с ранеными и нестройно, торопясь и толкаясь, бросились вслед за фельдмаршалом.
Высоки Альпийские горы. Здесь крутые обрывы и глубокие пропасти. Здесь неприступные скалы и шумные водопады. Здесь вершины покрыты снегом и дуют суровые леденящие ветры.
Через Альпийские горы, через пропасти и стремнины вёл своих чудо-солдат фельдмаршал Суворов.
Сен-Готард. Узкая, извилистая тропа ведёт к перевалу. А там, по ту сторону гор, новые тропы, новые пропасти и стремнины.
Неприступной вершиной стал Сен-Готард на пути у русских. Укрепились на перевале французские войска, перекрыли дорогу. Дважды ходили солдаты на штурм и дважды были отбиты.
Суворов приказал штурмовать в третий раз.
Выделил фельдмаршал группу солдат для обходного манёвра. Назначил старшим молодого генерала, любимца своего, князя Петра Багратиона.
– Ну, с Богом, – перекрестил их Суворов.
Поползли солдаты по уступам и скалам в обход Сен-Готарда, так, чтобы ударить противнику в спину. Поднялись уже до самых вершин, да только были замечены вдруг французами. Открыли французские стрелки ураганный огонь. Остановили русских.
Сорвалась атака. Отдал Багратион приказ спускаться назад. Сползают солдаты вниз по отвесным скалам. Не торопятся, знают – не похвалит Суворов.
И правда. Скинул фельдмаршал шляпу, машет, кричит что-то Багратиону. Вздрагивает на голове суворовский хохолок, словно и он, как фельдмаршал, гневается.
– Шибче, шибче спускайся! – кричит Суворов и тычет шляпой в хмурое небо.
Смотрят солдаты – наплывает из-за гор на Сен-Готард чёрная туча. Смотрит на тучу и Багратион, однако не торопит солдат спускаться. Обволокла туча уступы и скалы, скрыла русских солдат.
– Побьются в тумане, – бранится Суворов. – Эх, медленно, не по-моему водит войска Багратион!
Волнуется фельдмаршал. Прождал несколько минут:
– Ну как, не вернулся князь Пётр?
– Нет, не вернулся ещё, – докладывают Суворову.
Прошло ещё несколько минут.
– Ну как, не вернулся?
– Нет, ваше сиятельство.
Прошло минут тридцать, и вдруг там, на самом верху, у самого перевала, поднялась страшная стрельба, всколыхнуло перевальную тишь знакомое солдатскому уху «ура».
Насторожился Суворов.
– Ура! Ура! – несётся на перевале.
«Неужто Багратион?!» – недоумевает Суворов. И хочется верить, и трудно поверить!
Туча тем временем переползла через горы, свернула в долину и открыла перед Суворовым Сен-Готард. Глянул фельдмаршал – так и есть: на вершине Багратион со своими солдатами.
– Вперёд! – закричал Суворов.
Ринулись солдаты в лобовую атаку. Оказались французы зажатыми с двух сторон: сверху и снизу.
Не удержались. Бежали французы.
Поднялся Суворов на Сен-Готард, доволен.
– Так их! Правильно! – приговаривает. – Противник не ждёт. А ты из-за гор высоких, из-за лесов дремучих, через топи, через болота, прямо из туч пади на него, как снег на голову. Ура! Бей! Коли! Руби! Так его! Молодец, князь Пётр! – повернулся Суворов к Багратиону. – Эн нет, гляжу, по-нашему поступаешь! – И расцеловал генерала.
Голодно солдатам в походе. Сухари от ненастной погоды размокли и сгнили. Швейцарские селения редки и бедны. Ели лошадей, копали коренья в долинах. А когда кончились коренья и лошади, взялись за конские шкуры.
Исхудали, изголодались вконец солдаты. Затянули ремни на последние дырки. Идут, вздыхают, вспоминают, как пахнут щи, как тает на зубах каша.
– Хоть бы каравай хлеба! – вздыхают солдаты. – Хоть бы сала кусок!
И вдруг в какой-то горной избе солдаты и впрямь раздобыли кусок настоящего сала. Кусок маленький, размером с ладошку. Обступили его солдаты. Глаза блестят, ноздри раздуваются.
Решили солдаты сало делить и вдруг призадумались: как же его делить – тут впору одному бы наесться.
Зашумели солдаты.
– Давай по жребию, – предлагает один.
– Пусть съест тот, кто нашёл первым, – возражает второй.
– Нет, так – чтоб каждому, каждому! – кричит третий.
Спорят солдаты. И вдруг кто-то произнёс:
– Братцы, а я думаю так, отдадим-ка сало Суворову.
– Правильно! Суворову! Суворову! – понеслись голоса.
Позвали солдаты суворовского денщика Прошку, отдали ему сало, наказали вручить фельдмаршалу. Довольны солдаты. И Прошка доволен. Стал прикидывать, надолго ли сала хватит. Решил: если отрезать в день кусок толщиной с палец, как раз на неделю получится.
Явился Прошка к Суворову.
– Сало?! – подивился тот. – Откуда такое?
Прошка и рассказал про солдат. Мол, солдатский гостинец.
– Дети, богатыри! – прослезился Суворов. Потом повернулся к Прошке и вдруг закричал: – Да как ты взял! Да как ты посмел! Солдатам конские шкуры, а мне сало…
– Так на то они и солдаты, – стал оправдываться Прошка.
– Что – солдаты?.. – не утихает Суворов. – Солдат мне дороже себя. Немедля ступай, верни сало. Да спасибо скажи. В ноги поклонись солдатам.
– Так они же сами прислали, – упирается Прошка. – Да что для них сало с ладонь! Тут лизнуть каждому мало. Вон их сколько, а сала как раз на одну персону.
Глянул Суворов на сало. Правда, кусок невелик.
– Хорошо, – согласился Суворов. – Ступай тогда в санитарную палатку, отнеси раненым.
Однако Прошка снова упёрся:
– Раненым?! Да куда им сало? Да им помирать пора!
– Бесстыжая душа твоя! – заревел Суворов и потянулся за плёткой.
Понял Прошка, что дело может дурным кончиться.
Подхватил сало и помчался к санитарной палатке.
На следующий день солдаты повстречали Прошку.
– Ну как сало? – спрашивают. – Ел ли фельдмаршал? Что говорил?
Только Прошка собрался открыть рот, а тут рядом появился Суворов.
– Детушки! – произнёс. – Богатыри! Отменное сало. С детства не едал такого. Стариковское вам спасибо! – И низко поклонился солдатам.
У Прошки от удивления глаза на лоб. А солдаты заулыбались, отдали фельдмаршалу честь, повернулись и направились к себе в роту.
– Понравилось, – перешёптывались они по пути. – Вон как благодарил. Сало – оно такая вещь, что и фельдмаршалу не помешает.
За Альпийский поход Суворову был присвоен чин генералиссимуса русских войск.
Возвращаясь с группой солдат на родину, фельдмаршал остановился передохнуть в пограничном трактире. Зашёл в избу, заказал себе холодной телятины, миску гречневой каши и стопку вина.
– Ну и каша, дельная каша! – нахваливает Суворов. – Давно такой не едал. И винцо дельное. Не грех за российского солдата такое винцо выпить.
Около избы расселись солдаты. Тоже едят кашу и пьют вино.
– Дельное вино, – хвалят солдаты. – Крепкое. Не грех такое за фельдмаршала выпить.
И лишь один Прошка крутился около лошадей. Его и обступили местные мужики.
– Что же это за такой непонятный чин теперь у твоего барина? – стали спрашивать они у суворовского денщика.
– А чего тут непонятное? – отвечал Прошка. – Тут всё ясное. Генералиссимус – надо разуметь так: генералам всем генерал. Самой главной персоной теперь получается.
– Ты смотри! – произнёс парень в онучах.
– А что, верно! – вставил хилый мужичонка в драных портках.
– Заслужил, – согласился мужик с бородой.
А Суворов стоял на крыльце и всё слышал.
– Не я! Не я! – закричал он с порога. – Не я, – повторил, подойдя к мужикам. – Вон Прошка мой самый главный. Вон тот, – ткнул в сторону рябого высоченного солдата. – Вот этот, – показал на приземистого седоусого капрала. – Вон они, – обвёл рукой остальных солдат.
При этих словах Суворов сел в таратайку и приказал погонять лошадей.
Поднялись, двинулись в путь солдаты. Заклубилась дорожная пыль. Грянула солдатская песня.
Остались мужики на дороге. Стоят, недоумевающе смотрят вслед.
– Пошутил барин, – наконец обронил парень в онучах.
– Чудно́е что-то сказал, – произнёс мужичонка.
– Эх вы! – заявил мужик с бородой. – Правду сказал фельдмаршал. Без солдата они никуда. В народе – русская сила. Он и есть генералам генерал настоящий.
Плохо было в России с медициной в прошлые времена. Не щадили людей разные болезни. Часто болезни бывали страшные: холера, чума, оспа.
В годы царствования Екатерины II снова оспа пришла на русские земли. Погибли тысячи людей.
Тревожило это императрицу. Знала она, что в зарубежных странах найдено лекарство – вакцина для борьбы с оспой. Сделай прививку от оспы – и минует тебя болезнь.
Решила Екатерина II пригласить к нам в страну иностранных врачей. Пусть привезут вакцину. Пусть начнут её прививать жителям России.
– Да что ты, матушка, – говорят приближённые. – Россия – страна огромная. Не напасёшься на всех вакцины.
– Так ведь столько людей умирает!
– Не печалься, матушка, – опять говорят Екатерине. – В России людей много. Помрёт половина, и то не заметишь.
И всё же приехали в Россию иностранные доктора. Распорядилась императрица начать прививки как раз со своих приближённых, с тех, кто часто бывает в Зимнем дворце.
А кто часто бывает в Зимнем дворце? Графы, князья, камергеры, статс-дамы, важные генералы.
– Вот с них и начнём, – сказала Екатерина II.
Узнали приближённые, взмолились:
– Матушка, пожалей!
Боялись разных прививок тогда в России.
– Так ведь это же лекарство, вакцина, – объясняет Екатерина II.
– Не надо лекарства, – твердят приближённые. – Наши предки без этой вакцины жили. Проживём и мы.
– Не позволю. Лучше умру! – сказала графиня Добужинская.
– Не допущу! Лучше сойду в могилу, – сказал камергер Прозоровский.
– Уволь, матушка, – заявил генерал Оглоблин-Саблин.
Не отступилась Екатерина. Назначила она специальный день для прививок. Приказала быть всем: и старым, и молодым, и простуженным, и здоровым. Смирились приближённые. Съехались они в назначенный день в Зимний дворец. Стоят хмурые. На докторов как змеи, как волки смотрят.
– Ну, кто первый? – спросила Екатерина.
Нет желающих быть первым.
– Кто первый? – повторила Екатерина.
Снова гробовое молчание. Ясно Екатерине II – не находится смелый. С детства Екатерина была решительной. Сделала шаг к докторам, оголила руку:
– Прошу, приступайте.
Зажмурились приближённые. Страшно!
Сделали доктора прививку Екатерине II.
Улыбается Екатерина. Жива. Здорова.
Осмелели теперь приближённые. Вышла вперёд графиня Добужинская. Перекрестилась:
– Пронеси, Господи!
Вышел вперёд камергер Прозоровский. Перекрестился:
– Прости грехи прошлые!
Вышел вперёд генерал Оглоблин-Саблин. Перекрестился. Обратился к Екатерине II:
– Благослови, матушка.
Благословила генерала Оглоблина-Саблина Екатерина.
После Петербурга разъехались доктора по разным местам России. Хотя и здесь не всё гладко пошло. Были и страхи. Были и слёзы. Однако постепенно успокоились люди. Утёрли слёзы. Пропали страхи.
Неслось по России:
– Не трусь. Не робей. Сама матушка-императрица первой прививку сделала.
Екатерина II заказала для себя личную печать. Удобное дело – печать. Взял, приложил печатку к подушечке с краской. Для пущей важности дыхнул на печатку. Хлоп по бумаге. Печать готова.
Пока изготовляли печать, приближённые гадали, что на ней будет изображено.
– «Екатерина II» будет написано, – сказал один.
– «Императрица российская», – сказал второй.
– «Россия», – заметил третий.
Ходят по Зимнему дворцу статс-дамы, камергеры, переговариваются:
– Новую печать заказала матушка. Что же там будем изображено?
– Что-то державное.
– Что-то необычное.
– Что-то великое.
Наконец наступил долгожданный день. Привезли Екатерине II печать.
Обступили императрицу приближённые.
Достала Екатерина II печатку. Приложила к подушечке с краской. Для пущей важности подышала на печатку. Подняла руку – хлоп по бумаге.
Смотрят приближённые: что там такое на печати изображено?
На печати был виден пчелиный улей. Рядом летают пчёлы.
Получают бумаги с печатью Екатерины II гражданские.
Получают бумаги с печатью Екатерины II военные.
Идут бумаги на юг, на восток, на запад, на север.
Читают бумаги начальники.
Читают бумаги чиновники.
По всей России идут бумаги. На царских бумагах стоит печать: пчелиный улей и рядом пчёлы.
«Трудиться, трудиться, ещё раз трудиться. Трудиться, как пчёлы» – вот о чём говорит печать.
Екатерина II сама подавала другим пример трудолюбия. Раньше всех подымалась в Зимнем дворце. Позже других отправлялась спать.
Пять часов утра – Екатерина II уже на ногах. Шесть часов – императрица уже за работой.
Начинается новый день.
– Просыпайся! Вставай, Россия!
Шёл 1768 год. Неожиданно Турция напала на Россию. Опустошили турецкие войска южные русские земли.
Царские генералы срочно готовили войска для отпора захватчикам. Собрали тридцать тысяч солдат. Возглавил поход князь генерал Голицын.
Спешит Голицын навстречу врагу. Узнаёт, что турок пятьдесят тысяч человек. Турок пятьдесят, а русских всего лишь тридцать.
Собирает он военный совет. Спрашивает:
– Как быть?
Разное мнение у генералов. Один за то, чтобы идти вперёд. Преградить дорогу врагу. Вступить в бой.
Другие за то, чтобы не торопиться. Подождать помощь.
Голицын решил идти вперёд.
Приблизились русские к турецкой армии. Послал Голицын вперёд разведку. Вернулись разведчики, доложили. Турок, оказывается, не пятьдесят, а целых сто тысяч. Турок сто тысяч, а русских – всего тридцать.
Как быть?
Вновь собирает Голицын военный совет.
Нет у генералов на сей раз двух мнений. Мнение одно – в бой вступать нельзя. Разобьют турки русскую армию. Надо ждать помощи.
Князь Голицын тоже так думал. Однако всё же решил он послать гонца в Петербург. Спросить мнение у Екатерины II. В своём письме Голицын писал, что русская армия дошла до турецкой армии, что выяснилось – в турецкой армии сто тысяч солдат, а в русской всего лишь тридцать. Голицын спрашивал у Екатерины II, как быть: то ли вступать в бой, то ли ждать помощи?
Пришёл от Екатерины II ответ. Читает Голицын:
«Римляне не заботились о числе неприятеля. Они только спрашивали, где он?»
Озадачил Голицына ответ Екатерины II. Однако понял – надобно наступать.
Отдал он приказ вступить в бой с неприятелем. Вступил – и разбил турок.
По случаю голицынской победы в Петербурге был устроен парад и народный праздник.
Били пушки салют победителям. Гремела военная музыка. Парадным маршем проходили войска.
Посмотрела Екатерина II на князя Голицына:
– Вы у нас – римлянин!
Смутился Голицын:
– Кабы не вы, матушка… Кабы не ваш приказ…
– Не я! – рассмеялась Екатерина II. – Римляне во всём виноваты.
Только в Петербурге отпраздновали славную победу при Кагуле. А тут новая.
Шли бои с турками за полуостров Крым.
Крым – это земное чудо. Море. Горы. Привольные степи. Солнце в небе весь год смеётся.
Севастополь – в Крыму.
Ялта, Алупка, Алушта, Гурзуф – в Крыму.
Во времена Екатерины II шла упорная борьба за Крым между Турцией и Россией.
Командовать сражающимися здесь войсками был назначен генерал князь Василий Михайлович Долгорукий.
– Долгорукий… – произнесла в раздумье Екатерина. – Длинные руки. Ну этот до Крыма у нас дотянется.
Долгорукий – опытный воин. Начал службу в армии с четырнадцати лет. Рядовым солдатом. Сейчас он – генерал-аншеф. Это самый высокий генеральский чин. Дальше идёт фельдмаршал.
Подошёл князь Долгорукий к Крыму. Дорогу в Крым закрывала крепость Ор-Капу. (Теперь это место называется Перекопом.)
Подступили к Перекопу русские войска. Начали штурм. Целый день длился упорный бой. Не устоял Перекоп под напором русских. Открылись ворота в Крым.
Летят из Крыма в Петербург к Екатерине II боевые донесения.
Прибыл поручик.
– От генерал-аншефа Долгорукова, – представился. – Взята Кафа. (Это сейчас город Феодосия.)
Рада Екатерина:
– Спасибо за добрую весть, капитан.
Смутился поручик:
– Я – поручик, матушка.
– Благодарю, капитан, – повторила Екатерина.
Прибыл из Крыма к Екатерине II капитан.
– От генерал-аншефа князя Долгорукова, – доложил. – Взята, государыня, Керчь.
Рада Екатерина II:
– Спасибо за добрую весть, господин майор.
Смутился капитан.
– Капитан, матушка, – поправил императрицу.
– Нет, майор, – повторила Екатерина II.
Прибыл из Крыма к Екатерине II майор:
– От генерал-аншефа князя Долгорукова. Взят, матушка, Бахчисарай. (Это в те годы столица Крыма.)
Рада Екатерина II:
– Спасибо за славную весть, полковник.
Смутился майор.
– Майор, матушка, – поправил Екатерину II.
– Нет, полковник. Спасибо, полковник, – повторила царица.
Вспомнила Екатерина о Долгоруком: «Длинные руки, длинные… До Бахчисарая, до Кафы, до Керчи дотянулся. Спасибо тебе за Крым».
Как и фельдмаршал Румянцев, получил Долгорукий к своей фамилии почётную приставку. Стал он именоваться князь Долгорукий-Крымский.
У Турции был очень сильный военный флот. Находились военные корабли Турции в Чёрном и в Средиземном морях.
Ясно Екатерине II: без победы над турецким флотом не быть полной победе русских.
Решила Екатерина II направить русские военные корабли из Балтийского моря, из морской крепости Кронштадт, в Средиземное море – к берегам Турции.
Отчалили русские корабли в далёкий небезопасный путь. Прошли Финским заливом, Балтийским морем мимо Пруссии, Швеции, Дании. Прошли Атлантическим океаном мимо Англии, Франции и Испании. Вошли в Средиземное море. Подошли к греческим берегам. Рядом совсем Турция. Рядом турецкий флот.
Место, где сошлись русская и турецкая эскадры, называется Чесма́. Старшим у русских был граф Алексей Орлов. Турецким флотом командовал адмирал Гасан-бей. Носил он прозвище Крокодил Турции. Был умелым флотоводцем. Одержал немало побед.
Встретились в жарком морском бою при Чесме граф Орлов и Крокодил Турции.
Упорным выдался бой между русской и турецкой эскадрами. Для воодушевления матросов на кораблях во время всего боя играла музыка. Крокодил Турции ходил по палубе своего главного корабля «Реал-Мустафа» босиком. Он в ярко-жёлтых шароварах и красной куртке без рукавов. С трубкой в зубах.
В самый разгар битвы флагманские, то есть главные, корабли русских и турок «Святой Евстафий» и «Реал-Мустафа» пошли на абордаж, то есть сошлись бортами. Матросы обеих сторон бросились друг на друга. Завязалась рукопашная схватка на корабельных палубах.
То побеждали одни, то побеждали другие.
То раздавались крики «Ура!», то крики «Алла, Алла!».
Сражение между «Святым Евстафием» и «Реал-Мустафой» закончилось неожиданно и очень печально. Взорвались на кораблях пороховые склады. Разнесло корабли на щепы. Взлетели ввысь и реи, и паруса, и люди. Турецкий адмирал тоже взлетел. Сверкнули в воздухе ярко-жёлтые шаровары, красная курточка и голые пятки. Рухнул он в воду. Однако спасся. Уцелел и бывший на «Святом Евстафии» Алексей Орлов.
Оставшиеся целыми турецкие суда укрылись в Чесменской бухте.
Однако это их не спасло. Ночью Алексей Орлов приказал атаковать турецкие корабли. Русские моряки вошли в Чесменскую бухту и добили эскадру «турецкого крокодила».
В Петербурге был снова праздник. Опять стреляли в честь победителей пушки. Снова военные трубы им пели славу.
Екатерина II щедро наградила Алексея Орлова. Стал он называться с той поры графом Орловым-Чесменским. Под Петербургом в Царском Селе ему был установлен памятник.
Для всех участников Чесменского морского сражения, для всех тех, кто был в тот день в бою, по приказанию Екатерины II отлили памятную медаль.
На одной её стороне – портрет императрицы, на другой – горящий турецкий корабль. Рядом – единственное короткое слово: «Был».
Вскоре Турция запросила у России мира, а мирный договор был подписан лишь спустя четыре года. Закончилась первая из екатерининских войн между Россией и Турцией.
Во времена Екатерины II жила известная помещица Дарья Николаевна Салтыкова.
Чем же она известна?
– Своим богатством.
Верно. Но вовсе не из-за её богатства запомнили люди имя помещицы Салтыковой.
– Тем, что много крестьян крепостных имела!
Верно. Но и не этим вошла она в историю.
– Была умна и красива.
Нет. Не поэтому помнит её история.
Помещица Салтыкова была очень жестокой. Била, истязала своих крепостных. Мучила и казнила. Сорок человек погибло по воле помещицы Салтыковой.
Говорили о ней крестьяне:
– Наша барыня – лютый зверь.
Прозвали крестьяне помещицу – Салтычиха.
Стали до Екатерины II доходить вести о разбойном характере помещицы Салтыковой.
Возмутилась Екатерина II.
Однако нашлось у Салтыковой много защитников.
– Брешут, матушка, брешут. Говорят неправду.
– Почему неправду? Ведь до смерти забивает людей.
– Так ведь, матушка, как у всех. Все бьют своих крепостных. Как же без этого? Бывает, конечно, и погибают люди.
– Разве так можно: человек человека лишает жизни?
– Так ведь, матушка, Господом мир устроен.
Нашлись при Екатерине и умные люди:
– Распоясались помещики.
– Как бы от лихолетья дворян не стало бы бунта народного.
– Надо бы власть применить, государыня.
И вот когда пришло новое известие о зверствах помещицы Салтыковой, «Судить!» – распорядилась Екатерина. На суде всё подтвердилось. И побои, и пытки, и смерть людей.
Приговорили Салтыкову к пожизненному заключению. А перед этим устроили позорную казнь.
В Москве на Красной площади возвели эшафот. Посередине него был поставлен столб. К столбу прикреплены три цепи.
Привезли Салтычиху. Приковали к столбу цепями. Приходите, смотрите, люди.
Повалил народ на Красную площадь.
– Справедлива государыня! Заступница! Матушка! – благодарили Екатерину в народе.
– Своих не жалеет, – роптали богатые люди.
После позорной казни бросили Салтыкову в подземную камеру. Просидела Салтычиха в заточении целых тридцать три года. До самой смерти.
Нелегко жилось крепостным крестьянам во времена Екатерины II. Они были полной собственностью помещика. Екатерина II дала право помещикам отправлять крестьян в Сибирь на каторжные работы, крестьянам же было запрещено даже жаловаться на помещиков… Некоторые помещики имели по пять, десять, двадцать и больше тысяч крепостных крестьян. Крепостного человека можно было продать, на что-то выменять или проиграть в карты.
Не раз крестьяне поднимались против помещиков.
Вот и снова взметнулся народный бунт. Кроме крестьян в нём принимали участие и казаки. Начался бунт на реке Яик, потом перешёл на Волгу, на Каму, в степное Заволжье, на горный Урал.
Это была самая настоящая крестьянская война.
Во главе восставших стал умный и энергичный донской казак Емельян Пугачёв. Для того чтобы привлечь к себе больше народа, Пугачёв объявил себя русским императором Петром III – погибшим мужем Екатерины II.
– Не умер я. Остался жив. Не прикончили тогда меня в Ропше Катькины слуги, – говорил Пугачёв.
Объяснял Пугачёв, что он чудом спасся, а если кто-нибудь начинал сомневаться, что он истинный царь, – сдирал с тела рубаху и показывал на груди три метины.
– Царские знаки, – говорил Пугачёв. – Как родится государево дитё – сразу три царские печати.
Дивился народ:
– Царские знаки!
На самом деле это были следы от картечи. Одно время Пугачёв был на войне солдатом.
И всё же многие люди в России тогда поверили, что Пугачёв – это и есть настоящий император Пётр III.
– Богом он послан. Защитник народный!
Взметнулась, вздыбилась Русь. Пошли бедные на богатых. Запылали помещичьи дома и имения.
– Жги их, жги!
– На осину тяни!
– В мешок воевод и бар! В мешок – да и в воду!
Страх охватил русское дворянство.
Сама Екатерина II надолго лишилась покоя.
Начал борьбу с Пугачёвым оренбургский генерал-губернатор Рейнсдорп.
Не справился Рейнсдорп с Пугачёвым.
Послали против Пугачёва генерала Кара.
Не справился Кар с восставшими.
Послали других генералов. Не добились и эти. Приказала Екатерина II вызвать с войны Суворова.
– Приезжай, батюшка. Угомони супостата.
Не поспел Суворов к разгрому восставших.
Разбили всё же царские войска Пугачёва. Посадили, как зверя, в железную клетку, привезли в Москву.
Казнили Пугачёва на Болотной площади, напротив Кремля, рядом с Москвой-рекой.
В Италии появилась загадочная женщина. Называла себя княжной Таракановой.
Была княжна Тараканова высокой, стройной, красивой. Прекрасно говорила по-французски, по-немецки, по-итальянски, по-польски. Хорошо рисовала. Играла на арфе. Метко стреляла из пистолета и даже владела шпагой.
– Я – дочь русской императрицы Елизаветы Первой и графа Алексея Разумовского, – уверяла княжна Тараканова.
Ещё до восшествия на русский престол дочь Петра I – будущая русская императрица Елизавета I – была обвенчана с Разумовским. Однако это хранилось в тайне. Говорили, якобы была у них дочь.
И вот теперь…
– Я дочь Елизаветы Первой. Не Екатерине Второй, а мне по праву должен принадлежать русский престол, – заявила княжна Тараканова.
Беспокоило Екатерину II, что где-то за границей, в Италии, появилась у неё соперница. Поручила она своим приближённым тайно выяснить, кто же такая княжна Тараканова.
Направились в Италию царские лазутчики. Стали поступать сведения к Екатерине.
Один сообщил:
– Это мадам Тремуйлль из Парижа.
Второй донёс:
– Это княжна Радзивилл из Польши.
Третий писал:
– Это графиня Пинненберг из Голштинии.
Четвёртый:
– Персиянка Эли-Эмете из Тавриза.
Пятый:
– Черкесская княжна Волдомир.
Под всеми этими именами скрывалась княжна Тараканова. Ясно: Тараканова – обманщица, самозванка.
В это время в Средиземном море во главе русской эскадры находился герой Чесменской битвы граф Алексей Орлов.
Послала Екатерина II письмо Орлову. О чём говорилось в письме, неизвестно. Но вот…
Доложили как-то княжне Таракановой, что с ней хочет познакомиться русский адмирал граф Алексей Орлов.
Обрадовалась княжна Тараканова. Согласилась. Встретилась она с графом Орловым. Говорит Орлов всякие возвышенные слова Таракановой:
– Вы и умница. Вы и красавица. Вы и художница. На арфе играете. Из пистолета стреляете.
Приятно Таракановой слушать подобное. Выждал Орлов и тихо, почти шёпотом:
– Вы – наша царица. За вас – весь Российский флот. За флотом подымется армия… Вам государством править.
Улыбается Тараканова. В руки идёт удача.
Прошло несколько дней. Пригласил Алексей Орлов княжну Тараканову на русский военный корабль. Объяснил, что морские офицеры хотят с ней познакомиться, произнести ей клятву верности.
Обрадовалась княжна Тараканова. Уже видит себя русской царицей.
Прибыла она вместе с Алексеем Орловым на русский военный корабль.
– Сюда прошу, сюда, – указывает Орлов путь Таракановой. – Каюта вас ждёт отдельная, царская.
Вошла княжна Тараканова в каюту. Но что такое? Орлов тут же за нею захлопнул дверь.
Оказалась княжна в заключении.
Поднял военный корабль паруса. Взял курс из Средиземного моря в море Балтийское. Привёз граф Орлов самозванку в Петербург. Посадили Тараканову в Петропавловскую крепость, в Алексеевский равелин.
Долго её допрашивали.
– Я – законная русская царица, – твердила княжна Тараканова. – Я – дочь императрицы Елизаветы Первой.
Даже пытали.
– Я – законная русская императрица, – повторяла княжна Тараканова. – Я – дочь императрицы Елизаветы Первой.
Так и не узнали настоящего имени этой женщины. Откуда родом княжна Тараканова. Кто были настоящие её родители.
Не вышла Тараканова на свободу. Вскоре скончалась в Петропавловской крепости, в Алексеевском равелине.
Потёмкин был одним из ближайших сподвижников Екатерины II.
Был он известен ещё до турецкой войны. Когда Турция напала на Россию, Потёмкин был послан на войну генералом.
Отправляясь на войну, Потёмкин стал изучать турецкий язык. Особенно понравились ему слова: «Барабель гель!» Это означало: «Вперёд, за мной!» Звучными оказались слова.
– Барабель гель! Барабель гель! – повторял Потёмкин.
Потёмкин был смел и решителен. Рост у него огромный. Плечи широкие. Руки могучие.
Приехал Потёмкин на войну с турками. Как-то вечером верхом на коне один, без охраны, Потёмкин направлялся из одного отряда в другой и наткнулся на конный разъезд турецких солдат.
Отступать некуда. Леса нет. Кругом степь. Понял Потёмкин – конец. И вдруг вспомнил он турецкие слова. Привстав в стременах, громко закричал:
– Барабель гель! Барабель гель! – и помчался вперёд.
Не разобрались в темноте вражеские солдаты. Решили, что перед ними какой-то важный турецкий офицер. Поскакали они за Потёмкиным. Вывел тот их на передовые русские посты. Крикнул русским солдатам:
– Стреляй!
Расстреляли солдаты в упор противника.
Слухи о подвиге и находчивости Потёмкина дошли до Екатерины. Наградила она его боевым орденом. А при встрече спросила:
– Выходит, турецкий язык помог?
– Помог, матушка.
– Вперёд, за мной! – рассмеялась Екатерина II.
– Барабель гель! – повторил Потёмкин.
Екатерина II знала многие иностранные языки, в том числе английский, французский. Решила теперь изучить и турецкий.
Приехал Потёмкин как-то опять в Петербург.
– Мархаба! (Здравствуй!) – поприветствовала его Екатерина. – Гюкайдын! (Добрый день!) Насылсыныз? (Как дела?)
– Отлично идут дела! – рассмеялся теперь Потёмкин.
Когда завершилась война с Турцией, Екатерина II оставила Потёмкина на юге России. Назначила губернатором новых русских земель.
По мирному договору с Турцией Россия стала владеть почти всеми северными берегами Чёрного моря. К ней был присоединён полуостров Крым.
Присоединённый к России край получил название Новая Россия, или Новороссия. А Крым и прилегающие к нему земли стали называться Тавридой.
Энергично взялся Потёмкин за управление новым краем.
В нижнем течении Днепра он основал город Херсон, заложил город Николаев. Наказал здесь строить военные корабли.
Был Потёмкин человек увлекающийся, восторженный. Особенно много сил он уделил развитию Крыма. Строил дороги. Приглашал поселяться тут новых людей. Пригласил из Петрограда иностранца садовника.
– Сделай из Крыма сказку!
Наставлял:
– Сажай виноградники. Расти деревья: мандариновые, шелковичные, персиковые, ореховые… Сажай кедры, оливы, лавры… Строй заводы, винные и паточные…
Любимым местом Потёмкина стал Севастополь.
Когда-то здесь находился город-государство Херсонес, а затем, много веков спустя, маленький татарский посёлок Ахтиар. Теперь появился город. («Севастополь» в переводе с греческого означает: город славы.) Севастополь! Город-легенда. Город-герой. Город неумирающей русской славы. На юге России усилиями Потёмкина и других русских людей был создан Черноморский флот. Стоят корабли на рейде. Гордость и цвет России.
– То ли ещё будет, матушка, – говорил Потёмкин Екатерине II.
Заражал он её своей энергией.
Радовалась Екатерина II успехам дел на юге. Восхищалась Потёмкиным. Говорила о нём:
– Ну и ну! Выходит, запрыгали у князя Григория Александровича в крови кузнечики.
Щедро награждала Екатерина II Потёмкина.
Стал он князем.
Стал он фельдмаршалом.
Стал называться светлейшим.
Стал называться князем Таврическим.
В 1787 году вспыхнула новая война между Россией и Турцией. Заподозрили турки недоброе.
– Не зря императрица Екатерина Вторая приезжала в Крым!
А тут ещё внук Екатерины II был назван именем Константин.
– Не зря Константин Константином назван!
Решили турки, что русские готовятся захватить их главный город – Константинополь.
Арестовали турки русского посла. Объявили войну России.
Началась для России новая турецкая война с неудачи. Набежавшая буря разбросала Черноморский русский военный флот. Много кораблей погибло. Под угрозой турецкого вторжения оказались Севастополь и Крым.
Неустрашимый князь Потёмкин и тот дрогнул. Собирался даже уйти из Крыма.
Удержала его Екатерина II. Написала: «Прошу ободриться… Бодрый дух и неудачу может поправить».
Понял Потёмкин, что зря он дрогнул. Стал снова деятельным и решительным.
На юге России, на берегу Чёрного моря, недалеко от того места, где в Чёрное море впадает река Днепр, стоял город Оча́ков.
Во времена Екатерины II Очаков был грозной турецкой крепостью.
Не войти кораблям из Днепра в Чёрное море, не выйти из Чёрного моря в Днепр. На пути кораблей, у устья Днепра, стоит Очаков. Сюда, под Очаков, и направил Потёмкин свои войска.
Думал он с ходу сломить турецкую крепость. Но и здесь неудача. Турки отбили приступ.
Началась долгая осада Очакова.
Потёмкин нервничал. Осада затягивалась. Из Петербурга Екатерина II присылала курьеров:
– Как Очаков?
– Как Очаков?
– Папа (так называла она Потёмкина), когда Очаков подаришь нам?
Потёмкин сам выезжал под стены крепости. Стоял под турецкими ядрами. Однажды сорвало с него шляпу, на другой день выбило из рук подзорную трубу. Убило под Потёмкиным как-то лошадь.
Очаков держался.
Русские орудия били по стенам турецкой крепости. Стены не поддавались. Турки сами из пушек палили по русским. Погибали бесцельно солдаты.
Потёмкин начал терять надежду.
Наступила зима. Ударили морозы. Подули лютые ветры.
И тут вдруг улыбнулась удача русским. Упорство победило. Не устояли стены Очакова.
– Ура!
– Ура!
– Валом кати вперёд!
Ворвались русские солдаты в Очаков.
«Спасибо, папа!» – писала Екатерина II Потёмкину.
Взятие Очакова было очень важным событием для России. Потёмкин за победу получил жезл генерал-фельдмаршала.
Ушак-паша – это совсем не турок. Ушак-паша – это русский адмирал Фёдор Фёдорович Ушаков.
Ушак-пашой турки его прозвали. Боялись они Ушакова. Не раз вступал он с ними в морские схватки, немало потопил турецких кораблей.
Турецкий адмирал Саид-Али поклялся отомстить Ушакову.
Приказал он сделать железную клетку. Показал её турецкому царю – султану. Клетка большая, прутья толстые, пудовой гирей замок висит. Дал Саид-Али султану слово, что разобьёт он в морском бою Фёдора Ушакова. Схватит. Посадит в клетку. Доставит в Турцию. Повезут Ушакова – Ушак-пашу – напоказ по турецким городам и сёлам.
Понравилось султану обещание Саид-Али. Одобряюще закивал султан.
Был уверен турецкий адмирал, что сдержит слово, которое дал султану. Однако получилось всё по-другому.
На Чёрном море, у западных его берегов, есть мыс Калиа́крия.
В те дни в этом месте находилась турецкая эскадра. Стояла она недалеко от берега. Ничего не предвещало турецкому флоту беды. Море было спокойно. Светило солнце. И вдруг…
– Неизвестные корабли! – закричали турецкие дозорные.
Это были корабли Ушакова.
Умно поступил Ушаков. Ветер в этот день дул с берега на море. Направил адмирал Ушаков корабли так, что оказались они между берегом и турецкой эскадрой. Корабли в те времена ходили только под парусами. Прошёл Ушаков между мысом Калиакрия и турецкой эскадрой. Потом развернулся в сторону турецких кораблей. Ударил ветер с суши в русские паруса. Набрали полотнища силу. Устремились на турок русские корабли.
Пытался Саид-Али развернуться навстречу кораблям Фёдора Ушакова. Однако смяли русские турок. Погнали турецкие суда в открытое море.
Разгромил Фёдор Ушаков – Ушак-паша – эскадру Саида-Али. Турецкий флот был полностью уничтожен.
Турецкий адмирал, однако, спасся.
Узнав о гибели своих кораблей, турецкий султан был в страшном гневе. Вспомнил он про железную клетку, в которой адмирал Саид-Али обещал привезти Ушакова, приказал бросить в эту клетку самого Саида-Али.
Повезли с позором адмирала Саида-Али показывать народу по турецким городам и сёлам.
Один из кораблей Балтийского флота имел необычное название – «Не тронь меня».
Спокойно на берегах Балтийского моря. Война идёт далеко на юге, у черноморских границ России.
Завидовали балтийские моряки морякам Черноморского флота: «Вот где дела геройские!»
И вдруг…
Жители Петербурга неожиданно услышали звук канонады.
– Пушки!
– Видать, манёвры.
– Видать, парад!
Но это был не парад, не военные манёвры. Воспользовавшись тем, что Россия вела войну с Турцией и почти все русские войска в это время находились на юге страны, соседка наша на севере – Швеция – напала на русские земли.
При царе Петре I шведы проиграли знаменитый Полтавский бой. Вот теперь и решили:
– Отомстим за Полтаву!
Поползли по Петербургу слухи:
– Брат короля – герцог Зюдерманла́ндский – на Петербург идёт.
– Сам шведский король – Густав Третий – на кораблях плывёт.
Шведские войска переступили границу России. Шведский флот подошёл почти к самому Петербургу. Все ожидали морского десанта.
Заволновались приближённые Екатерины II. Решили, что императрице надо срочно уехать из Петербурга. Приготовили лошадей.
– Отъезжай, матушка!
– Лошади готовы.
Отказалась ехать Екатерина II, сказала:
– Пусть хоть брат короля герцог Зюдерманландский на Петербург идёт. Пусть хоть сам шведский король Густав Третий на кораблях плывёт. Не уеду.
Осталась императрица в Петербурге. Быстро организовали русские надёжную оборону. Даже создали из жителей народное ополчение. Шведские корабли от Петербурга были отогнаны. Остановили русские врага и на суше.
Отличились тогда в боях многие корабли. В том числе и корабль Балтийского флота «Не тронь меня», храбро сражавшийся со шведами.
Вскоре подошли свежие силы. Русские начали наступать. Отбросили они врагов за границы России. (Действительно, в шведской армии находился брат короля, герцог Зюдерманландский.) А шведский флот загнали в Выборгский залив. (На одном из шведских кораблей действительно оказался шведский король Густав III.) Русские корабли во главе с отважной командой «Не тронь меня» перегородили шведам выход из Выборгского залива. Оказались шведы как в мышеловке. Даже хотели сдаться.
Однако потом пошли на прорыв. Много шведских кораблей во время боя тогда погибло. Король Густав III чуть не попал к русским в плен.
Победы, одержанные в этих боях, – немалая заслуга команды корабля Балтийского флота «Не тронь меня».
Понравилось Екатерине II название корабля-героя.
Вскоре, когда шведы запросили мира, русская императрица написала шведскому королю:
«Зря ты, братец, тронул меня. Не трогай. Живи мирно. Не лезь в Россию».
Заключила Россия со Швецией мир.
Вслед за шведами запросили мира и турки. Кончилась война на севере. Кончилась и на юге.
Наступили спокойные дни для России.
Решила Екатерина II установить памятник Петру I.
– Верно, матушка, верно, – поддакивают приближённые. – Мы тоже давно так думаем.
– Надо не думать, а делать, – сказала Екатерина.
– Верно, матушка, верно.
Срочно скульптору заказали памятник. Через полгода царице доложили:
– Готов памятник.
– Покажите.
Повезли Екатерину в мастерскую к скульптору, показали памятник Петру I.
Посмотрела она и говорит:
– Да разве это памятник?! Да разве это Пётр?!
Действительно, памятник был громоздкий. Лошадь огромная. Пётр на лошади сидел мрачный, угрюмый. Забраковала Екатерина II памятник. Стали думать о новом скульпторе.
– Ну как? – через какое-то время спросила Екатерина.
– Ищем! – ответили приближённые.
Ещё через какое-то время:
– Ну как?
– Ищем!
В третий раз интересуется Екатерина памятником Петру I. Разводят подчинённые руками:
– Не получается, матушка, памятник.
Написала тогда Екатерина письмо в Париж своему другу – писателю и учёному Дидро. Просит помочь ей в поисках скульптора.
Вскоре из Парижа пришёл ответ. Рекомендовал Дидро французского скульптора Этьенна Фальконе́.
– Фальконе, Фальконе… – стала вспоминать Екатерина II.
Не знала она такого.
Однако и сам Дидро сообщал, что Фальконе – скульптор пока малоизвестный. Но человек он очень талантливый. «А от таланта ожидать можно многого», – писал Дидро.
Согласилась Екатерина II с Дидро. От таланта ожидать можно многого. Приехал Фальконе в Петербург. Долго работал. Уже многие даже стали терять надежду увидеть памятник.
– Подождём, подождём, – говорила Екатерина. Напоминала слова Дидро: «От таланта ожидать можно многого».
Наконец памятник был готов. Глянула Екатерина II.
Сидит Пётр I верхом на коне. Конь вздыблен. Смотришь на памятник, и кажется: вот-вот сорвётся всадник с каменного пьедестала и в стремительной скачке умчится вдаль. Под копытами коня лежала поверженная змея.
Понравился памятник Екатерине II. Приказала она выбить на нём слова: «Петру Первому Екатерина Вторая».
Сбегались люди, смотрели на памятник, говорили о Екатерине II:
– Не забывает. Помнит. Петровы дела продолжила.
Памятник лёгок, величествен и красив. Творение Фальконе – один из лучших конных памятников в мире.
Он и ныне стоит в Петербурге. Рядом с Невой, на Сенатской площади.
Царствование Екатерины II было долгим. Продолжалось оно тридцать четыре года. Не забыли люди дела Екатерины II. После смерти назвали её – Великой.
Год 1812-й. Огромная, полумиллионная армия французского императора Наполеона I напала на нашу родину.
Наполеон был очень опытный полководец. Его армия считалась самой сильной в мире.
Много мужества, стойкости и великую сыновнюю преданность родине проявили наши деды и прадеды, защищая свою Отчизну.
О наших прославленных прадедах – героях войны 1812 года – и написаны эти рассказы.
Год 1812-й. Лето. Мост через реку Неман. Граница России.
Колонна за колонной, полк за полком идут по мосту солдаты. Слышна непонятная речь. Французы, австрийцы, пруссаки, саксонцы, итальянцы, швейцарцы. Жители Гамбурга, жители Бремена, голландцы, бельгийцы, испанцы. Идут по мосту солдаты. Сотрясает деревянные фермы солдатский шаг.
– Императору вива!
– Франции вива!
– Слава, слава, слава! – несётся со всех сторон.
Наполеон сидит верхом на рослом арабском коне, смотрит на переправу. Задумчив император французов. Треугольная шляпа надвинута низко на лоб. Мундир застёгнут до самого верха. У глаз собрались морщинки.
Сзади, образовав полукруг, в почтительном молчании замерла свита. Слышно, как в утреннем небе прожужжал деловито шмель. Неожиданно Наполеон поворачивается к одному из своих приближённых. Это генерал Коленкур.
– Вы не француз! – кричит император.
Коленкур не отвечает.
– Вы не француз! – с ещё большим озлоблением выкрикивает Наполеон.
Дерзкие слова произнёс Коленкур вчера на военном совете. Единственный из всех маршалов и генералов он был против похода в Россию.
– Это дорога в ад.
– В моём лагере русские, русские! – кричал Наполеон, показывая на Коленкура.
Вот и сегодня он не может спокойно смотреть на генерала.
– Отрастите русскую бороду, – издевается Наполеон. – Наденьте армяк и лапти.
Из-за недалёкого леса подымается солнце. Глянул маленький пламенеющий бугорок, ожёг синеву, затем, словно кто-то в русской печке открыл заслонку, брызнул огненный полукруг, и вот уже ослепительный, пылающий шар пожаром вкатился в небо.
Наполеон привстал в стременах:
– Вот оно, солнце Аустерлица![4]
– Императору слава!
– Франции слава!
– Вива, вива, вива! – несётся со всех сторон.
Красные, жёлтые, синие – мелькают кругом мундиры. Цвета неба, цвета пепла, цвета лесной травы. Очумело бьют барабаны. Надрываются армейские трубы и дудки. Слышится топот солдатских ног.
Идут по мосту солдаты. Час, второй, третий. День, второй, третий. Идут по мосту солдаты. На погибель свою идут.
Решили французские офицеры сделать Наполеону приятное.
Знали они, что у русских такой обычай: встречать дорогих гостей хлебом и солью. Вот бы сюрприз императору.
Приступили французы к делу. Явились в село Прокоповичи, собрали крестьян, объяснили, в чём дело.
Жмутся крестьяне:
– Да село у нас бедное.
– Село невеликое.
– Барин к тому же сбежал.
– Но-но! – прикрикнули офицеры. – Обойдёмся без барина.
Пошушукались крестьяне между собой.
– Ладно. Будет исполнено.
Прибыли офицеры на следующий день проверить, всё ли в порядке. Смотрят – ни хлеба, ни соли нет.
Набросились французы на мужиков.
Разводят крестьяне руками:
– Да муки у нас для хорошего хлеба нет.
Ругнулись офицеры. Приказали из армейских запасов привезти муки в Прокоповичи.
Явились на следующий день. Смотрят – снова ни хлеба, ни соли.
Разводят крестьяне руками:
– Соли, ваше благородие, не оказалось.
Ругнулись опять французы. Приказали доставить с воинских складов армейских соль.
Прибывают на третий день:
– Ну как, всё ли готово?
Разводят крестьяне руками:
– С дровами, ваше благородие, худо. Нечем огня разложить.
Начинают французы терять терпение.
– Как – нет?! Лес же у вас под боком!
– Так ведь то барский, ваше благородие, лес.
– Барин же ваш сбежал.
– А вдруг он воротится! Барин у нас того, строгий.
Что офицерам делать? Позвали солдат, отправили в лес, приказали рубить дрова.
Явились французы снова.
– Ну, каков получился хлеб?
Разводят крестьяне руками.
– Да что вы! – вскипели французы. – Плетей захотели? Жизни не жалко? За ослушание – смерть!
– Воля ваша, – отвечают крестьяне. – Только ведь бабы наши все, как единая, хворые, некому хлеб испечь.
Замаялись офицеры. Уж и не рады, что придумали хлеб и соль. Пришлось им срочно вызывать армейского пекаря.
Наконец-то всё в полнейшем порядке.
– Ну, – говорят они мужикам, – чтобы завтра быть чисто умытыми, чисто одетыми, девчатам ленты в косы вплести.
– Будет исполнено.
Прибывают французы на пятый день. Встречает их каравай испечённого хлеба. Запах душистый. Корка искристая. Рядом солонка стоит.
Довольны офицеры. Побежали они по селу собирать крестьян. Только что же такое?! Пустое село. Осмотрели избы, сараи, овины – ни единого жителя. Ушли крестьяне целыми семьями в лес.
Разразились французы страшенной бранью. Уж и так и этак поносят крестьян. Однако что же тут делать: не нести же самим хлеб и соль императору?
Сели они на коней. Едут лесной дорогой. Вдруг метнулись в испуге лошади. Грянули выстрелы. Полосанула из леса дробь: крестьянская хлеб-соль.
Против Наполеона сражалось тридцать казачьих полков. Приметны лихие казаки. Синие куртки, штаны с огневыми лампасами. Чёрная шапка с белым султаном. Пика, ружьё. Конь боевой. Характер бедовый. Казацкая чёлка бугром торчит.
Боялись донских казаков французы. Увидят казацкие пики, услышат казацкие гики – сторонятся. Боялись французы. А вот лейтенант граф де ла Бийянкур не боялся.
– Хотите, я вам казака пригоню живого? – заявил он товарищам.
Усмехнулись французы.
Знают кавалерийские офицеры, что лейтенант вояка неробкий. Однако такое, чтоб в плен, да живого…
– Не верите? – обижается лейтенант. – Вот честь вам моя дворянская. Вот слово вам графское. Хотите пари?
Заключили они пари. На ящик вина бургундского.
И вот лейтенанту представился случай. Смотрят французы: едет казак по полю. Едет себе, не торопится. Трубку табаком набивает.
плывёт казачий напев над полем.
Вшпорил де ла Бийянкур коня, бросился казаку наперерез. Скачет, саблей до срока машет: руку свою проверяет.
Увидел казак француза, развернулся ему навстречу. Трубку за пояс, песню в карман, пику немедля к бою.
Подскакал лейтенант и прямо с ходу, привстав в стременах, саблей стук по казацкой пике. Разлетелась на части пика. Лишь древко в хозяйских руках осталось.
Не готов был казак к такому. Не о пике думал, голову оберегал. Удачен манёвр лейтенантский: обезоружен казак.
– Сдавайся, сдавайся! – кричит де ла Бийянкур.
И снова саблю свою заносит.
Понял казак, что дело с таким непросто. Отпрянул поспешно он в сторону. Смотрит, чем же с врагом сразиться. Ружьё за плечом – сейчас не дотянешься, нагайка висит у пояса. Схватил нагайку казак.
Съехались снова они. Острая сабля в руках француза. Простая нагайка в казацких руках.
– Сдавайся! – кричит лейтенант.
– Сейчас, ваше благородие, – процедил сквозь зубы казак. Вскинул нагайку, в седле подался, по руке офицера хвать.
Вскрикнул француз. Разжалась рука. Выпал острый клинок на землю.
Присвистнул казак, привстал в стременах и начал хлестать француза. Бьёт, приговаривает:
– Вот так-то, твоё благородие… Вот так-то. А ну-ка, бочком повернись. Вот так-то. А ну-ка ещё… Эх, главное место жаль под седлом укрыто!
Видят французские офицеры, что их товарищ попал в беду. Помчались на помощь. Не растерялся казак. Схватил де ла Бийянкура за ворот мундира, перекинул к себе на седло, пришпорил коня и помчался к ближайшему лесу.
Опоздали французы. Скрылся казак в лесу. А лес для русского – дом родной. Как огня, боятся французы русского леса.
Остановились они, сожалеючи смотрят вслед.
– Э-эх, ни за что пропал лейтенант. Уехало наше бургундское.
Нелёгкая жизнь досталась Кутузову. Нелёгкая, зато славная.
В 1812 году Михаилу Илларионовичу Кутузову исполнилось 67 лет.
Много всего позади. Не счесть боёв и походов. Крым и Дунай, поля Австрии, Измаильские грозные стены. Бой под Алуштой, осада Очакова, у Кагула упорный бой.
Трижды Кутузов был тяжело ранен. Дважды в голову, раз в щёку. В одном из сражений Кутузову выбило правый глаз.
Пора бы уже в отставку, на стариковский покой, так ведь нет – помнит народ Кутузова. Вот и сейчас. Собирайся, мол, старый конь. Кутузов едет к войскам. Новый главнокомандующий едет.
Рады солдаты. «Едет Кутузов бить французов», – идёт по солдатским рядам.
Бегут рысаки по дороге. Солнце стоит в зените. Мирно гудят стрекозы. Ветер ласкает травы.
Едет Кутузов, сам с собой рассуждает: «Плохи, плохи наши дела. Нехорошо, когда армия отступает. Непривычно для русских солдат этакое. Орлы! Да ведь силы наши пока слабы. Армию сберегать надо. Смерть без армии государству Российскому. Но и солдат понимать нужно. Душу русскую понимать».
Прибыл Кутузов к войскам.
– Ура! – кричат главнокомандующему солдаты. – Веди нас, батюшка, в бой. Утомились, заждались.
– Правда ваша, правда, – отвечает Кутузов. – Пора унять супостата.
Довольны солдаты, перемигиваются: вот он, настоящий боевой генерал.
– Что мы – не русские? – продолжает Кутузов. – Что нам, в силе Господь отказал? Что нам, храбрости не хватает? Сколько же нам отступать!
– Вот это слова!
– Ура генералу Кутузову!
Довольны солдаты. «Ну, братцы, – ни шагу назад. Не сегодня завтра решительный бой».
Спокойно заснули солдаты. Пробудились на следующий день, им объявляют первый приказ Кутузова. В приказе чёрным по белому значится – продолжать отступление.
Зароптали солдаты:
– А бой!
– Что-то непонятное, – разводят они руками.
– Может, приказ от старых времён остался?
Увидели солдаты Кутузова:
– Ваша светлость, так что же, опять отступление?
Посмотрел на солдат Кутузов, хитро прищурил свой единственный глаз:
– Кто сказал отступление? Сие есть военный манёвр!
Решил Кутузов объехать войска, посмотреть на боевые полки и роты. Взял он штабных генералов, тронулся в путь.
Едет, встречает пехотный полк. Лежат на привале солдаты.
Увидели пехотные командиры главнокомандующего и генералов:
– Встать!
Повскакали солдаты, застыли, как сосны.
Подъехал Кутузов:
– Не надо, не надо. Пусть лежат, отдыхают солдаты. На то и привал.
Подивились пехотные командиры: впервые так, чтобы перед главнокомандующим и генералами не надо было вставать во фрунт, – распустили они солдат.
Едет Кутузов дальше, встречает уланский полк. Расположился полк у какой-то реки. Сняли уланы мундиры, засучили рукава и штаны, коней боевых купают.
Увидели уланские командиры Кутузова:
– Стройся!
Бросили уланы своих коней, построились в ряд.
Подъехал Кутузов:
– Отставить! – И строго на офицеров: – Тут не мне – коню боевому внимание.
Едет Кутузов дальше, встречает артиллерийскую батарею. Пушки солдаты чистят.
Увидели главнокомандующего артиллерийские командиры:
– Становись!
– Разойдись! – ещё издали крикнул Кутузов. Подъехал ближе, стал отчитывать командиров: – Не сметь отрывать пушкарей от дела. Пусть солдаты пушки к боям готовят.
Объехал Кутузов немало полков и рот. И всюду одно и то же. Увидят офицеры Кутузова:
– Стройся!
– Отставить! – кричит Кутузов. – Тут война, не военный парад.
Поражаются армейские офицеры:
– Порядки какие-то новые!
Прошло несколько дней.
Войска стояли у города Гжатска. В какой-то избе собрались офицеры. Пьют вино, веселятся, играют в карты. Шум и крики, как дым при пожаре, из окон столбом валят.
Проезжал Кутузов мимо избы, услышал разгульные крики. Решил посмотреть, что там в избе творится. Слез он с коня, заходит в избу.
Увидели офицеры главнокомандующего, соображают: встать им, не встать, бросить игру или нет? Вспоминают наказ Кутузова, решают остаться на месте. Продолжают в карты себе сражаться.
Постоял, постоял Кутузов, покачал головой: «Да, неплохо усвоили наказ офицеры. Поняли, что к чему».
– А ну-ка, голубчики, – вдруг произнёс, – коли время у вас свободное, там у ворот Серко мой с дороги стоит нечищеный. Ступайте к нему. Ступайте, голубчики, поживее! – прикрикнул Кутузов.
Опешили офицеры. Приказ есть приказ. Вскочили, помчались вон из избы. Дорогой разводят руками:
– Чтобы офицеру да чистить коня! Порядки какие-то новые…
Кутузов читал письмо:
«Милостивый государь, батюшка Михаил Илларионович!..»
Письмо было от старого друга-генерала, ныне уже вышедшего в отставку. Генерал вспоминал многолетнюю службу с Кутузовым, былые походы. Поздравлял с назначением на пост главнокомандующего. Желал новых успехов. Но главное, ради чего писалось письмо, было в самом конце. Речь шла о генеральском сыне, молодом офицере Гришеньке. Генерал просил Кутузова в память о старой дружбе пригреть Гришеньку, взять в штаб, а лучше всего – в адъютанты.
– Да-а, – вздохнул Кутузов. – Не с этого мы начинали. Видать, молодёжь не та уже нынче. Всё ищут, где бы теплее, где жизнь поспокойнее. Всё в штаб да в штаб, нет бы на поле боя.
Однако дружба есть дружба. Генерал был боевым, заслуженным. Кутузов его уважал и решил исполнить отцовскую просьбу.
Через несколько дней Гришенька прибыл.
Смотрит Кутузов – стоит перед ним птенец. Не офицер, а мальчишка. Ростом Кутузову едва до плеча. Худ, как тростинка. На губах пух, ни разу не тронутый бритвой.
Даже смешно стало Кутузову. «Да, не та пошла молодёжь, офицерство теперь не то. Хлипкость в душе и теле».
Расспросил Кутузов Гришеньку об отце, вспомнил о матушке.
– Ну ладно, ступай. Исполнил я просьбу Петра Никодимовича – шей адъютантский наряд.
Однако офицер не уходит.
– Ваша светлость!
Кутузов нахмурился. Понял, что молодой офицер начнёт благодарить.
– Ступай, ступай!
– Ваша светлость! – опять начинает Гришенька.
Кутузов поморщился: «Эка какой прилипчивый».
– Ну что тебе?
– Михаил Илларионович, мне бы в полк… Мне бы в армию к князю Петру Багратиону, – пролепетал Гришенька.
Развеселился от этого вдруг Кутузов. Смотрит на малый рост офицера, на пух, что вместо усов над верхней губой. «Дитё, как есть дитё». Жалко стало юнца Кутузову. Куда же посылать такого птенца под пули…
– Не могу, не могу, – говорит. – Батюшке твоему другое обещано.
Дрогнули у офицера губы. Ну, право, вот-вот расплачется.
– Не могу, – повторил Кутузов. – Да куда тебе в полк! Тебя-то и солдаты в бою не приметят.
Обиделся офицер:
– Так и Суворов ведь был не саженного роста.
Кутузов удивлённо поднял глаза.
Понял он, что Гришенька не из тех, кто за отцовскую спину лезет. Подошёл фельдмаршал к офицеру, расцеловал.
– Ладно, ладно. Вот и батюшка твой, бывало… – Кутузов не договорил: слеза подступила к глазу.
Постояли они минуту.
– Ступай, – махнул рукой наконец Кутузов. – Быть по сему: лети, крылатый, своей дорогой.
Гришенька вытянулся, ловко повернулся на каблуках, вышел. А Кутузов долго и задумчиво смотрел ему вслед. Затем он потребовал лист бумаги и принялся писать письмо старому генералу.
«Милостивый государь, батюшка Пётр Никодимович!
Радость Господь послал мне великую. Прибыл твой Гришенька. И сдавалось мне, что сие не новый побег, а юность наша с тобой явилась. Спасибо тебе за такой сюрприз. Уповаю видеть его в героях…»
Потом подумал и приписал:
«Просьбу твою исполнил. Отныне Гришенька у меня на самом приметном месте: при душе моей в адъютантах…»
Получив письмо, старый генерал долго ломал голову: «При душе» – как же это понять? Эх, приотстал я в военном деле: видать, при главнокомандующем новую должность ввели».
Много в русской армии разных полков. Московский пехотный, Московский драгунский, Полтавский, Смоленский, Елецкий, Иркутский, Литовский уланский, Ахтырский гусарский… Ингерманландский[5] драгунский полк.
Отходят войска от Гжатска, дорогой идут к Можайску.
Остановились ингерманландские драгуны на ночёвку в селе Заболотном, расседлали коней.
Окружили драгун крестьяне:
– Откуда родом, служивые, будете?
– Новгородские.
– Вологодские.
– Из-под славного города Санкт-Петербурга.
– С Волхова.
– Из Ижорской земли.
– Понятно, – отвечают крестьяне. – А мы-то думали – вы нерусские.
– Что, название больно диковинное? – усмехнулись драгуны.
– Нет, – говорят крестьяне. – Уж больно прытко русскую землю врагу отдаёте.
Смутились драгуны. Ну и крестьянский язык – режет острее бритвы.
– Так ведь это военный манёвр, – повторяют слова Кутузова.
– Может, оно и манёвр, – рассуждают крестьяне. – Только что же это за армия, если солдаты по-рачьи пятятся.
Обидно слушать такое драгунам. Едут они к Кутузову. Ни шагу назад, решают драгуны. Станем как пень. Хватит сих манёвров.
А Кутузов и сам уже выбрал место для битвы. К этому месту теперь и подходили войска.
Разыскали солдаты Кутузова:
– Ваша светлость, сил больше нет. Отмени военный манёвр. Дай команду побить французов.
Улыбнулся Кутузов:
– Час пробил. Быть по сему. С Богом, служивые!
Доволен главнокомандующий, что пыл боевой в войсках.
– Значит, бой! – зашумели солдаты.
– Бой! – ответил Кутузов.
– Ура! – закричали драгуны.
Едут драгуны к себе в деревню, везут долгожданную весть. Встречают крестьян у околицы. Кричат для задора:
– Чем же ваше село известно?
Село как село. Чем же оно известно? Ничем.
– Поп у нас рыжий! – выкрикнул кто-то.
– То-то! – смеются солдаты. – Быть ему чёрным от гари и дыма.
Обомлели крестьяне. К чему бы такие речи?
А драгуны опять с вопросом:
– Как величать деревеньку?
– Бородино, – отвечают крестьяне.
Подымись на колокольню церкви, что стоит в самом центре села Бородина. Осмотрись внимательно по сторонам.
Здесь на огромном, изрытом оврагами поле 7 сентября 1812 года вскипела бессмертная битва. Великая слава России крепла на этих полях. Далёкие прадеды наши завещали её потомкам. Поклонись великому полю. Поклонись великому мужеству.
Помни!
Знай!
Не забудь!
Перед зарёю, ещё в темноте, никому не сказав ни слова, Кутузов сел на коня и, не доезжая версты полторы до Бородина, остановился на холме у небольшой деревеньки Горки. Он ещё с вечера облюбовал это место. Тут во время боя будет ставка Кутузова.
Где-то вправо уходила река Колоча, образуя развилку с Москвой-рекою. Здесь начинался правый фланг русских позиций. Затем линия русских полков пересекала новую Смоленскую дорогу и уходила без малого на целых семь вёрст далеко налево, где за Семёновским ручьём и селом Семёновским, у старой Смоленской дороги, лежала деревня Утицы.
В нескольких местах на возвышениях стояли русские батареи. Одной из них, той, что называлась Кургановой, суждено было стать главным местом Бородинской битвы.
Это знаменитая батарея Раевского. Левее её, за селом Семёновским, были вырыты флеши – окопы углом к противнику. Это знаменитые Багратионовы флеши.
Правый фланг русских войск занимала армия Барклая-де-Толли. Левый – армия, которой командовал Багратион.
В нескольких верстах от основных сил в низинах и перелесках были укрыты резервные полки, казаки и кавалеристы.
Темно. Молча сидит на коне Кутузов. Не столько видит, сколько по свету догорающих бивачных костров угадывает расположение войск противника. Не столько слышит, сколько острым чутьём бывалого воина улавливает передвижения в неприятельском лагере.
Не торопясь Кутузов слезает с коня. Трудно ему без помощи. Стар, телом грузен Кутузов. Не вернёшь молодые годы.
Кряхтя, главнокомандующий становится на колени, нагибается, прикладывает ухо к земле. Проверяет свои догадки. Гулко отдаёт земля в ночной тишине. Без ошибки, как музыкант, определяет Кутузов малейшие звуки.
Затем он подымается. Снова садится верхом на коня. И снова смотрит и смотрит в ночную даль.
На востоке проглянула первая полоска зари. Грачи завозились на вётлах. Конь под Кутузовым дёрнул траву копытом, тихо заржал.
Подскакали обеспокоенные адъютанты, генералы из кутузовской свиты, офицеры из штаба. Окружили они Кутузова.
Всё светлее, светлее восток. Округа с холма словно в твоей ладони. Притихло, замерло всё. Недвижны войска. Немота над полями. Лишь тучки над лесом крадутся. Кошачьим шагом.
И вдруг рванули раскаты пушки. Провалилась, как в топь, тишина. Ударил час Бородинской битвы.
Размещая войска перед битвой, на левый фланг Кутузов поставил армию Багратиона.
Место здесь самое опасное.
Подходы открытые.
Понимает Кутузов, что тут французы начнут атаку.
– Не мало ли войска у князя Петра? – заволновался кто-то из штабных генералов.
– Там же Багратион, – ответил Кутузов. – Это удвоит силы.
Как и думал Кутузов, Наполеон действительно ударил на левый фланг. Взять Багратионовы флеши, а потом уже бросить войска на центр – таков план императора.
130 французских пушек открыли огонь.
Три кавалерийских корпуса ринулись к русским флешам. Десятки пехотных полков смешались на малом месте.
Лучшие маршалы Франции Ней, Даву́ и Мюрат лично ведут атаку.
– Это на одного генерала и столько маршалов, – шутят в русских войсках.
– Князю Багратиону хоть пять давай!
– Держись, не робей, ребята!
За атакой идёт атака. Упорны французы. Страха не знают французы. Лезет на флеши вместо убитых новый солдатский ряд.
– Браво, браво! – кричит Багратион. Не может сдержать похвалы героям.
Но и русские сшиты не ржавой иглой. Не меньше у русских отваги.
Сошлись две стены. Бьются герой с героем.
Не уступает смельчак смельчаку. Словно коса и камень. Русские ни шагу назад, французы ни шагу вперёд. Лишь курганы растут и растут из солдат побитых.
Не стихает у флешей бой. Солнце всё выше и выше. Вот уже и совсем высоко. Вот и в зените.
Не сдаются упрямые флеши. Как утёсы, как скалы держатся.
Негодует Наполеон. Срывается план императорский.
Посылает он двести, триста, четыреста пушек.
Грозен приказ императора:
– Все силы на левый фланг!
Бросаются в битву новые силы.
– Ну как, отступил Багратион?
– Нет, ваше величество.
Скачут от Кутузова к Багратиону посыльные. Везут приказы, наказы, распоряжения. Трудно в бою разыскать генерала. Багратион не сидит на месте.
– Не генерал я, а первый солдат, – любит он шуткой ответить.
Ищут курьеры князя Петра.
– Тут он, – решают.
– Генерал вон там, – посылают курьеров в другое место.
Прискачут туда посыльные.
– Был, да отбыл, – слышат в ответ.
Скачут дальше курьеры. И опять без удачи. Теряют посыльные драгоценное время.
И лишь один Воейков, как только получит приказ от Кутузова, сразу же Багратиона находит.
Завидно другим посыльным. «Эка удачлив какой Воейков». Стали они у него допытывать, как это он без ошибки знает, куда скакать.
– Очень просто, – отвечает Воейков. – Князь Багратион самолично мне в том помогает.
– Ты головы нам не мути. Глупыми нас не считай. Признавайся, какой у тебя секрет.
Рассмеялся Воейков.
– Секрет? Вот он, секрет, – показал рукой в сторону Багратионовой армии.
Смотрят курьеры. Ничего необычного там не видят. Армия как армия. Бой как бой. Стрельба. Дым. Штыковые атаки. В стонах земля содрогается.
– Зорче, зорче глядите! – кричит Воейков. – Где самое жаркое место?
Нашли офицеры.
– Вон там, – тычут поспешно пальцами.
– Туда и скачите, – ответил Воейков. – Там мой секрет. В самом пекле Багратиона ищите. Будет всегда удача.
Кирасир Адрианов во время Бородинской битвы был приставлен к Багратиону. Зрительную трубу подавал генералу, придерживал за уздцы коня, во фляге таскал ключевую воду.
Неотступен, как тень, кирасир Адрианов. Посматривает он на князя Петра, на горбатый орлиный нос («грузинец», – рассуждает солдат), на цепкие руки («такие шпагу не выпустят»), на ладную фигуру Багратиона («девкам на загляденье»).
Нравится Адрианову генерал. И за боевую удачу, и за то, как говорит с солдатами: всё «братцы» или «ребята». И как воду из фляги пьёт. Глотками большими, словно силу в себя вбирает. Но больше всего Адрианову нравится тот момент, когда, приподнявшись на стременах и вытянув кверху руку, голосом зычным, аж дрожь по спине, Багратион прокричит:
– В атаку!
Вот и сейчас. Вот уже генерал подался в седле. Вот-вот призывное крикнет. И вдруг… с пригорка вналёт ядро. И в ту же секунду Адрианов решил, что привиделось. Из правой ноги генерала на землю хлынула кровь.
Осел генерал. Вцепился в поводья:
«Усидеть, усидеть. Виду войскам не подать».
Минута казалась годом. Качнулся Багратион. Без стона повалился на землю.
Подбежала генеральская свита. Стащили сапог. Мундир расстегнули. Отложили стальную шпагу.
Явился армейский доктор. Осмотрел, покачал головой.
– Осколок. Смертельно.
Кое-кто потянулся к шляпам. Вырвался стон у пожилого полковника.
Адрианов пытался пробиться к Багратиону. Его оттеснили.
– Я же при генерале!..
– Ступай, ступай! – прикрикнули офицеры. – Больше не надобен.
«Убит, убит», – пошло по войскам.
И вдруг непонятное стряслось с кирасиром. Увидел он Багратионову шпагу. Секунду смотрел. Потом схватил – и навстречу французам. Добежал, пырнул одного, другого. Замерли офицеры. Затаили солдаты дыхание. Разит кирасир Адрианов врагов, лишь шпага на солнце сверкает. Багратионова, непобедимая шпага.
Пока Кутузов разговаривал с генералом Вольцогеном, у Курганной батареи произошло вот что. Сюда на помощь Барклаю-де-Толли с правого фланга по приказанию Кутузова прискакал генерал Милорадович. Как раз русские начали отступление.
Горяч Милорадович. Лихой, боевой генерал, суворовский. Не зря он послан сюда Кутузовым.
Кричит Милорадович что-то солдатам, глохнут, как в вате, в артиллерийском гуле слова. Решил генерал личным примером увлечь войска. Взял он с собой адъютанта и с места в карьер, галопом по полю навстречу французам. Влетел на пригорок, осадил скакуна, спрыгнул на землю.
– Распорядитесь, – командует адъютанту, – подать сюда завтрак.
Многое видел адъютант на своём веку, знал генеральскую лихость, однако такое… Стоит, растерялся.
Рвутся кругом гранаты. Картечь как дождём поливает – верная смерть.
– Завтрак подать! – кричит Милорадович.
Бросился адъютант выполнять приказание. Тащат генералу еду. Ухватил он утиную ногу, из фляги водой запивает.
Не стихает зловещий бой. Ядра бугор осыпают. Видят солдаты под огнём генерала.
– Господи, пищей, никак, занялся!
– Да ну!
– Ей-ей! Утиную ногу ест.
– Выходит, наши дела неплохи.
– Братцы, вперёд!
Собрались солдаты с силами, бросились на французов. Этот момент и увидел с холма Вольцоген.
Уцелел под огнём Милорадович. Понял: не зря прискакал под пули. Отшвырнул недоеденный кус утятины. Снова вскочил на коня. Вернулся к своим полкам:
– Дружно, вперёд! Герои!
Бьются, бьются солдаты. Огромным факелом пылает Бородино. Третий час после полудня. Кто сказал, что попятились русские?!
Солдат Изюмов до Бородинской битвы ни разу не отличился. Хотя и мечтал о славе. Всё думал, как бы её поймать.
Ещё в самом начале войны у Изюмова произошёл такой разговор с каким-то солдатом.
– Что такое есть слава? – спросил Изюмов.
– Слава есть птица, – ответил солдат. – Она над боем всегда кружится. Кто схватит – тому и слава.
То ли в шутку сказал солдат, то ли и сам в подобное верил, только потерял с той поры Изюмов покой. Всё о птице чудесной думает. Как же её поймать?
Думал об этом под Витебском. Другие солдаты идут в атаку, смело колотят врагов. А Изюмов всё время на небо смотрит. Эх, не прозевать бы волшебную птицу! И всё-таки прозевал. Слава другим досталась. Во время боёв под Смоленском опять повторилось такое же самое. И здесь остался без славы солдат.
В огорчении страшном Изюмов. Пожаловался он товарищам на свою неудачу.
Рассмеялись солдаты:
– Славу не ловят, слава сама за храбрым летит. Она и правда как птица. Только лучше о ней не думать. Отпугнуть её можно враз.
И вот в Бородинском сражении солдат и вправду забыл о славе. Не то чтобы сразу, а как-то так, что и сам того не заметил.
Битва клонилась к концу. Французы стараются вырвать победу. На русскую пехоту были брошены кирасирские и уланские полки. Разогнали кавалеристы коней: сторонись – любого сметут с дороги.
Глянул Изюмов и замер. Замер и тут же забыл о славе. Об одном лишь, как устоять против конных, думает.
А кони всё ближе и ближе. Растопчут они солдат. Обрушатся палаши и острые сабли на русские головы. Изюмов даже поёжился. Стоял он в самом первом ряду.
– Ружья к бою! Целься. Подпускай на убойный огонь! – раздалась команда.
Вскинул ружьё Изюмов. Стрельнул. А что дальше произошло, то точно и не расскажет. Со стороны-то оно виднее.
Стоял Изюмов секунду как столб, а потом вдруг вскинул ружьё на манер штыковой атаки и ринулся навстречу французской коннице.
Побежали за ним солдаты.
И получилось, что пеший пошёл в атаку на конного.
– Ура! – голосит Изюмов.
– Ура! – не смолкают другие солдаты.
Опешили французские кирасиры и уланы. На войне ещё не бывало такого. И хотя атаку свою, конечно, они не оставили, однако поколебался как-то у конных дух. А это в сражении главное. Наполовину пропал замах.
Подлетели солдаты к французам, заработали штыками. Чудо творится на поле – пеший конного вдруг побивает. Разгорелся солдатский пыл.
– Братцы, колите коня под брюхо! Бейте француза прикладом, коль штык у кого слетел! – разошёлся вовсю Изюмов.
Французы совсем растерялись. Всё реже и реже взмахи французских сабель. Всё тише руки удар.
Минута – и дрогнут французы. Вот и действительно дрогнули. Дают разворот коней.
Казалось бы, всё. Победа уже одержана. Так нет.
– Братцы, вдогон! – закричал Изюмов.
Побежали солдаты вслед за французами. Пеший за конным бежит по полю. Глянешь – не поверишь своим глазам.
Конечно, лошадиные ноги быстрее солдатских ног. И всё же немало нашлось французов, которым русский штык успел продырявить спины. Даже отстав, солдаты продолжали, как копья, бросать во французов ружья свои со штыками.
Ускакали французы. Подобрали солдаты ружья, стали возвращаться к своим.
Идут солдаты, а навстречу солдатам:
– Героям слава!
– Изюмову слава!
– Храброму честь и почёт!
Обалдели от боя солдаты. Идут, ничего не слышат. Идут, ничего не видят.
Не видят солдаты. Однако мы-то прекрасно видим: птица-слава над ними летит.
Возвышенное место у села Шевардино. Здесь напротив центра русских позиций ставка Наполеона. Император был одет в серую походную шинель. Сидел на складном стульчике, то и дело смотрел в подзорную трубу. За все долгие часы Бородинской битвы он ни разу не покинул этого места.
Иногда Наполеон поднимался и начинал молча расхаживать из стороны в сторону. В самые напряжённые моменты битвы сюда долетали русские ядра. Несколько раз они подкатывались к самым ногам императора. Наполеон не сторонился. Он тихо отталкивал их ногой, будто то были простые камни, помешавшие во время прогулки.
За спиной у Наполеона толпилась свита. За свитой находился военный оркестр. Исполнялись военные марши. За холмом в низине стояла французская гвардия – главный резерв императора.
Генералы не узнавали своего императора. Куда-то пропала энергия Наполеона. Он был сумрачен, неразговорчив.
Император не узнавал своих генералов. Никогда он ещё не видел столько тревоги на лицах своих подчинённых.
Генералы не узнавали своих солдат. Не то чтобы бились солдаты хуже, нет, геройства хоть отбавляй, да только никак не осилят русских.
Всё было не так, как всегда. Много Наполеон одержал великих побед. Не знал себе равных.
Но здесь… Целый день не смолкает битва. А где же победа? Смешно и сказать – сто метров русской земли отбито.
Понимает Наполеон, что изменяет счастье ему военное. Сумрачен император французский.
– А что, если гвардию бросить в бой? – советуют генералы.
Бережёт император гвардию. Не решается бросить в бой.
Подлетает к Наполеону маршал Даву:
– Ваше величество, дайте мне гвардию! Я принесу вам победу.
Поводит император отрицательно головой.
Несётся к императорской ставке Ней:
– Ваше величество, дайте мне гвардию! Победа, ручаюсь, у ваших ног.
Не даёт император гвардию.
Появляется маршал Мюрат, самый любимый французский маршал:
– Дайте мне гвардию!..
Отправляет назад император Мюрата.
Ясно Наполеону, что и гвардия здесь не осилит. А гибель гвардии – верная смерть.
Французы отбили Курганную батарею, но дальше не двинулись. Стоят перед ними России солдаты, не солдаты – стальная стена.
День потухал. Солнце катилось к закату. Отгремели орудия. Кончился бой. Завершился кровавый день. Каждая из сторон осталась на старом месте.
Маленькая деревня Фили у самой Москвы. Крестьянская изба. Дубовый стол. Дубовые лавки. Образа в углу. Свисает лампада.
В избе за столом собрались русские генералы. Идёт военный совет. Нужно решить вопрос: оставить Москву без боя или дать новую битву у стен Москвы? Легко сказать: оставить Москву. Слова такие – ножом, топором по русскому сердцу. За битву стоят генералы.
Нелёгкий час в жизни Кутузова. Он только что произведён в чин. За Бородинское сражение Кутузов удостоен фельдмаршала. Ему, как старшему, как главнокомандующему, как фельдмаршалу, – главное слово: да или нет.
У Бородина не осилили русских французы. Но ведь и русские не осилили. Словом, ничейный бой. Бой хоть ничейный, да как смотреть. Наполеон впервые не разбил армию противника. Русские первыми в мире не уступили Наполеону. Вот почему для русских это победа. Для французов и Наполеона победы нет.
Рвутся в новый бой генералы. Солдаты за новый бой. Что же решить Кутузову?
Сед, умудрён в военных делах Кутузов. Знает он, что на подмогу к Наполеону торопятся войска из-под Витебска, из-под Смоленска. Хоть и изранен француз, да не убит. По-прежнему больше сил у противника.
Новый бой – окончательный бой. Ой как много военного риска! Тут мерь, перемерь, потом только режь.
В армии главная ценность. Главное – войско сберечь. Будет армия цела – будет время разбить врага.
Все ждут, что же скажет Кутузов.
Поднялся фельдмаршал с дубового кресла, глянул на генералов.
Ждут генералы.
Посмотрел Кутузов на образа, на лампаду, глянул в оконце на клок сероватого неба, глянул себе под ноги.
Ждут генералы. Россия ждёт.
– С потерей Москвы, – тихо начал Кутузов, – ещё не потеряна Россия… Но коль уничтожится армия, погибла Москва и Россия.
Кутузов остановился. В оконце стучалась муха. Под грузным телом фельдмаршала скрипнула половица. Послышался чей-то глубокий вздох. Кутузов поднял седую голову. Увидел лицо атамана Платова. Предательская слеза ползла по щеке бывалого воина. Фельдмаршал понял: важны не слова, а приказ. Он закончил быстро и твёрдо:
– Властью, данной мне государем и отечеством, повелеваю… повелеваю, – вновь повторил Кутузов, – отступление…
…И вот войска оставляют Москву. Яузский мост. Понуро идут солдаты. Подъехал Кутузов. Смотрит на войско. Видят его солдаты. Видят, но делают вид, что не видят. В первый раз ему не кричат «ура».
Наполеон подъехал к Поклонной горе. Поднялся конь на бугристое место – взору открылась Москва.
Шедшая за императором гвардия стала тесниться. Лезут солдаты вперёд.
– Москва! Вот он, конец войне.
И опять, как тогда, при переходе через Неман:
– Слава! Слава! Слава!
– Императору вива!
– Франции вива! – несётся со всех сторон.
Яркое солнце стояло в зените. Город, как чудо, лежал на своих холмах. Золотом крытые маковки церквей и соборов играли, светили, слепили глаза. Вот оно, русское диво. Здесь, при въезде в Москву, Наполеон стал ожидать горожан с поклоном. Обычай такой – побеждённым ключи приносить от города.
Наполеон не может скрыть торжества. Победа достигнута. Сейчас принесут ключи. Не сегодня завтра русский царь Александр пришлёт генералов, запросит мира. С новой славой вернётся император в родной Париж.
И солдатам радость глаза закрыла. Смотрят на город: вот где квартиры, вот где отдых – покой, хлеба и мяса горы.
– Императору слава!
– Вива, вива, вива! – не умолкают солдатские крики.
Надел Наполеон любимый парадный наряд – мундир егерей гвардейских. Синий сюртук, белый жилет. В блеске, как хром, лосины.
Ожидает император послов. Важно, как победителю и подобает, взад-вперёд по Поклонной ходит. Перчатки то снимет, то снова наденет. Платком проведёт по лбу, сунет в карман, снова достанет. Шутка ли сказать – ключи от Москвы… Кому выпадало такое!
Проходит и час, и второй, и больше. Солнце уже не парит. В тучи ушёл небосклон. В ногах и спине усталость. Император нахмурил брови:
– Что я – мальчишка? Сколько же можно ждать?!
Вдруг скачут офицеры, что были в Москве, в разведке.
– Ваше величество, жителей нет в Москве. За войском ушли горожане.
Сдвинул Наполеон треугольную шляпу:
– Что?!
– Город пуст.
– А ключи?!
Развели офицеры руками.
– Проклятье! – ругнулся Наполеон. Бросил в морду коню перчатки.
Думали французы: в Москве всему делу конец. Ошиблись. Настоящая война только теперь начиналась.
Отступив из Москвы, Кутузов повёл русскую армию по Рязанской дороге.
Тут же, не дав войскам остановки, вслед за русскими бросился маршал Мюрат.
Понял Наполеон, что Кутузов оставил Москву неспроста. Отдал её как приманку. В сохранности русская армия.
– Хитрая лиса… Русская бестия! – ругается Наполеон. – Догнать, разгромить, уничтожить!.. – даёт он строжайший приказ Мюрату.
Идёт Мюрат по пятам Кутузова. Идёт день, идёт два…
Взбивает пыль на Рязанской дороге. Остановится на ночь. Под самым носом полыхают русских биваков костры. Тут она – армия.
Проснутся французы утром – нет русской армии.
И снова поход, снова вдогон. Ночью опять костры. Дымятся и слева и справа. Кажется, протяни только руку – и схватишь за горло русских солдат.
А утром опять никакого войска. Лишь головешки в кострах стреляют.
Несколько дней шёл Мюрат по Рязанской дороге. Исчезла куда-то русская армия.
И правда исчезла. Отойдя от Москвы неполных два перехода, Кутузов неожиданно повернул всю свою армию резко на юг и просёлочными дорогами, заметая следы, повёл её на Тульскую; передохнул и тронулся дальше, к старой Калужской дороге.
Догоняет Мюрат Кутузова по Рязанской дороге, а в это время русские совсем в другой стороне, обошли полукругом Москву, стоят на Калужской.
Идёт Мюрат за ночными огнями. Не может понять, что это военная хитрость. Не армия жжёт костры, а всего-навсего два казачьих полка, специально для этого здесь оставленные.
Стараются казаки. Разложат костры. Много костров. И дальше спешат. К новой ночи дрова припасают.
Не скоро раскрылась хитрость Кутузова. Вернулся Мюрат к Наполеону ни с чем.
В страшном гневе император французский.
Забыв свой высокий императорский сан, как последний солдат ругается.
– Куль овсяный!.. Мозги лошадиные!.. – кричит на Мюрата. – Хитрая лиса… Русская бестия! – посылает проклятья Кутузову.
Ещё до того как разгорелась Бородинская битва, в дни, когда русская армия отступала, к князю Петру Багратиону неожиданно явился подполковник Ахтырского гусарского полка Денис Давыдов.
Багратион Давыдова знал давно – когда-то Давыдов служил у него адъютантом, – принял сразу и очень приветливо.
– Ну рассказывай, ну выкладывай. Начальство обидело?
– Нет, – отвечает Давыдов.
– Наградой обойдён? В отпуск, наверное, просишься?
– Нет, – отвечает Давыдов.
Поразился Багратион. Ждёт, что же скажет ему подполковник.
– Вот какую имею мысль, – произнёс Давыдов.
И стал говорить о французской армии. Мол, растянулась армия на сотни и сотни вёрст. От самого Немана через всю Россию тащатся к ней обозы, идут подкрепления, порох, ядра везут.
– Верно, – бросает князь Пётр.
– Всё время туда и сюда мчатся курьеры с бумагами. Длинный французский путь.
– Так, так… – слушает Багратион. – Нового не открываешь.
– А новое в том, – вдруг заявил Давыдов, – что надо, ваше сиятельство, оставить у Бонапарта в тылу конные наши отряды. Пусть они обозы и мелкие части щупают. Будет немалый урон врагу. Прошу казаков и гусар – докажу, как возможное.
Пока Давыдов всё это говорил, лицо Багратиона светлело, светлело и даже вовсе расплылось в улыбке.
– Молодец! Дай поцелую. – Поцеловал. – Жди.
Багратион тут же пошёл к Кутузову. Начал с того, с чего и Давыдов. Мол, французская армия растянулась на сотни и сотни вёрст…
И передал всё слово в слово о просьбе Дениса Давыдова.
Выслушал Кутузов Багратиона:
– Фантазии разные…
Кутузов только что принял армию, готовился к бою и берёг каждый отряд солдат.
– Ваша светлость, – обиделся Багратион, а был он на редкость вспыльчивым, – фантазии в том, что часто мы собственной выгоды не разумеем! – И потом уже тише: – В этом деле есть полный резон. Тут выйдут большие последствия.
– Ну ладно, голубчик, ладно. Я же ведь так. Человек-то надёжный твой подполковник? Говоришь, из гусар? Им бы пыль по глазам начальству.
– Надёжный, ваша светлость. Пять лет у меня в адъютантах был.
Подумал Кутузов:
– Ладно, может, и вправду дело будет сие значительным.
Распорядился Кутузов выделить Давыдову 50 гусаров и 80 казаков.
Так возник первый партизанский отряд. Русская армия отошла дальше, а Денис Давыдов ушёл в леса.
Немало причинили партизаны вреда французам. Фельдмаршал вскоре оценил мудрое предложение Давыдова и теперь уже сам стал отправлять отряды солдат в тыл к неприятелю.
К солдатам всё чаще и чаще присоединялись крестьяне. Они и сами создавали свои отряды. Сотни и тысячи крестьянских отрядов разили теперь врага.
Как в половодье река сокрушает округу, так и тут – на войне народной – прорвался крестьянский гнев. Спустя два месяца, когда русская армия уже перешла в наступление, Кутузов распорядился вызвать в ставку к себе Давыдова.
Он долго смотрел на гусара. Наконец произнёс:
– Тут я как-то при жизни князя Петра назвал твой манёвр фантазией. Прости старика. Только не думай, что я от слов своих отрекаюсь. То, что свершилось, доподлинно есть фантазия.
И так же, как тогда князь Багратион, подошёл и крепко расцеловал Дениса Давыдова.
Слухи о доблестных делах партизана Дениса Давыдова катили в русскую армию валом. Один за одним. То обозы с порохом перехватили, то разогнали идущую артиллерийскую часть. То схвачен курьер с бумагами очень ценными, то сам Давыдов в бою отличился – зарубил, как слизнул, четырёх французов.
Стал молодой корнет Васильчиков мечтать о том, чтобы и ему попасть к партизанам. Эскадронного командира просил:
– Отпустите к Давыдову!
К полковому начальнику бегал:
– Отпустите к Давыдову!
Однако начальники не отпускают. Подумал корнет, подумал, взял и ушёл без разрешения. Правда, оставил записку. Мол, не считайте, что я дезертир. Не могу я – ушёл к партизанам.
Стал пробираться он в Гжатский уезд, туда, где были отряды Давыдова.
Едет, думает о Давыдове. Представляется ему партизанский начальник заправским гусаром, в гусарской куртке, в шнурках гусарских, в гусарской шапке с лихим султаном.
Добрался корнет до Гжатска удачно. Разыскал партизанский отряд. Вернее, партизаны у Гжатска его схватили и привели к Давыдову в лагерь.
Глянул корнет на Дениса Давыдова. А где же гусарская куртка, где султан и галун гусарский?!
Стоит перед ним настоящий мужик. Борода крестьянская, кафтан крестьянский, даже кушак крестьянский.
Растерялся Васильчиков. Забыл и представиться. Смеётся Давыдов:
– Честь имею, подполковник Давыдов. Слушаю вас, корнет.
– Васильчиков, – пискнул Васильчиков.
Устал он с дороги, отправился спать.
Уложили его под сосной на шинели, укрыли каким-то рядном.
В общем, началась жизнь партизанская.
Утром стал Давыдов его поучать:
– Что важнейшее для партизана?
Разводит корнет руками.
– Внезапность, – отвечает Давыдов. – Какая позиция самая лучшая? – И опять отвечает: – Непрерывность в движении. В чём партизана главная сила? Бить не числом, а умением.
И вот – походы, походы, переходы, ночёвки в лесах.
То мокнешь под ливнем, то зябнешь от стужи, то спишь на сырой земле. Бои без плана, без всяких правил: то утром рано какое дело, то поздно вечером негаданный бой, то ночью – уснул – тревога.
Непривычен к такому корнет. Стал он жалеть, что ушёл из части. Покрутился ещё с неделю, взял и покинул партизанский отряд. Даже записки теперь и той не оставил.
Вернулся Васильчиков в армию.
Ещё в те дни, когда он исчез, в армии было целое дело.
Самовольство для офицера – серьёзная вещь. Доложили тогда Кутузову об уходе корнета.
Доложили теперь о его прибытии.
Выслушал Кутузов, распорядился:
– Наказать за самовольный отъезд. – Потом подумал и строго добавил: – А за то, что вернулся, за это – вдвое.
Много прославленных имён среди командиров партизанских отрядов: офицер Сеславин, простой крестьянин Герасим Курин, рядовой гусар Фёдор Потапов, по кличке Самусь, сельский староста Стулов, солдат Ерёменко, отставной майор Емельянов – в прошлом крепостной крестьянин, ветеран суворовских войн, произведённый за геройство Суворовым в офицеры.
Как-то в какую-то итальянскую часть приехал из штаба Наполеона посыльный. Тут-то зашёл разговор и ещё об одном русском герое, о молодом штабс-капитане артиллерии Александре Самойловиче Фигнере.
Лихость в Фигнере потрясающая. Он и в бою всегда впереди, и в походах не знает устали, и на расправу с врагом жестокий, но и в разведку без страха ходит. Фигнер даже в Москву к французам ходил, переодевшись, правда, крестьянином.
Много зла причинил Фигнер со своим партизанским отрядом французам. Слух об отважном штабс-капитане даже дошёл до Наполеона. За поимку Фигнера император назначил большую сумму.
Приехавший к итальянцам из наполеоновского штаба офицер привёз особую весть – где-то здесь, в местных лесах, скрывается Фигнер.
Заволновались итальянцы. И страшно, и вот бы прославиться – взять и поймать злодея. Вот бы сюрприз императору. К тому же… награда.
– Поймаем его! – кричат итальянцы. – В наших же жилах римская кровь!
Собрались одни офицеры. Рядовых с собой не брали. Не хотели делить богатства.
Подумал посыльный и тоже решил поехать. Интересно, что из того получится. А вдруг…
Тронулись итальянцы. Рыщут они по соседнему лесу. Нет, не видно партизанских примет. Направляются в лес, что подальше. И там всё спокойно и тихо. Едут вёрст за десять в крутые балки. И там неудача.
Не хочется им возвращаться с пустыми руками домой. Да день на исходе. К тому же устали. И есть хочется. И дорога домой неблизкая.
«Да, пора бы домой», – понимает и Наполеонов посыльный. Да только в эту минуту что-то, как назло, за язык его дёрнуло.
– А не там ли они, вон за полем, в дубовой роще?
И офицеры о том подумали. Решили:
– Ну ладно, последний заход.
Дотащились они до дубовой рощи. И правда – вот он, свежий след от лошадиных копыт.
Поднялся дух в итальянцах.
– В наших жилах римская кровь! Вперёд!
Втянулись они своей офицерской колонной в лес.
И вдруг слева и справа налетели на них партизаны. Крики, свисты, стрельба…
Туда итальянцы, сюда, да где там – они в окружении.
Согнали партизаны пленённых в кучу. Стоят они, по-итальянски носы повесив. А где же тот, Наполеонов посыльный?
Смотрят – стоит он в первом ряду партизан, ручкой им нежненько машет:
– Приветствую вас, господа офицеры! Будем знакомы – штабс-капитан Александр Самойлович Фигнер.
Баба есть баба. Впрочем, не всякая.
Василиса Кожина была женой деревенского старосты. По-бабьи она проворная. В избе чисто, дети накормлены, скотина в хлеву в довольствии.
Да не только этим Кожина славилась. Муж у неё хоть и староста, да то ли с ленцой, то ли просто не очень проворный мужик. Вот и сложилось так, что по всяким делам крестьяне ходили не к старосте, а к жёнке ленивого Кожина.
Оказалась старостиха первой в селе фигурой.
Баба она дородная, баба она степенная. И посмотреть на такую приятно, и услышать умный совет.
В общем, довольны крестьяне. Жаль, что женщин в старосты не избирают.
И вот накатилась война с французами.
Бегут к Василисе крестьяне:
– Как же нам быть?
– Бить нежданных, непрошеных, – отвечает им Кожина.
Смотрят мужики на неё недоверчиво. Не шутит ли баба?
– Что же мы – войско?
– А где ружья?
– Где сабли?
Короче, впервые совет Василисы был для крестьян ничто. Посмеялись, и только.
Тогда собрала Василиса баб помоложе. Создался женский отряд. Без ружей, без сабель. Вилы, простые рогатины – вот всё, чем богаты бабы.
Уходят крестьянки в соседний лес. Смеются крестьяне:
– Аники-воины!
– Бонапарту схвати́те в плен!
Впустую, конечно, ходили вначале по лесу бабы. Но вот наступил день, когда поймали они француза. Тянут трофей в село.
Глянули мужики, так и ахнули. Ходят вокруг француза, смотрят, не верят своим глазам:
– Гляди, настоящий!
– С усами!
– И сабля, смотри, была. И ружьё!
Висит оно теперь на плече у Кожиной. Сабля у рыжей молодки в руках.
Торжествуют сельские женщины:
– Ага!
– Не верили!
– Вот вам мужская работа!
– Ну, посмотрели? – спросила Кожина. – Теперь собирайтесь, очередь, значит, ваша.
– Подумаешь – раз повезло!
– Скопом штуку одну споймали.
– Ну меньше, ну больше одним – французская армия от этого, что ли, убавится?!
– Дурни! – ругнулась Кожина.
После первой удачи дело у женщин пошло успешнее. Второй, третий, четвёртый француз попался.
Ружьишками женщины обзавелись. Василиса Кожина ходит теперь в шинели. Сабля гусарская сбоку висит.
Отводят женщины пленных в уездный город Сычёвку. Слава о них гремит.
Задумались теперь мужики. Завидно им, глядя на женщин.
– Эх, зря мы тогда не поверили!
– И нам бы теперь почёт.
Пересилили они мужское своё упрямство. Стали являться к Кожиной, проситься в отряд.
– Ну что же, надо подумать, – отвечает с улыбкой им Кожина. – Тут как присудит наш бабий сход.
Сход порешил мужиков принять. Давно ведь женщины этого ждали. Не бабье дело вести войну.
Хоть и не бабье, да всё же мало кто из женщин оставил ружья. Огромный теперь отряд. Старшим по-прежнему Кожина. Мужики послушны во всём.
– Приказывай, матушка, слушаем.
– Бей до конца француза! Ныне это единый приказ.
Вот какая она, Василиса Кожина, русская женщина, храбрая женщина. Её не то что на место старосты, Кожину хоть в губернаторы назначай, хоть в военный совет сажай.
В белорусских непроходимых лесах под Оршей расположился партизанский отряд – крестьяне из ближних сёл. Тут под Оршей они воевали, тут же в лесах и жили. В отряде среди других мужичонка, по имени Петрусь, по фамилии Глебка. Он и выбрал-то это место.
– Хорошее место для вас я выбрал, – любил похвастать Глебка. – Можно по французам отсюда ударить, можно и снова сюда утечь!
Так крестьяне и поступали. Ударят по обозу, небольшому отряду французских солдат или по фуражирам – и снова в леса.
– Нет, всё же хорошее место я выбрал, – не унимается Глебка.
А место-то, по правде говоря, было не очень хорошее. Болота кругом да топи. Мошка безжалостно ест. Нет бы выбрать где выше, где суше.
– Зато неприятель сюда не сунется, – рассуждает всё тот же Глебка. – Сиди тут, как лыцарь в каменном замке.
– Твой замок одни болота.
– Болота для нас тут потвёрже камня, – отбивается Глебка. – А главное, можно всегда утечь. Любому из любого места можно всегда утечь, – философствует Глебка.
И вот однажды крестьяне было напали на какой-то обоз. Да тут подоспела французская полурота, и партизанам пришлось бежать. Добежали они до леса – думали, дальше француз не тронется.
Однако полурота попалась отважная. Гнала она мужиков и дальше, шла по пятам и загнала в такие топи, что стой! Дальше вперёд ни шагу. Тут, к счастью, спустился вечер. Французы тронуть крестьян не успели. Зато обложили со всех сторон – конечно, кроме той, где болото. Расположились солдаты на ночь. Противник надёжно схвачен. Завтра ему конец.
– Ну вот тебе и твой замок! – кричат крестьяне на Глебку. – Лыцарь ты этакий… Вот тебе и утечь!..
– Да кто же думал! Француз какой-то чудной попался, – разводит руками Глебка. Он и сам понимает, что делу, поди, конец. Однако для храбрости и себе и другим: – Оно же, болото, не очень топкое.
Попробовали крестьяне – сплошная трясина. Шаг – и сразу по шею, два шага – катись с головой. Хотят они снова ополчиться на Глебку. Нет, не видно, пропал куда-то проклятый Глебка.
– Может, утоп?
А Глебка в это время пробирался всё-таки по болоту. Сук у него длиннющий в руках. Щупает им трясину. С кочки на кочку, где бухнет по пояс, где еле удержится, и всё же пролез.
С той стороны болота была деревня.
Поднял Глебка на ноги мужиков, объяснил поспешно, в чём дело. Набрали крестьяне сена, кладок и досок, пришли к опасному месту, соорудили шаткий настил. По настилу весь партизанский отряд и убрался из-под самого носа французов.
– Ну, говорил я, что можно любому всегда утечь! – опять торжествует Глебка.
Вырвались мужики из окружения. Думают, а что, если им самим теперь захватить французов. Мысль озорная, всем нравится.
Обошли крестьяне болото сухими местами, взяли с собой мужиков из местной деревни, послали в другие, чтобы и те приходили на помощь. В общем, к рассвету все были на нужном месте.
Проснулись утром французы. Где же крестьяне?! А те у них за спиной. Вот уже и крики слышны, и самодельные пики пущены в ход, рогатины, косы, вилы. Правда, и ружей у мужиков с десяток, и две настоящие сабли. Заметались французы. Одни к трясине – тут их голубит верная смерть. Другие к крестьянам – навстречу им тянутся косы и вилы. Погибли французы.
Довольны крестьяне.
– Ну как?! – смеясь, обращаются к Глебке. – А говорил, что любому можно утечь!
Отступают французы. Есть хочется. Нечего есть. Бродят французы по русским сёлам. Рыщут, где бы и чем поживиться.
Не забыта и деревня Ивановка. Недавно побывало здесь двадцать французских солдат. Сегодня явилось семеро.
Ходят французы по избам. Пусты закрома крестьянские. Скотина куда-то припрятана.
Явились они к деревенскому старосте, вцепились в белёсую бороду.
– Отвечай, где зерно укрыто.
Разводит старик руками:
– Третье лето у нас недород.
– Недород?
– Недород.
Обозлились французы, хлесть старика нагайкой:
– Недород?!
– Недород!
– Ах ты мошенник старый! – кричат французы. – Не желаешь добром, силой сказать заставим.
Схватили солдаты деда. Швырнули, как сноп, на лавку. Теперь уже двое стоят с нагайками.
Крутилась здесь Мотя – внучка упрямого старосты. Жалко ей деда, знает она, где зерно зарыто.
Взлетели над спиной старика, как цепа в обмолот, нагайки. Зажмурилась Мотя:
– Стойте!
Остановились французы, смотрят на Мотю.
– Дедушка хворый. Не бейте. Я покажу.
– Ах ты душа окаянная, – сплюнул старик с досады, потянулся к печному ухвату.
Съёжилась Мотя.
– Но, но, – вмешались французы. – А ну, собирайся! – командуют Моте.
Собралась девочка. Идёт, от обиды и страха всхлипывает. Вывела она французских солдат за околицу. Повела за бугор к оврагу.
Кусты над оврагом. Место укрытое. Пойди разыщи здесь зерно без Моти.
Спустились французы в овраг. Отмерила Мотя четыре шага от какой-то коряги, указала:
– Вот здесь.
Отложили солдаты ружья. Сняли мундиры. Лопаты в руки. Довольны французы: близка удача.
– А ну, не мешайся! – кричат на Мотю.
Роют французы. Потеют французы. Французы вовсю стараются.
А в это время там наверху, над краем оврага, из-за кустов высунулась чья-то бородатая голова. Следом за ней другая: улыбнулся Моте безусый парень, глазом хитро моргнул.
Смешно, хихикнуть хотела Мотя. Однако сдержалась.
Зашевелились кусты над оврагом. Поднялись крестьяне в свой полный рост. Один за другим прыгают вниз партизаны.
Минута, вторая – вповалку лежат французы. Руки вожжами скручены. Идут партизаны домой. Гонят солдат французских.
– Эка, удачлива ты, Матрёна, – хвалит девочку тот бородатый.
– Ахтёры вы с нашим старостой, – хихикает парень.
– Семь штук – дела нешутейные, – рассуждает какой-то мужик.
– Подумаешь, семь, – улыбается Мотя. – Намедни их было двадцать.
Вот и всё. Вот и рассказ про деревню Ивановку, про отважную Мотю, Мотю-Матрёну – русскую девочку.
Штабной офицер Хитаров, докладывая Кутузову о действиях русской армии, всегда преувеличивал наши успехи.
– Сегодня, ваша светлость, столько-то французских солдат побито. (А побито в два раза меньше.)
– При таком-то деле, ваша светлость, столько-то взято в плен. (А взято – дай бог половина.)
Заметил это Кутузов и как-то:
– Выходит, голубчик, мы с одной Бонапартовой армией справились. Почитай, взялись за другую?!
Смутился Хитаров, сбавил свой пыл. Однако прошло какое-то время, и опять за то же.
– Сегодня столько-то пушек у французов отбито. (А их вовсе в этот день не отбито.)
– А партизаны доносят, что три знамени взято в плен. (И тоже, шельмец, придумал.)
Разозлился Кутузов:
– Да как ты, голубчик, смеешь доносить мне, прости старика, столь беспардонную ложь!
И тут-то Хитаров признался:
– Не могу я, ваша светлость! Оно же хочется, чтобы скорее. Чувства во мне говорят патриотические.
Подивился Кутузов:
– Скорее?
Подумал. Позвал адъютанта:
– Подай-ка ружьё.
Опять повернулся к Хитарову:
– А знаешь ли что, голубчик? Чтобы было оно быстрее – на, получай ружьё и ступай-ка в маршевый полк немедля.
И тут же отдал приказ об этом.
В каком-то селе под Сморгонью Кутузов попал на крестьянскую свадьбу.
Пригласили – не отказался.
Изба-пятистенок. Столы и лавки в длиннющий ряд. Место для плясок. Вёдра с рассолом – для тех, кто начнёт хмелеть. В ярких одеждах гости. Жених в рубахе небесного цвета. В розовых лентах невестин наряд.
Сидят молодые. Рядом Кутузов.
Вот так невидаль в русской деревне! Свадьба не то чтобы с каким генералом, а прямо с самим фельдмаршалом! Вкруг избы всё село собралось. Буйно идёт веселье. Пьют за невесту.
– За жениховье здоровье!
– Горько, горько! – кричат крестьяне.
Целуются молодые.
Идут полноверхие чары:
– За то, чтобы полная чаша в доме!
– За здоровье отца невесты!
– За женихова родителя!
– За матерей! (И разом, и по отдельности.)
И вдруг:
– За его светлость фельдмаршала князя Кутузова!
Поднялся Кутузов с почётного места:
– Увольте, увольте! Я не жених, – и сам подымает чару. – За матушку нашу – Россию. За богатырский народ!
– За Россию! – кричат крестьяне.
Вернулся Кутузов в штаб свой с веселья. Окружили его генералы.
– Ваша светлость, вам ли по свадьбам мужицким ездить, здоровье своё не беречь. – И в адрес крестьян с укоризной: – Война кругом полыхает, а им хоть бы что, свадьбы себе играют. Как-то оно не совсем прилично.
– Прилично, прилично, – ответил Кутузов. – К мирной жизни народ стремится. Чует конец войны. Мир, а не бой, жизнь, а не смерть исконно в душе россиянина.
В лесу на поляне, меж сосен и елей, присмотрели солдаты отличное место. К ночлегу готовятся русские.
Мороз. Без малого тридцать. Утоптали солдаты сугробы, отбросали от центра снег. Навалили огромных брёвен. Пожаром дыхнул костёр. Пламя мороз съедает.
Греют солдаты спины, греют солдаты руки, шинели, развесив, сушат.
Сварили солдаты щи, приготовили кашу. Достали ложки, уселись есть.
А в это время в той же округе блуждали по лесу, сбившись с дороги, остатки какой-то французской промёрзшей голодной роты.
Огонь приманил французов. Вышли они к поляне. Застыли при виде костра и каши. Желудки готовы прыгнуть наружу.
Не удержался какой-то солдат. Бросился к русским. Миску схватил у крайнего и кинулся снова в лес. Однако увяз в сугробе. Схватили его солдаты, притащили к огню.
Француз тощий. Кожа да кости. Лишь глаза, как у зверя, огнём горят.
– Тьфу, басурман, лишь кашу мою испортил! – ругнулся тот, что лишился миски.
– Ладно, Куняев, в Париже отдаст, – шуткой ответил кто-то.
То ли больно жалкий вид у голодного, то ли от огня размякли сердца солдатские, то ли чуют – конец войне, – только не тронули наши француза.
Усадили его к костру, дали миску и ложку.
– На, наедайся.
– Откуда ты взялся?
– Как леший тебя не съел?
Уплетает солдатскую кашу француз, как удав, не жуя, глотает. А сам в сторону леса рукою тычет.
Смотрят туда солдаты. Не видно им ничего – от огня в темноту. А из леса французам видно. Видят они, что русские пленного не обижают. Смелый опять нашёлся. За ним третий, четвёртый, пятый… Потянулись французы к костру.
Разглядели их русские. Батюшки-светы! Не люди идут, а тени. А одежонка!.. Один, как священник, в поповской рясе. Другой по-бабьи в платок укутан. У третьего ноги, что куль, в рогожах. Четвёртый, как конь, – в попоне.
Поднялись солдаты. Что им с такими делать?
– Ладно, садись к огню!
– У, да вас тут человек пятнадцать!
– Может, и сам император из леса за вами выйдет?! – снова шутку роняет кто-то.
Накормили врагов солдаты. Что-то лопочут французы. Что – не поймёшь. Небось говорят спасибо.
Утром солдаты стали решать, что им с пришельцами делать. Как их считать? Казалось – за пленных. Да они же по собственной воле. Взять таких – какое же тут геройство.
Решали солдаты, решали.
– А ну их – пускай-ка себе идут!
Сообщают они французам.
Не уходят французы. Не верят.
– Да ступайте, ступайте!.. Лежачего русский не бьёт!
– Куа? Куа?[6] – лопочут французы. Не верят в такое чудо.
Поднялся тогда Куняев, тот, чью кашу француз похитил:
– Да катитесь, мусью проклятые! Не стойте. Не злите солдатскую кровь, – и ругнулся. Да так, что французы сразу всё поняли.
Подхватили они попоны свои и рясы.
– Мерси, гран мерси…[7] – И подальше от этого места.
Уходят остатки французской, чудом уцелевшей в России роты.
– Да, – переглянулись солдаты. – Выходит, и вправду близок конец войне.
1812 год. Декабрь. Неман. Граница России. Тот же мост, что летом полгода тому назад.
Идут по мосту солдаты. Только не в эту – в обратную сторону. Не чеканят больше солдатский шаг. Не бьют барабаны. Не пыжатся дудки. Знамён не колышется строй. Горстка измученных, крупица оборванных – чудом ещё в живых, покидают французы российский берег. Жалкий остаток великой силы. Доказательство силы иной.
Вышли русские к Неману, остановились. Вот он, конец похода.
– Выходит, жива Россия!
– Жива, – произнёс седоусый капрал.
Смотрят солдаты – капрал знакомый.
– Ба, да не ты ли нам сказку тогда рассказывал?
– Я, – отвечает капрал.
– Значит, вырос телок в сохатого, – смеются солдаты. – Копытом злодея насмерть!
– Выходит, что так.
Легко на душе солдата – исполнен солдатский долг.
Стоят солдаты над обрывом реки, вспоминают былое время. Витебский бой, бои под Смоленском, жуткий день Бородинской сечи, пожар Москвы… Да, нелёгок стал путь к победе. Будут ли помнить дела потомки… Немало пролито русской крови. Многих не счесть в живых.
Взгрустнулось чуть-чуть солдатам. Поминают своих товарищей. И радостен день, и печален.
В это время сюда же, к реке, подъехал со свитой Кутузов.
– Ура-а! – закричали солдаты.
– Спасителю отечества слава!
– Фельдмаршалу слава!
– У-у-ура!
Поклонился Кутузов солдатам:
– Героям отечества слава! Солдату русскому слава!
Потом подъехал поближе к солдатам:
– Устали?
– Устали, – признались солдаты. – Да ведь оно же конец похода.
– Нет, – говорит Кутузов. – Вам новый ещё поход.
Смутились солдаты. К чему тут фельдмаршал клонит?
А сами:
– Рады стараться! – Так армейский устав велит.
Отъехал Кутузов на видное место. Обвёл он глазами войска. И голосом зычным (куда стариковская хрипь девалась!):
– Герои Витебска, герои Смоленска, соколы Тарутина и Ярославца, Бородинского поля орлы – незабвенные дети России! – Кутузов приподнялся в седле. – Живые, мёртвые – стройся! Героям новый поход – в века!
22 июня 1941 года на рассвете войска фашистской Германии вероломно, без предупреждения напали на нашу Родину. Фашисты пытались лишить нас свободы, захватить наши земли и города.
Началась Великая Отечественная война нашего народа против фашистских поработителей.
У фашистов на главных направлениях было больше пушек, самолётов, танков, хорошо обученных солдат. Перед тем как напасть на Советский Союз, фашистская Германия захватила Австрию, Чехословакию, Польшу, Францию, ряд других государств Европы.
Промышленность этих стран стала работать на фашистов.
Враги рассчитывали расправиться с нами быстрым, стремительным ударом. Они даже придумали выражение «блицкриг», то есть молниеносная война. Но фашисты глубоко просчитались. Как один, поднялись советские люди на защиту своей Родины и свободы.
Многие войска отличились в боях под Москвой. Особенно дивизия, которой командовал генерал Панфилов. 28 героев-панфиловцев как раз из дивизии генерала Панфилова.
Немолод уже Панфилов. К вискам седина подбежала. В морщинках лицо и лоб. По-солдатски подтянут всегда Панфилов. Шапка-ушанка. Полушубок сибирский. Грудь ремнями от пистолета, от командирской сумки схвачена крест-накрест.
Не знает Панфилов усталости. Часто бывает в кругу солдат. Любят солдаты Панфилова. Вот и сейчас генерал на боевых позициях. Трудно панфиловцам. Пять дивизий врага штурмуют одну, советскую, 30 дней. И всё бой и бой.
Приехал Панфилов к артиллеристам:
– Привет, бомбардиры-кудесники!
Улыбаются артиллеристы. Приятно такое слышать.
– Бейте, сынки, – наставляет Панфилов, – фашиста прямой наводкой. Не забывайте – пушки колёса имеют. Пушки, сынки, подкатить к самому дьяволу можно.
– Так точно, можно, – смеются артиллеристы.
Так и поступают артиллеристы. Навстречу врагу выдвигают пушки. Разят фашистов огнём и сталью.
Подъехал генерал к пулемётчикам:
– Привет, глаза молодые, острые!
В улыбке цветут пулемётчики. Похвала, теплота в словах генерала.
Наставляет солдат Панфилов:
– Не томите, сынки, дальним полётом пулю. Бей врага с расстояния близкого.
– Есть, товарищ генерал! – весело отвечают пулемётчики.
Выполняют совет генерала в бою солдаты. Подпускают фашистов на близкую дистанцию.
Приехал Панфилов к истребителям танков, к гранатомётчикам:
– Привет, дрессировщики Дурова, укротители фашистского зверя!
Улыбаются гранатомётчики. Ведь недаром слова такие. И вправду они укротители. Не знают солдаты страха.
Наставляет Панфилов солдат:
– Фашист сидит за бронёй. Потому он и храбрый. А вы скорлупку с него срывайте. Скорлупку, скорлупку, сынки, срывайте.
Смеются солдаты. Нравится им про скорлупку. Сражаются отважно гранатомётчики. Бьют в упор по фашистским танкам. Скорлупку с врагов срывают.
Любят солдаты генерала Панфилова. Заботливый он генерал. Накормлен солдат, напоен, тепло ли одет, обут? Нет ли задержек с почтой? Давно ли в бане вымылся солдат? Всё беспокоит Панфилова. Любят солдаты своего генерала. С ним хоть в огонь, хоть в бездну.
Генерал-майор Иван Васильевич Панфилов не дожил до победы. Защищая Москву от фашистов, смертью храбрых погиб генерал Панфилов. Погиб генерал, да оставил панфиловцев – отважных и стойких воинов. Не раз отличались в боях под Москвой панфиловцы.
Скажешь «панфиловцы» – сразу героев рождает память.
В середине ноября 1941 года фашисты возобновили своё наступление на Москву. Один из главных танковых ударов врага пришёлся по дивизии генерала Панфилова.
Разъезд Дубосеково. 118-й километр от Москвы. Поле. Холмы. Перелески. Чуть поодаль петляет Лама. Здесь на холме, на открытом поле, герои из дивизии генерала Панфилова преградили фашистам путь.
Их было 28. Возглавлял бойцов политрук Клочков. Врылись солдаты в землю. Прильнули к краям окопов.
Рванулись танки, гудят моторами. Сосчитали солдаты:
– Батюшки, двадцать штук!
Усмехнулся Клочков:
– Двадцать танков. Так это, выходит, меньше, чем по одному на человека.
– Меньше, – сказал рядовой Емцов.
– Конечно, меньше, – сказал Петренко.
Поле. Холмы. Перелески. Чуть поодаль петляет Лама.
Вступили герои в бой.
– Ура! – разнеслось над окопами.
Это солдаты первый подбили танк.
Снова гремит «ура!». Это второй споткнулся, фыркнул мотором, лязгнул бронёй и замер. И снова «ура!». И снова. Четырнадцать танков из двадцати подбили герои. Отошли, отползли уцелевших шесть.
Рассмеялся сержант Петренко:
– Поперхнулся, видать, разбойник.
– Эка же, хвост поджал.
Передохнули солдаты. Видят – снова идёт лавина. Сосчитали – тридцать фашистских танков.
Посмотрел на солдат политрук Клочков. Замерли все. Притихли. Лишь слышен железа лязг. Ближе всё танки, ближе.
– Друзья, – произнёс Клочков, – велика Россия, а отступать некуда. Позади Москва.
– Понятно, товарищ политрук, – ответили солдаты.
– Москва!
Вступили солдаты в битву. Всё меньше и меньше в живых героев. Пали Емцов и Петренко. Погиб Бондаренко. Погиб Трофимов. Нарсунбай Есебулатов убит. Шопоков. Всё меньше и меньше солдат и гранат.
Вот ранен и сам Клочков. Поднялся навстречу танку. Бросил гранату. Взорван фашистский танк. Радость победы озарила лицо Клочкова. И в ту же секунду сразила героя пуля. Пал политрук Клочков.
Стойко сражались герои-панфиловцы. Доказали, что мужеству нет предела. Не пропустили они фашистов.
Разъезд Дубосеково. Поле. Холмы. Перелески. Где-то рядом петляет Лама. Разъезд Дубосеково – для каждого русского сердца дорогое, святое место.
Защищая Москву от воздушных налётов, совершил свой прославленный подвиг лётчик-комсомолец младший лейтенант Виктор Талалихин.
Подмосковная ночь. Тихая. Лунная. Мирно плывут облака. Бежит луна от облака к облаку. Вот застеснялась. Спряталась. Вновь показалась.
Ночь. Тишина. И вдруг заухали, взвыли зенитки. Прожекторы как пики кольнули небо. В воздухе был противник.
Наблюдатели обнаружили приближающийся к Москве фашистский бомбардировщик. Младший лейтенант Талалихин получил приказ уничтожить врага. Через две минуты лётчик был в воздухе.
Быстро ползёт стрелка прибора, показывающего высоту. Триста метров… пятьсот… тысяча. Всё выше и выше ползёт стрелка. Для лётчика-истребителя важен запас высоты. Сверху и атаковать неприятеля лучше, сверху всё виднее. Две тысячи метров, три. Всматривается Талалихин в чёрное небо. Нет, не видно нигде врага. Ещё выше идёт самолёт. Четыре тысячи метров. Четыре с половиной. Вновь осмотрелся кругом Талалихин. Всё так же по небу бежит луна. Всё так же темно за бортом.
И вдруг слева чуть впереди увидел Талалихин какой-то отблеск. Всмотрелся – опять блеснуло. Лунным светом мигнул металл. Всё ясно. Враг рядом. Враг найден. Вот уже виден и весь самолёт врага.
– Не уйдёшь! – прокричал Талалихин. Схватил фашиста в прицел. Нажал на гашетку. Точно стрелял Талалихин.
Первая же очередь догнала фашиста. Тронули пули правый мотор врага. Пламя мотор схватило. Ранен фашист, но не сбит. Наклоняет самолёт на крыло, старается воздухом сбить огонь. Вот-вот и вовсе огонь собьёт. Прибавил машине скорость. Бросает машину то влево, то вправо. Пытается оторваться, уйти от советского лётчика.
Опасный ас попался. Несколько заходов сделал уже Талалихин. Никак не добьёт врага. Уходит противник.
Вновь для атаки зашёл Талалихин. Нажал на гашетку. Молчат пулемёты. Расстрелял все патроны лётчик.
Уходит противник. И тут…
Не раз уже советские лётчики таранили, то есть винтом или корпусом своего самолёта сбивали самолёты врага. Ещё в первые дни войны совершили таран младшие лейтенанты Пётр Харитонов, Степан Здоровцев, Михаил Жуков. Да и здесь, под Москвой, тоже свои герои: капитан Алексей Катрич, младший лейтенант Борис Пирожков да и другие. Однако всё это были тараны дневные. Ночью Талалихин таранил первым.
Подвёл он машину к хвосту фашистского самолёта. Только прицелил к удару, как вдруг блеснул огонь из фашистского самолёта. Лучами метнулись пули. Обожгли они руку советскому лётчику.
Сжал Талалихин от нахлынувшей боли зубы. Однако штурвал из рук не выпустил. Снова зашёл в хвост фашистского бомбардировщика. Нажал на рычаги. Дал полный газ. И со всей силой врезался в самолёт противника. Вспыхнул бомбардировщик, как факел. Рухнул, завертелся, понёсся вниз.
Однако от удара был выведен из строя и самолёт Талалихина. Пришлось лётчику прыгать с парашютом. Прыгнул. Благополучно спустился вниз.
За свой подвиг – за первый воздушный ночной таран – младший лейтенант Виктор Талалихин был удостоен высокой награды. Он стал Героем Советского Союза.
В боях под Москвой вместе с другими войсками принимали участие и казаки: донские, кубанские, терские…
Лих, искромётен в бою Доватор. Ладно сидит в седле. Шапка-кубанка на голове.
Командует генерал Доватор кавалерийским казачьим корпусом. Смотрят станичники на генерала:
– Наших кровей – казацких!
Спорят бойцы, откуда он родом:
– С Дона.
– С Кубани!
– Терский он, терский.
– Уральский казак, с Урала.
– Забайкальский, даурский, считай, казак.
Не сошлись в едином мнении казаки. Обратились к Доватору:
– Товарищ комкор, скажите, с какой вы станицы?
Улыбнулся Доватор:
– Не там товарищи, ищете. В белорусских лесах станица.
И верно. Совсем не казак Доватор. Белорус он.
В селе Хотино, на севере Белоруссии, недалеко от города Полоцка – вот где родился комкор Доватор.
Не верят Доватору казаки:
– Шутки комкор пускает.
И снова:
– Терский!
– Оренбургский.
– Донской!
– Кубанский!
– Уральский!
– Братцы, да он же, считай, забайкальский, даурских кровей, казак.
Ещё в августе – сентябре конная группа Доватора ходила по фашистским тылам. Громила склады, штабы, обозы. Сильно досталось тогда фашистам. Пошли слухи – 100 тысяч советских конников прорвалось в тыл. Успокаивают солдат фашистские генералы. Отдают даже специальный приказ. А в этом приказе: «Не верьте слухам! Слухи о том, что в тыл наших войск прорвалось 100 000 кавалеристов противника, преувеличены. Линию фронта перешло всего 18 000». А на самом деле в конной группе Доватора было только 3000 человек.
Когда советские войска под Москвой перешли в наступление, казаки Доватора снова прорвались в фашистский тыл.
Боятся фашисты советских конников. За каждым кустом им казак мерещится…
Назначают фашистские генералы награду за поимку Доватора – 10 тысяч немецких марок.
Рыщут любители денег и славы. Ловят в мечтах Доватора. Исчезает, как дым, Доватор.
Повышают фашисты цену. 20 тысяч марок за поимку советского генерала. Рыщут любители денег и славы, хватают в мечтах Доватора.
Как гроза, как весенний гром, идёт по фашистским тылам Доватор.
Бросает фашистов в дрожь. Проснутся, ветра услышав свист.
– Доватор! – кричат. – Доватор!
Услышат удар копыт.
– Доватор! Доватор!
Повышают фашисты цену. 50 тысяч марок назначают они предателю. Лежат без хозяина эти деньги. Как сон, как миф для врагов Доватор.
Едет верхом на коне Доватор. Легенда следом за ним идёт.
Фашисты совершали регулярные налёты на Ленинград.
Лётчик младший лейтенант Алексей Тихонович Севастьянов нёс ночную патрульную службу в ленинградском небе. Неспокойно небо над Ленинградом. Прорываются к Ленинграду фашистские самолёты. Бросают на город бомбы. Бороздят по небу наши прожектора. Ищут, нет ли фашистов в воздухе.
Летел Севастьянов на самолёте-истребителе И-153. Самолёт был типа «биплан», то есть двукрылый, имел справа и слева по два крыла. Называли его лётчики любовно «чайкой». Походил внешним видом своим истребитель чем-то на красивую морскую птицу. На верхних крыльях имел характерный, словно у чайки, излом крыла.
Летит Севастьянов на «чайке», следит за ночным ленинградским небом. Наблюдает, как ходят по небу лучи прожекторов, не осветит ли луч самолёт врага. Ходят лучи по небу. Ищут фашистов в небе. Вот наткнулся один из лучей на фашистский бомбардировщик. Вот быстро к нему подбежал второй. Скрестились лучи. Оба освещают теперь фашиста. В месте пересечения лучей и находится вражеский бомбардировщик. Называется это «вилкой». Схватила фашиста «вилка», держит. Передвигается «вилка» за неприятельским самолётом. Пытается фашист вырваться из лучей. Однако вцепились в него прожектора. Не дают фашисту возможности снова уйти в темноту.
К освещённому фашистскому самолёту и устремился на своей «чайке» Севастьянов. Подлетела «чайка», атаковала фашиста, открыла огонь.
Опытными, умелыми оказались лётчики на фашистском бомбардировщике. Уходят они от огня Севастьянова. То отвернут самолёт, то подвернут, то чуть высоту убавят, то стремительно прыгнут вверх. Не удаётся «чайке» подбить фашиста. Пули проходят мимо.
А вот и ещё одно. Вырвался всё же фашистский самолёт из лучей прожекторов, ушёл в темноту, словно юркнул за занавес. Не видит его Севастьянов.
Сокрушается лётчик. Ругнул прожектористов. Ругнул себя. Однако рано на прожектористов ругнулся лётчик. Забегали, заметались по небу лучи прожекторов. Снова поймали они фашиста.
– Теперь не уйдёшь, – торжествует советский лётчик.
Приблизился он к врагу. Точно схватил в прицел. Вот и конец фашисту. Нажал Севастьянов на гашетку – это кнопка, с помощью которой военный лётчик открывает пулемётный огонь по врагу. Нажата гашетка. Фашист в прицеле. Помчатся пули. Конец фашисту. Но что такое?! Не мчатся пули. Продолжает фашист лететь – целёхонек. Ясно Севастьянову: молчит пулемёт. Снова нажал на гашетку. Всё понятно – истрачены все патроны.
Уходит, уходит, уходит фашист!
– Нет, не уйдёшь, не уйдёшь, не уйдёшь! – Севастьянов кричит врагу.
Не ушёл фашистский бомбардировщик от советского лётчика. Догнал его Севастьянов. Направил свой самолёт на крыло врага. Ударила «чайка», как клювом клюнула. Рухнул бомбардировщик фашистский вниз.
От сильного удара пострадал и наш самолёт. Но не погиб Севастьянов. На парашюте спустился на землю.
Упал фашистский бомбардировщик на территории Ленинграда, прямо в центре, прямо в Таврический сад, прямо на главную аллею. Многие ленинградцы приходили сюда, в Таврический сад, смотреть на остатки фашистского самолёта.
Смотрят ленинградцы, улыбаются:
– Здо́рово, здо́рово, Севастьянов.
– Фашиста – прямо в Таврический сад!
– Прямо на главную аллею.
– Так ведь специально, – шутят ленинградцы. – Врагам в науку – выставочный экземпляр.
Третий месяц идут упорные, кровопролитные бои на юге. Горит степь. Сквозь огонь и дым фашисты рвутся к Сталинграду, к Волге.
Шло сражение на подступах к Сталинграду. 16 солдат-гвардейцев вступили в неравный бой.
– Ни шагу назад! – поклялись герои.
Бросились фашисты в атаку. Удержали рубеж гвардейцы. Перевязали друг другу раны, снова готовы к бою.
Второй раз в атаку идут фашисты. Их больше теперь, и огонь сильнее. Стойко стоят гвардейцы. Удержали опять рубеж. Перевязали друг другу раны. Снова готовы к бою. Четыре атаки отбили солдаты.
Не взяла смельчаков пехота, поползли на героев фашистские танки.
С танками бой – жесточайший бой.
Вот из шестнадцати двенадцать бойцов осталось.
– Ни шагу назад!
Вот десять, вот девять.
– Ни шагу назад!
Вот восемь, вот семь.
Запомните их фамилии – Кочетков, Докучаев, Гущин, Бурдов, Степаненко, Чирков, Шуктомов.
А танки ползут и ползут. Нет у солдат ни пушек, ни противотанковых ружей, ни миномётов. Кончились даже патроны.
Бьются солдаты. Ни шагу назад! А танки всё ближе и ближе.
Остались у героев одни гранаты. По три на солдата.
Посмотрел Докучаев на танки, на боевых друзей, на свои три гранаты. Посмотрел. Снял с гимнастёрки ремень. Ремнём затянул гранаты. На руке почему-то взвесил. Посмотрел ещё раз на Гущина, Бурдова – они были его соседями по окопу. Улыбнулся друзьям Докучаев. И вдруг поднялся солдат из окопа.
– За Родину! – крикнул герой. Бросился вперёд навстречу врагу. Прижал покрепче к груди гранаты. Рванулся под первый танк.
Вздрогнула степь от взрыва. Качнулись опалённые боем травы. Замер, вспыхнул фашистский танк.
Переглянулись Гущин и Бурдов. Храбрость рождает храбрость. Подвиг рождает подвиг. Поднялся Гущин. Поднялся Бурдов. Связки гранат в руках.
– Нас не возьмёшь! – прокричали солдаты.
Рванулись вперёд герои. Два взрыва качнули землю. А танки идут и идут.
Поднялись тогда Кочетков, Степаненко, Чирков, Шуктомов:
– Свобода дороже жизни!
Вот они четверо – на огненном рубеже. Навстречу фашистским танкам идут герои.
– Смерть фашистам! Захватчикам смерть!
Смотрят фашисты. Люди идут под танки. Взрыв. Ещё взрыв. Снова и снова взрыв. Страх охватил фашистов. Попятились танки, развернулись, поспешно ушли отсюда.
Отгремели бои пожаром. Время бежит, как ветер. Годы текут, как реки. Но память хранит былое. Посмотрите туда, на поле. Как утёсы, как скалы стоят герои. Бессмертен их славный подвиг. Запомните их фамилии: Кочетков, Докучаев, Гущин, Бурдов, Степаненко, Чирков, Шуктомов.
Гимнастёрка. Сапожки. Юбочка. Из-под пилотки волосы на пробор. Это Марина Чечнева.
В рядах Советской Армии на Северном Кавказе сражался женский авиационный полк. Это был полк лёгких ночных бомбардировщиков. Летали девушки на самолётах По-2. Досаждали По-2 фашистам. Самолёт маленький, вёрткий. И истребитель не сразу в небе его найдёт, и в ночной темноте зенитка не сразу в прицел возьмёт.
Из фанеры и из лёгкой авиационной материи, перкали, сделан По-2. «Рус-фанер» – называли его фашисты. Есть поговорка: «Мал золотник, да дорог». Это, наверно, как раз про По-2 поговорка.
В боях на Тереке, на Кубани особенно прославился женский полк.
Вот только один пример. Было это во время боёв у Моздока. Советские лётчики получили задание разбомбить фашистскую переправу через реку Терек. Важной была переправа. Охраняли надёжно её фашисты. Возле переправы зенитки, словно гвозди, кругом натыканы. Не раз летали бомбить переправу наши дневные бомбардировщики. Встречали фашисты их ураганным огнём. Бомбить приходилось с больших высот. Мимо цели ложились бомбы.
Тогда разрушить переправу поручили женскому ночному полку. На боевое задание полетели Марина Чечнева и штурман Ольга Клюева. Ночь. Темнота. Подлетели девушки к Тереку. Хоть и ночь, хоть и темнота, однако определили фашистские зенитчики над Тереком самолёт. Рванулись снаряды в небо. Бросает Чечнева свой По-2 то выше, то ниже, то вправо, то влево – сбивает прицел у фашистских пушек. Вырвались лётчицы из огня. Ушли за Терек куда-то дальше. «Значит, не к нам летели, не к переправам», – решили фашистские зенитчики.
Ушли лётчицы вдаль за Терек. Набрали там высоту. Затем развернулись и тихо, приглушив мотор, стали возвращаться снова к реке, к неприятельской переправе. Не ожидали фашисты, что самолёт вернётся. Проморгали. Недоглядели. Вышли девушки к переправе, сбросили бомбы.
И прямо в цель. Взлетела в воздух фашистская переправа.
Только теперь открыли огонь зенитчики. Да поздно. Далеко уже наш По-2.
– До новых встреч! – прокричали девушки.
Отважно сражались советские лётчицы. По два, по три, иногда по пять боевых вылетов совершали за ночь. Доставалось от них фашистам. Как только не крестили фашисты советских лётчиц:
– Ночные совы!
– Ночные дьяволы!
– Ночные ведьмы!
Смеются девушки:
– Ладно. Пусть будет так.
Не раз отличались советские лётчицы в бою с фашистами, многие Героями Советского Союза стали. Вот только некоторые из них: Марина Чечнева, Евгения Руднева, Наталия Меклин, Ольга Санфирова, Руфина Гашева, Магуба Сыртланова, Евгения Носаль, Надежда Попова, Полина Гельман, Мария Смирнова, Екатерина Рябова.
Сто красавиц. Сто невест. Сто отважных, лихих сердец.
Лётчик-истребитель капитан Александр Покрышкин находился в воздухе. Внизу, изгибаясь, бежит Адагум. Это приток Кубани. Новороссийск виден вдали налево. Справа осталась станция Крымская.
Впился лётчик глазами в стекло кабины. Зорко следит за землёй, за небом. Голову влево, голову право. Голову кверху, голову вниз. Поправил очки, шлемофон, наушники. Вновь повёл головой по кругу. Снова – то вверх, то вниз.
В наушниках послышалось:
– Ахтунг! Ахтунг!
Речь немецкая.
– Ахтунг! Ахтунг!
Голос тревожный («Ахтунг» – означает «внимание»).
«Что такое? – подумал Покрышкин. – Что же случилось там у фашистов?»
Снова повёл головой налево, снова повёл направо: «Что же такое тревожное там у фашистов?»
И вдруг:
– Ахтунг! Ахтунг! Покрышкин в воздухе!
Вот так «ахтунг!». Слышит Покрышкин: «Покрышкин в воздухе!»
Услышали «ахтунг!» на других наших самолётах. Услышали фашистский «ахтунг!» и внизу на нашем командном пункте.
Ясно нашим, почему раздаётся фашистский «ахтунг!». Ясно и фашистским лётчикам, почему их предупреждают. Двадцать самолётов врага сбил под Кубанью лётчик Покрышкин. (А до этого – над Днестром, над Днепром, над Донбассом, над Доном – и ещё двадцать.) Вчера лишь в одном бою над станцией Крымской уничтожил Покрышкин четыре неприятельских «мессершмитта». Четыре в одном бою!
– Ахтунг! Ахтунг! Покрышкин в воздухе!
Начал войну Покрышкин в её первый суровый час. В небе над Прутом, над нашей границей. Здесь и сбил он в воздушном бою свой первый самолёт противника.
Отсюда и начался путь Покрышкина. За первым сбит второй самолёт врага. Вот третий. Вот сбито два самолёта в одном бою. Вот сам подбит зенитным огнём противника.
Снова бои, победы.
Вот снова чуть не погиб. Правда, не в воздухе, на земле. Налетели фашисты на наш аэродром. Покрышкин попал под бомбы. Рядом ударили бомбы. Смерть?! Нет, жизнь! – не взорвались бомбы.
Снова полёты, бои, победы.
Снова смерть продышала рядом. То чуть не погиб при взлёте – остановился, заглох в самый важный момент мотор. То был снова подбит в воздушном бою зенитчиками. Снова на землю падал. Попал в окружение. Неделю шагал к своим.
Новый полёт. Ударила пуля в воздушном бою в наушники. Один сантиметр от смерти.
И вот и вовсе нелепый случай. На Кавказе. На горной дороге. Ехал Покрышкин в кузове грузовика. Ветер вольный бежит навстречу. Виды краше один другого бегут навстречу. И вдруг на спуске, на повороте сорвалась машина в пропасть. Опередил на секунду Покрышкин падение машины. Выпрыгнул на ходу.
Снова полёты, полёты, бои, победы.
И снова нелепый случай. Летел Покрышкин за пассажира. Вдруг катастрофа. Самолёт на кусочки. Покрышкин цел.
Снова полёты, полёты, полёты. Снова бои, победы.
Всё больше их. Больше. Вот сорок сбито фашистских уже самолётов.
Бежит, нарастает счёт – 41, 42, 43, 44, 45… 51, 52, 53, 54, 55…
– Ахтунг! Ахтунг! Покрышкин в воздухе!
От первого до последнего дня войны сражался отважно с фашистами лётчик.
59 самолётов врага сбил в воздушных боях лётчик-истребитель Александр Иванович Покрышкин.
Стал он Героем Советского Союза.
Стал дважды Героем Советского Союза.
Стал трижды Героем Советского Союза.
Слава тебе, Александр Покрышкин, первый трижды Герой страны.
Помнят друзья этот миг. Помнят друзья этот взрыв. Светлая память Михаилу Корницкому.
На Малой земле, в районе Станички, фашисты окружили группу советских десантников. Укрылись наши солдаты в здании школы. В этой группе и был младший сержант Михаил Корницкий.
Начался бой с врагами. Стоит одиноко, как остров, школа. Фашисты со всех сторон.
Шла перестрелка.
Друг с другом спорили автоматы.
Летели гранаты.
Ясно фашистам – крепостью стала школа. Подтащили фашисты сюда орудие. Послали снаряды в школу.
Пробили снаряды стены. Пожар загулял по зданию. Всё выше, всё выше устремляются стрелы пламени. Искры каскадом сыплются.
Полыхает школа. Однако продолжается бой с фашистами.
Во время боя Михаил Корницкий был ранен осколком снаряда. Рана оказалась тяжёлой. Перевязали друзья Корницкого. Опустили осторожно на пол. Пилотку под голову положили. Теряет десантник силы. Перестал быть бойцом боец.
Лежит Корницкий:
– Вот бы снова с друзьями вместе. Вот бы снова разить врагов.
Продолжается бой с фашистами. Всё сильней перепляс пожара. Торжествует победу над домом пламя.
Понимают солдаты: в одном спасение – надо покинуть дом. Да как здесь покинешь – Корницкий ранен. К тому же кругом засады. Если выйдешь из здания школы, значит, смерть или верный плен.
– Рус, сдавайся! – кричат фашисты.
Не покинули десантники школу. Решили лучше погибнуть в огне, чем перед силой врагов склониться.
Наступили последние минуты боя.
Вдруг… Лежал Корницкий на полу. Никто не заметил, как он поднялся. Никто не заметил, как обвязал себя гранатами. Приготовил гранаты к взрыву.
– Прощайте, товарищи! – крикнул друзьям Корницкий.
Повернулись бойцы на голос. Видят, мелькнула спина Корницкого. Пригибаясь, выбежал он из здания. Рядом находилась каменная стена-ограда. За ней и укрылась главная из фашистских засад.
Секунда. Вторая. Вот у стены Корницкий.
– Миша! Миша! – кричат бойцы.
– Да здравствует Родина! – прокричал Корницкий.
Откуда только взялась сила у воина! Снова – боец Корницкий. Перемахнул через стену младший сержант Корницкий, прыгнул на головы фашистов.
Рванули гранаты. Стена разбита. Конец засаде.
Устремились десантники из горящего дома в проём стены. Пробили кольцо фашистов.
Не забудется этот миг. Вечная память Михаилу Корницкому.
Указом Президиума Верховного Совета СССР Михаилу Корницкому посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.
Эскадрилья советских истребителей завершала боевой вылет. Прикрывали лётчики с воздуха южнее Курска в районе Ольховки наземные наши части. И вот теперь возвращались к себе на базу.
Последним в строю летел лейтенант Александр Горовец. Всё хорошо. Исправно гудит мотор. Стрелки приборов застыли на нужных метках. Летит Горовец. Знает – впереди лишь минутный отдых. Посадка. Заправка. И снова в воздух. Нелегко авиации в эти дни. Битва не только гремит на земле – поднялась этажами в воздух.
Летит Горовец, небо окинет взглядом, взглядом проверит землю. Вдруг видит – летят самолёты: чуть сзади, чуть в стороне. Присмотрелся – фашистские бомбардировщики.
Начал лётчик кричать своим. Не ответил никто из наших. Сплюнул пилот в досаде. Зло посмотрел на рацию. Не работает, смолкла рация.
Идут фашистские бомбардировщики курсом к нашим наземным позициям. Там и обрушат смертельный груз.
Подумал секунду лейтенант Горовец. Затем развернул самолёт и устремился к врагам навстречу.
Врезался лётчик в фашистский строй. Первой атакой пошёл на ведущего. Стремительным был удар. Секунда. Вторая. Ура! Вспыхнул свечой ведущий.
Развернулся лейтенант Горовец, на второго фашиста бросился.
Ура! И этот рухнул.
Рванулся к третьему. Падает третий.
Расстроился строй фашистов. Атакует врагов Горовец. Снова заход и снова.
Четвёртый упал фашист.
Вспыхнул пятый.
Шестой!
Седьмой!
Уходят фашисты.
Но и это ещё не всё. Не отпускает врагов Горовец. Бросился вслед. Вот восьмой самолёт в прицеле. Вот и он задымил, как факел. Секунда. Секунда. И сбит самолёт девятый.
Бой лётчика Горовца был уникальным, неповторимым. Много подвигов совершили советские лётчики в небе. Сбивали в одном полёте по три, по четыре, по пять и даже по шесть фашистов. Но чтобы девять! Нет. Такого не было. Ни до Горовца. Ни после. Ни у нас. Ни в одной из других воюющих армий. Лейтенант Горовец стал Героем Советского Союза.
Не вернулся из полёта лейтенант Александр Константинович Горовец. Уже на обратном пути к аэродрому набросились на героя четыре фашистских истребителя.
Погиб лейтенант Горовец.
А подвиг живёт. И рассказы о нём ходят как быль, как сказка.
Многие советские лётчики отличились в боях под Курском.
Весной 1942 года в тяжёлых схватках на Северо-Западном фронте в воздушном бою один из советских лётчиков был тяжело ранен, а его самолёт подбит.
Лётчик опустился на территорию, занятую врагом. Он оказался один в лесной глуши. Лётчик стал лицом к востоку и начал пробираться к своим. Он шёл сквозь снежные сугробы, один, без людей, без еды.
Солнце садилось и всходило.
А он шёл и шёл.
Болели раны. Но он превозмогал боль.
Он шёл и шёл.
Когда силы его покидали, он продолжал ползти.
Метр за метром. Сантиметр за сантиметром.
Он не сдавался.
Солнце всходило и садилось.
А он шёл и шёл.
Он совершил подвиг и дошёл до своих.
На восемнадцатые сутки, измождённого и обмороженного, его подобрали партизаны.
На самолёте он был доставлен в госпиталь. И тут самое страшное – неумолимый приговор врачей: необходима операция. Лётчик обморожен.
Лётчик лишился ног.
Но лётчик хотел летать. Хотел продолжать бить ненавистного врага.
И вот он совершает второй свой подвиг. Лётчику сделали протезы. Он начал тренироваться ходить с костылями, а затем… без костылей.
Теперь он упросил врачей разрешить сесть ему в самолёт. Он был настойчив, и врачи уступили. Лётчик снова на лётном поле. Вот он в кабине. Он снова в воздухе.
И опять тренировки, тренировки, бесчисленные тренировки.
Его проверили самые придирчивые экзаменаторы и разрешили летать.
– Только в тылу, – сказали лётчику.
Лётчик упросил отправить его на фронт.
Лётчик упросил доверить ему истребитель.
Он прибыл под Курск незадолго до начала Курской битвы.
По первой же тревоге он поднялся в воздух. Тут под Курском он совершил свой третий подвиг. В первых же боях он сбил три вражеских самолёта.
Этот лётчик известен всей стране. Имя его – Алексей Петрович Маресьев. Он Герой Советского Союза. О нём написана прекрасная книга. Автор её – писатель Борис Полевой. «Повесть о настоящем человеке» – называется эта книга.
Дальнобойная фашистская артиллерия стреляла по Севастополю. Один из снарядов пронёсся над Стрелецкой бухтой, упал и разорвался на палубе сторожевого катера. Осколок снаряда пробил бензиновый бак. Вспыхнул пожар на катере.
Не один этот катер стоял в это время в Стрелецкой бухте. Рядом – другие военные корабли.
Страшен, конечно, пожар на катере. Но ещё страшнее было другое. На сторожевом катере находились глубинные бомбы. Взорвутся бомбы. Разнесут не только сам катер, но и стоящие рядом военные корабли и военные объекты на берегу.
Первым пожар на катере заметил старший матрос комсомолец Иван Голубец.
«Немедленно сбросить в море бомбы, сбросить глубинные бомбы», – заработала тревожная мысль у матроса.
Сбросить бомбы – это значит нажать на рычаги, и сбрасыватели сами, быстро и без твоих усилий освободят катер от опасного груза.
Сбросить бомбы – дело одной минуты.
Бросился Голубец на катер. Пробился сквозь огонь. Подбежал к рычагам сбрасывателей. Ухватился. Нажал. Вот сейчас рухнут бомбы.
Не сдвинулись бомбы. Лежат на месте.
Ещё сильнее потянул за рычаги Голубец. Напрягся в три человеческих силы.
Бомбы лежат на месте.
Ясно теперь Голубцу: повреждены от взрыва на катере бомбосбрасыватели.
Сильнее, сильнее пожар на катере.
– Беги, беги, – что-то шепнуло матросу.
– Останься, – что-то затем сказало.
Остался Иван Голубец на палубе. Подбежал он к одной из глубинных бомб. Схватил, поднатужился. Дотащил до борта. Рухнула бомба в воду.
Бросился к новой бомбе. Вот и эта летит за борт.
Бомбы на катере разных размеров. Выбирает Голубец те из них, которые больше других, крупнее других, опаснее.
К третьей бомбе спешит матрос, к пятой, седьмой, десятой.
Всё ближе, всё ближе к матросу пламя. Накалился, как печка, как домна, катер.
– Быстрее, быстрее, – торопит себя Голубец.
Вот последние бомбы лежат на катере. Минута, вторая – и эти уйдут за борт.
Схватился Иван Голубец за новую бомбу. Поднял, и в это время грянул на катере взрыв. Эхом, как плачем, ответила бухта.
Погиб комсомолец Иван Голубец.
Погиб, однако успел сбросить в море самые крупные, самые опасные бомбы, уберёг от взрыва соседние корабли и военные объекты на берегу.
В Севастополе, там, у моря, в Стрелецкой бухте, нынче – памятник Голубцу.
Не взяли враги в декабре Севастополь. Провалился и этот штурм. Продолжает сражаться город.
Фашистское орудие било по нашим. Пятеро фашистов здесь при орудии: один заряжает, второй стреляет, двое подносят снаряды, пятый – сам командир орудия.
Стреляет пушка.
– Огонь!
– Огонь!
Снова крикнул фашист:
– Огонь!
Однако не грянул выстрел. Посмотрел командир на пушку. Есть подносчики, есть заряжающий. А где же стреляющий?
Раскинул руки, у пушки лежит стреляющий. Над правой бровью от пули след.
Недолго на войне замешательство. Заряжающий стал стреляющим. Один из подносчиков стал заряжающим.
Снова стреляет пушка.
– Огонь!
– Огонь!
Снова крикнул фашист:
– Огонь!
Однако снова не грянул выстрел. Посмотрел командир на пушку. Есть подносчик. Есть заряжающий. А где же стреляющий?
Раскинул руки, у пушки лежит стреляющий. Над левой бровью от пули след.
Коротко на войне замешательство. Заряжающий стал и стреляющим: сам заряжает и сам стреляет. Снова в работе пушка.
– Огонь!
– Огонь!
Снова кричит офицер:
– Огонь!
Не отозвалась команде пушка. Посмотрел командир на орудие. В живых у пушки остался всего лишь один солдат. Прицелился этот один – последний, приготовился только к выстрелу, как тоже у пушки рухнул. А следом за ним и пятый – сам командир орудия.
Посмотрел из-за укрытия старшина Ной Адамия.
– Порядок! – сказал Адамия. Старшина Ной Адамия был снайпером. Это его работа.
…По извилистой крымской дороге едет фашистская штабная машина с открытым верхом. Пять человек в машине. Четверо из них офицеры. Трое – сзади. Один – впереди. Важно сидит с водителем.
Трое – сзади. В центре – высокий. Ведёт оживлённую он беседу. То – слово к соседу слева, то – слово к соседу справа, то обратится к тому, кто важно сидит впереди с водителем.
Вот снова он повернулся к соседу справа. Глянул – ахнул: качнулся, осел сосед. Понимает высокий: убит сосед. Повернулся быстро к тому, что слева. И этот убит, что слева. Глянул вперёд на того, что важно сидит с водителем. Видит, от пули качнулся важный. Ещё секунда, и носом в баранку ткнулся и сам шофёр.
– А-а-ай! – закричал высокий.
Вильнул автомобиль на крымской лихой дороге. Секунда – и с кручи как камень вниз.
Поднялся из-за придорожных камней снайпер старшина Ной Адамия.
– Порядок! – сказал Адамия.
Бывали дни, когда по десять, двадцать и даже тридцать фашистов сражал из своей винтовки прославленный Ной Адамия. Почти триста фашистов уничтожил Адамия под Севастополем.
За свой ратный подвиг Ной Адамия награждён высшей наградой Родины. Он стал Героем Советского Союза.
Июнь 1942 года. Фашисты начали новое, третье по счёту, самое мощное наступление на Севастополь. Свой главный удар враги направили на северную часть города.
Днём и ночью здесь грохотали пушки. Не щадили фашисты своих солдат.
На одном из участков фашистского наступления у станции Мекензиевые Горы в обороне стояли артиллеристы-зенитчики под командованием старшего лейтенанта Ивана Семёновича Пьянзина. На них и на их соседей по обороне и обрушился грозный удар врага.
Не пробилась сюда пехота. Бросили фашисты в наступление танки и самолёты.
– Земля! – кричал Пьянзин.
Это значило: атакуют зенитчиков танки. Опускали пушечные стволы зенитчики. Начинали стрелять по танкам.
– Воздух! – кричал Пьянзин.
Поднимали в небо стволы зенитчики, отражали атаки фашистских самолётов.
– Земля!
– Воздух!
– Земля!
– Воздух!
– Земля!
– Воздух!
Несколько дней не утихали эти команды над полем боя.
Артиллеристы сражались до тех пор, пока хватило сил и снарядов.
Выходили из строя пушки.
Таяли люди на батарее.
Осталось восемь бойцов.
Осталось шесть.
Враги обошли батарею. Замкнули кольцо вокруг зенитчиков.
Живым на батарее остался один лишь Пьянзин. Он был ранен, но из автомата отстреливался от врагов.
Всё ближе, ближе к нему фашисты.
Где же та сила, чтобы ударить опять по фашистам?!
Есть эта сила.
Схватил Пьянзин микрофон от рации. Полетели в эфир слова:
– Прошу открыть огонь… Прошу открыть огонь… Мои координаты… Мои координаты…
Взревели советские пушки. Накрыли огнём фашистов.
Прошли годы. Ныне в городе Севастополе имеется улица Пьянзина. Будешь в городе Севастополе, памяти Пьянзина поклонись.
Северная часть Севастополя. Выход из бухты. Начало моря. Здесь у моря поднялась крепость. Это Константиновский равелин. Любой корабль, входя в Севастополь, не обойдёт, не минует Константиновский равелин. Не минуешь его и при выходе. Константиновский равелин как страж, как часовой у ворот Севастополя.
1942 год. Июнь. Всё сильнее фашистский удар на севере. Наступают фашисты. Вводят новые силы. Всё труднее, труднее нашим. Прорвались фашисты с севера. Овладели Северной стороной. Вышли к бухте, к морскому берегу. Лишь равелин дерётся.
Вместе со всеми в бою комиссар равелина Иван Кулинич. Азартен в бою Кулинич. Вот он стоит на виду у моря. Китель моряцкий в дыму, в ожогах. Лоб бинтами крест-накрест схвачен.
Сражается равелин. Волком вцепились в него фашисты. Снаряды, как молот, дробят округу.
Не сдаётся Константиновский равелин.
Бомбят равелин самолёты. Танки в стены чуть ли не лбами бьют.
Всё меньше и меньше в живых героев. И всё же стоят герои. Прикрывают отход своих. В эти дни корабли Черноморского флота вывозили из города раненых. Сдать равелин фашистам – значит отрезать нашим судам путь из бухты в открытое море. Удержались герои до нужного срока. Не подпустили фашистов к берегу. Ушли без потерь корабли из бухты.
Ушли корабли. Опустела бухта. Долг до конца исполнен. Прибыл теперь приказ, чтобы и сами герои покинули равелин. Простились матросы с крепостью. Все ушли. Лишь один остался – комиссар равелина Иван Кулинич. Взорвать равелин, уничтожить запас снарядов – с этой целью и задержался теперь Кулинич. Отправил минёров:
– Я – сам! Я – сам!
Вот он стоит на виду у неба. Китель моряцкий в дыму, в ожогах. Лоб бинтами крест-накрест схвачен.
Вновь атакуют фашисты крепость. Не отвечает фашистам крепость. Осмелели фашисты:
– Форвертс! Вперёд!
Ворвались фашисты в крепость. Видят – стоит комиссар. Китель моряцкий в дыму, в ожогах…
– Комиссар?!
– Комиссар!
Устремились к нему фашисты. Рты исказились в победном крике. Несутся фашисты. Предпоследний, последний шаг.
– Получайте, – тихо сказал Кулинич. Повернул механизм подрывной машины.
И в ту же секунду поднял землю страшенный взрыв. Взлетели фашисты к небу.
Погиб комиссар Кулинич.
Мстили фашисты потом равелину, хотели сровнять с землёй. Шипели мины. Рвались запалы. Но он стоял. Вскипало море. Гудели скалы. Но он стоял.
То кровь героев скрепила стены. То подвиг смелых жил в этих стенах.
Он и нынче стоит у моря – страницей славы, страницей боли – Константиновский равелин.
Наступили самые трудные дни Севастополя. Кончались боеприпасы. Кончались силы.
Командир бригады морских пехотинцев генерал-майор Евгений Иванович Жидилов и комиссар бригады Александр Митрофанович Ищенко направлялись к Хомутовой балке. Здесь сражалась одна из советских артиллерийских батарей.
Бегут под огнём советские командиры. Слышат, как отвечает фашистам советская батарея.
– Молодцы артиллеристы! – сказал генерал Жидилов.
– Орлы! – подтвердил комиссар Ищенко.
Вышли командиры к открытой площадке. Смотрят – не видят пока саму батарею. Замаскировались артиллеристы. Зато видят командиры место, куда несутся наши снаряды. Точно ложатся взрывы. Ударяют в ряды фашистов.
– Молодцы! – не сдержался теперь комиссар Ищенко.
– Орлы! – поддержал комиссара комбриг Жидилов.
Ещё минута, вторая. Кустами, овражком, снова открытым местом пробежали командир и комиссар. Вот тут совсем рядом Хомутовая балка, рядом совсем батарея.
Вышли командиры к её позициям. Вот они, наши пушки, наши орлы-артиллеристы.
Смотрят командир и комиссар: из четырёх пушек на батарее уцелела одна-единственная. И у этой одной-единственной находится один-единственный артиллерист-матрос.
Лицо у матроса суровое. Ворот флотской рубахи порван. Бескозырка чудом держится на затылке.
За снарядом посылает снаряд матрос. Словно прирос к орудию. Даже, кажется, не замечает, что явились сюда командиры.
Шагнул генерал Жидилов к артиллеристу:
– Где остальные?
– Здесь, – ответил матрос.
Посмотрел командир, посмотрел комиссар – нигде никого не видно. Неужели отступили, отошли без приказа?
– Где остальные? – повысил голос, почти закричал генерал Жидилов.
– Все здесь, – повторил артиллерист. – Никто не ушёл…
Комиссар Ищенко тронул генерала за руку, показал на стоящие рядом разбитые пушки.
Посмотрел генерал и только теперь обратил внимание на то, что рядом с пушками, у их колёс, лежали люди. Это были матросы, боевые товарищи артиллериста. Все они погибли.
– Никто не ушёл. Все здесь, – тихо повторил артиллерист. И снова припал к орудию.
Тогда в разгар боя ни генерал Жидилов, ни комиссар Ищенко не успели узнать фамилию отважного артиллериста. Фашисты рвались на позиции советской батареи. Генерал Жидилов и комиссар Ищенко сами вступили в бой.
Известна ныне фамилия героя. Им был черноморский матрос Коваленко Иван Захарович.
Прошло две зимы, два лета. И вот весна 1944 года. По всем фронтам идёт мощное советское наступление. Фашисты разбиты под Сталинградом. Разбиты в боях под Курском. Советские войска переправились через Днепр, погнали врага на запад. Началось стремительное наступление советских войск и здесь, на юге. Сокрушив оборону фашистов, советские части ворвались в Крым. 6 мая 1944 года начался штурм Севастополя.
– Даёшь Севастополь!
– Сева-сто-поль!
– Да-а-ёшь Сева-сто-поль!
Бойцы штурмовали Сапун-гору. Поднялась гора у города, прикрыла собой Севастополь. Возьмёшь Сапун-гору – и твой Севастополь.
– Да-ёшь Севастополь!
Кипит на горе сражение. Укрепили фашисты гору. Шесть линий траншей пролегли по скатам. Тысячи мин облепили склоны.
Куда ни глянешь – завалы, накаты, доты. Негде ступить ногой.
Штурмуют войска вершину. Дырявят снаряды гору. Трещат завалы, накаты, доты. Железо и камень взлетают к небу. Залп за залпом, как волны в море, несут на гору потоки стали. И ярость боя крушит округу. Как адский молот грохочут взрывы. И даже страшно: чуть взрыв сильнее ударит в гору, и та, уставши, возьмёт и треснет. Расколют гору огонь и ярость. Идёт сраженье. И всё сдаётся: ещё минута – и воин в штурме, в победной силе, упрётся в гору и гору сдвинет.
Вместе со всеми штурмовал Сапун-гору и солдат Иван Яцуненко. Хорошо, когда друзья и товарищи рядом. Легче в общей идти атаке.
Вот рядом Илья Поликахин с гранатой в руке атакует блиндаж фашистов. Вот лейтенант Михаил Головня возглавляет на дзот атаку. Вот из пулемёта метким огнём разит фашистов Кузьма Масколенко. А вот парторг роты старший сержант Евгений Смелович. Он совсем рядом бежит с Яцуненко. Знамя полка в руках у Смеловича.
Обернулся на миг Яцуненко. Глянул туда, за спину, вниз со ската Сапун-горы. Видит: наши танки идут лавиной. Глянул в небо. На Сапун-гору обрушились советские штурмовики. «Катюши» из долины на гору смертельный пунктир послали. А там между гор у Балаклавы, где мелькнула полоска моря, увидел Яцуненко советские военные корабли. И черноморцы в бою со всеми.
– Сева-сто-поль!
– Да-а-ёшь Сева-сто-поль!
Бежит Яцуненко, разит фашистов, увлёкся боем.
Вдруг что такое? А где Евгений Смелович? Где знамя части?
Оказалось, упал Смелович. Был он ранен. Качнулось знамя. Но удержалось. Это подбежал Иван Яцуненко. Схватил он знамя.
– Давай, отважный! – кричат солдаты.
– Вперёд, к победе!
Рванулся воин туда, к вершине. Минует взрывы, обходит пули. Всё выше знамя. Всё ближе гребень. Прыжок олений – и ты у цели.
Поднял Иван Яцуненко знамя на вершину Сапун-горы. Заалело знамя на фоне неба.
А слева, справа другие стяги, касаясь славы, шагали к гребню.
И вот с вершины открылся город.
– Да-а-ёшь Сева-сто-поль!
– Да-а-ёшь Сева-сто-поль!
– Мы пришли, Севастополь!
За штурм Сапун-горы и освобождение Севастополя более ста человек были удостоены высокого звания Героя Советского Союза.
В их числе был и солдат-знаменосец рядовой Иван Яцуненко.
– Сержант Егоров!
– Я сержант Егоров!
– Младший сержант Кантария!
– Я младший сержант Кантария!
Бойцов вызвал к себе командир. Советским солдатам доверялось почётное задание. Им вручили боевое знамя. Это знамя нужно было установить на здании Рейхстага.
Бойцы взяли под козырёк и ушли. Многие с завистью смотрели им вслед. Каждый сейчас хотел быть на их месте.
У Рейхстага идёт бой.
Пригнувшись, бегут Егоров и Кантария через площадь. Советские воины внимательно следят за каждым их шагом. Вдруг фашисты открыли бешеный огонь, и знаменосцам приходится залечь за укрытие. Тогда наши бойцы вновь начинают атаку, и Егоров и Кантария бегут дальше.
Вот они уже на лестнице. Подбежали к колоннам, подпирающим вход в здание. Кантария подсаживает Егорова, и тот пытается прикрепить знамя у входа в Рейхстаг.
– Ох, выше бы! – вырывается вздох у наблюдающих бойцов.
И, как бы услышав просьбу товарищей, Егоров и Кантария снимают знамя и бегут дальше. Они врываются в Рейхстаг и исчезают за его дверьми.
Бой уже идёт на втором этаже. Проходит несколько минут, и в одном из окон, недалеко от центрального входа, вновь появляется красное знамя. Появилось. Качнулось. И вновь исчезло.
Забеспокоились солдаты. Что с товарищами? Не убиты ли!
Проходит минута, две… десять. Тревога всё больше и больше охватывает солдат. Проходит ещё тридцать минут, но ни Егорова, ни Кантария, ни знамени больше не видно.
И вдруг крик радости вырывается у сотен бойцов. Знамя цело. Друзья живы. Пригнувшись, они бегут на самом верху здания – по крыше. Вот они выпрямились во весь рост, держат знамя в руках и приветственно машут товарищам.
Потом вдруг бросаются к застеклённому куполу, который поднимается над крышей Рейхстага, и осторожно начинают карабкаться ещё выше.
– Правильно, туда его – к самому небу! – кричат солдаты.
– Выше, братишки, выше!
На площади и в здании ещё шли бои, и на крыше Рейхстага, на самом верху, в весеннем небе над побеждённым Берлином уже уверенно развевалось Знамя Победы. Два советских воина, русский рабочий Михаил Егоров и грузинский юноша Милитон Кантария, а вместе с ними и тысячи других бойцов разных национальностей сквозь метель и непогоду войны принесли его сюда, в самое фашистское логово, и установили на страх врагам как символ непобедимости советского оружия.
Прошло несколько дней, и фашистские генералы признали себя окончательно побеждёнными. Гитлеровская Германия была полностью разбита. Великая освободительная война советского народа против фашизма закончилась полной нашей победой.
Вскоре в Москве на Красной площади состоялся грандиозный Парад Победы. Сводные полки, приехавшие с фронтов, проходили мимо ленинского Мавзолея. Руководители партии, члены правительства на Мавзолее. Масса гостей на площади.
Проходят полки. Чеканят солдаты шаг. И в каждом шаге звучит как эхо: «Победа! Победа! Победа!»
Идут солдаты. А вот и особая вышла рота. Зашевелилась, задвигалась площадь:
– Что там несут солдаты?
Солдаты несли знамёна поверженной фашистской Германии. Вот поравнялись бойцы с Мавзолеем. Вот повернулись резко. Шагнули вперёд. Замерло всё на площади. Полетели на землю знамёна. К ногам стоящих, к подножию Мавзолея.
И снова идут полки. И снова в солдатском шаге, как крик, как эхо: «Победа! Победа! Победа!»
А вечером был салют.
Ликовали земля и люди. Гремели, гремели, гремели залпы. То радость огнями взлетала в небо.
Топал-паша – хромой начальник. У Суворова в это время болела нога, и он прихрамывал.
Драгуны – кавалерийские части.
Сикурс – помощь.
В Австрии под городом Аустерлицем Наполеон одержал одну из наиболее значительных своих побед.
Санкт-Петербургская губерния до 1710 года называлась Ингерманландской. Полк и сто лет спустя, в 1812 году, сохранил своё старое наименование.
Куа?
Мерси, гран мерси