Как описать ночной спонтанный бой? Зачем-почему такое случается — одному богу известно. Кто-то лазил в кустах, разведывая места хранения БК противника. Кто-то по пьяни или от скуки решил развлечься стрелкотнёй. Противник ответил, но этого оказалось мало. Кто-то полез вперёд что-то для себя выяснять, оказался в расположении соседей, которые приняли его за противника и пошло-поехало. Боевые порядки смешались. Кто командует, кто подчиняется, где свои, где противник — ничего не понять. Хаос! Между тем противники уже сблизились на недопустимо короткую дистанцию. В такой ситуации порой кажется, что в любой момент дело может дойти до рукопашной, но её не происходит, потому что заросли ивняка в распадке на окраине посёлка и груда кирпича по ту сторону дорожной колеи, мрачное осеннее небо и зияющий разбитыми окнами магазинчик рядом с остановкой общественного транспорта — всё плюётся огнём, всё грохочет, всё рвётся, разбрасывая на стороны куски камня, щепу и раскалённые осколки железа. Грохот оглушает. Вспышки слепят. Смерть мечется, как взбесившееся животное в замкнутом пространстве. Ищет кого бы укусить. Кого бы утащить с собой в подземелье мучительного безвременья. В такой обстановке главное — держать в порядке свой рассудок, не поддаваться страху и до конца выполнить отведённую тебе функцию: при сохранении собственного тела отобрать жизни у возможно большего количества врагов. В хаосе спонтанного боя отличить своих от врагов — вот ещё одна важная задача, с который и опытный боец не всегда справляется. Но подразделение Шумера подобные трудности привыкло преодолевать на отлично. Справились и на этот раз. Подсчёт потерь оказался недолгим: при отсутствии убитых только один раненый.

Ночной бой утих так же внезапно, как и начался. Шумер отдал команду прекратить огонь и слушать тишину. Некоторое время они слышали жалобные вопли раненных и треск кустов, но скоро и эти звуки утихли. Шумер дал возможность противнику забрать своих и отойти к позициям на западной окраине посёлка.

Дорожный указатель с названием населённого пункта разбила мина. Посёлок городского типа, или ПГТ. Пусть будет так. Раз здесь всё ещё живут люди, значит, это поселение людей или посёлок, а не место схватки, не поле боя. Да и какое может иметь значение, как в прошлом году называлось это место, превращённое ими нынешним летом в поле руин? Среди этих руин каким-то чудом ещё выживают люди, «население», «мирные» — так их называли в официальных докладах. Население N. — это группа одичавших бомжей, которые стараются не попадаться на глаза бойцам. Шумер распорядился в строго отведённых местах оставлять для них воду и пищу. То же делал и противник. В непродолжительные периоды затишья «население» украдкой вылезало из своих нор, чтобы забрать «гуманитарную помощь».

Перед самым рассветом они — тяжело раненный в ногу боец с позывным Цикада, его командир Шумер, двое бойцов батальона Шумера и трое мобиков из подразделения соседей — примостились в окопе, в земляной норе на восточной окраине ПГТ. Трое мобиков — два дагестанца и по какому-то недоразумению поставленный над ними старшим Кузьмич — немолодой мужик из Центральной России с позывным Князь. Обликом Князь действительно похож на князя — персонажа иллюстрированных сказок Пушкина. Аккуратная окладистая борода с прядями благородной седины, чистое лицо с правильными чертами, твёрдый ясный взгляд. Как посмотришь на такое лицо, сразу вспоминаются картинки из детской книжки. Князь — человек во всех смыслах положительный: взрослый, трезвый, многосемейный, когда-то в другой жизни отслуживший срочную службу. Прибыв на Донбасс по мобилизации, он поразительно быстро приспособился к жизни на передовой. А жизнь на передовой — это жизнь в земляных норах, под постоянными обстрелами, в постоянной неизвестности относительно «планов на завтра». Дагестанцы похожи на дагестанцев — оба рыжие и темноглазые, весёлые, подвижные, оба потихоньку балуются травой. Каждую минуту жди от них какой-нибудь каверзы, но бойцы отличные и терпеливы, как мулы. Таким на войне хорошо.

Цикада ранен не в первый раз, но ему больно и страшно, и оттого хочется поговорить. Всем известно, если твой товарищ ранен, после оказания первой медицинской помощи надо непременно с раненым говорить. И не только говорить самому. Надо, чтобы раненый тебе отвечал, сам тоже говорил. Цикада знает правила, и потому говорит без остановки.

— Послушай, Шумер. Я иногда думаю, правильно ли это… Правильная ли это война, — кривясь от боли произносит он. — Эта бесконечная война… никто из нас не доживёт до её конца… может быть, всё это напрасно…

— Не может, — резко ответил Шумер. — Дай своей голове отдохнуть, умник. А послушай-ка ты лучше сердце…

Шумер умолкает, сосредоточившись на своей работе. Цикада старается не вскрикивать, когда тот режет его штанину и вспарывает его ботинок. Цикада бледен и ему конечно же больно, вот Цикада и заговаривает боль обильной болтовнёй. Он хочет, чтобы Шумер ответил ему, поговорил по-своему, по-командирски, как один только Шумер умеет. Но тот накладывает жгут, пишет на бумажке дату и время наложения жгута в полном изумительном молчании. Конечно, это честь, когда тебя перевязывает лично легендарный комбат. Но делать это вот так вот молча — это за гранью. Это против правил! Производя медицинские манипуляции, необходимо разговаривать с раненым, иначе раненый может запаниковать, а паника для раненого так же опасна, как чрезмерная кровопотеря.

— Ты не паникуй, — угадывая мысли Цикады, произносит Шумер. — Первый раз, что ли. Говорю же: слушай сердце! Ещё раз по поводу сердца и ума. Когда ты не просто погружён в ситуацию, а находишься в атмосфере происходящего, тебе становятся доступными более глубокие уровни понимания пространства. Ты выходишь из тупика смыслов, навязанных тебе разумом, и начинаешь думать сердцем, то есть чувствовать. Война — это не только цифры, измеряющие численность войска и количественный состав боекомплекта, но и степень внутренней готовности, настрой, мотивация. Помнишь четырнадцатый год? Тогда вся логика была против нас. Тогда все мы были в убеждении, что России сейчас не до нас. Разве нас это остановило? Почему не остановило? Потому что я был на майдане и впитал его атмосферу. А на майдане мне стало предельно понятно, куда повернёт вся эта ситуация, куда приведёт нас майдан. То, что из нас будут лепить антироссию, было ясно как божий день. Моё понимание стало результатом логических построений? Ни в коем случае! Я понял это сердцем, а на таком уровне не требуется логических доказательств. А там, в кабинетах, в среде множественных советников и помощников самых высоких лиц было это понятно? И даже более главный вопрос: было ли это важно?..

Шумер умолк. Обработав рану Цикады, он принялся протирать руки влажными салфетками, вычищать из-под ногтей запёкшуюся кровь. Лицо его стало серьёзно и даже скорбно.

— Что понятно? Что важно? — встревожился Цикада.

Морщась от боли, он всматривался в лицо командира, надеясь не увидеть в нём то знакомое выражение безнадёжности, которое, по сути, означает смертный приговор. Но Шумер выглядел архиспокойным.

— …что под боком России появится антироссия? Важно ли это? — спокойно продолжил он. — Основываясь только на рациональном мышлении, они… вернее, мы предполагали, что сейчас мы договоримся с новой элитой, найдём способ её заинтересовать, поиграем в политику — и снова вернём себе влияние на Украину. Мозг так думал, находясь в ловушке собственной значимости. Но рацио не могло предполагать, что ситуация кардинально изменилась и старые подходцы не сработают. Продолжался торг, разменяли Мариуполь на «лояльность» украинской элиты, признали Порошенко законным президентом. Ты же помнишь, Ваня, как планировали вернуть Донбасс в политическое русло Украины? Хотели сделать Донбасс агентом влияния… Изыски расчётливого лукавого ума! Они… Мы! Отказывались замечать, что всё изменилось окончательно, и нам с Украиной больше не по пути — остаётся только забрать, отчаливая, как можно больше на борт…

Шумер потрогал повязку, стягивающую лодыжку Цикады, и уставился на стягивающий его бедро жгут, раздумывая: снимать — не снимать.

— Его надо отправлять в тыл, — после непродолжительного молчания сказал он стоявшим поблизости бойцам.

— Транспорт на подходе, — ответили ему.

— Что же будет с моей ногой? Как думаешь, командир? — не надеясь на откровенный ответ, спросил Цикада.

Шумер ответил невпопад, нарочно уводя разговор в сторону от тревожных мыслей Цикады. Именно так полагается разговаривать с ранеными.

— Можно было бы перелистнуть страницу, — он вздохнул. — Но беда в том, что многие не перестали думать головами и теперь и ищут просчёты в умозаключениях, не понимая, что смотреть нужно было вообще не глазами и не строить умозаключений. Такие умозаключения неизбежно приводят к мысли, что если убрать действующую власть и на смену ей привести тех, к кому у Запада не будет отторжения — всё сразу станет даже лучше, чем было. Всё это потому, что прагматичный ум без горячего сердца — как брак без любви…

Возможно, Шумер говорил ещё что-то о любви, но его голос потонул в грохоте мотора. МТЛБ подкатился из темноты с погашенными фарами. За ним следовала штабная «Нива».

— Куда грузить раненого? В пикап или?.. — спросил кто-то из темноты.

— Или, — ответил Шумер.

— Товарищ комбат, вы поедете в штаб, в больничку с Цикадой или…

— Или.

На некоторое время все отдались суете, связанной с выгрузкой БК и погрузкой раненого. За это время Шумер успел собственноручно сделать Цикаде ещё один укол обезболивающего. В «трюме» МТЛБ пахло ГСМ, и Цикада повеселел, потому что запах собственной крови слышал уже не так явственно.

— Прощай мой верный оруженосец, — проговорил Шумер, присаживаясь рядом с ним на полик.

— Тебя что-то заботит, командир. Моя нога…

— Не твоя нога. С твоей ногой всё нормально. Меня волнует амфетамин. Плясун и Апостол. Думаю, эти чудеса храбрости неспроста…

Цикада заволновался:

— Нашли закладку?

Шумер вздохнул.

— Закладка — не проблема. Найти бы закладчика. Уверен, «идейных» наркоманов, с зависимостью, среди наших нет, но кому-то у нас денег не хватает. Вопрос: кто ж у нас такой бедный.

Цикада, забыв о боли в ноге, начал перебирать варианты. Всё-то у него получалось как-то не к месту. Всё-то какие-то чужие, дальние люди возникали. Такие, кто ни с Плясуном, ни с Апостолом наверняка ни разу и словом не перемолвились. Шумер смотрел куда-то в сторону. Думал о своём. Между тем явился мехвод мотолыги. Заскрежетал, взрычал дизель. Настала пора прощаться.

— Я верю, ты найдёшь решение, — пропищал Цикада и поперхнулся слезами.

— Ненадолго прощаемся. Ты умный, Ваня. Думай на досуге о моём деле. Примени, как Шерлок Холмс, дедуктивный метод.

— Есть, командир!

В МТЛБ полезли люди. Запах влажной земли и пороха окончательно перебил запах крови.

МТЛБ в сопровождении пикапа покинула передовую перед рассветом.

Расселись кто куда. Закурили, с привычным недоверием прислушиваясь к тишине. Курили спокойно. В рассветных сумерках огонёк сигареты не так заметен, как ночью. Молчали долго. Первым прервал молчание Расул Касумов (позывной Апостол), один из двух мобилизованных дагестанцев.

— Цикаде хана. Ему в строй не вернуться. Воевать с протезом на левой ноге это и так… Как? Забыл слово, командир…

— Беспрецедентно, — нехотя отозвался Шумер.

— Я вообще не понимаю, как можно воевать с протезом, — проговорил земляк Апостола, бравый джигит с позывным Плясун, он же Баходур Усманов. — Как он вернулся в строй и воюет с протезом, э? С 2015 года, говоришь? Семь лет воюет? На протезе далеко не убежишь. Этот человек герой!

— Отбегался, — вздохнул кто-то. — Как будет жить наш Ванюша? Он кроме как воевать больше и делать ничего не умеет — потомственный шахтёр, да шахты все позакрывались.

— Логично, — кивнул Князь. — С таким ранением ампутации не избежать. Ваня научится ходить на двух протезах, но воевать…

— Цикада — крутой пацан. Я слышал, в 2014-м, когда всё началось, он сидел на зоне. А до этого был шахтёром. Работал в забое. И отец его работал в забое. И дед его работал в забое. Но Цикада до пенсии в забое работать не мог, потому что шахты закрылись. Тогда Цикада пошёл грабить банк очень плохого и богатого человека. Аллах акбар! Всевышний не считает подобный грабёж большим грехом… — Апостол провёл по лицу ладонями ото лба к жиденькой бородёнке и закатил глаза к небу.

Апостол долго и с увлечением рассказывал историю жизни своего товарища, передавал, как говорится, изустно, время от времени вставляя от себя весьма цветистые замечания относительно хороших и плохих людей, правильных и неправильных событий, Божьей справедливости и лукавой бесовщины.

— В твоём рассказе, Расул, нет логики, — устало заметил Князь, когда Апостол умолк. — Зачем уголовнику воевать за свободу Родины? Уголовники живут по другой программе: украл (ограбил) — сел в тюрьму — освободился — ограбил — сел в тюрьму… и так далее. За свободу Родины воюют иные люди. Такие, как ты, Расул. И Цикада такой же, как ты. Какой с него уголовник?

— А вот и нет, товарищ сержант! — шепотом воскликнул Леший — опытный пожилой мужик, доброволец из РФ, воюющий на Донбассе с 2015 года. — Просто есть люди, приспособленные к войне, к жизни в ужасных условиях, в земляной норе под постоянными обстрелами. И дело не в том, что за это платят. Да за это практически и не платят! Донецкие воюют за пятнадцать тысяч рублей, а это не те деньги, за которые кто-то станет рисковать.

— Воюем за идею? — хмыкнул Князь.

Он явно недолюбливал Лешего, полагая в нём идейного кретина.

— Идейно мотивированное войско — это большой плюс к боеспособности, но всё же это сознательные мотивы. Вот товарищ Шумер говорил «слушай сердце», и я о том же. Вряд ли кто-то из присутствующих способен внятно объяснить концепцию «Русского Мiра». А в том мире, откуда тебя, Князь, мобилизовали, полно деструктивных людей, которые не прочь побыть рядом со смертью: прыгать с парашютом, спускаться по опасному склону на лыжах или, наоборот, лезть на скалы, участвовать в гонках. Но всё это лишь замена войны. Такие люди подменяют настоящую опасность её суррогатом, и таких людей среди нас нет…

Леший замолк, оборвав себя на полуслове, словно застеснялся собственного многословия и разом растерял все слова.

— Да, мы не бегаем от опасности, не подменяем её суррогатом. Мы стоим насмерть… — отозвался Шумер. — Мы действуем против логики. Восприятие происходящего упростилось до базовых понятий добра и зла, как в первобытные времена, когда не было ипотеки, толерантности и прочей мишуры. Нам предоставлен шанс разобраться что есть добро, а что есть зло. В том числе и применительно лично к себе. Честный человек не сможет не задать себе вопрос: мы добро или зло? И потомственный шахтёр Цикада, и Леший, бросивший в России семью и нормальную с точки зрения обывателя работу, все мы несем зло — это факт. Но преследуем мы что? Рассуждать в стиле многоумного психоаналитика, дескать, они не понимают, что это в конечном итоге наше зло обернётся благом для них — дело неблагодарное. Не рассуждать надо, а слушать сердце. Сердце любого нормального человека сначала выдаст порцию огромной боли, потому что война, которую мы развязали — это страдания простых людей, по какую бы сторону баррикад они ни находились. А потом сердце успокоится и скажет, что мы правы. Несмотря ни на что — мы правы.

— Сам себя уговариваешь, командир, — проговорил Князь, поднимаясь. — А Цикаду жалко. Хорошего бойца потеряли. Каково-то ему будет, когда осознает масштаб проблем.

— Ване мы найдём применение. Есть у меня на этот счёт идеи. Нам необходимо обучать новобранцев. Этим-то он и займётся. Ну что, пацаны? По местам?

Бойцы поднялись. Тихо переговариваясь, они разминали затёкшие конечности. Кто-то удалился в утренний туман, на назначенную для него позицию в какой-нибудь земляной щели. Кто-то расположился неподалёку от блиндажа Шумера и занялся неотложными солдатскими делами — приготовлением пищи, чисткой оружия. Кто-то прикорнул к брустверу окопа. Беспокойный сон их продлится до того момента, когда настанет черёд заступать на пост, туда, где их товарищи всматриваются в зыбкую утреннюю дымку, прислушиваются к звукам природы. Самые опасные из них: треск сломанной ветки под ботинком вражеского разведчика, хлопок от выхода мины, отдалённый рокот движка.

В обыденной жизни бойцы старались держаться от Шумера на почтительном расстоянии, подарив командиру необходимое ему для душевного равновесия уединение. Каждый из них изучил характер своего командира достаточно хорошо. Каждый понимает, как тяжела для него потеря Цикады, который был для комбата чем-то вроде ординарца.

Оставшись один, Шумер некоторое время сосредоточенно изучал содержание собственного гаджета. Ранее он заметил, как Леший снимает процесс приготовления пищи на видео. Ролик он потом выложит на своём Телеграм-канале. Шумер вспомнил, что неплохо бы прошерстить социальные сети для необходимого контроля за подчинёнными. Интернет в ПГТ нестабильный. Точнее, в ПГТ, как правило, нет никакого Интернета, но этим утром сеть работала, и Шумеру удалось прочитать несколько вчерашних сообщений. Ролик Лешего с только что приготовленным рагу оказался уже опубликованным. Быстро работает чёрт!

— Не туда смотришь, — услышал он тихий голос.

Шумер поднял глаза. Так и есть, дед. Вернее, Призрак. Так окрестил старика Цикада. Призрак потому, что старый этот человек всегда является тихо и внезапно, словно ниоткуда, словно с того света приходит. Вот и на этот раз…

— Здорово, Петрович!

— Здравствуй, комбат!

Рукопожатие Призрака было, как обычно, крепким и сухим, вовсе не потусторонним.

— Поешь с нами? Леший приготовил завтрак-обед.

— Если до этого дело дойдёт, то пообедаю.

— Думаю, на сегодня хватит. У них не менее трех двухсотых. И трёхсотых по моим прикидкам около пяти.

— Три и три, комбат.

— Пусть так.

— Ваня?

— Ваню отправили в тыл.

— Плохо дело?

— Думаю, отвоевался он.

— Ничего не отвоевался. Он крепкий.

Разговаривая с Призраком, Шумер листал странички Телеграма.

— Ваня тоже пишет. — Призрак ткнул заскорузлым пальцем в дисплей гаджета.

— Что пишет? — насторожился Шумер.

— Называется «Цикада пищит». Я читал. Почти художественно. Среди этих ребят, — Призрак сделал широкий жест рукой, — есть свои Ремарки, которые опишут эту войну. Пусть в немного нетрадиционной форме, но опишут.

— Погоди! Как ты сказал? Что Цикада?

— Пищит. Так называется его страница.

— «Цикада пищит» — это никнейм, Петрович. Ну-ка, подожди. Ах вот! Нашёл. А ведь лгал мне, поганец, что только в ВК имеет страничку. Да она у него там мёртвая с 2014 года… Ба! Да у него тридцать четыре тысячи с хвостом подписчиков!

— Больше, чем у тебя?

Изумлённый, Шумер не придал значения замечанию Призрака, а ведь следовало бы удивиться. Деду далеко за семьдесят, а он бомжуя среди руин, где нет ни пищи, ни воды, ни Интернета, так много знает о социальных сетях!

Шумер погрузился в чтение, заново узнавая, казалось бы, хорошо знакомого человека.

— Интересно?

— Ещё бы! Во пацан даёт! Писатель! Ей-богу!

— Против вас стоит сто двадцать восьмая бригада.

— Да знаю я! Ты что, Петрович, в разведчики заделался? Или ты у нас агент влияния?

Шумер рассмеялся, в который раз поражая Призрака своим умением делать несколько дел сразу, как в данном случае, когда он и читал, и вёл беседу с реальным собеседником.

— Там есть ещё никнейм, посмотри. Называется «Герої сто двадцять восьмий ЗСУ». «Сто двадцать восемь» циферками прописано. Тоже в своём роде интересное чтение.

— Подожди, Петрович! Ванька меня прям очаровал. Как Горький, стихи в прозе.

И Шумер погрузился в чтение писаний своего подчинённого.

Цикада пищит.

15 октября 2019 года.

Я бы бил нашим пацанам морды за спаньё на посту, если б не большие потери трёхсотыми. Рука у меня лёгкая, но свернуть рыльце на сторону я смогу, если дотянусь или подпрыгну. Господь отмерил мне росту ровно 163 сантиметра, что для нормального пацана маловато. Плюс к тому тяжёлое ранение в левую ногу, которое я получил летом 2015 года в боях на трассе Донецк — Курахово. Множественное осколочное ранение привело к ампутации левой ступни чуть выше лодыжки.

Благодаря этому обстоятельству я, к тому времени уже хорошо повоевавший, отправился в продолжительный отпуск, который продлился в общей сложности около года. На сегодняшний день я снова в строю и веду этот блог для тех, кто неравнодушен к нашей борьбе.

800 просмотров 23: 17

Цикада пищит.

13 апреля 2022 года.

Сентябрь, и по ночам ещё холодно. Только не у нас. Благодаря командиру (позывной Шумер) у нас прекрасно оборудованная позиция с блиндажами, ходами сообщения и баней. Оборудованы отхожие места. Спальные места — обычные нары. Леший служил на подводном флоте и утверждает, что наша спальня похожа на матросский кубрик. Бытовые условия прекрасные — «кубрик» примыкает к помещению «штаба». Там сердце нашего подразделения — электрогенератор и остальные приблуды, в том числе компьютер и радиосвязь. Сегодня не спалось. Чрез стенку всю дорогу слушал хохлятскую брехню. Какой-то Солома звал какого-то Свиста, разоряясь то и дело «Бачу привида! Бачу привида!»[1] Наркоманские приблуды накумарились и не спали всю ночь. Нет от них покоя. Но Шумер радиостанцию отключать не разрешает. Слушать эфир — таков приказ на все времена.

10.6к просмотров 09: 11

Цикада пищит.

14 апреля 2022 года.

Обычный вечер, я отдыхал после дежурства — проснулся от шума на наблюдательном посту, через несколько секунд в комнату влетел Переполох с криком: «Хохлы на нас идут». Пока пацаны экипировались, я по связи выходил на соседние подразделения.

Не одни мы заметили эту группу противника. Из-за поселка миномёт начал по ним работать сразу. Хохлы брызнули врассыпную. Тем временем мы с пацанами выдвинулись на задачу.

Собравшись у Князя тремя группами, оценили шансы и обстановку.

Над головой засвистела мина и разрыв пришелся в районе противника, по рации протрещала корректура, затем ещё несколько мин, мы в тепловизор наблюдали как противник разбегается в разных направлениях.

Ночной бой скоротечен. Когда лунные тени длинны и открыта охота, ты чувствуешь себя ночным зверем, филином или мышью, волком или ланью — смотря по обстоятельствам. Эти цели в объективе тепловизора для меня являлись мишенями при стрельбе, не людьми. Я прикидывал оптимальные возможности убить их, но так, чтобы при этом не погибнуть самому.

Леший занял позицию с пулемётом чуть правее всех, кто-то накручивал приборы малошумной стрельбы, мы замерли в ожидании выхода противника на нас.

Темноту разорвал вальс трассеров, тонкой светящейся линией они делили ночь на «до» и «после». Уходящий из-под нашего огня противник натыкался на расставленные нами мины — мы слышали грохот разрывов и вопли раненых, видели огненные вспышки. Так продолжалось бесконечно долго. Чувство опасности всегда долгое, тянущееся, вечное, даже если ночь и бой длится считаные минуты.

Наконец разрывы мин прекратились. Вскоре смолк и миномёт. Даже раненые не кричали. Казалось, мы утонули в ночи. «Темна украинская ночь» — почему-то пришла на ум эта поэтическая затасканность. Но о чём ещё думать, когда время остановилось и прошедший десяток минут показался мне часом? Мы ждали продолжения, но ничего не происходило.

Через полчаса Леший решился закурить первым. Мы покурили и решили расходиться по своим местам. Ночью ещё несколько часов из камышей доносились стоны и крики. Я не жалел раненых. Их жизни в руках Бога. Кто-то может умереть от крошечного, размером в ноготь, осколка буквально за пятнадцать минут. А кто-то выживет и проползёт не один десяток километров с тяжёлым ранением. Воспоминания о том, как пять лет назад я сам лежал вот так вот в камышах с оторванной ступнёй истекая кровью, больше не возвращались ко мне с ночными кошмарами. Я адаптировался к протезу, и на бегу почти не отставал от своих товарищей даже при полной выкладке. Нога, конечно, болела. Адски болела. Болела так, будто ступня на месте и раздроблена осколками. Сам не замечаешь, как начинаешь стонать. Порой мне казалось, что Леший и Переполох нарочно замедляют шаг, чтобы я не стонал…

На месте я обдумывал всё произошедшее этой ночью. Я так делаю всегда. Обдумываю. Думаю и о том, что Шумеру нравится, что я всё обдумываю. Сам Шумер не только обдумывает, но и обосновывает каждый свой шаг.

18.0к просмотров 05: 27

Цикада пищит.

16 апреля 2022 года.

О чём конкретно я думаю? Например, этой ночью я ещё раз утвердился в мысли, что я рад кузьмичам. Кузьмичи — это сам Князь и вояки из его подразделения, те, которые не дагестанцы. Даги они все молоды. У дагов другие обычаи, у них старики сидят дома. Кузьмичи — это всегда русские мобилизованные или добровольцы, мужики из России в возрасте от сорока пяти лет и больше. Любой из них лет на пятнадцать старше меня. Они, как материнская грудь. Они, как отцовское плечо. Они приняли эту войну такой, какая она есть, и они вытащат её.

Позиции соседей тоже навещает Призрак. Так же курит и пьёт чай. Так же наводит словесный туман. Плясун и Апостол проектировали его поймать, чтобы устроить праздник с застольем и вином, пожарить шашлыки и всё такое, как у них на Кавказе принято. Но Призрака не поймать. Я бы тоже думал, что Призрак — галлюцинация, следствие военного стресса и моих увечий. Но галлюцинация — ощущение личное, или, по выражению Шумера, приватное. А наш Призрак блуждает повсюду. Его видел буквально каждый боец нашего подразделения и на позициях соседей он частый гость. Поэтому Призрак — это именно призрак, а не галлюцинация или плод моего пострадавшего в военных испытаниях воображения.

Почему Призрак не человек, спросите вы? Отвечу. Тела у Призрака на самом деле нет. Он бесплотен и от того неуязвим. Плясун и Апостол в один голос рассказывали мне, как на их глазах Призрак наступил на «лепесток» — и ничего. Консул утверждает, что рядом с Призраком разорвалась РГД. Он слышал свист осколков. Он лежал мордой в землю и не мог видеть, что происходило с Призраком, но когда Консул поднял голову, то первым делом он увидел рваные и латаные ботинки Призрака. Тот стоял над ним со своим портфелем как ни в чём не бывало. При всём при том содержимое портфеля Призрака вполне материально. Мне доводилось прикладываться к его чекушке. Водка в ней не трезвей и не пьяней, чем в других источниках. А чистая тельняшка старика пахнет, как в старой рекламе — зимней свежестью.

Вот такие вот странные дела у нас творятся.

От этой бесконечной войны у многих свистит кукуха.

17.5к просмотров 03: 45

— Тут про тебя есть, Петрович. Наш Ваня, похоже, всерьёз считает тебя бесплотным духом. Так какой там підрозділ, ты говоришь?

Шумер, смеясь, поднял глаза, но Призрака в блиндаже возле себя не обнаружил. Старик удалился так же бесшумно, как и пришёл. Снаружи тянуло дровяным дымком вперемешку с ароматом жаркого. Наверное, Призрак там, столуется вместе с пацанами. Пойти посмотреть? Его намерения опередил Леший, принесший своему командиру миску жаркого и половину кирпича серого хлеба.

— Деда накормили? — спросил Шумер, принимаясь за еду.

— Якого діда?

— Говори по-русски, чёрт! Всё! Ступай!

Леший убрался, а Шумер подумал было: вот Призрак опять ушёл, как явился, будто привидение. Где-то в уголке копошилась неудобная мысль о голодном старике, доживающем свой век среди руин, одна из которых его собственный дом. А ему, Шумеру, следовало бы взять старика за руку да и отвести к котлу, да проследить, чтобы всё полагающееся старик съел.

Мысли мыслями, еда едой, а любопытство сильнее всего. Что-то там старик говорил о вражеском підрозділе? Сто двадцать восьмой чи ни? Отставив в сторону пустую миску — умеет же Леший готовить! Не будешь голодным и то сожрёшь! — Шумер ухватился за гаджет, произнеся быструю молитву об Интернете, который сейчас ему казался милее собственных детей.

Он быстро нашёл искомое. Читать решил едва ли не с начала, с того дня, когда анонимный хлопец завёл Телеграм-канал.

Герої 128 підрозділ ЗСУ.

01 апреля 2022 года.

Короче. Мне кажется настало время и мне ответить.

Уже второй раз меня обвиняют в том, что я русня, рашист, орк и все остальное. Что я ципсо какое-то непонятное…И я даже знаю эту штабную крысу, которая все это про меня пишет. Только вот я никогда и не говорил, что я официальная страница нашей бригады.

Я просто солдат, который видит все, что творится тут, и не может молчать.

Хотите читать только про наши победы и успешные наступления, про наших бравых командиров и прекрасную укомплектованность, тогда читайте официальные источники.

А если хотите знать реальность, которая порой может быть не всегда приятна, добро пожаловать!

Далеко не всем нравится то, что я тут пишу.

Не нравится командованию, что я помогаю матерям и женам искать пропавших без вести.

Не нравится им, что я об их просиживании в тылу говорю.

Не нравится, что я пишу как они воруют волонтерскую помощь.

Но об этом надо говорить! Это надо исправлять!

А параллельно будем продолжать уничтожать рашистов. Всех. До последней твари, пришедшей на нашу землю.

И еще кто-то говорит, что орк только потому что пишу на русском…

Это, конечно, вообще тот ещё аргумент. Те, кто скажет, что не знают таких семей, где говорят на русском — готов вдолбить по чердаку. Потому что моя и еще куча семей, которых я знаю, именно такие.

Как бы сейчас не было приятно осознавать, что это орчий язык — кабзда переучиваться, именно сейчас я не готов. Как победим — обещаю нормально выучить. Детей точно только украинскому учить буду. Но когда победим! А сейчас выжигать чертей надо.

17.5к просмотров 08: 45

Герої 128 підрозділ ЗСУ.

02 апреля 2022 года.

Всю ночь под огнем, стоим как на ладони. Врага не видим, получаем артой и беспилотниками. Медикаменты на исходе, про нашу группировку просто забыли. Наша бригада скоро перестанет существовать. Отступать не дают, грозят судом. Все должны знать правду. Спаси нас Боже.

Мне пишут матери. Много матерей. А сколько их еще будет! Парни гибнут каждый день. Я не знаю, что отвечать.

Командование бригады докладывает, что все хорошо и постит фейковые фоточки в Фейсбуке. В реальности мы спим среди трупов своих побратимов и ждем, когда сами уйдем в мир иной. Мы не воюем, нас истребляют. Врага не видим, повторяю.

Турникеты в лучшем случае один на четверых, гемостатиков вообще по нулям.

В Александровке, в Херсонской области очень много наших пало… там были жёсткие бои, село стёрли с лица земли. Сейчас село под орками, но там тела наших ребят. Кто их будет доставать и когда? Жены, матери, дети никогда не узнают их судьбу?

22,1к просмотров 06: 05

Герої 128 підрозділ ЗСУ.

10 апреля 2022 года.

Прошу всех, кто планирует вступить в ряды нашего подразделения ЗСУ, в целом обучиться оказанию первой медицинской помощи. 90 % бойцов погибают, потому что их побратимы не знают, как и чем помочь.

Последнее время враг активно применяет боевые коптеры, после чего у нас много раненных осколками. Бойцы погибают тупо от потери крови.

Призываем людей, имеющих медицинское образование, идти на службу. Воевать вам не придется, будете спасать нас при ранениях.

А то хлопцы мрут пачками после обстрелов, один осколок в ноге размером с ноготь может убить, если не оказать медицинскую помощь.

Грустная поэзия наших хлопцев. Вторая неделя под обстрелами…

4,0к просмотров 10: 19

Герої 128 підрозділ ЗСУ.

12 апреля 2022 года.

Мы воюем два месяца, все на опыте. Если привезут орочьих новобранцев, что дальше? Они же как котята слепые, даже жалко убивать детей.

Шучу, не жалко, вообще побоку, убьем и шкуры снимем.

За наших хлопцев, которые штабелями в холодильниках лежат.

Кстати, после нашей победы предлагаю запретить в рашке русский язык, они его объективно не достойны, пусть изучают язык орков из варкрафта.

Кстати, поговаривают, что могилизировать будут и русских наташек. Их трогать не будем, просто возьмем в рабство.

28,9к просмотров 17: 00

— Любопытно, дожил ли этот херой до осени? — пробормотал себе под нос Шумер.

Он водил пальцем по дисплею гаджета, пытаясь пролистать блог героя дальше от весны к лету и осени, но колесико закрутилось. Что за чертовщина! Интернет пропал!

— Чёрт! Кто там?

— Це не чорт. Це я, Леший.

— Ну что тебе? — Шумер, раздосадованный, отбросил гаджет в сторону. — Что стоишь? Деда накормили? Из штаба что? Мне дотемна уехать надо. Кто-то из вас поедет со мной.

Леший робко и с ходу ответил для начала на последний вопрос.

— Поедет Переполох.

— Вот уж нет! От него слишком много шума, в том числе и в эфире. Поедет Консул. Передай ему, чтоб собирался. Так что из штаба?

— Та вроде выехали за вами.

— Вроде да кабы. Ты остаёшься за старшего. Держи связь с Князем. Он вроде толковый мужик, есть такое важное наблюдение. Я тут вычитал. — Шумер указал глазами на зависший гаджет. — Средний возраст солдата Победы в тысяча девятьсот сорок пятом был тридцать восемь лет. По нынешним меркам психофизического развития — под полтинник. Князю, как и тебе, сейчас примерно столько. А тогда видавшие жизнь мужики, родившиеся еще в Российской империи, детство и юность которых пришлись на революцию, гражданскую войну, раскулачивание и прочее. Встали и пошли. Потому что надо побеждать. Их называли кузьмичами. Я и сам принадлежу к поколению последних русских Украины. Я учился в последнем русскоязычном классе в школе и последнем русскоязычном курсе в вузе. Учившиеся после меня уже несли на себе клеймо украинства, с которым мы, собственно, воюем. Кузьмичи Донбасса прекрасно проявили себя в Русской весне не только в силу своей готовности к трудностям, но и идеологически, верно ощущая свою принадлежность к русскому народу. Второй важной характеристикой нашего с тобой поколения является воспитание. Нам привили идею чести, долга и служения. Разве не так?

— Так, — кивнул Леший. — В моей жизни примерами были дедушка с рассказами о его детской жизни в немецкой оккупации. Он, между прочим, был ярым сталинистом. А ещё тренер по футболу, афганский ветеран. Верно говоришь, командир. Нам-то и спасать Россию. Ты говорил, командир, про «каждому поколению нужна „своя война“, про „наша земля, пропитанная кровью предков“, про дым Отечества». Это и есть те трудности, которые нам дано преодолеть. А молодые… Они засоряют эфир. За ними только глаз да глаз, а то такого понапишут. Да и пропадут они без нас. Попусту пропадут.

Леший кивнул в сторону безжизненного гаджета.

— Дым Отечества, любовь к родному пепелищу и отеческим гробам, — это из русской классики. Лермонтов, Тургенев. Это не я сказал, — смущённый внезапной и приятной уху разговорчивостью обычно молчаливого Лешего проговорил Шумер.

— Та вроде Князь толковый кузьмич, — усмехнулся Леший. — Вывезем мы вместе этот воз. Россия — ¹/⁶ часть суши и при нас меньше она не станет! При нас не станет!

— Аминь! А деда-то всё-таки накормили?

— Та он поклевал что-то. Всё за какого-то хлопчика толковал.

— Как так?!! Голодным ушёл?!!

— Ты злишься, командир, потому что Интернет кончился.

— Нет!!! Я хотел спросить у Призрака за этот сто двадцать восьмой підрозділ, мать его кривую, да он исчез!

— Призрак поел и ушёл, а за сто двадцать восьмой я могу сказать…

— Говори! Не тяни!

— Там есть ушлый один. Хочет к нам перебежать.

— Хохол?!!

— Та не. Не хохол. Он то ли поляк, то ли англичанин. Коммунист.

— Если коммунист, то точно не поляк. Американец?

Леший пожал плечами и выматерился.

— Почему же Призрак мне ничего не сказал?

Шумер задумчиво покосился на ущербное колёсико, демонстрируемое раздосадованному наблюдателю дисплеем его гаджета. Его унылое вращение свидетельствовало о том, что Интернет безнадёжно исчез.

— Он нам сказал. Приведу, говорит, его к вам в следующий раз. Хочет российским властям передаться со всякими интересными сведениями, потому что идейный коммунист.

— Все-то у нас тут идейные. Только коммунистов нам не хватало. Эй, что там?

— Та пикап подъехал с ребятами. Консулу-то собираться?

— А то! Если кто-то «передастся», то сразу вызывай меня. До штаба его сами не тащите. Может, он того и не стоит.

— Как это?

В сытых глазах Лешего появился голодный хищный блеск.

— А так! Гражданство определяется по предъявлении паспорта! Если он иностранец и докажет это, вызывай меня. А если не сможет доказать, но ясно, что иностранец, делай что положено с такими делать. Только без лишнего шума и помпы.

— Есть!

— Здравствуйте, господа командиры!

Ах, чья же это узкая фигура загородила вход в блиндаж? Ах, чей же это нежный голосок прощебетал приветствие? Ах, кто это у нас в защитном шлеме и пустой разгрузке очертаниями своими так напоминает молодой, тянущийся к верхушкам деревьев грибок-подберёзовик? Кто это не трамбуется всей своей массой, а проскальзывает бочком? От кого это так сладостно пахнет?

— Виточка, Виталия…

Леший тает на глазах и тёплым мороженым оседает на свободный табурет.

— Зачем ты тут опять?!! — рявкает Шумер.

— Репортаж делать приехала. Была в штабе, когда ребята собирались. Брала интервью, а тут как раз оказия. Вот, решила навестить…

Леший тёр ребром ладони под носом и, казалось, вообще не понимал, что навещать приехали именно его.

— На тебе должен быть бронежилет с надписью «пресса», а это что?

Шумер дёргает за ремень разгрузки. Виталия всем телом подаётся к нему. Он отскакивает. Табурет с глухим стуком валится на земляной пол. Шумер покидает блиндаж едва ли не бегом. Леший (он же Пётр Приморский) и Виталия Полтавская слышат его ревущий баритон. Он отдаёт приказания, распекает, наставляет, отчитывает. Всё это очень громко, но вполне вразумительно, потому что отрывистая его речь обильно приправлена непечатными выражениями, а вернее сказать, она сплошь состоит из этих понятных любому бойцу выражений.

— Это называется управляемая истерика, — говорит Виталия вполголоса.

— Ваньку ранило. В здоровую ногу. Утром его отправили в лазарет. Правая ступня в хлам, — отвечает Леший. — Командир расстроен, вот и ругается.

— Полтавская, сюда! — ревёт снаружи Шумер. — По машинам!

— Мне хотелось бы остаться. Надо сделать несколько фотографий…

— Уже темно. Чего ты хочешь? Октябрь. Снимать можно только утром, но командир не позволит тебе остаться до утра… А ну-ка!..

Леший внезапно хватает Виталию в охапку, притягивает к себе.

— Что ты?

— Пообниматься захотел! Не рыпайся. Тихо ты… Слышу выходы.

Справедливость его слов подтверждает недальний разрыв.

— Восемьдесят второй калибр. Близко подобрались! — шепчет Леший в ароматное ухо Виталии.

А снаружи вопят «Командир!!!», «Шумер!!!», маты, шухер полный. А Леший тем временем уж не слышит, но шкурой чует новые выходы мин ещё и ещё. Двигатель пикапа взрыкивает. Грохот разрывов всё ближе. Наверняка позицию Князя кроют.

— Эх, в машине остались все мои вещи! Но вы ведь меня прокормите? Я на пару деньков. Несколько фоток — и всё.

— Как же ты будешь снимать, если вещи уехали с командиром?

— А фотик всегда со мной! — Виталия хлопает себя по боку, пытаясь высвободиться из объятий Лешего.

Но он не хочет её отпускать. И в том есть своя правда, потому что новые разрывы следуют один за другим, всё ближе и ближе.

— Это блуждающий миномёт. Хохлы возят его туда-сюда на пикапе. Никак не можем их поймать. Шухерят они нас со страшной силой.

Леший хочет подпустить матюгов, но ясные глаза Виталии так близко. Пожалуй, она на пару лет младше его старшей дочери. Эх, вся округа влюблена в эту девку. Все попустительствуют её затеям, а она, по ходу, Шумера клеит. А Шумер — кузьмич, взрослый человек и двое его детей уже школу окончили где-то в России.

— Ничего у тебя не выйдет, — произносит Леший с нажимом. — Командир за тобой вернётся, и очень скоро.

— Я тоже этого хочу, — тихо отвечает Виталия.

Она высвобождается из объятий деликатно. Оправляется изящно, но Лешему очень уж хочется навести полный порядок, чтоб недоговорённостей никаких не осталось.

— А знаешь ли ты, девушка, сколь много у Юрия Михайловича нашего, то есть у Шумера, крестников в Донецкой агломерации?

— О чём это вы? Юрий Михайлович — верующий человек. Это всем известно. Храм посещает…

Довольный её недоумением, Леший продолжает:

— От разных женщин крестники. Двое из них с одного года рождения, но повторяю: от разных женщин! И чему же тут удивляться? Мужиков повыбило, а наш Юрий Михайлович, хоть и росту небольшого и ноги кривоваты, но всё равно мужчина видный. И глаза у него красивые, как уголья горят. Особенно когда нас матами кроет. А куда ж нам без матов-то в боевой обстановке?.. Эй, подальше от двери!!! Слышу новый выход!!!

Так, затолкав юную деву в дальний угол блиндажа, подальше от свистящих снаружи раскалённых осколков, уроженец Ростовской губернии наслаждался её печальным смятением ещё несколько долгих минут, до тех пор, пока миномётный обстрел полностью не прекратился.

Они расселись в тени кунга на пожухлой от летнего солнца траве. Завтра им выдвигаться на задачу, в серую зону. Их работа — постоянно меняя позицию, вести беспокоящий огонь по расположению противника. А сегодня небольшая передышка. Из тыла, кроме обычного довольствия, подвезли экзотические фрукты: бананы, апельсины, киви в мохнатой коричневой кожуре, твёрдые, как камни. Это в конце лета, когда хочется абрикосов и арбуза, но всё равно праздник!

Дядя Серёжа поручил Назару Соломахе как самому опытному бойцу их миномётного расчёта обучать новобранцев. Обучение идёт по рваной книжке с пожелтевшими обтрёпанными страницами и штампами давно расформированной ВЧ армии СССР. Откуда командир достал такую?

— Всё было хорошо, пока нам не навязали этих мобилизованных. И почему я должен читать им «наставление»? Почему, к примеру, не ты? — проговорил Соломаха, растерянно листая «Наставление по стрелковому делу (НСД-40 82БМ) 82-мм батальонный миномет НКО СССР».

— Говори мовою, иностранцы почує, знову буде справа[2], — проговорил лучший друг Соломахи из новых, приобретённых уже на войне побратимов по имени Филипп Панченко, или Птаха, — такой Филиппу дали позывной.

— А они услышат. Обязательно услышат, потому что книжка эта Наркомата обороны СССР напечатана на русском языке, а на мове таких книжек не бывает. И миномётов таких в Украине не производят…

— Тихіше! Тихіше! Мобіки йдуть…

Соломаха настороженно огляделся. По проторенной дорожке меж остовов двух некогда вполне приличных кирпичных домов, превратившихся ныне в прокопчённые руины, в их сторону действительно двигались двое новобранцев — Вовка Пивторак и Тимофей Игнатенко. Оба уже получили позывные — Свист и Клоун соответственно. Двигались они гуськом. Трусоватый Пивторак отпустил Игнатенко шагов на десять вперёд себя. Сам двигался медленно, ступая на мысок, как балерина или цирковой канатоходец.

Соломаха выругался и снова принялся изучать брошюру.

— Я по этой брошюре буду их учить. Пивторак вроде бы грамотный. На филолога учился в университете. Или на философа?.. А Игнатенко, наоборот, тупой селюк и русского почти не понимает. Или делает вид… Да и к чему такого учить? Он всего лишь подносчик.

— Подносить тоже надо уметь. Такой тебе поднесёт. Эх, загинули наши побратимы, жалко ребят! Вместо них вон что нам подсунули! …

Птаха закурил, огляделся настороженным зверьком и продолжил:

— Слушай, Соломаха. Та я опять девку бачив.

— Ты всюду их бачив. Только их и бачив, а мне нет дела. У меня жена…

— Блондинка, шея как башня из слоновой кости, глаза как блюдца и голубые. Один недостаток — тощевата…

— Молодой девушке здесь не место. Да и откуда ей взяться? Привиделось тебе. Тут остались одни старики. Вот опять приходил Пётр Петрович, местный учитель. Когда-то на этом посёлке две школы было… Можешь такое себе представить? Я ему дал два банана и киви, а он мне…

— Сведения?

— Та какие там сведения! Надежду!!! Сказал, что жинка скоро отзовётся. Пётр Петрович, он провидливый. Наперёд многое знает. Не соврёт.

— Снежана не пишет?

— Три дня уж не писала, а я ей каждый день.

— Три дня — это не много. Ты за девку послушай. Ей лет от силы двадцать, а такая борзая. Со своим фотоаппаратом лазит по серой зоне и ничего не боится. Броник на ней…

Птаха умолк, потому что подтянувшиеся Свист и Клоун пристроились рядом, привалились потными спинами к колёсам куги. Свист зыркнул на книжку и отвернулся. Назар закурил.

— Эх, снять бы броник… — проговорил Свист.

— Не можна. Не за статутом[3], — огрызнулся Клоун. — І що це за книжку читає Соломаха? Війна, агресор настає, а він на бойовій позиції книжки читає[4].

— По приказу командира миномётного расчёта пана Сергея Петровича Токарева (позывной Воин) изучаем матчасть. Между собой мы Сергея Петровича называем дядей Серёжей. Возьмите это на заметку, — проговорил Соломаха.

— Сергей Петрович во Владимире военное училище закончил, — усмехнулся Свист. — Какой же он в таком случае «пан»? Он «товарищ». Вот это кукож.

— Заткнись, дитя западной демократии, — Соломаха сплюнул. — Ты в армии. Тут младшие подчиняются старшим. Иначе…

Соломаха кивнул головой в сторону кучковавшихся неподалёку наёмников. От их пикапов до ребят долетали взрывы хохота и разноязыкая брань, очень похожая на хипстерский слэнг киевского хлопчика Пивторака, но по интонациям понятно, что всё-таки брань. Лицо Пивторака с едва пробившейся юной бородкой зарделось румянцем. Никто не помянул, но все помнили, как неделю назад эти самые ландскнехты выводили в посадку строем руки назад троих бойцов 128-го подразделения (командир — полковник Сапонько), к которому относится миномётный расчёт Воина. Хлопцев обвиняли в дезертирстве, но, на взгляд Соломахи, обвинение было притянуто за уши. Комбат потом приказал их похоронить. Соломаха и Птаха участвовали в рытье могил. Оба сильно расстроились. А что толку?

— 82-мм миномет является оружием стрелкового батальона, — невозмутимо продолжал Соломаха. — Основное назначение его — поражать навесным огнем живую силу и огневые средства противника. Небольшой вес миномета — шестьдесят один килограмм — возможность разборки на вьюки, легко переносимые расчетом, крутизна траектории и дальность стрельбы, скорострельность — до двадцати пяти выстрелов в минуту — точность попадания и сильное осколочное действие мин обеспечивают: большую подвижность на всякой местности; применение в ближнем бою; непосредственную поддержку стрелковых подразделений; ведение огня из-за укрытий через свои подразделения навесным огнем; возможность своим атакующим подразделениям следовать за разрывами на расстоянии сто пятьдесят — двести метров; стрельбу на дальностях от семидесяти метров до трёх километров; наиболее действительный огонь до полутора километров; поражение целей за укрытиями, когда настильный огонь недействителен; быстрое подавление и уничтожение целей; ослепление наблюдательных пунктов и огневых точек на короткое время (до пяти минут). Это всё про наш миномёт. Поняли?

— Не всі, — быстро ответил Игнатенко. — Я не дуже добре розумію по-російськи. Що таке «вьюки».

— Эх, Тима! Какая ж ты хохлуша! — фыркнул Птаха. — Когда-то восемьдесят второй калибр возили на лошадях. То было во время войны с немцами.

— А теперь шо?

— А теперь другая война. Мы ездим на куге.

— Советского производства, — хмыкнул Пивторак. — На движке выбито: 1988 год. Дропнуть этот олдскульный проект…

— Какой проект? — переспросил Птаха.

— Войну…

— Боевое применение миномёта, — продолжал Соломаха. — Одиночный миномет подавляет и уничтожает: в наступлении стрелковые группы в окопах; резервы, подходящие по подступам и укрытиям из глубины обороны противника; огневые точки противника, не подавленные в процессе артиллерийской подготовки, а также вновь появившиеся и ожившие на переднем крае и в глубине обороны противника. В обороне: пехотные группы, продвигающиеся по подступам; пехотные группы, накапливающиеся для атаки в укрытиях; огневые точки за укрытиями.

— Чому ти не українською говориш, Соломаха? Я не розумію російською[5], — обиженно твердил Тимофей.

Он хотел сказать ещё что-то, но командирский рык «хозяина расчёта», так именовал себя дядя Серёжа Токарев, пресёк его жалкое красноречие.

— Отставить разговоры! Наставление написано на русском, значит, читаем на русском. А если кто не понимает, тому отправляться в штурмову групу? Зрозуміли, селюки? Пивторак, ти зрозумів?

— Я не селюк. Командир, хватит нас шеймить. Такой кринж не по мне. Я с Киева, ты же знаешь! — возразил Пивторак, которого миномётчики между собой величали паном за его ладную форму (камуфляж расцветки Multi-Terrain Pattern), дорогущую каску, креативные ботинки и прочий тому подобный обвес.

Пана Пивторака снаряжала на войну большая и дружная киевская родня. Денег не жалели. Не одну тысячу долларов вложили в пана, и вот сидит он теперь такой модный… А что толку? Вчера миномётный расчет на своей куге эвакуировал раненых. Соломаха лично занимался перевязкой. А потом ещё кузов отмывали от говна и крови. Насмотрелись. Натерпелись. Вони нанюхались. Воплей наслушались. У Воина и Соломахи в бородах седины добавилось. Форму запятнали, а не до стирки сейчас. Ну а молодёжь — она и есть молодёжь. Всё им «кринж» да «зашквар», а на сердце броня, до сердца не доходит. Молодой ум полон иллюзий, и жизнь кажется вечной, даже если вокруг массово гибнут люди. Каждый из них мыслит: со мной такого случиться не может. Только не со мной. Отсюда и бесшабашная смелость и у селюка из-под Винницы, и у киевского хипстера, и даже у харьковчанина Птахи, который воюет не первый месяц и на глазах которого в апреле этого года погибла половина их миномётного расчёта. Собственно, Свист и Клоун заступили на места выбывших двухсотых.

— Селюк ты или не селюк, — продолжал Воин, — а понимать обязан. Мы учимся по уставам армии СССР, то есть Красной армии. А ещё ты должен понимать какая сейчас тема. Сейчас армия СССР как бы воюет сама с собой, потому что офицеры обеих армий прошли советскую военную выучку и воюют советским оружием. Таким образом, наставление это на русском языке должно нормально вам заходить. Таким образом, от русского языка мы пока не можем окончательно отказаться. Зрозуміли?

Молодёжь по-ишачьи закивала головами. Только пан Пивторак изобразил на лице некое сомнение.

— А как же с этими быть? У них какая выучка?

Он указал в ту сторону, где у двух пикапов тусовалась совсем другая компания. Соломаха и по именам бы их и не назвал. Для всех у него было одно лишь общее название — черти. Вылитые, чистые черти. Рогатые, хвостатые, лукавые, жестокие.

— Это наши друзья, — толерантно заявил Воин. — Они помогают нам отстаивать независимость Родины. Несмотря на то, что эти люди работают по найму… но вы-то тоже получаете довольствие…

— Два місяці воюємо, а нічого ще не отримували…[6] — прогундел Клоун.

— Скоро ты своё получишь, — усмехнулся Птаха.

— Молчать, когда командир говорит! Повторяю, несмотря на то, что эти люди наёмники, они помогают нам бескорыстно отстаивать независимость нашей Родины от лап восточного монстра. Эти люди прибыли к нам из разных уголков Европы. В каком-то смысле, это интернациональная бригада. Вот только имён их я не упомню…

В этом месте командир слукавил. Прекрасно помнил он имена панов из Европы. Запечатлел их, так сказать, на скрижалях памяти. А называть не хочет из понятной и простительной брезгливости. Зачем марать язык о такую мразь?

— Могу перечислить всех поимённо, — улыбка Птахи становилась всё шире. — С кого начать?

— Ти по українськи не размовляе? — возразил Тимофей-Клоун. — Мою вуха втомилися від орочьей мови![7]

— Каценеленбоген на любом языке Каценеленбоген, — парировал Птаха. — Тенгиз Тадеушевич. Какой породы этот зверь? Сам он называет себя коммунистом. Що це таке?

— Коминтерн. Третий интернационал, который Сталин гнобил, — буркнул себе под нос политграмотный Соломаха.

Завязался оживлённый спор, в котором были упомянуты товарищи коммуниста (коммунистические взгляды, как известно, предполагают атеизм) Каценеленбогена: католики Джозеп Кик, Илия Глюкс, Ян Бессон (предположительно поляки, хоть по звучанию имён этого и не скажешь), а также преподобный Альфред Уолли Крисуэл, баптистский капеллан, с которым католики вели постоянные теологические споры. О теологических спорах в среде иностранцев миномётный расчёт Воина информировал пан Свист-Пивторак, прекрасно владевший английским языком. В ходе обсуждения «хохлуша» Тимофей именовал Джозепа Кика Жопезом, а остальных педарастами, не утруждая свой неповоротливый язык выговором чуждых имён. Птаха окрестил компанию на пикапах не менее метко — пиявками. Только Виллема Ценг Колодко, являвшегося у иностранцев чем-то вроде старшины, шершавым языком не трогали, потому что Виллема Ценг Колодко боялись все. Даже стоявший «над схваткой» Воин старался не смотреть в его сторону.

История с расстрелом так называемых дезертиров волновала миномётчиков до сих пор. И не только их. Всё подразделение комбата Сапонько находилось под впечатлением от того, с какой готовностью Виллем Ценг Колодко вывел расстрельную команду, состоявшую из коммуниста и капеллана к месту казни. Каждый из бойцов 128-го подразделения эту драму трактовал по-своему. Соломаха поклялся отомстить, невзирая на последствия. Причём мстить он собирался не только наёмникам, но и самому комбату Сапонько. Птаха надеялся во что бы то ни стало избежать участи жертвы. Дядя Серёжа подумывал о том, как ловчее организовать утилизацию внутреннего врага, которого видел в наёмниках, не подставив при этом под удар ни себя, ни Соломаху. Клоун и Свист ничего относительно наёмников не помышляли. Им бы пережить первый серьёзный артобстрел. Им бы при первой же серьёзной стычке не сдрейфить, не сдаться противнику или смерти. Сейчас, исполняя роль «блуждающего миномёта», они выступают в амплуа дичи для отчаянного, но не слишком-то удачливого охотника. Но настанет осень. Окрестные поля размякнут от влаги. Дороги сделаются труднопроходимыми даже для танков. Тогда их спасательный круг, куга, превратится в камень на шее. Военное счастье может перемениться, как уже было однажды, когда российский наводчик залепил 155-миллиметровый снаряд точно в цель.

Воин ещё раз оглядел своих подчинённых, мысленно пересчитав их по головам: улыбчивый Птаха, хитрый Свист, туповатый, но простодушный Клоун… Соломаха не в счёт. За этого он спокоен, но вот молодёжь — иное дело. Если Воин потеряет их, едва обучив, то как станет дальше войну воевать? Санитарные потери — это одно дело. А вот тыловые делишки, когда тебе шьют измену, или определяют в расстрельную команду, или подвергают каким-либо иным издевательствам, опуская на самое дно адской бездны — это другое. Как станет опущенный солдат исполнять свою тяжёлую работу? Как с совестью своей станет уживаться?

— Вы вот что, молодёжь. Птаха, Свист, Клоун — к вам обращаюсь. Если случится что-то… приставание со стороны этих … — Воин указал глазами в сторону пикапов. — То немедленно сообщайте мне или комбату. Вот мне передали из штаба памятку… Сейчас я вам ….

Соломаха с подозрением смотрел, как его невозмутимый, ни при каких обстоятельствах не теряющий присутствия духа командир достаёт из-за пазухи — надо же, в самом надёжном месте сохранял! — свёрнутую трубочкой пачку листовок. Поначалу командир хотел раздать их миномётчикам, но потом передумал, отделил от бумажного цилиндра один листок, а остальное спрятал назад. Начал он вполне официально, читая по листку:

— В условиях увеличения количества иностранного контингента с нетрадиционной сексуальной ориентацией в ЗСУ, солдаты могут быть подвергнуты сексуальному насилию.

Птаха присвистнул, Клоун захихикал, Свист заметно напрягся. Соломаха заскучал. Командир скрепя сердце принялся излагать суть своими словами.

— В руках у меня памятка, где расписаны шаги алгоритма действий в случае попадания в такую ситуацию… Первый шаг: сказать на английском языке «Ай донт уонт ту хэв секс уиз ю»… далее имя наёмника. Второй шаг: обратиться к старшему по званию офицеру с просьбой перевести на другую позицию. Третий шаг: в случае получения травм при насильственных действиях обратиться в медпункт и написать рапорт с детальным описанием событий. Четвёртый шаг: запрещено распространять информацию среди товарищей по службе. Пятый шаг: при необходимости попросить старшего по званию офицера оказать квалифицированную психологическую помощь. Короче, не вариться в собственном соку, а со всем этим говном идти ко мне. Я вас пожалею, ребята.

— Чув, Клоун? Віллем Ценг Колодко зґвалтує тебе, але ти нікому про це не кажі[8], — пояснил киевский хипстер своему побратиму из Винницы.

Клоун рассмеялся. Невысокого роста, но крепкий, с разрядом по боксу, он, конечно же, не принял предостережения командира на свой счёт. Зато Свист задумался. Взгляды, бросаемые им в сторону пикапов, стали более долгими и настороженными.

— Кто ж из пих пидор? Невже все? — едва слышно пробормотал он.

— Коммунист — точно нет. Им мораль запрещает. А вот насчёт капеллана… вполне может быть. Вполне!

Сказав так, Соломаха хлопнул Свиста по плечу. Он знал, что каждый из присутствующих сейчас думает именно о Виллеме Ценг Колодко, но кто ж признается в таком?

А потом командир раздал всем задания и ребята отправились их исполнять. Ушли все, даже Птаха, и Соломаха остался один покуривать на своём пеньке. Он не в первый раз замечал, как берегут его, наводчика, товарищи, не нагружая неизбежными бытовыми заботами. В кухонный наряд или для каких-то иных бытовых хлопот он становился только в исключительных случаях, пользуясь, как правило, чисто офицерскими привилегиями. Нет худа без добра. Да, его побратимы убиты при вражеском обстреле, зато сам он уцелел, ни царапинки. Да, ему пришлось вынести тяжёлые переговоры с близкими погибших. В этом вопросе Соломаха стал хорошим подспорьем своему командиру. Зато с мобилизованными новобранцами никаких проблем. Они смелы. Они смогли принять эту войну так же, как принял её сам Соломаха. Они горды тем, что защищают Родину от жестокого агрессора. Какое же в таком случае имеет значение, что Пивторак из Киева при каждом удобном случае, при малейшем затишье или перерыве в тяжёлой военной работе занимается ловлей покемонов, а двадцатилетний пацанчик из Винницы по фамилии Игнатенко практически не может говорить на русском языке — язык и нёбо, видите ли, у него так устроены — и уже набил себе на левой половине груди свастику? В последнем вопросе ему поспособствовала гнида без роду и племени, именуемая Виллемом Ценг Колодко. И это самое Ценг Колодко имеет на Клоуна-Игнатенко виды. Недаром же он вот и сейчас смотрит в их сторону, потому что-то говорит коммунисту Каценеленбогену. Тот отделяется от группы и движется в сторону куги миномётчиков. С головы до пят упакованный в полевую форму, Каценеленбоген похож на черепашку-ниндзя из детского мультика. С головы до пят он обряжен в Future Soldier System. Глаз и кистей рук не видать. Автомат нежно прижимает к груди, как родное дитя. На задачу собрался? А задача его в том, чтобы домогаться до Соломахи?

Что ж, Соломаха готов. У него, правда, обычные АК, броник и шлем. Тактические очки Соломаха не носит, и видеокамера у него на лбу очком не блещет. Зато Соломаха, что называется, отлично мотивирован, а мотивация в солдатском деле ох как много значит!

Соломаха почувствовал, как в груди закипает гнев. Это неприятное чувство, когда горячая волна беспамятства заполняет сначала туловище выше диафрагмы, а потом с токами крови устремляется к голове. В такие минуты он на какое-то время, ослепнув и оглохнув, оказывается орудием адских демонов-убийц. Соломаха боялся таких минут, пытался себя утихомирить, но ему не всегда это удавалось. В этот раз он схватился за телефон, чтобы ещё раз посмотреть нет ли письма от Снежаны. Мысли о жене отвлекут его от надвигающегося Каценеленбогена. Соломаха открыл WhatsApp. Чат 128-го подразделения ЗСУ с комбатом Сапонько в шлеме и тактических очках на аватаре. Сухие губы плотно сомкнуты. Чат пестрит сообщениями: хлопцы делятся впечатлениями от последней стычки с русаками. Соломаха пробежал чат взглядом. Ничего особенного — несколько трёхсотых. Убитых нет. А от жены ни слова и в сети не была уже целых три дня. Может быть, телефон в унитаз нечаянно уронила? Эх, Снежана! Где же ты пропала? Жалось к жене, тревога о ней погасили гнев. Какое ему дело до мразей из бригады Ценга-Колодко, каких-то нехристей и педерастов, когда у него родная жена пропала?

— Как там с перевязочными материалами, Мыкола?

— Какой я тебе Мыкола? Иди на х…

Не пронесло. Каценеленбоген навис над ним, заслоняя жаркое уже солнце. Не сопреет ли ландскнехт под Future Soldier System?

— Чего ты? Обиделся? Та я пошутил. Ты не Мыкола. Ты — Назарий. Видишь, я запомнил твоё имя, — проговорил Каценеленбоген.

Русская его речь казалась чистой, без малейшего акцента, но очень уж правильной, будто говорил не русак, а какой-то робот-автомат.

— Это напрасно. У нас имена не в ходу. Общаемся по позывным, — сдержанно отвечал Соломаха.

— А позывной у тебя «Солома». Стало быть, ты — Назарий Соломаха. Видишь, как много я о тебе знаю!

— Это напрасно, — повторил Соломаха, пересаживаясь так, чтобы навязчивый собеседник не мог видеть дисплей его телефона.

— Что там? С Наташкой своей общаешься?

— Наташки у орков. Я с жинкой. Она мне пишет каждый день.

— Скучаешь?

— Не твоё дело.

— Ну вот. Теперь я знаю о тебе ещё больше. Теперь я знаю, что у тебя есть жена. Кстати, она девочка?

— ?!

— Я в смысле…

— Да пошёл ты!..

Соломаха вскочил. Каким-то образом АК оказался у него в руках. Лязгнуло железо.

— Послушай, Назарий! Эй!

Каценеленбоген стащил с рук феерические перчатки и продемонстрировал Соломахе свои розовые, нежнейшие ладони. Таких ладоней у солдата не может быть. У настоящего солдата ладони покрыты чёрной сеткой въевшейся пороховой пыли и запёкшейся крови. На ладони настоящего солдата линии судьбы высматривать не надо, они видны издалека. А вот Каценеленбоген, называющий себя коммунистом, мажет свои ладошки кремом на ночь и, возможно, делает маникюр.

— До войны моя жена в Херсоне работала мастером маникюра, — внезапно для себя самого брякнул Соломаха. — А потом она вышла за меня замуж и ей больше не надо было работать.

— Ты хороший парень, Назарий, — ответил Каценеленбоген, опускаясь рядом с ним на жухлую траву.

Он стащил с головы свой шлем. При этом видеокамера на нём жалобно зажужжала. Тогда Каценеленбоген нажал на какую-то пряжку на своей груди и всё стихло. Соломаха вздохнул: настоящий киборг. Как такого прибить? Может быть, прямо сейчас прикладом промеж этих ясных голубых глаз? Каценеленбоген действительно представлял из себя довольно приятной наружности нестарого ещё ясноглазого блондина, эдакого слегка постаревшего херувима. Или купидона? Дьявол этих чертей разберёт!

— Тут мы можем говорить не скрываясь. Мои товарищи ни бельмеса по-русски не понимают. А ты можешь называть меня просто Тенги, — проговорил Каценеленбоген.

Соломаха кивнул. Он крепко сомкнул губы, опасаясь, что гнев его и ненависть концентрированной кислотой или обжигающим напалмом выплеснутся наружу через рот.

— Экий ты сердитый, — усмехнулся Каценеленбоген, и усмешка его не была такой симпатичной, как, к примеру, у Птахи. В улыбке рот Каценеленбогена съезжал на сторону, как у паралитика, а глаза его вовсе не умели улыбаться. В херувимских этих глазах застыло неприятное пустое выражение.

— Я слышал, у тебя есть приятель из местных, — продолжал Каценеленбоген. — Старик, постоянно таскающийся по серой зоне.

— Его не получится поймать… — быстро ответил Соломаха.

— Почему?

— Говорят, будто он призрак, а призрака нельзя поймать.

И Соломаха пустился в путаные объяснения. Дескать, этот самый старик, которого подкармливает их миномётный расчёт, по слухам, погиб в самом начале войны под руинами собственного дома. Во всяком случае, так значится в документах.

— В документах? — раздумчиво произнёс Каценеленбоген. — А я думал, что призраки не испытывают голода.

— Он просит — мы и даём, — отрезал Соломаха. — Или ты хочешь, чтобы мы отказали в пище старику?

— Нет-нет! — И Каценеленбоген снова продемонстрировал Соломахе свои розовые ладони. — Я совсем о другом. Это конфиденциально. Доверяю только тебе…

И он вперил в Соломаху свой пустой взгляд. Соломаха молчал, ожидая продолжения.

— Ты не мог бы познакомить меня со стариком? — спросил Каценеленбоген.

— Не знаю, — отрезал Соломаха. — Надо у старика спросить. Обычно Призрак сам знакомится с кем хочет. Если б ты ему был нужен, он бы сам к тебе пришёл.

— По слухам, старик знаток серой зоны, а у меня есть там дело. Без проводника не обойтись.

— Хочешь перебежать к своим — так и скажи.

Соломаха сплюнул. В течение всего этого неприятного ему разговора он не выпускал из рук своего АК и даже сейчас, когда гнев в нём немного поутих, Соломаха готов был на всё. Каценеленбоген молчал. Видимо, обдумывал ответ на последний выпад Соломахи.

— Тогда поставим вопрос так: просто сведи меня с Призраком. Я бы попросил твоего приятеля… Как его? Птаха? Такой хорошенький мальчик…

Пока Каценеленбоген нахваливал Птаху, Соломаха, очищая от кожуры апельсин, думал о своём. Во-первых, есть в августе апельсины — это настоящее извращение. Во-вторых, пусть Каценеленбоген встретится с Призраком. Отправившись на встречу со стариком в серую зону, Каценеленбоген окажется во власти Соломахи. Соломаха может сделать с ним всё, что заблагорассудится и в любой момент. В-третьих, такой тип, как Каценеленбоген, настоящая мина из говна. Русаки и так еле тянут эту войну. Шансов на победу у них нет, потому что таких вот каценеленбогенов в их командирских порядках через одного, а присутствие в их рядах ещё одного отморозка, без сомнения, приблизит печальный финал. Таким образом, Соломаха решился.

— Я поговорю со стариком, — быстро проговорил он.

— Когда? Сегодня? Ты часто с ним встречаешься? Я слышал, он приходит прямо сюда, в расположение, и вы его кормите? Можно мне посмотреть на него для начала? А что твоя жена? Не пишет? Она в Кракове или в Винер-Нойштадте? Винер-Нойштадт — милый городок. Мне доводилось там бывать. Как она устроилась? Нашла работу? Если девочка красивая, то услуги эскорта как раз для неё. Ты не подумай ничего плохого, Назар. В Винер-Нойштадте живут нуждающиеся в уходе старики. Уход за стариками — это не только подать горшок, сделать инъекцию или подать пилюли. Сюда же входит и сопровождение в ночной клуб или на поле для гольфа… Это выгодная, достойная работа. И не обязательно со стариком. Может быть, и со старухой. А у остальных ваших ребят? Я слышал, из всех женаты только Воин и ты…

Каценеленбогена интересовало многое, а апельсин уже кончился. Соломаха вытер липкие пальцы о штаны, стряхнул с бороды апельсиновые семечки. Поднялся на ноги. Посмотрел в лицо врагу, отчего тот разом перезабыл все слова ненавистного им обоим русского языка. Так Соломаха наконец решился реализовать своё давнее намерение: врезать Каценеленбогену по блюдцам.

Каценеленбогена спас прилёт мины, которая с шумом и грохотом разорвалась в непосредственной близости от продуктового склада. Жалобно завыла раненая собака батальонного завхоза. Соломаха кинулся в ближайшую канаву, ожидая новых разрывов. Чёртовы коллеги! Противник перенял их тактику блуждающего миномёта и теперь накрывает в самые неподходящие моменты, а ответить они в данную минуту ничем не могут — тыловые черти не подвезли БК. За первым последовал второй разрыв. Столб земли взметнулся в воздух в непосредственной близости от пикапов наёмников. Соломаха с сожалением отметил, что криков раненых он не слышит.

При начале обстрела Соломаха не валился мордой в землю, как это делает большинство людей, а падал на спину. Он не закрывал глаза, и не только смотрел в небо над собой, но и вертел головой, визуально контролировал происходящее вокруг. На этот раз крыли прицельно по заранее намеченным объектам. Две мины уже разорвались в непосредственной близости от склада БК, который, по счастью, на данный момент был практически пуст. Корректировал огонь квадрокоптер, висевший довольно высоко над раскуроченным и обгорелым вишнёвым садом. Русаки — бестолковые вояки. Нет у них в войсках порядка, а есть пьянство, мародёрство и прочий разброд. Однако в отдельных местах встречаются и иные виды. Воин часто слушал эфир русских. Там какой-то Шумер — комбат или офицер званием пониже — раз от разу отчаянно материл своих подчинённых. Соломаха слышал это собственными ушами, как этот же Шумер — отдал приказание к уничтожению их кочующего миномётного расчёта. Из радиоэфира они узнали и о том, что квадрокоптером, возможно вот этим вот самым, в подразделении русаков управляет какой-то Цикада. Тоже въедливый тип. Жгучий, как кислота. Настоящий хромой чёрт. По слухам, этот самый Цикада уже потерял на фронте одну ногу. Вот бы и вторую ему оторвать! И руки, чтоб уж наверняка. Сколько же раз Соломаха пытался сбить его квадрокоптер? Сколько БК на это дело потрачено? Нет, нету у них в расчёте настоящей дронобойки. А специалисты, подобные Цикаде, на вес золота. Как хочется добраться до Цикады и Шумера. Пролезть ужом в самый их штаб с РПГ в зубах, и прощай Снежана…

В перерывах между разрывами Соломаха слышал голоса хлопцев-побратимов. Птаха звал его, и Соломаха отозвался на зов, а потом, приняв позу поудобней, он поднял автомат. Сбить квадрокоптер из автомата лёжа на спине — не простая задача. Соломаха прицелился, но кто-то опередил его, дав по чёртовому летуну длинную очередь. Летун-корректировщик, словно испугавшись за собственную судьбу, сначала поднялся выше, а потом поплыл в восточном направлении. Соломаха двинулся следом за ним. Сейчас важно не думать о разнесённом миной продовольственном складе и о проклятом Каценеленбогене. Сейчас важно думать только о конкретной боевой задаче — и тогда он обязательно собьёт дрон.

Чёртов корректировщик поднялся ещё выше, превратившись в чёрную точку на выгоревшем небе.

Соломаха пробежал ещё немного и уселся под стеной полуразрушенного дома. Чёрная дыра входа в погреб зияла напротив него. Там во влажной темноте ровным счётом ничего нет — все припасы благоразумно сбежавших хозяев повытаскали ещё в первую неделю пребывания в этом злополучном месте. Теперь в этом погребе устроили отхожее место, и из тёмной глубины навевает нечистотами. Встать бы да захлопнуть дверь, но сил нет. Ноги подкашиваются. Из такого состояния лишь один исход — убить кого-нибудь. Лучше всего, конечно, капеллана-нехристя, но и Каценеленбоген на крайний случай подойдёт. Ишь, сука! Коммунист он, видите ли. Убить, и точка. Убить просто. Соломаха привык убивать. Однако, помнится, Призрак говорил ему, что уничтожать врага можно самыми разнообразными средствами и прямое убийство не всегда лучший способ. Стреляя из автомата или винтовки, ты уничтожишь ровно столько врагов, сколько у тебя пуль, или меньше. И то только в том случае, если ты меткий стрелок. Поражая противника минами, ты фактически действуешь наугад, а Соломахе хотелось наверняка, да с оттяжкой, да с долгой мучительной агонией. Ведь его мать сейчас безвылазно сидит точно в таком же сыром погребе, где пахнет нечистотами. Возможно, впроголодь. И страху натерпелась. А Снежана, жена… Об этом лучше не думать.

Соломаху трясло. Не в силах справиться с собой, он курил одну сигарету за другой. В голову лезли уже откровенно панические мысли. Ему виделась Снежана в объятиях ухоженного старца в шёлковом платке на пупырчатой шее, а потом она же в луже крови с рассечённым горлом. Снежана нежная и неопытная, но порой и ершистая. Правил чужой жизни не знает. Самостоятельные решения принимать не привыкла…

Соломаха задыхается от волнения. Пульс частит. Птахи рядом нет. Поговорить не с кем.

Призрак явился, как всегда, внезапно. Запросто так выбрался из вонючего зева погреба, да и поплыл, ровно Христос над водой. Соломаха ещё раз поразился лёгкой поступи старика. Пожилые люди все поголовно страдают суставами, и походка у них тяжёлая, кривобокая. У всех, но не у Призрака. Призрак на то он и призрак — возникает внезапно, ступает невесомо. Соломаха хорошо изучил повадки Призрака и даже, помнится, проверил его паспорт, в котором было, кстати, написано, что Призрак вовсе не призрак, а Пётр Петрович Ольшанский, 1944 года рождения, уроженец здешних мест и по прописке тоже местный. Призрак многое и рассказал о себе, и рассказ о военной службе на китайской границе, учёбе в Харьковском универе с последующим преподаванием там же китайского языка показался недоверчивому Соломахе вполне правдивым. Также Призрак поведал Соломахе о своих занятиях с учениками местной школы. Призрак несомненно и неплохо знал кроме китайского ещё несколько самых ходовых европейских языков. А на малую свою родину он вернулся после развала СССР, чтобы ухаживать за умирающей матерью. Та ни в какую не хотела отрываться от родимых могил и ехать к сыну в Харьков.

Родимые могилы. Не далее как вчера русня накрыла местное кладбище плотным миномётным огнём повыворотив из земли останки. Вот черти! Нет такой мучительной смерти, которой они не были бы достойны!

— Ты зол, Назарий. Не на меня ли злишься? — тихо проговорил Призрак.

— Здравствуй, дедушка! Как рад видеть тебя!.. Именно сейчас!..

Призрак пожал протянутую руку, и пожатие его было отнюдь не призрачным, но крепким до хруста.

— Волнуешься, Назар? Кого-то из ваших ранило?

Призрак пристально и испытующе рассматривал его. Такому не соврёшь.

— Из наших, дед. И ты наш, свойский… Дело до тебя, и совет нужен.

— Совет? Говори.

— Один из поляков… да и поляк ли он, не знаю…

Соломаха суетливо закурил очередную сигарету, раздумывая. Старик тем временем устроился рядом с ним на куче битого кирпича.

— Короче. Он хочет сдаться оркам по каким-то своим идейным соображениям. А я так думаю, что никаких идей у него в голове нет. Там бред. Голимый бред и педерастия. Я его чуть не прибил. Сам. Лично. А потом подумал, пусть лучше орки его попытают. Пусть в орочьем подвале поголодает. Отчего-то мне кажется, что орки этих радужно-толерантных тоже не приветствуют. Вот в чём вопрос: ты бы увёл его — я знаю, ты всюду можешь пройти — на позиции русаков. Да так, чтобы по дороге с ним ничего не случилось. Чтобы русаки его не подстрелили, а именно посадили в подвал. А ещё лучше, если наоборот. Пусть он станет у русаков начальником, пусть сделает карьеру. Тогда все русаки станут педерастами. А ты ещё снабди его соответствующей легендой, чтоб они ему там наподдали. Просто расскажи, как он их пленных пытал. Думаю, такой рассказ очень им понравится. Сделаешь? Ради меня. А уж я тебе отслужу…

— Как отслужишь-то? — старик хитро нащурился.

— Та на кладбище. Надо сходить туда, и ежели могилы твоих разворотило, то я их перезахороню. Вот этими вот руками перезахороню!

И Соломаха протянул старику обе раскрытые ладони, точно так же, как совсем недавно это делал Каценеленбоген.

— Речь о капеллане?

— Этот капеллан настоящий сатана, а приятели его — черти. Но с этими я как-нибудь сам… Ты коммуниста уведи!

— Это который Илия Глюкс?

— Каценеленбоген! Он собирается перебежать к русским. Ты пойми, старик! Он сам пытал русских, а теперь собрался перебегать, потому что, видите ли, идейный коммунист. Но я ему не дам так сделать. Я желаю ему долгой и мучительной смерти. Пусть его сепары пытают, а потом повесят. А ещё лучше, пусть он станет у них начальником. Тогда победа нам обеспечена!

Соломаха перестал уж удивляться осведомлённости Призрака в делах их дивизиона, давно уж отчаялся расспрашивать о делах сепаров, окопавшихся на восточной окраине посёлка.

— Да я бы увёл его… Вот только… — проговорил старик.

— Старик, умоляю, уведи его отсюда. Иначе…

— … иначе сам его запытаешь? Или назначишь президентом Украины?

Призрак рассмеялся. Смех его походил одновременно и на собачий лай, и на уханье совы. Из уголков его глаз сочились мутноватые слезинки, и он смахивал их грязными пальцами. Слёзы текли слишком обильно, не так, как полагается смеющемуся человеку. Соломахе сделалось жаль его. Раздражение прошло. Он вспомнил о припасённых для старика продуктах.

— Подожди! Не уходи, дед! Я сейчас! У меня конфеты есть. Шоколадные. Я оставил специально для тебя несколько штук. Чёрт! Я сейчас!

И Соломаха рванул с места. Побежал в сторону полуразрушенного магазинчика, за которым был припаркован их кунг. Там в кузове часть его вещей. Там небольшой целлофановый кулёк с конфетами. Там он, может быть, прихватит — а вдруг повезёт? — Тенгиза Каценеленбогена… Ну и имечко! Наверное, в самой преисподней нарекали!

Птаха больно воткнулся в его грудь своей каской и отлетел назад.

— Чёрт! Ты что?..

— Твои вещи! — Птаха протянул ему рюкзак. — Воин и Свист поехали за БК. Двумя машинами, вместе с этими… ну ты понял. И ксёндз с ним…

— Капеллан, — поправил Соломаха.

— … я решил рюкзак прибрать, потому что капеллан и Кацеленбог забрались в кунг…

— Понятно, Птаха. Ты испугался, что они стащат мои конфеты.

— Наоборот. Боялся, что подложат…

— Понятно. Вирус педерастии подольют мне в компот, и тогда я тебя, Птаха, ещё сильнее полюблю плотскою любовью…

Соломаха рассмеялся. Какой же всё-таки Птаха хороший парень! Всегда-то он появляется вовремя.

— Там твой пауэрбанк. Они его увезут, а у тебя телефон разрядится. Вот я и подумал…

К стене у входа в вонючий погреб бежали вприпрыжку. Соломаха опять волновался, ведь Призрак исчезает так же внезапно, как появляется, а ему, Соломахе, хотелось окончательно и намертво с ним договориться. Обозначить день и час, когда он приведёт, принесёт, притащит ненавистного поляка или бельгийца, или чёрта из преисподней, или кто он там черти разберут!.. Короче, сдать этого коммуниста и умыть руки. Тогда одной проблемой станет меньше. Но только одной! Потому что потом ещё долгая борьба, о которой он как следует подумает, когда это важное дело будет сделано.

Старик сидел на том же месте, поджидая их. Опять прослезился, принимая кулёк с конфетами, и опять сердце Соломахи болезненно сжалось: как там мать? Видит ли она такие конфетки? По слухам, в Херсоне с водой перебои. Но материнский двор в частном секторе…

— Пойдёмте, хлопцы, — перебил его мысли Призрак.

Не дожидаясь ответа, он легко поднялся и заскользил почти бесшумно по листам изрешеченного осколками профнастила. Соломаха последовал за ним, держа оружие наготове и настороженно прислушиваясь. Он старался ступать неслышно, но профнастил отзывался на каждый его шаг предательским грохотом. Птаха двигался следом и тоже шумел.

Они шли по изменчивому лабиринту руин. Пригородный дачный посёлок — не очень-то уютное мироздание, к которому они волею судеб прикованы сейчас. Возможно, навеки прикованы. Возможно, кто-то из товарищей найдёт остывшее тело Соломахи среди этих руин и оттащит его на местное кладбище. Его положат в чью-то могилу, засыплют землёй и поставят крест с именной табличкой, которая за годы выгорит, станет имя Соломахи нечитаемым, а память о нём будет жить покуда жива его мать. А Снежана…

Дырявый профнастил под ногами сменила щебёнка. Щебёнка закончилась, началась поросшая травой стёжка. В этих местах надо постоянно смотреть под ноги, чтобы ненароком не наступить на мину. Призрак в этом смысле возмутительно беспечен. Старик никогда не смотрит под ноги, и одно из чудес этого мира заключается в том, что его старожил до сих пор не лишился нижних конечностей. Соломаха принюхался к запаху руин. Точнее, к их зловонию, которое местами становилось невыносимым, как, например, в том месте возле погреба, где он нынче встретил Призрака. В таких местах Соломаха закуривал или, если не представлялось возможности закурить, закрывал нос арафаткой, которую всегда носил на шее. Тишина этого мира всегда обманчива и опасна. Но лучше уж тишина, чем стрелкотня спонтанной стычки или звуки выхода мин.

Соломаха примирился с этим миром. Принял его. Принял возможность смерти, которую он предпочёл бы, если мог выбирать между ней и увечьем или пленом. Принял войну и свою долю в ней: он защищал свою Родину, свой дом, своих женщин — жену и мать — от нападения жестокого врага. Он защищал Правду от посягательств вне зависимости от того, по какую сторону баррикад находился посягнувший. Прежняя жизнь превратилась в ускользающий мираж, словно её и не было никогда. Порой, конечно, он мечтал о мирной жизни с запахом попкорна и колы в тёмном зале кинотеатра. И обязательно на последнем ряду. И обязательно в обнимку с девчонкой. А что до ставшего его обиталищем реального мира руин с его меняющейся после каждого более или менее серьёзного обстрела конфигурацией, с его потом, кровью и грязью, то Соломаха хотел бы получше изучить его, снабдить каждый сектор доступного ему пространства только ему одному памятными приметами, но пока у него ничего не получалось. Бывало, он плутал между поваленными и устоявшими заборами, порой не узнавая вчера ещё знакомую местность. Зато Призрак всегда ориентировался отменно хорошо. Вот и нынче он держал шаг во главе их небольшой процессии так, словно у него была конкретная цель, словно он точно знал в какое время и в какую точку пространства он должен прибыть.

— Раньше плохие времена были, дед, а теперь настали ещё хуже, — проговорил Соломаха, пробираясь следом за стариком по стёжке, проторенной им между грудами битого кирпича и иного мусора, совсем недавно бывшего опрятными домами. — Эти наёмники… Злые они люди. Доведут они нас до большей беды. Хотя, казалось бы, куда уж больше…

Птаха следовал за ними на некотором расстоянии. Соломаха постоянно слышал самый приятный его сердцу звук — тихий, едва различимый шелест гравия под подошвами Птахи. Звук этот вселял уверенность, даровал покой и счастье почти как материнская колыбельная. Мать, Снежана, их домик на окраине Херсона. Соломаха вздохнул и неожиданно для самого себя брякнул:

— Ты мне как отец, Призрак. Знаешь, я ведь не знал своего отца. Не знал близости со старшим по возрасту мужчиной. И вот среди всего этого… — Соломаха взмахнул рукой, имея в виду бесконечное поле руин, по которому они шли, — я нахожу тебя, Петрович. Как такое объяснить?

— Божий промысел, — тихо отозвался старик. — А ты отца-то своего совсем ни разу не видел?

— Мать поначалу говорила, что мой отец — капитан дальнего плавания. Плавает по Чёрному морю. Но до нашего домика в Херсоне он так ни разу и не доплыл. Потом-то я понял, что он никакой не капитан, а как все ходоки…

— Ну уж один-то раз доплыл наверняка. И как его звали не знаешь?

— Это знаю. Пискунов его фамилия. Имя не имеет значения, потому что мать записала меня на свою фамилию и отчество дала по своему отцу. Теперь ей нездоровится. Не знаю, как она там выживает одна. Жена в Австрии… Я её не виню… Не виню за то, что не захотела оставаться в обесточенном доме под постоянными обстрелами.

— Вот оно как! — рассеянно промямлил старик и зашагал быстрее, словно рассуждения Соломахи о семье привели в движение какой-то механизм, ускоривший парение старика. Его спина стала быстро удаляться.

— Плохие времена настали, — повторил Соломаха.

— Плохие времена рождают сильных мужчин, сильные мужчины создают хорошие времена, хорошие времена рождают слабых мужчин, слабые мужчины создают плохие времена. И так до бесконечности… — не оборачиваясь, проговорил старик и ещё более ускорился. Соломаха и Птаха трусили следом, стараясь не отстать.

Они «гуляли» уже минут двадцать, придерживаясь северо-восточного направления. До позиций противника уже недалеко. Зачем Призрак прёт туда? Соломаха начал уставать, замедлил шаг, когда в его спину воткнулся Птаха.

— Сколько раз тебе говорить: не читай на ходу телефончик!..

— Та шо ты! Не ори. Противник услышит… — проговорил запыхавшийся Птаха и спрятал-таки телефон. — Куда старик нас ведёт? Шо за дело?..

Теперь Птаха шагал рядом, шаг в шаг, а это опасно, потому что при попадании мины или снаряда, сброшенного с беспилотника, хана настанет обоим и один другому не сможет оказать доврачебную помощь.

— Что-то хочет показать… — нехотя ответил Соломаха, которому так же были темны мотивы старика, но ясны собственные намерения. — Я хочу ему Каценеленбогена сдать. Пусть коммунист отправляется к своим. Старик его проводит.

А Призрак тем временем уже скрылся за очередной кучей щебня. Соломаха для себя отметил, что буквально позавчера на этом месте стоял домик-пятистенок. Птаха дышал в затылок, но Соломаха не стал шугать друга. Да и выходов он не слышал, равно как и стрекота двигателей беспилотника. Так они двигались ещё некоторое время один следом за другим, прислушиваясь к хрусту щебня под ногами Призрака и так определяя направление собственного движения. Через несколько минут им показалось, что они окончательно потеряли старика. На посёлок опустилась ватная тишина, нарушаемая лишь звуками их шагов. Соломаха слышал своё дыхание — хриплое и прерывистое дыхание основательно уставшего человека. Соломаха вертел головой, подумывая о подходящем маршруте для возвращения к своим. На краю сознания тонкой жилкой билась беспокойная на грани паники мысль: «Мы заблудились!»

Старик нашелся среди посечённого осколками вишнёвого сада. Рядком и ладком он сидел на какой-то колоде плечом к плечу с белобрысой и тонкой девицей в синем бронежилете с надписью «Press». На первый взгляд у девицы не имелось никакого оружия. Вооружённая одной лишь зеркалкой, она зыркала по сторонам в поисках подходящего ракурса. Соломаха поднял оружие, намереваясь выстрелить прямо в объектив, если только девка направит зеркалку на него. Птаха последовал примеру товарища.

— Это Виталия, — проговорил Призрак. — Она поможет тебе избавиться от Каценеленбогена, или от викария, или от кого ты там хотел избавиться…

Птаха разулыбался и опустил оружие. Соломаха рассматривал белобрысую Виталию через оптику прицела. Ничего так девка. Личико умненькое. Только очень уж молодая. Школота. Пожалуй, лет на пятнадцать моложе самого Соломахи. Нет, такую он ни при каких обстоятельствах не станет убивать. Это невозможно — стрелять в ребёнка, даже если он пришёл с восточной стороны, с позиций врага, от сепаров. Соломаха опустил оружие, но палец со спускового крючка не снял.

— У нас есть капеллан и есть коммунист. Оба они настоящие черти. Пусть Виталия забирает обоих в свой ад! — с несвойственной ему пылкостью заявил Птаха.

Похоже, девица и ему глянулась.

Девушка смотрела на них с явным испугом. Ещё бы! Увидеть двух таких терминаторов! Соломаха огромного, под два метра роста, с колеблемой ветерком чёрной бородой. Верхняя часть головы закрыта шлемаком и тактическими очками. Разгрузка забита снаряженными магазинами. На шее грязная арафатка. Короче — Карабас-Барабас из сказки. На поясном ремне в специальных ножнах два ножа. Один — игрушка, практически перочинный. Зато другой!.. С такими пираты на абордаж ходили — чистый Голливуд. На левой штанине пятна крови (как угваздался позавчера, перевязывая раненого петушка из числа мобилизованных, да так и не переоделся, не почистился). На руках беспалые перчатки, а под ногтями вековая грязюка. Лицо осунувшееся, потому что по жизни устал. Да и бессонница часто мучает Соломаху.

Птаха — другое дело. Он хрупкий и улыбчивый. Лицо бреет каждый день и пользуется хорошим одеколоном. Чистюля и любитель музыки. В кармане у него всегда есть конфетки, и он их всем девушкам без разбора предлагает.

— Думаю, без бороды вам было бы лучше. У вас такое красивое лицо, а борода его портит. Делает слишком свирепым. И опять же гигиена… — негромко проговорила Виталия.

Соломаха стоял как громом поражённый, не зная, что ответить. За него вступился Птаха:

— Мой побратим, Назарий Соломаха, отпустил бороду в день и час расставания с женой и сбреет её только когда опять встретится с ней.

Вот чёрт ехидный! Ну зачем он сейчас про жену? Лучше б о себе говорил, о том, сколько девок в своём Харькове до войны перепортил. Соломаха с досады сплюнул. Плевок повис на бороде, довершив его смущение. Соломаха развернулся и зашагал прочь. Пусть они сами разбираются с этим «Press» как хотят. Действуя по уставу, Соломаха должен был бы её подстрелить или взять в плен, а вместо этого он… Соломаха шагал широко, крошил подошвами битый кирпич. За его спиной поднималось красное облако. Но как в такую выстрелить? Да у неё глаза, как незабудки. Ребёнок совсем, а уже «Press» и с зеркалкой бегает по минным полям.

— Стой! Стой ты, чёрт! — кричали ему вслед, но Соломаха упрямо шагал в никуда, думая свои непростые думы.

Ведь по ту сторону такие же мужики, как здесь. И так же смотрят на неё. А может быть, не только смотрят, но и… Последняя, самая крамольная из всех возможных мыслей, окончательно обессилила Соломаху, и он рухнул на колени. Накопившаяся усталость давала о себе знать. Тридцать четыре года — это уже не молодость. Он устал. Очень устал. Птаха подбежал, остановился над ним.

— Та шо с тобой? Ополоумел? Ранен?

— Сам ты… Зачем за жену мою говорил?

— Та шо с того? Не это важно. Призрак говорит, что девка… то есть Виталия, придёт сюда на это место, чтобы забрать Каценеленбогена и отвести его к своим коммунистам.

— Да какие там они коммунисты! Дурак ты, Птаха! А Каценеленбоген прибьёт её по дороге. Или ты забыл какой он мясник?

— Не прибьёт. Призрак в деле. Он не попустит.

— Призрак не ангел. Не всесильный.

— Почём нам знать? А может быть, и ангел…

Соломаха поднял голову. Впервые он смотрел на Птаху снизу вверх, обычно бывало наоборот. Огромного роста, Соломаха в любой компании оказывался выше всех и вынужденно рассматривал перхотливые проборы и блестящие плеши. А сейчас он вдруг заметил какой у Птахи детский подбородок, ровный, гладкий, чётко очерченный. Какие у него губы, чуть припухшие, и как забавно он шлёпает ими. Соломаха мог бы быть отцом неплохого паренька. Он учил бы его всему, что сам умеет. Он любил бы его мать. Соломаха много чего мог бы делать из мирных занятий, но не судьба…

Что за педерастические мысли! Пожалуй, эти Каценеленбогены и капелланы-благоволители доведут до чего угодно! А Птаха и эта девчонка, «Press»… — как там её? Виталия? — просто дети. Они заставляют воевать детей! Ненависть к Воину-Токареву, ко всему командованию ЗСУ скрипнула на зубах. Не обращая внимания на «щебет» Птахи, Соломаха достал из кармана телефон. Интернет отозвался на его сильные чувства полнейшей покорностью — Телеграм загрузился мгновенно. Русский или мова? Размышлял Соломаха недолго.

Герої 128 підрозділ ЗСУ.

20 августа 2022 года.

Какие же черти в командовании сидят. Ни слова на официальных ресурсах о трагедии. Как будто ничего и не было, как будто сотни ребят не погибли вместе. Через ваши конченые приказы.

Даже организовать нормально не смогли ничего. Не хотели родных пускать. Все родственники погибших делали сами.

Ничего не меняется. Наш комбриг нас на убой кидал что на Бродах. Что и на нынешнем расположении нас не жалеют. Трагедия в казарме — это его личная вина. Чёрта конченого.

Меня зовут Герман Мартиросян, и я хрен знает кто. Так говорит моя жена, несколько недель назад сбежавшая из «рашки» в Европу, а конкретно в Вену. Конечно, может быть, и не в Вену, а в один из граничащих с Австрией швейцарских кантонов. Ребёнок остался с моей матерью, и теперь по нескольку раз на дню я выслушиваю различные подробности из жизни этого доблестного детсадовца.

Несколько слов о моей семье. Отношения моей жены и матери можно описать тремя словами: они не ладят.

Марго считает маму «синим чулком», неопрятной и склочной старой девой. Возражаю. Моя мать не дева, потому что есть я. Относительно склочности Маргарита почти права. Наверное, именно эта черта в характере матери помешала моему отцу жениться на ней.

Моя мать, Гоар Аванесовна Мартиросян, считает, что моя жена Маргарита занимается эскорт-услугами с шестнадцатилетнего возраста. Иными словами, у Маргариты уже имеется неплохой стаж в этой области. На самом деле Марго бьюти-блогер с несколькими сотнями тысяч подписчиков. @margo_pochez. Не слышали? Моя жена пытается уверить подписчиков в том, что её фамилия Пожез. Но она не Пожез и даже не Мартиросян. Да, я женат на хохлухе. Фамилия моей жены Потапенко, но это страшный секрет. Да, я женат уже семь лет и не жалею о содеянном, потому что у меня есть сын. А жена — она женщина. Устала. Всё надоело. Я вечно занят собой (вернее, службой), а у неё свой интерес. Да и любовь после трёх лет брака — то есть уже довольно давно — прошла. Короче, с началом боевых действий моя Марго быстренько собралась и рванула к мамочке в Запорожье, где в марте 2022 года ещё было относительно тихо. А в Швейцарию-Австрию она отправилась уже с берегов Днепра. В Европе она получила хорошее пособие. С двумя паспортами на руках она изловчилась получить статус украинской беженки. Австрийское пособие для таких, как она, — хорошая прибавка к заработку бьюти-блогера. О последних событиях в жизни моей жены я узнал из открытых источников, то есть из её бьюти-блога. Переписка и иное общение между нами прекратились с её отъездом в/на Украину.

Я же жду отправки на фронт. Тотальный призыв специалистов, мобилизация в более широком смысле, роковая встреча — да что угодно может стать калиточкой, за которой начинается стёжка моей мечты!

Командировка в Сирию случилась на излёте событий, оказалась кратковременной и бессодержательной. Сирия не совсем по моей специальности. Зато сейчас я уверен, что в ближайшее время окажусь где-нибудь чуть западнее Донецка, или немного севернее Луганска, или на правом берегу Днепра, или, может быть, в тылу противника. Называть хохлов врагами у меня язык не поворачивается в силу чисто семейных обстоятельств.

Моя фамилия, Мартиросян, по матери, но я учился в русской (московской) школе. Я думаю, пишу и читаю на русском языке. И наконец, мой русский отец Пётр Помигуев принимал самое деятельное участие в моём воспитании, дважды возил меня на отдых в Египет, посоветовал поступать в технический вуз и, прежде чем умереть, дал ценный совет относительно выбора жизненного пути. Собственно, у меня и выбора-то особого не было. Какой может быть выбор у человека, рождённого в 1992 году? Стезя такого человека, если он мужчина, — война. Для женщины, конечно, могут найтись и иные занятия: семья, дети, карьера в какой-нибудь мирной профессии. Подобные интересы достойны уважения, если речь идёт о женщине. Но война — самое увлекательное и серьёзное дело, которое только способно изобрести человечество. И это мужское дело. Война — возможность реализовать себя в полной мере как для мужчины, так и для женщины. Однако, повторюсь, для женщин я сделал бы исключение.

Если уж говорить об идеях, то русская идея — это война. Это может не понравится толерантным лицемерам и мы услышим всхлипы: «почему русские не могут, как остальные, просто жить?» А ещё нас назовут варварами. Дескать, мы отстаём в развитии. Эти плакальщики не понимают, что объединить русских в один организм, сплотить их, может только война.

Где-то я вычитал, что «Русью» собственно называли дружину князя. Разумеется, дружина не станет собирать ягоды и грибы или, положим, пасти коров. Дружина князя будет заниматься или войной, или грабежом, или тем и другим сразу. «Русь» — это пацаны, собранные князем на лихое дело. Атаман и его казаки. Братва и их старший. А жениться они могут на женщинах любых племён и вероисповеданий, как это случилось в моей семье. Дети от таких браков всё равно будут русскими и унаследуют боевой дух своих отцов. В этой культуре все мы воспитаны. Все буквально, даже те, кто исправно посещает офис и проводит тихие вечера с женой и детишками.

Русские стесняются почему-то своего характера. От этого все наши проблемы. Просто есть русские и есть россияне. Русские — это потомки бойцов княжеской дружины, а россияне — потомки каких-нибудь землепашцев-кривичей.

Каждый вправе сам выбирать себе национальную идею. Был в моей жизни период, когда мне нравилось всё американское. Да, американская национальная идея казалась мне здравой и привлекательной. Была попытка и не прижилась. От тех времён осталась память в виде @margo_pochez. Другие идеи вообще мне чужды. Все, кроме русской. С началом СВО у меня произошло лёгкое раздвоение личности. Одна часть меня хочет жить в комфорте, проводить тихие вечера с семьёй, калякать о том о сём с коллегами. Для такого специалиста, как я, нашлась бы уйма работы и в Москве. Но когда я слышу о войне, когда вижу реальную возможность принять в ней участие, я из тихого офисного полукровки превращаюсь в того самого русича, который скачет на коне в островерхом шеломе, латах и с копьём наперевес. Я хочу на войну просто потому, что я русский.

Почему я непременно должен быть на войне? Отвечу.

Каноническое представление о малороссийской идиллии, когда каждый украинец мечтает пахать землю, пасти козу и удить рыбу в Днепре, не соответствует действительности. Ведь есть те, кто восьмой год сидит в окопах и мечтает наступать на Ростов или на Крым, и больше половины из них — русскоязычные люди. Они будут наступать и биться до последнего, потому что в их головах тоже русская идея, перетолкованная, перевранная, отравленная сатанизмом, но русская.

С другой стороны, я — хищник, волк, и, как любой хищник, не склонен демонстрировать себя окружающим. Я живу и действую скрытно. В то же время я официально признанный государством и людьми муж Марго бьюти-блогера. С таким же успехом можно скрещивать медузу со шмелём. Стоит ли удивляться тому, что я решил порвать с женой ещё до того, как она сбежала от меня через Запорожье в Европу? Часто ловлю себя на мысли: если бы Марго Пожез не была для меня хоть немного важна, стал бы я о ней упоминать?

Я не привык изъясняться напрямик. Кто умный, тот поймёт, а дурачкам это читать не стоит. Начало этой истории относится к тому времени, когда я уже вернулся из командировки в Сирию и довольно долго прожил в Москве, в относительном бездействии. Я вёл довольно скучную жизнь обычного человека. Утром отводил ребёнка в сад. Днём общался с коллегами. Зимой мы обсуждали лыжные гонки и биатлон, летом — соревнования по лёгкой атлетике и в любое время года — футбол и автомобильные пробки на дорогах.

У меня есть коллега, который понаехал в Нерезиновую лет пятнадцать назад из небольшого областного города, находящегося на территории нынешней Украины. Он до сих пор ездит по Москве исключительно за рулём, ориентируясь по Яндекс-навигатору. Я же, как и подобает человеку, родившемуся и росшему в центре Москвы, перемещаюсь по столице главным образом пешком и на метро, изредка на всяких трамваях, ну а летом — да-да, Сергей Семёнович, на велике. Правда, «собянинским велосипедом» пользуюсь редко, обычно у меня для этого служит ездовая табуретка марки «Стрида». Она очень удобно складывается в такую тросточку на колёсах, и с ней никаких проблем даже в то же метро или трамвай заходить. Сейчас стоит, ждёт нового сезона. А Бальшой Чорный Жып служит мне исключительно для пересечения МКАДа в обе стороны, и то всё чаще МЦД оказывается более оптимальным вариантом по времени.

И вот как-то днями были мы с этим коллегой в одном учреждении в районе Маросейки, куда он приехал, разумеется, на такси. А сразу после того нам обоим надо было срочно на Мясницкую; а Москва стояла в девятибалльных пробках. Я ему и говорю: вот тебе и шанс наконец сделать всё, как нормальные люди. Спускаешься в метро — один перегон, и ты на месте. Он заходил в метро, как в логово людоеда, прям стрессовал человек. Говорит: «В моём родном городе даже подземный переход был всего один на весь город, какое там метро!» Вышли у «Библио-Глобуса», он прямо выдохнул. Но самое смешное было потом: он меня спрашивает: а почему ты вообще ни разу даже не посмотрел, куда мы идём, всё время только со мной общался? И вот тут я уже с повышением голоса ему объяснил, что вот по этому переходу я ещё в свои десять лет бежал каждый будний день из школы на кружок с рюкзаком за плечами, пакетом со сменкой в одной руке и стаканчиком мороженого в другой, и знал до секунды, сколько мне надо времени, чтоб успеть. Знал я и другое: чтобы выйти прямо к эскалатору на Пушкинской из поезда в сторону Планерной, надо садиться в первую-вторую дверь второго вагона. Это даже знанием нельзя назвать. Это особенность строения мозжечка любого москвича. Мозжечок москвича — это его автопилот, который знает все привычные маршруты наизусть. Так я пояснял своему коллеге, а тот, понятное дело, смотрел на меня как на инопланетянина.

А я по случаю вспомнил, как в старших классах школы у нас был спорт: как пройти мимо контролёра без проездного. Проездные у всех были, льготные, но это было не по-пацански. Я ходил по купленному на Арбате «удостоверению хохла», был там в то время такой туристический аттракцион с разными всякими ксивами; впрочем, заполнил его честь по чести даже на украинском языке и фотографию вклеил; до сих пор где-то валяется. Один одноклассник как-то прошёл по компакт-диску. Кто-то высокохудожественно нарисовал цветными карандашами копию настоящего проездного, издали весьма похожую на оригинал, и ходил по ней. Ну и ещё какие-то были варианты, уже не помню.

А сейчас только турникет, его вот так не обманешь. Карта «Тройка», без вариантов. У меня, правда, почему-то студенческая. Впрочем, никаких льгот по проезду она не даёт — 50 руб. по тарифу «Кошелёк», 15 руб. экономии по сравнению с одноразовым билетиком — вот и вся выгода. Эх, кончилась романтика!

— Романтика скоро опять начнётся, — проговорил коллега-провинциал-православный сталинист (чёрт возьми! Ядреная смесь!), когда мы вышли из учреждения на Мясницкой. — Получил задание. Прощай Москва. Теперь ты доволен?

— Доволен ли я? Ещё бы! Запах сырого чернозёма вперемешку с пороховой гарью прочистит мою глотку от дыма московских выхлопов. А ты как раз сможешь побывать на родине.

— Меня отправляют в Херсон, — ответил коллега. — Хоть родом я из Кременчуга.

— Твоя задача?

— В Херсоне? Такая же, как и везде. Видишь ли, пассионарная молодежь любит силу. Впрочем, не только молодежь. Женщины тоже любят сильных. Впрочем, порой женщины путают силу с социальным успехом…

Тут коллега посмотрел на меня с нескрываемым сожалением, и я подумал: ему известно, что @margo_pochez моя жена.

— Мужики любят сильных. Все любят сильных, — продолжал мой речистый собеседник. — А молодежь, кроме обычных развлечений, любит протест и не любит формальные подходы. Мой отец ежегодно подписывался на «Зарубежное» и «Советское военное обозрение». В зарубежном часто разоблачали «преступления американской военщины». К статьям прилагались фото, на которых белые парни в футболках, исписанных касках, черных очках и с сигаретой в зубах, брели куда-то через джунгли. Красивые картинки. В советском — наши солдаты просто сидели в чистой казарме и изучали газету «Правда». На красивых фото присутствовали бойцы разных национальностей. Ну или были постановочные фото с полигонов, тоже очень красивые. Хоть фото были и хороши, меня они не интересовали. Ровно так же не интересны для нынешней молодёжи доклады Конашенкова или начальников пресс-служб округов в чистой пиксельной форме на фоне свежесмазанного орудия. А теперь сравни эту академическую тоску с видосами Евгения Пригожина, записанными на фоне пылающих городов и трупов. Молодежная политика — это не развлечение. Да, вспомнили 9 мая и погнали дальше шутить, бухать, танцевать и совокупляться. Твоё поколение, брат, учили выбивать «гранты на проекты», но проблема в том, что у наших врагов всё равно этих грантов больше… Вам дали КВН, а не РПГ-7 на ближайшем полигоне и кулачный бой стенка на стенку в школьной программе. Вопрос в том: где она, наша мягкая сила?

Коллега, старше меня лет на 15, хорошо помнивший жизнь до упадка культуры и видевший «совок» уже не младенческим взглядом, смотрел на меня с некоторым превосходством.

— Обратили внимание, что юго-восточная молодежь Украины не тянется к вышиванкам, хутору, Лесе Украинке и корове, а к «Фрайкору», дивизиям СС, которые также имели культ силы, завернутый, как и весь западный продукт, в красивую упаковку. Да что там говорить! Многие косплеят запрещенные организации Ближнего Востока, черпая вдохновение из массового самопожертвования за собственные идеалы. А вот сюжетами про раздачу гуманитарки, ипотечными гарантиями, сериалом «Солдаты» нельзя привлечь молодежь на подвиг.

Завершив свою короткую речь, коллега хлопнул меня по плечу.

Мы пожали друг другу руки и расстались ровно в 20.00, в тот календарный день, когда каждому в Неризиновой становится понятно, что лето уже закончилось, а осень ещё не настала.

В тот день умер Михаил Горбачёв — с начала СВО уже четвёртый умерший политик, напрямую причастный к развалу СССР. Шушкевич, Кравчук, Бурбулис и вот теперь Горбачев. Трое подписывали Беловежские соглашения, которые стали безусловным фундаментом происходящего на Украине. А четвёртый привёл страну к этой беловежской роковой черте. Мистика? Тогда я в мистику ещё не верил.

Проснулся я поздно, ближе к обеду. Открыл твиттер[9], пролистал в ленте Навального[10], Баронову[11], Варламова[12], Беломову, Кермлина и украинских евроблогеров, сделал четыре ретвита и пять лайков. После чего запустил Фейсбук, прочитал свежие посты Шендеровича[13], Аркадия Бабченко[14] и Антона Геращенко, лайкнул семь постов, репостнул Сашу Сотника. Заварил свежий экспрессо с круассанами и сразу же выложил это в Инстаграм[15]. Надел (а не одел!) модный свитшот и джинсы с подворотами, пиджак с бабочкой и клетчатой рубашкой, сделал обязательное селфи, которое оперативно выложил также в Инстаграм. Получил пятнадцать лайков на фото с эспрессо — утро определенно удалось. Достал из шкафа свой гироскутер и палку для селфи с вентилятором. Причесал бороду и усы, и стал выбирать какие шузы надеть — оксфорды или дезерты. В итоге остановился на сникерах — они идеально подходили к моему чиносу. Перед выходом не забыл смазаться санскрином, чтобы не сгореть на солнце. В лифте не обошлось без лифтолука, который тут же был выложен в Инстаграм. Это, конечно, было нечестно, но на пороге своего подъезда зачекинился в форсквере.

Выйдя на улицу, заебашил модный лук, запостил его в Инстаграм, запустил на «Айфон 6S» (С как доллар) Pokemon GO и начал охоту за покемонами на гироскутере. В наушниках звучал качественный indie от U2, навевая ламповую атмосферу. Ловлю покемонов сочетал с парением вейпа, показывая окружающим, что я дико талантлив. Борода радостно развевалась на ветру. «О, майгадабл!» — воскликнул я и дико навернулся с гироскутера, профакапив дедлайн — таймлефтинг редкого покемона в данной локации закончился буквально десять секунд назад. Тут же зачекинился в форсквере.

Слава Тесле — недалеко располагался «Жан-Жак», и я заказал клубничный смузи, маффины и сочные митболы. Сфотографировал все это винтажным фотоаппаратом «ФЭД-50» на пленку и выложил в Инстаграм[16] момент съемки еды фотоаппаратом. Вентиляторы на палке для селфи красиво развевали бороду. С ланчевавшимся за соседним столиком москвоведом Павлом Гнилорыбовым обсудили новый урбанистский проект Макса Каца, либертарианские традиции чтений Славоя Жижека на квартире у Виктории Ли, свежий артхаус Филиппа Янсена и Марайи Джейн. После чего открыл свежую «Афишу», но почувствовал свой прямой кишечник и бегом отправился в отхожее место. Оплатил счет и залил облегчение тремя порциями эспрессо. Сделал селфи вместе с Гнилорыбовым, выложил в Инстаграм и просмотрел мемы в твиттере. Чуть не забыл зачекиниться в форскваре. После чего отправился на самокате в антикафе, где сегодня намечались дискашнз. Мимо на фиксах проносились другие хипстеры и ловцы покемонов. Мы делали взаимные селфи, на ходу выкладывали в Инстаграм и френдиились на брудершафт на Фейсбуках, не забывая фолловиться в твиттере и чекиниться в форскваре. Рукопожался со знакомыми анимешниками. Прибыв в антикафе, я тут же спустился в лофт и направился в воркшоп поближе к хакерспейсу. Выбрал лук для Инстаграм и зачекинился в форскваре. Поймал редкого покемона. После чего заказал панкейки, макаруны, чизкейк и фишболы из веганского меню по совету местного фуди, с модной прической из барбершопа. Дико талантливый Эдвард Пунс представлял публике мудборд своего дизайн-проекта, распечатанный на 3D-принтере. В проекте Пунса были затронуты хайтек-стартапы Илона Маска в качестве неймдроппинга. Доклад был признан ТРУ, несмотря на чиповость, а стартапер призвал активнее участвовать в краудфандинговой кампании на кикстартере, для чего оставил всем реквизиты своего Яндекс-кошелька, получив 120 лайков от благодарных листенеров (кто-то наяривал с нескольких акков в твиттере. Громко парили вейперы, обсуждая мемосы с лентача и традиционную гей-ориентацию Эдварда Пунса).

Следующий спикер брифовал относительно использования дронов для съемок трафика флоу и с трансляцией картинки на айфон. Доклад несколько раз прерывался ловцами покемонов в погоне за редким слоупоком и краби. Я сванговал, что это вызовет легкий троллинг, бурные дизлайки и расфолловинг, так и произошло. А IOS-девелоперы и хэштег-программеры, сидящие на бинбэгах рядом со мной, окончательно похоронили стартап выкладками свежих кейсов из Эплстора и сделали неутешительный вывод: «Перетумачил». Докладчику не помог даже неймдроппинг Элизабет Холмс, черная водолазка и демонстративное распитие фруктового фреша из бумажного стаканчика для кофе с логотипом Старбакса. «Я тебя услышал», — только и сказал расстроенный стартапер. Да и мы были не хеппи. В завершение всего все сделали совместное селфи и выложили в Инстаграм. Все это перемешивалось с фоллоуапами пиарщиков, которые ебашили пресс-релизы. Затем кто-то отправился на локации ловить редких покемонов, я же отправился по адресу, где двое олдов заказали мне съемку годовщины своего веддинга. Домой вернулся усталым, буквально на бровях и совсем не хеппи.

А потом мне позвонила мать. Её звонок привожу без купюр:

— Занят?

— Немного. Пиши в ватсап.

— Я за рулём и писать не могу. Слушай. Сыну Елены Петровны пришла повестка.

— О, майгадабл! Это бад?

— Не придуривайся. Вы ровесники.

— Сын Анжи служил в армии и имеет воинскую специальность водителя танка…

— …механика-водителя…

— Вот именно! А я кто такой? У меня сколиоз и плоскостопие.

— Самое надёжное — психиатрический диагноз. Таким оружие в руки не дают.

— ?!

— Лунатизм или энурез…

— Энурез — это не психиатрия. Психиатрия не хеппи…

— Решать надо быстро. И ещё…

— О, майгадабл! Мазер…

— Говори на нормальном русском языке!.. Послушай… Елена Петровна считает, что тебе лучше пока пожить в Грузии. Тбилиси или Кутаиси, а может быть, Батуми? С деньгами и работой — решим.

— Мама, я только что из «Жан-Жака». Там говорят, что все рейсы на Тбилиси отменены.

— Поедешь на поезде до Пятигорска, а там знакомые Елены Петровны довезут тебя на автомобиле до пограничного перехода в Верхнем Ларсе… Алло! Тим, ты слышишь меня?!! Тим! Тимур!

— Мама, извини. Тут такой Спирроу…

— Что???

— Я должен доснять ролик для Persi…

— К чёрту Перси!

— Я обещал. Там съёмки с дрона. Никто из олдов не умеет это делать. Там софт своеобразный. А они владеют только вордом да экселем. Что с них взять, олды…

— По-твоему, и я… как это?.. Олд?

— Нет, мама! Ты молодая. Янг. Ты самая красивая у меня.

— Не заговаривай зубы. Бери билет до Ростова, а там Елена Петровна тебя встретит… я сама занята, тебя проводит Миша.

Через пару дней двоюродный брат моей матери, носящей хайповую фамилию Аксаков и обычное татарское имя Минигаян Галимович, или, по-московски, дядя Миша, провожал меня на Казанском вокзале. Мой троюродный брат Рамис катил следом за нами мой трендовый чемодан на колёсиках (хайповый пластик серо-абрикосового цвета, колёса бренда QIP, ручка Svicloy). По перронам в разных направлениях перемещались люди в военной униформе. Их серьёзные лица и неухоженные бороды вселяли тревогу в моих родственников. Особенно волновался Рамис, которому такой трэш был совсем не по кайфу. Хайповать в инсте в пикселе — это явно не его. Я же, спокойный, как бегемот, подал свой паспорт пожилой проводнице.

— До Ростова? — спросила та сочувственно. — Бедненькие, куда вас везут…

Я ничего не ответил, потому что как раз в этот момент поймал жирного и очень шустрого Чармандера.

— Как же так получилось, что на Минеральные Воды нет билетов? — бормотал дядя Миша. — Мы планировали отправить Тима в Минеральные Воды. Там живёт золовка моего старшего брата.

Проводница, пуская фальшивую слезу, рассматривает мой паспорт страницу за страницей. Рамис заметно волнуется. Он шепчет мне в ухо на татарском, озвучивая доступные пути к бегству. Каждый чувак в пикселе представляется ему сотрудником военкомата. Рамис готов дать дёру, и только я спокоен, как бегемот. Ловля покемонов — лучшее успокаивающее. Но покемонами моя медитация не ограничивается. Я чекинюсь в форскваре. Делаю селфи с паникующим Рамисом, выкладываю его в инсту, листаю ленту. Дядя Миша тем временем абъюзит меня на русском языке:

— Что ты там увидел, Тимур? Оставь ты свой смартфон! Ты такой же, как твоя мать. У этой не нашлось времени проводить родного сына, и ты игнорируешь ближайших родственников в такую минуту!

Ха! Двоюродный дядя и троюродный брат — ближайшие родственники. Ещё раз — ха! Я перехожу в Тик-Ток.

— Лучше бы ты взял такси до Минеральных Вод. Ростов-на-Дону сейчас самое опасное направление, — говорит дядя Миша.

Его поддерживает проводница:

— Так и есть. У меня половина вагона военных.

— Мобилизованные? — В голосе Рамиса слышится тревога.

— Не только. Есть и добровольцы, и контрактники…

— Как же вы их различаете? — допытывается Рамис.

— По повадке. Мобилизованные такие же, как ты, тревожные и оттого пьют. Добровольцы и контрактники другие.

Она с уважением кивает на бородачей, снующих по платформе с огромными тёртыми и грязными баулами. Они суровы и сосредоточенны. Они не такие, как мы. Лица их осияны какой-то иной верой. Наверное, такие лица были у первых христиан. Что за трэш!

— Мы мусульмане. Нам нельзя пить. Убивать людей нехорошо, — говорит дядя Миша. — Послушай, Тимур! Да выброси же ты эту свою шайтан-машинку! Пялишься в неё день и ночь, как какой-нибудь подросток. А ведь тебе уже тридцать второй год пошёл. У меня вот кнопочный телефон, и я им вполне доволен… Лучше бы ты взял такси до Минеральных Вод, раз билетов на поезд и самолёт нет… Не вздумай меня снимать и выкладывать это… куда ты там это выкладываешь…

Кажется, мой дядя охренел оттого, что его родной племянник с русской фамилией Помигуев собрался инвейтить от военкомата в сторону именно Ростова-на-Дону.

Тем не менее я вынужден оправдываться:

— Девушка хотела залететь в топы Тик-Тока с трендовым роликом в стиле Уэса Андерсона, но словила хайп по другой причине — из-за письма об увольнении, которое пришло прямо во время съёмок. Грустный факт, но именно он позволил бывшей работнице Амазона набрать больше шести миллионов просмотров и тысячи комментариев, среди которых есть офферы на работу.

Дядюшку внезапно поддержал один из военных, мелкий такой чувак в ортопедических ботинках и с тросточкой. Он приблизился к нам странной походкой. Мне показалось, будто он хромает на обе ноги или ноги у него чужие, как это бывает у хронических бухариков. Действительно, из карманов куртки неизвестного вояки торчали горлышки закупоренных бутылок с крепким алкоголем. Всего я насчитал их пять. Ого! Бухарик в военной форме просканировал мою фигуру от кока на макушке до платковых шнурков. Не ускользнули от его внимания и гироскутер меж моих коленей, и айфон в моей руке, и Рамис с моим чемоданом. Взгляд незнакомца показался мне трезвым, не похмельным, но слишком уж насмешливым. О, майгадабл! Ещё один абъюзер по наши души! Мой дядя при виде этого затаренного под завязку вояки в буквальном смысле облился холодным потом.

— Ничего страшного, папаша, — проговорил незнакомец, обращаясь к нему. — Мы и из ловцов покемонов делаем людей.

— «Мы»? Кто это вы? — спохватился дядя Миша.

— Я — Цикада, — был ответ. — Не волнуйтесь, папаша. Ваши сыновья в надёжных руках. Вон какие орлы! Наверное, оба кулинарный колледж закончили…

Цикада тырился на нас с Рамисом, не скрывая довольно обидной иронии. Терпеть такой зашквар было трудновато. Хромой, тщедушный, моложавый, а оскорбляет, как двухметровый амбал или престарелый уважаемый всей роднёй дед.

— Мой племянник закончил философский факультет Высшей школы экономики, — горделиво выпятив грудь, заявил дядя Миша.

— Это магистратура, — добавил я многозначительно.

— И бакалавриат Шанинки… — продолжал дядя.

— По классу фортепиано? Или всё-таки кондитер? — усмехнулся Цикада.

— Психологическое консультирование, — проговорил я, расправив бороду.

— Чего? — Ирония выпирала из Цикады, как опара из слишком тесной тары.

— Психологическое консультирование на тот случай, если кто-то не хочет идти к православному батюшке или мулле, — вступился за меня брат Рамис. — В нашей культуре не все получили религиозное воспитание и предпочитают в трудные моменты жизни обращаться не к священнослужителю, а к психологу.

— Вот оно как! — Улыбка Цикады делалась всё шире. — А в нашей культуре верят в Бога и пророка его Магомета, постятся, исповедуются, причащаются, празднуют Рамадан, совершают намаз, всё как полагается.

— Хватит спорить! — вмешалась проводница. — Пассажиры проходят в вагон. Провожающие остаются. До отправления поезда пять минут.

Ламца-дрица-проводница — пожилая леди в элегантном костюме и красном пирожке на прилизанной причёске с нескрываемым недовольством посматривала на оттопыренные карманы Цикады, пока тот протискивался мимо нас в тамбур вагона.

Ещё пару минут длился кукож моих татарских родичей. Дядя Миша едва не плакал. Рамис, вовсе не обращая на меня внимания, с ужасом таращился на людей в военной форме, которые один за другим запрыгивали в тамбур поезда, отправляющегося по маршруту Москва Казанская — Ростов-на-Дону. Отерев с бороды слюни и слёзы любвеобильного дядюшки, испытав полный и всепоглощающий кринж, я последовал за людьми в пикселе.

В моей правой руке чемодан, гироскутер — в левой, рюкзак за плечами, на груди поясная сумка, впереди длинный тоннель плацкартного вагона. Ароматы текилы, коньяка и марихуаны (о, майгадабал!) смешались с запахом несвежих носков, освежителя воздуха в туалете и какой-то незнакомой нефтехимии (может быть, это ружейная смазка? Такое ещё существует в природе?). В длинном проходе сами эти несвежие носки, головы бритые под ноль и просто коротко стриженные, и бороды, бороды, бороды. И разговоры. И смех. Невеселый смех, отрывистый, больше похожий на собачье тявканье. Моё место № 36. У туалета, зато не боковое. А на боковушке, на нижней полке за номером 37, тот самый парень в ортопедических ботинках и с тросточкой. Сверчок? Кузнечик? Цикада! Вот я и погрузился, так сказать, в пучину новых ощущений. Впервые в жизни мне предстояло путешествовать в плацкартном вагоне. Для фиксации момента я зачекинился в форскваре.

Мой mood от плацкарта размыл ожидаемый и закономерный звонок от матери. Я услышал стандартное: «Крепись. Мой руки. Следи за питанием. Не отвлекайся на посторонние цели. Осторожней с женщинами. Главное, не забывай о своей аллергии». О, майгадабал! Моя мать — чувствительная и душевная женщина, но высокая должность в коммерческом банке мешает ей часто общаться с родственниками. Мы оба оценивали период моего отсутствия в Москве не более чем в полгода. Именно столько, по нашим солидарным расчётам, должна была длиться горячая фаза войны и эта сутолока, связанная с возможной тотальной мобилизацией. Стоит ли в таком случае отвлекаться от работы и тащиться на Казанский вокзал для проводов единственного сына?

Свищ, Цикада, или как там его, сидел спиной к окну, за которым маячило растроганное лицо дяди Миши. Братец Рамис куда-то исчез. Поезд тронулся, и дядя Миша уплыл влево. Смахнув с бороды скупую слезу, я забросил гироскутер и чемодан под свою полку.

С полки номер 34 на меня щурился гладко выбритый зеленоглазый чувак лет тридцати, прилично одетый и пахнущий Lacost. Несмотря на приличный прикид, человек этот производил впечатление пасконного работяги из тех, что тянут какой-нибудь многопудовый бизнес с полусотней вороватых наёмников на прицепе, с которыми он ежедневно проводит многочасовые совещания.

— Бежишь в Грузию? — бросил зеленоглазый, не здороваясь.

— Еду на отдых, — нехотя ответил я. — Кстати, Тимур.

Я протянул ему руку, и он пожал её с усмешкой, которую я поначалу не понял.

— Конечно, Тимур. Мне ли не знать.

— Не понял. Я…

— …ты отличаешься от меня только цветом глаз. И то не вполне. Если у меня оба глаза зелёные, то у тебя один зелен, как сапфир, а другой красивого орехового оттенка. Бабам, то есть женщинам, ты должен нравиться, но они не слишком-то нравятся тебе. Ты пресен, как бездрожжевой хлеб, и этим тоже отличаешься от меня…

— А борода? — встрял внезапно оживившийся Цикада. — У тебя нет бороды, а у него, то есть у Тимура, есть.

— Ну, борода — это частность. Сегодня она есть, ну а завтра… — отмахнулся бритый чувак.

На верхних полках зашевелились те, чьи разутые ноги пахли псиной.

— …а завтра в бороде завелись вши и надо её сбривать… — проговорили сверху.

— Неправда! — возразил Цикада. — Сколько лет провёл на фронте, но вшивым ни разу не бывал.

— Это потому, что ты донецкий и ездил домой на побывку. Там ты мылся, встречался с бабой, ел хороший обед. А я сидел по пояс в воде месяц, и в результате сам понимаешь… Эй, Цикада, плесни мне ещё. А ты, хипстер, подвинь голову…

Перед моим носом проплыла волосатая рука с заскорузлыми ногтями. Ладонь сжимала пластиковую термокружку. Пахло, как ни странно, хорошим вискарём.

— Тимуру тоже налей, — скомандовал бритый.

Этот постоянно форсил свои идеи, считал себя командиром, но я-то не собирался фолловить. Но как отказаться от вискаря, если ты действительно собрался чилить до самой встречи с Еленой Петровной?

— Я не пью. У меня аллергия на алкоголь. Если только у вас есть безалкогольное пиво.

Один из лежащих на верхних полках хохотнул. Другой издал зашкварный рыгающий звук, словно собрался блевать.

— Странный ты, — проговорил бритый. — Собрался бежать в Грузию и сел на ростовский поезд вместе с мобилизованными. Выражаясь твоим языком, я испытываю кринж.

— Не бежать, а отдыхать, — огрызнулся я. — Могут быть у человека дела в Грузии?

— Могут, — отозвался Цикада. — Но и нам, в ДНР, ты тоже вполне сгодился бы. Ты крепкий и борода у тебя, как у библейского патриарха. Ты — мужик и обязан защищать родину.

Вонючки на верхних полках сначала закашлялись, а потом заржали. Послышался треск, запахло выхлопом. От такого зашквара я окончательно оторопел.

— Так дела или отдыхать? — допытывался бритый.

Пристроив под голову жидкую и влажную железнодорожную подушку, я прилёг и сделал вид, будто накрываюсь нирваной.

Они собирались на меня наседать, но бритый, судя по всему, являвшийся у них заводилой, почему-то отключился от хараса. Приоткрыв украдкой правый глаз, я приметил, как он чекает что-то в своём айфоне. Также я заметил обручальное кольцо на безымянном пальце его правой руки. Тогда я опять, в который уже раз за этот вечер, испытал жесточайший кринж. Крутой пацан, женатый, а юзает гаджет стоимостью 60 косарей. О, майгадабал!!! Да я и сам юзаю точно такой же аппарат!

После отключения предводителя обитатели нашего дурно пахнущего отсека словно вовсе позабыли обо мне, целиком сосредоточившись на вискаре. Я исподволь наблюдал, как с верхних полок свешивалась то одна, то другая простоватая рожа. Они казались мне на одно лицо — космачи в неухоженных бородах. Цикада отличался от других. Его маленькое личико обрамлял какой-то невнятный пушок. Пожалуй, он ещё слишком юн для настоящей бороды. Пожалуй, лет на пять моложе меня, а пьёт как сивый мерин. И эти разговоры. Матери они не понравилось бы. Мои соседи по купе рассуждали о войне, о фронтовой связи, о пьянстве в окопах и его печальных последствиях, о том, как непросто вытащить раненого из-под обстрела и искалеченные, истекающие кровью люди валяются где-то на земле сутками без медицинской помощи. О, майгадабал! Я и не думал, что война настолько плохо организованный сумбур. Напротив, военные всегда казались мне очень упорядоченными людьми. Лево, право, равняйсь и всё такое.

Из всего сказанного Цикадой о войне я понял, что в его роте состояло достаточно опытных и смелых бойцов, но ведение боевых действий не было планомерным, с мудрёными тактическими замыслами и кропотливой штабной работой. Видимо, южноказачий менталитет этих людей предполагал питьё самогона, веселье в любых его форматах, занятия хозяйством (среди прочего, Цикада поведал нам, что на КП их батальона разводили овец и свиней). Ну, иногда можно и повоевать. При этом любая операция обязана иметь удалецкую составляющую. Подкатываться к противнику, занимать выгодные тактические рубежи — всё это дело западных мозгов. «Русские воюют сердцем» — именно так выразился Цикада.

Мимо нас по проходу сновали пассажиры. Большинство — люди в военной форме. В основном мужчины, но попадались и женщины, как правило не молодые и не очень красивые. Тогда я пришёл к выводу: военная форма не красит женщин. Дверь туалета беспрестанно хлопала, а я жалел, что не принял идею матери о такси. Ехал бы сейчас по трассе «Дон» в сторону Пятигорска на чилле, а так ловлю хейт.

За окном стемнело. Сразу после пятиминутной остановки в Рязани Цикада принялся форсить идею игры в нарды, но вояки с верхних полок, посетив предварительно туалет, намертво отрубились сразу после того, как поезд отвалил от платформы. Мой бритый душнила тем временем всё таращился в тёмное окно, словно мог увидеть там что-либо кроме собственного отражения. Мне удавалось имитировать лёгкую дрёму до остановки в Мичуринске, и странное дело, никто из этих бесцеремонных и простоватых людей не пытался меня абъюзить, мешая спать. Наоборот, они относились к моей усталости с уважением, говорили вполголоса или шепотом, старались не садиться на мою полку.

О, майгадабал! Какая низость! Я пал до самого плацкарта, потому что все поезда, проходящие через Ростов-на-Дону катятся по курортным местам и все они адски переполнены, в то время как южные аэропорты все, кроме Сочи, закрыты из-за войны.

В конце этого тяжёлого дня меня ждало ещё одно потрясение.

Сквозь прижмуренные веки я наблюдал не только за бритым чуваком на полке № 34 (этот также принял горизонтальное положение после Мичуринска, но сон к нему не шёл и он чатился с кем-то ещё очень долго), но и за Цикадой тоже. Этот улёгся последним, когда собутыльники на верхних полках уже захрапели. Рядом с собой на полку он уложил свою трость. Так перевозбудившийся после длительного воздержания любовник трамбует на ложе предмет своего вожделения. Потом, оглядевшись по сторонам, словно не желая быть застигнутым за этим занятием, принялся осторожно отлеплять липучки своих ортопедических ботинок. Вот он снял их. Вот, помогая себе руками, как это часто делают старики, закинул ноги на полку. Правой ногой он задел пластиковую перегородку, и я услышал характерный стук. Такой стук бывает, когда твёрдый пластик соударяется с чем-то не менее твёрдым. Цикада долго, с задумчивым интересом смотрел на свои носки со снеговиками, а потом он просто снял их. Если бы я вскрикнул или выругался, то раскрыл бы тем самым своё инкогнито, а так я, закусив бороду, рассматривал эргономические протезы голеностопов Цикады. Протезы были разные, но оба впечатляли сложностью конструкции. Левая его ступня была ампутирована довольно низко, сохранилась почти вся лодыжка. Правая же повыше, почти до колена. Несколько минут и в полной тишине я наблюдал, как Цикада расчехляется на ночь. О, майгадабал!!! Зачем он это делает? А если придётся подниматься по тревоге и куда-нибудь бежать? А если случится авария поезда и надо будет спасаться? Что в таком случае станет делать Цикада? Он будет ползти, цепляясь руками? Или он станет на колени и будет передвигаться так? Или… Нет, конечно же, если что-нибудь внезапно случится, я, Тимур Помигуев, не дам Цикаде пропасть. В конце концов я могу предоставить герою войны свой гироскутер. Впрочем, нет, такой зашквар нам не подходит. О, майгадабал! Человек без обеих ног не может пользоваться гироскутером. Как же быть? Как я могу помочь ему? Цикада не будет ползти один, потому что Тимур Помигуев поможет ему, взвалит его лёгкое тело на свои мощные плечи и…

Я лежал на спине. Медленные слёзы катились по моим щекам, смачивая бороду. Вспомнилась мать с её обычными похвалами её «доброму мальчику». Да, я действительно добрый, потому что плачу от жалости к этому искалеченному человеку. Подумать только, жизнь без обеих ног! А я-то бегу от войны, в то время как этот Цикада воюет без обеих ног!

Сон не шёл, и я продолжал своё, как мне казалось, незаметное наблюдение. Я заметил, как изменилось, расслабившись, лицо Цикады, после того, как он снял протезы, каким оно сделалось детским. Наверное, два протеза не сахар, и он испытывает боль при ходьбе на них. Но он не ноет, не жалуется. Наоборот! Увечье — это его интимная тайна. Он не выпячивает своё геройство, а самостоятельная ходьба на двух протезах — это настоящее геройство!

Засыпал я под бубнёж бритого товарища на полке № 34, который около часа разговаривал со своей матерью. Не мама, не мамочка, не мазер, не мамуля. Он называл свою родительницу именно мать, то есть так же, как я. Вот только обсуждали они не аллергию и не здоровое питание, а успеваемость в начальной школе маленького мальчика, который, к несчастью, остался без мамы и на попечении бабушки. Из разговора, ведшегося напряжённым шепотом, я понял: мама мальчика сбежала за границу и живёт там прекрасной половой жизнью с каким-то нечестно разбогатевшим хохлобаном. Мать моя права относительно моей доброты. Являясь добрым человеком, я не злорадствовал, слушая всё это. Напротив, на данном этапе мне стало жалко бритого, и я простил ему сегодняшний абъюз.

Последняя моя мысль в тот день была, к сожалению, о герлах. Вернее, о том, что связываться с ними узами брака не стоит. В пятом часу утра я заснул.

— Как ты, Снежок?

— Та хреново…

— Пособие получила?

— Та получила.

— Поселили?

— Поселили с двумя какими-то проститутками с Харькова. Такая быдлота. Та они и не с Харькова. В Харьков понаехали накануне войны с какой-то дыры из-под Винницы. Поселили в одной комнате, потому что все мы жёны украинских воинов и все бездетные…. Как в общаге. Помнишь старый русацкий фильм «Девчата»?

— Не-а…

— А мои мамка с папкой любили его смотреть…

Снежок сглотнула слезу.

— Как они?

Собеседница Снежаны, Яна Тимченко, случайно встреченная на чужбине одноклассница, выглядела вполне процветающей, вероятно потому, что отлично знала немецкий и французский языки и успела ещё до войны перетащить своих из Запорожья в Европу. Яна и в прошлой жизни была отзывчивой девушкой, а уж теперь, когда многие потеряли всё, она безотказно угощала всех своих знакомых в кофейнях австрийского Лаа-ан-дер-Тайа и не скупилась на сочувствие.

— Та если б я знала за родителей. Запорожье бомбят. — Снежок всхлипнула. — Крайний раз две недели назад мамка писала, как они чуть ли не двое суток в подвале просидели. А теперь и связи нет. Такое вот говно!

Сочувственно кивая, Яна пододвинула поближе к Снежку тарелку с бриошами.

— А что твои сожительницы? Ну, эти жены… У них как-то так же или всё же получше?

— Та какие с них… жёны. Говорю же, проститутки. Та одна из них уж овдовела, а овдовев — запила. Такая…

Снежана остановилась, припоминая понравившееся ей ругательное слово, но оно никак не шло на ум. Разговаривая с кем угодно, Снежана или Снежок, как называли её родственники и подруги, избегала матерных выражений. Она считала себя девушкой начитанной и употребляла только допустимую в литературе брань. Собравшись с духом, она выпалила:

— Лаа-ан-дер-Тайа — деревня. Причём деревня говённая. Мужики жадные, как жиды, но при этом жидов ненавидят. Бабы — ведьмы. Страшные и злые. В шесть часов все ложатся спать. Вечером женщине пойти некуда. Негде свою красоту показать, та и не к чему — местные от зависти полопаются. Тут красивых ненавидят. Вот так, если коротко.

Яна округлила глаза и приложила указательный палец к губам, и Снежок притихла, заозиралась — не заметил ли кто её гнева?

Мимо их столика проходили люди, иные покачивали головами, словно сокрушались относительно вспышки Снежка, но ни один из них, по счастью, не понимал по-русски.

— Как на пособие прожить? Ума не приложу! — вздохнула Снежок.

— Тут многие на пособие живут. Ради него и едут. Не ради работы.

— Я так не могу. Пособие — это стыдно. Я привыкла работать. Да и мало мне пособия…

— Ты же вроде в Херсон замуж вышла?

— Та да.

— Муж в Херсоне богатый был? Как же он от армии не откупился?

Снежок снова вспыхнула:

— Та он и не думал откупаться! Пришла повестка — пошёл служить, потому что агрессор напал. Родину должен же кто-то защищать? Та не богатый он. Да! Зато работал. Мы привыкли работать, понимаешь, Яночка? А пособие — это стыдно.

Яна ответила после недолгого раздумья:

— Ты помнишь Марго Потапенко?

— Кто такая?

— Это которая Пожез.

— Та, что за москаля замуж вышла? Из восьмого «Б»?

— Да. Только не за москаля, а за армянина, но из Москвы.

— Та да. Армянин — москаль.

— Пусть так. Так вот. Она сейчас в Лаа-ан-дер-Тайа…

— В какой гостинице живёт?

— Пойдёшь москалей бить? — усмехнулась Яночка, пододвигая Снежку тарелку с пастой.

— Та не. Просто так спросила.

— У Марго здесь дом. Её мужик купил. Я там была. Круто. Восемь комнат. Винный погреб…

— Это в Лаа-ан-дер-Тайа? Здесь крутых домов нет. Деревня. Говённая деревня!

— Можешь сама убедиться. Это буквально здесь за углом. Мы на Нордбанштрассе, пятнадцать, а Марго…

Яночка справилась в смартфоне и объявила:

— …а Марго живёт на Нордбанштрассе, четыре. Это недалеко от ратуши. Дом старинный, чудом уцелел во время войны. Думаю, муж Марго богат…

— …москали не бывают богачами. Та они даже не моются.

— А вот пойдём и узнаем. Может быть, Марго нужна помощница по хозяйству. Тогда у тебя есть шанс. Айда!

Яночка подозвала официанта и расплатилась.

Снежок молча и сосредоточенно, мрачнее тучи, наматывала на вилку остывшую пасту.

— Подожди. Дай доесть. Еда не должна пропадать…

— Конечно! В Запорожье люди голодают.

— Та не голодают они там! — Снежок взвилась, бросила вилку в полупустую тарелку. — І Чому ти завжди, ну ось завжди говориш тільки російською? Мови для тебе не існує! Через таких, як ти, і вибухнула ця війна! Як же по-іншому, якщо половина громадян говорить мовою агресора?[17]

Снежана горячилась. Яночка стояла над ней в немом отупении. Посетители кафе смотрели на них кто с ухмылкой, кто настороженно.

— Die russische schwört mit einer Keule. Es wird jetzt ein guter Kampf werden. Ich setze auf die Ukraine, und du bist Klaus?[18] — проговорил кто-то.

— Soll ich einen Kölner anrufen oder sofort die Polizei rufen?[19] — ответили ему.

— Снежок!..

Снежана молча проглотила остатки пасты и вытерла рот салфеткой. В её стакане оставалось ещё немного безалкогольного пива, и она проглотила напиток залпом. Так пьют горилку или любой другой крепкий напиток.

— Ненавиджу москалів! Гірше них тільки кацапи![20] — выдохнув, проговорила она.

Перед витринным окном кафе остановилась полицейская машина.

— Пойдём же, Снежок! — прошептала Яночка, хватая подругу за плечо.

Полицейские выбрались из авто наружу. Водитель — огромный дядя, косая сажень в плечах, с дубиной и электрошокером на ремне. Женщина, его напарница, тоже вооружена по австрийскому уставу и крепкого телосложения. Снежана окинула их оценивающим взглядом.

— Чёрт с тобой. Пойдём. Лучше у москалей лестницы мыть, чем на их пособие жить, — проговорила она.

Полицейские зашли в кафе, огляделись. Кто-то из посетителей указал им на столик Снежаны и Яночки. Полицейские решительно двинулись к ним. Снежана вскочила, прижалась к Яночке плечом к плечу. Втянув голову в плечи, она уставилась в пол.

— Wir haben die Rechnung bezahlt. Alles ist in Ordnung, meine Herren…[21] — пролепетала Яночка и ещё раз на всякий случай повторила эту же фразу по-английски.

— Streitet euch nicht![22] — проговорила женщина-полицейский, грозя им пальцем.

Им позволили удрать. Путь от Нордбанштрассе, 15 до Нордбанштрассе, 4 подруги проделали в полном молчании и трусцой. Никто их не преследовал. Никто не обращал ни малейшего внимания на разряженную в пух и прах Снежану (дорогая сумочка, туфли на высоких каблуках, короткая юбка, демонстрирующая миру цветные татуировки на ногах, кофточка с низким декольте, толстая цепочка жёлтого металла). Неброская внешность Яночки гармонировала с обликом обывателей Лаа-ан-дер-Тайа, предпочитавших резиновые шлёпки и обычные, китайского пошива, шорты. И никто не обращал внимание на болтающиеся в вырезе обильные прелести Снежаны, что вызывало досаду.

Девушки остановились у какой-то двери. Дубовые филёнки, бронзовая ручка в виде львиной головы, бронзовый же дверной молоток. Богато. Снежана заартачилась.

— Что это за фигня? Зачем молоток? Здесь живут старые немцы? Не хочу! Не стану ухаживать за каким-нибудь маразматическим дедом! Я нанимаюсь на уборку и… Отпусти руку! Больно!!! Яна, ты чтооо!!!

Снежок хотела вырваться, но Яночка крепко держала её за татуированное плечико.

— Не вздумай выпендриваться в доме Крутакова. Говори по-русски, слышишь?!! Только по-русски!!!

Левой, свободной рукой она взялась за бронзовый молоток и три раза стукнула им по бронзовой пластине. Металлический звон разнёсся по округе. За дверью послышались быстрые шаги, она распахнулась и в вырез Снежаны уставились нащуренные хищные глаза. Наконец-то хоть какое-то внимание к женщине! Дочерна загорелый, в драных джинсах и швейцарских часах Крутаков вполне соответствовал своей фамилии. Снежана в первую же минуту отметила все его особенности: и тощую косичку седых волос на затылке, и витиеватые татуировки, покрывавшие предплечья, и пронзительно серые глаза, и хорошо тренированную фигуру. Крутаков из тех старичков, что идут по жизни легко, оставляя за спиной шлейф нечаянно прижитых младенцев. Может быть, и Марго уже беременна?

— Что это, Яночка? Кто это? — Крутаков указал подбородком на Снежану.

Та зарделась.

— Это я нашла для вас прислугу, — быстро ответила Яночка.

— Это?!! Прислуга?!!

Крутаков окатил Снежану обидно оценивающим взглядом.

— Вернее, компаньонка. Муниципалитет не смог предоставить ей отдельного жилья. Поселили в хостеле…

— Мы не сдаём комнат. Впрочем, проходите. Надо поговорить с Ритой.

Внутри дом оказался намного больше, чем представлялось снаружи. Они прошли через богато обставленный холл. Каблуки Снежаны зацокотали по каменному полу. Разуться им не предложили. Заметив её смущение, Крутаков произнёс:

— Не стесняйся. Не в мечеть пришла.

По лестнице морёного дуба они поднялись на галерею. Здесь каблуки Снежаны впились в дубовый паркет. Кроссовки Яночки ступали бесшумно, Снежана же топотала по-слоновьи. Звук взлетал к огромной, украшенной множеством хрустальных бирюлек бронзовой люстре. Они миновали несколько дверей и остановились в торце коридора.

— Марго там… — проговорил Крутаков.

Загадочно улыбаясь, он постучал в дверь.

В ответ знакомый голос послал их матерно прогуляться подальше.

Крутаков широко улыбнулся.

— Марго… — едва слышно пропищала Снежана.

— Все хохлухи такие. Наглые, как черти. Живёт в моём доме и меня же посылает.

Сказав так, Крутаков широко распахнул дверь, и они очутились в женском раю.

В большой, обильно обставленной мягкой мебелью комнате царил полный кавардак. В глазах рябило от разбросанных повсюду цветных тряпок и коробок, среди которых копошилась крошечная собачка. Сквозняк, тянувший из широко распахнутого окна, колебал цветные шелка на расставленных рядами вешалах. Хозяйку комнаты, крошечную худенькую блондинку, они обнаружили не сразу. Она нашлась в самом дальнем углу перед зажжённой кольцевой лампой. Марго вертелась, пританцовывая. Ужимки, прыжки, жесты рук и ресниц, повороты так и эдак, чтобы взметнувшийся подол юбки показал объективу видеокамеры верхнюю часть бёдер. Показ сопровождался завлекательным курлыканьем. «Сколько вас!», «Какие вы все хорошие!», «Что-то мало сегодня лайков. Давайте больше!», «Ах, вы мои лапочки!». Марго поочередно предъявляла камере отдельные предметы гардероба: бусы, сумочку, бейсболку. Сыпала наименованиями брендов. Снежана в растерянности уставилась на яркие лейблы. Марго не могла не заметить вошедших, но не переставала тараторить.

— У неё прямой эфир, — шёпотом пояснил Крутаков. — Реклама проплачена… — Он произнёс названия брендов. — Двести косарей зараз. Моя жена неплохо зарабатывает…

В этот момент Марго повернулась к камере спиной и лицом к вошедшим. Подол игриво взметнулся. Глаза сердито сверкнули. Она словно бы и не узнала ни Яночки, ни Снежаны. Ещё один пируэт, и вот она уже демонстрирует объективу пару белых кед с платковыми шнурками.

— В наши непростые времена радужная расцветка является самым актуальным трендом. Мой мушшш натурал, но и он одобряет…

Оказалось, Крутаков хорошо выдрессирован. Об этом можно было судить по тому, как быстро и ловко он запрыгнул в кадр.

— Hello! — вскричал Крутаков, обхватывая Марго за тонкую талию. — Привет, дорогие подписчики!

Теперь они вертелись перед объективом вдвоём, принимая различные игривые позы. Яночка и Снежана тихо ныкались за разноцветным тряпьём, которое и выглядело сногсшибательно и пахло опьяняюще. У Снежаны слегка кружилась голова, а тут ещё Яночка горячо шепчет в ухо:

— Блогершей быть выгодно. Посмотри, сколько у неё шмоток. А дом какой! Мне кажется, ты понравилась Крутакову. Ты не смотри, что она его шугает. Это так, для вида. Он ей позволяет себя шугать, вот она и шугает. На самом деле он тут главный. Он решает. Он тебя оставит.

— Ты говорила, её муж богат. Но он какой-то старый. Тебе не кажется?

— Крутаков — бандит. Все бандиты богаты… — едва слышно пролепетала Яночка.

А Марго тем временем закругляла свой стрим.

— Дорогие друзья! — воскликнула она, изящным жестом бедра выталкивая Крутакова из кадра. — Завершая наш прямой эфир, хочу сделать небольшое объявление! В следующий раз мы встречаемся на вечеринке. Да-да! Местная знать даёт бал в лучшем ресторане города! Сладкие немецкие вина и чёрная икра!..

— Сладкое вино! Фу! — Снежана надула губы.

В ответ Яночка лишь всплеснула руками, потому что Крутаков и Марго уже смотрели на них.

— Ну?!! — произнесла Марго с непонятным вызовом.

— Она не любит чёрную икру и сладкое немецкое вино, — широко улыбаясь, проговорил Крутаков. — В таком случае могу предложить… Анашу или каннабис? Что предпочитаете? Пыхнем?

— Та всё одно, конопля! — с излишней пылкостью воскликнула Снежана.

— Подождите! Не надо так! — вмешалась Яночка. — Марго, ты же помнишь Снежка?

— Чего?

— Снежок. Снежана Соломаха. Узнай же её. Ты искала прислу… помощницу. Вот Снежана ищет работу.

— Прекрасно! — Крутаков несколько раз хлопнул в ладоши. — Марго нужна такая… как это по-украински? Помічниця? Чи ні? [23] Она прекрасно будет смотреться в кадре. Ну-ка, ну-ка… — Он схватил Снежану за руку. — Мы тебя переоденем, переобуем и…

— Ещё надо тут убираться. Готовить тряпки и косметику к показу, — мрачновато заметила Марго.

— Снежок живёт в хостеле. Там неудобно… — мямлила Яночка.

— Поживёт у нас. Комнат много, — весело отозвался Крутаков.

— Можно с ней делать бьюти-видео. Она подходит. Волосы перекрасим, — сказала Марго.

— А деньги…

— Какие деньги? Ты же на пособии. Я тебя переодену. Станешь героиней моих видосиков…

— Героїня, — подсказал Крутаков.

— Ну-ка пойдём. Я покажу тебе твою комнату. Это на первом этаже за кухней. Она маленькая, зато отдельный вход с заднего двора. Ты даже можешь принимать там своих друзей. Я разрешаю. Правда, Крутаков?

Тот кивнул и добавил:

— Но сначала надо пыхнуть, а то я как-то устал.

И он достал из брючного кармана небольшую плоскую коробочку.

— Мне в туалет, — пискнула Яночка и выскочила из комнаты на галерею.

Сбегая вниз по дубовым ступеням, разыскивая уборную, а оказавшись в ней, поливая предплечья и личико холодной водой, она старалась утешиться. В этом большом доме, где комнат в пять раз больше, чем жильцов, Снежку будет лучше, чем в хостеле. Да, Крутаков не станет платить, но Снежок получает пособие, а условия жизни здесь намного лучше, чем в хостеле.

Потом она честно хотела вернуться, но на галерее уже курился сладковатый дымок каннабиса, и Яночка сбежала. Просто сбежала в собственную хорошо устроенную жизнь подальше от чужих проблем.

— Вот бусоль. Она направляет нас на цель. По рации говорят нам направление. Что там, Птаха?

— Воин идёт!

— Клоун, почему ты не откупорил ящик?

— Тому що я по-російськи не розумію. Мовою говори[25], — сварливо отозвался Игнатенко. — І взагалі, Тимофієм мене називай. Ми не на ХАЗі який-небудь, а в армії[26].

— Чегооо?!! — окрысился Соломаха.

— Солома! Наводи! Давай, ленивый чёрт!!! — проорал Воин, сопровождая этот свой первый посыл мощным залпом самых жарких матюков.

Клоун кинулся к ящику с минами.

— Двадцать пять пятнадцать!

Соломаха склонился над прицелом миномёта.

— Готово! — рапортовал он через пару секунд и тут же отпрянул, закрывая уши ладонями.

— Выстрел! — рявкнул Птаха.

Клоун подтаскивал ящик с минами.

— Выстрел!

Соломаха и Птаха присели.

Где-то вдалеке грохотали разрывы.

— Выстрел!

Над их головами трещали ветки. Противник крыл обильно, но мимо цели.

— Командир, меняем позицию? — спросил Соломаха.

— Не было такого приказа. Наводи, мать твою ленивую…

— Выстрел!

— Выстрел!!

— Выстрел!!!

Уши ломило. Нос забился пороховой вонью. Ответные залпы ложились всё ближе.

— Корректировка!

— Выстрел!

— Выстрел!!

Лесок стонал от грохота разрывов. Проклятое место, но лучше уж пороховая вонь, чем трупный смрад. Лучше грохот минных разрывов, чем вой и мольбы раненых, которым ты ничем не в силах помочь.

— В укрытие! Ответка летит!!!

И они кучей валятся в земляную щель. Лезут под бревенчатый накат. Дым, чад, комья земли, свист, грохот, звон в ушах, дышать почти невозможно. Лицо Птахи черно от сажи. Соломаха видит яркие белки и оскаленные зубы. Птаха что-то говорит, но слов не разобрать. Страха нет. Боли нет. Есть только азарт и вера в вечную жизнь. Соломаха произносит «Отче наш». Птаха и Свист угадывают по его губам и повторяют. Клоун пребывает в обычном для него состоянии глубокой ипохондрии. Воин рассматривает дисплей своего мобильника. Что там можно рассмотреть в такой обстановке? Рация трещит и кроет матом. Главное, боли нет. Визга раненого нет. Значит, все пока целы.

Залпы противника сначала редеют, а потом и вовсе утихают.

— Командир, надо менять позицию, — говорит Соломаха.

— Это только в том случае, если кунг уцелел, — уточняет Свист.

— Команды менять позицию не было, — мрачно отвечает Воин.

— Тогда нам хана… — не без ехидства говорит Соломаха.

Лицо Воина искажает гнев, но крик тонет в грохоте нового разрыва. На их головы сыплется земля. Всё тонет в дыму. Кто-то надсадно кашляет, кто-то матерится, а Клоун визжит от ужаса. Панический припадок выталкивает его из блиндажа. Новый разрыв. Клоун снопом валится на дно траншеи. Над недвижимым его телом свистят осколки, но под руководством Воина и Соломахи траншея вырыта на совесть, скрывает стоящего бойца в полный рост и спасает тело Клоуна от осколков.

Обстрел прекращается так же внезапно, как и начался. Хорошо тренированная интуиция Соломахи помогает ему отличить крайний залп от всех остальных.

После серии разрывов в лесу установилась странная тишина, словно внезапно выпавший снег укрыл всё слоем ледяной ваты. Соломаха знал, что будет дальше. Он сосчитал до пяти, и началось. Где-то неподалёку кто-то тяжело и протяжно взвыл. Ужасный звук длился около трёх минут и прекратился на нечеловечески высокой ноте. Наверное, раненый набирал в лёгкие воздух. В минутной тишине Соломаха услышал, как неподалёку что-то тихо булькает и, прихватив автомат, побежал на звук, надеясь достичь его источника до того момента, когда раненый боец завоет опять. Однако такого воя он больше не услышал. Вместо этого прозвучал одинокий громкий хлопок. Такой звук производит пистолет, не оснащённый глушителем. Соломаха грязно и витиевато выругался. Пистолетами в их полку вооружались только так называемые європейці[27]. Неизвестный боец больше не потревожит слух своих товарищей столь неприятными звуками — это ясно. Вопрос в другом: он сам застрелился или его дострелили? Соломаха знал наверняка, что європейці практикуют подобное не по отношению к своим, разумеется. Соломаха остановился послушать тишину. Слышался и хруст посечённых веток, и иностранная речь — это действительно петухи из роты наёмников бродили по лесу. Выстрелил пистолет одного из них. Соломаха снял автомат с предохранителя. Посечённые ветки оглушительно хрустнули под его ногами. Соломаха затаился. Так нельзя! Он должен соблюдать осторожность, подобраться бесшумно, чтобы всё-всё вызнать.

Мужик лежал на краю неглубокой воронки, навалившись животом на поваленное дерево. Каска откатилась в сторону, обнажив окровавленную голову. Он издавал странное, печальное тихое сипение на грани инфразвука. Примерно так же сверчит пойманный кошкой крот. Соломаха наклонился, заглянул ему в лицо. Раненый растерянно моргал глазами и сверчал. На доскональное изучение предмета Соломахе понадобилось несколько секунд. Мужик так себе, явно из винницких селюков, из тех, что русский язык демонстративно не понимают, но и в армию служить не рвутся, прячутся за подолами своих разудалистых баб.

— Я тебя перевяжу, а потом найду кого-нибудь, кто поможет тебя оттащить до мотолыги. Она тут неподалёку. Тебя отвезут в госпиталь. Не волнуйся.

— Зачем ты разговариваешь с ним?

Соломаха поднял глаза. Двое наёмников, Виллем Ценг Колодко, человек непонятной национальности и неопределимого возраста, и преподобный баптист Альфред Уолли Крисуэл, остановились рядом с ним. Преподобный сжимал в руке пистолет. Из-под низко надвинутой каски торчал кончик его багрового носа. Крошечного роста, в огромной каске и разгрузке, он больше походил на поганый гриб, чем на капеллана. Его обнажённые по локоть, совсем женские руки покрывали пятна сажи. Если Соломаха поднимет ногу повыше, то вполне может наступить на кумпол его головного убора и растоптать, вогнать поганку в землю, в преисподнюю, откуда эта тварь наверняка и явилась. Переступая с ноги на ногу, Соломаха боролся с вожделением. Виллем Ценг цедил самокрутку. Сладковатый дымок окутывал его рыжую бороду. Огромного роста, Виллем Ценг смотрел Соломахе прямо в глаза. От нагловатого этого взгляда коробило. Соломаха отвёл глаза.

— Солома? — пропищал Виллем Ценг. — Ты? У вас много раненых?

— Главное, ты не ранен и можешь сеять милосердие, — грубовато ответил Соломаха.

Виллем Ценг выпустил из ноздрей струю дыма.

— На… как это по-русски? — спросил он.

— Pihni, — подсказал капеллан.

— Не пихни, а пыхни. — Соломаха скривился.

Виллем Ценг протянул ему самокрутку. Соломаха сплюнул.

— Gospod s toboy, — проблеял преподобный, ужасно коверкая русскую речь.

Капеллан говорил ещё что-то по-английски. Очень быстро и прочувствовано. Проповедовал?

— Короче, — прервал его Соломаха. — Надо искать раненых. Надо их грузить.

Неестественно подломленные ноги раненого действительно сильно кровоточили. Соломаха быстро достал из разгрузки оба турникета, бинты, шприц с обезболивающим препаратом и принялся за работу.

— Not worth it. He’s already dead[28], — проговорил капеллан. — Both legs are broken. The femoral artery may be damaged. An injury incompatible with life. He’s bleeding out[29].

— Проповедуй тополям, заморыш, — не прерывая работы, проговорил Соломаха.

Получив инъекцию обезболивающего, раненый затих, глотка его перестала издавать звуки ночного насекомого.

— Он мёртв, — отчётливо произнёс огромный Виллем Ценг.

— Зачем называть живого человека мертвецом? Заткнись, он тебя слышит.

И Соломаха склонился над селюком.

— Слышь, братан, не слушай его. Ты выкарабкаешься. Сейчас мы тебя вынесем. Воина вызывает Солома. У меня раненый. Его надо нести в кунг.

В ответ рация издала протяжный змеиный шип.

— Солома, Солома, здесь Птаха. Вижу тебя. Иду к тебе.

— Ptaha? Is that the pretty boy with the blue eyes? Is he coming here? What a charm![30]

— Слушай, братан. Я потихоньку переверну тебя на спину. Эй! Слышишь?

Соломаха подхватил раненого под мышки и попытался приподнять. Мужик в возрасте под пятьдесят, не тощий, не низкий, оказался невероятно тяжёл. Гранитная глыба, не человек. Подоспевший Птаха ухватил раненого за ремни разгрузки.

— Отключка. Он вырубился, — проговорил Виллем Ценг.

Соломаха и Птаха поднатужились. Раненый дёрнулся, завопил. Каким-то странным образом он вывалился из предсмертного оцепенения. Его тело била крупная дрожь.

— Лучше пристрелить. Это гуманно, — комментировал Виллем Ценг.

— A pitiful sight. But why kill? I have a good analgesic. For a while, your friend will turn into a vegetable[31].

Произнеся это, капеллан извлёк из кармана разгрузки маленький пакетик из пергаментной бумаги и, поигрывая мышиными глазками, протянул его Птахе.

— Что говорит этот дрищ? — спросил тот.

— Он предлагает тебе наркоту, — отозвался Соломаха.

— What is drisch? — поинтересовался капеллан.

— Преподобный Уолли спрашивает. Отвечай, — прогрохотал Виллем Ценг.

Не говоря ни слова, Соломаха выхватил пакетик из руки Уолли Крисуэла, высыпал белый порошок на ладонь. Птаха кряхтя и чертыхаясь придерживал гранитного селюка за плечи. Соломаха поднёс порошок к носу раненого так, чтобы тот смог его вдохнуть.

— Ваш обезбол — говно, а порошок Уолли — вещь, — внятно произнёс Виллем Ценг.

Раненый прикрыл глаза. Соломаха энергичным движением перевалил его на принесённые Птахой носилки.

— Всё. Тащим его к кунгу…

— Вдвоём не управимся по пням скакать. Дядя больше ста килограмм весит, — проговорил Птаха.

Солома с сомнением уставился на Виллема Ценга. Тот красноречиво развёл руками, а капеллан, наоборот, сунул в карман разгрузки свой пистолет.

— Our friends need help. Come on, William, take it[32], — скомандовал капеллан.

— Темны дела твои, The Reverend![33]

Сказав так, Виллем Ценг ухватился за дюралюминиевые брусья носилок. Соломаха и Птаха взялись с другой стороны. Тронулись потихоньку. Капеллан следовал рядом, как привязанный.

Короткие ножки капеллана не приспособлены для ходьбы по заваленному буреломом лесу, и оттого он постоянно отстаёт, а отстав, переходит на бег и забегает вперёд, и засматривает в глаза Птахи, сдвигая на затылок свой шлем. Глаза у капеллана тёмные, пуговичные, как мыши-землеройки, нос длинный, заострённый, багрового оттенка, лицо гладкое, безволосое и безвозрастное. Наверное, так и выглядят настоящие черти. При виде этого лица Птаха крестится не по православному канону, левой рукой, потому что правая его сжимает брусок носилок. Но и такое крестное знамение отгоняет беса. Он спотыкается, произносит своё неизменное «Oh, you fucking devil!» и отстаёт. Соломахе от всего этого весело, но он прячет ухмылку в бороде.

— Соломаха!

— А?

— Зачем они это?

— Что?

— Зачем помогают?

— Не ведись. Это настоящие черти. Вчера из ада вылезли. И молчи. Они всё понимают.

— Как же! По-моему, этот капеллан тупой, как крыса…

— Заткнись! Крысы — умнейшие из животных… Эй! Англичане! Опускаем носилки. Будем грузить его в этот кунг…

— Я — чех, — важно заметил Виллем Ценг.

— Po materi, — уточнил капеллан. — Po otzu — semit…

— Сам ты жид! — рявкнул Виллем Ценг, да так, что Птаха едва не уронил свою ношу.

— And I am Scotsman… — возразил капеллан.

Соломаха усмехался в бороду и думал только о своём автомате, который беспомощно болтался за спиной. Они дружно опустили носилки на землю, и Соломаха тут же схватился за автомат. И не напрасно.

— Dostrel tut? — пропищал капеллан.

— Что за хрень он несёт? — вывернувшийся из-за кузова кунга Свист вытаращил глаза.

— Преподобный Уолли Крисуэл говорит, что удобней помочь вашему другу тут. Его удобней везти сразу в морг. Сначала госпиталь, а потом всё равно морг — не рационально…

Рыжий Виллем Ценг устало выдохнул. Казалось, длинная фраза утомила его больше, чем переноска тяжестей по бурелому.

Щёлкнул предохранитель автомата. Преподобный с ловкостью ковбоя выхватил свой пистолет. Соломаха надвинулся на Виллема Ценга.

— Отставить! Оружие на предохранитель! — взревел Воин. — Солома! Два шага назад. Марш!

Соломаха сник.

— Командир, да ты слышал ли, что они говорят? — взвился Птаха.

— Твоё преподобие, что ты несёшь? Мы православной веры и в твою баптистскую не перейдём. Тем более в педе… в геи.

Капеллан застрекотал, борзо стреляя бусинами-глазами. Зацокал, закурлыкал, двигая красным своим носом.

— Он говорит: так рацио. Лечить такого не надо, — подытожил Виллем Ценг.

Воин нахмурился.

— Эй, как там тебя? Ценг?

— Моё первое имя Виллем, второе — Ценг, а фамилия Колодко. Я из Лодзи.

— Из Лодзи? Ну-ну… А знают ли в Лодзи, что такое, положим, деревня Старые Кривотулы в Ивано-Франковской области? Нет? А что такое накопительный эффект?

Виллем Ценг переводил капеллану, на взгляд Соломахи, слишком коротко. Многое опускал, собака.

— Так вот. Я тебе объясню, а ты перетолкуй преподобному следующее. Если из какой-нибудь деревни Старые Кривотулы Ивано-Франковской области на войне уже погибли пять мужиков, то в следующий раз военкомов из областного центра могут встретить по бандеровскому обычаю — картечью. А это значит, что достреливать вам будет уже некого и придётся стреляться самим. Уяснил?

Каппелан важно закивал, надвинув низко на лоб свою смешную каску, но Воин уже отвернулся от него:

— Грузим его, ребята. А вон ещё несут. Клоун старается. Наверное, тоже его земляки-селюки. Спасаем это дерьмо, ребята! Попомните моё слово: с Винницы и Ивано-Франковска нам пополнения не видать.

— Эх! Опять от крови и говна кунг отмывать… — вздохнул Птаха.

Но долго расстраиваться ему не пришлось.

— Выход! — рявкнул во всю мощь своей глотки Соломаха. — Ещё выход!

— Пацаны, в укрытие! Хрен с ними…

Они кинулись к земляной норе. Все, кроме Клоуна. Этот с криком «Що ж ви, паны, робите!» заскочил в кабину кунга, завёл движок и помчался по кромке поля, по разъезженной рыхлой грунтовке, рискуя застрять, сделаться неподвижной мишенью. В кузове за его спиной в крови и бреду метались на ухабах трое раненых бойцов. И Клоун, сам получив лёгкое осколочное ранение, на ободах, двоих из них довёз до санчасти живыми. Через пару дней, с перевязанным плечом, но бодрый и весёлый, он пригнал подновлённый кунг обратно на позиции.

А потом и их, и сильно потрёпанных русской артой соседей отправили в недальний тыл по ротации. Жизнь в недальнем тылу много лучше жизни на передке. Сюда и долетает реже, и довольствие подвозят регулярно. Минус в том, что до серой зоны, в которой расположен населённый пункт N. — прибежище Призрака, шагать пёхом не менее десяти километров. Плюс же в том, что десять километров пёхом, по сути, ерунда. Ведь могли же и заслать в глубокий тыл, без большой надежды вернуться на прежние позиции. Без надежды на новую встречу с Призраком. А без Призрака с кем же Соломахе советоваться, когда в голову полезут глупые мысли?

Вот, например, одна из них: почему русская арта так метко бьёт? Даже на ротации достают беспокоящим огнём. Почему начальство не ищет корректировщика?

Или такая мыслишка: почему, если солдат поляк, датчанин или негр, и он, к примеру, ранен, то его надо из-под огня выносить. И даже если он прижмурился, во что бы то ни стало доставать с поля боя или обменивать у русни, а если двухсотый или трёхсотый свой, украинец, то можно и наплевать, и добить в крайнем случае. Такие потом числятся пропавшими без вести, и родные месяцами их ищут. Соломаха лично, как неравнодушный человек, ведёт обширную переписку с родственниками героических титанов. Соломаха в курсе подробностей таких розысков. Соломаха знает о равнодушии начальства к слёзам матерей и вдов. Известно Соломахе и о моргах, и о тайных операциях, проводимых над обречёнными, чьи почки, сердце, печень могут пригодиться какому-нибудь богатею. Соломаха ненавидит агрессора, явившегося причиной всех этих ужасных горестей. Но ещё больше он ненавидит внутреннего врага, допустившего весь этот ад.

Есть у Соломахи в голове и глупые мысли третьего сорта. О пытках и избиениях как пленных орков, так и своих, украинских солдат. Где война, там и зверства. А война идёт страшная. Если сам не убьёшь, то тебя непременно убьют, и тут уж не до сантиментов, а потому глупые мысли третьего сорта Соломаха откладывает в долгий ящик, вплоть до встречи с Призраком.

В остальном, ротация — прекрасная пора для солдата. Можно немного заняться собой, постричь бороду, уделить достаточное внимание оружию. Можно отоспаться. Можно приготовить себе что-то вкусненькое.

Однако в этот раз деликатесов почему-то не хотелось, и Соломаха решил сначала разобрать свой автомат, а потом уж отоспаться. Он расстелил газету, разложил на ней детали автомата и баллончик с оружейной смазкой. Тяжелые беспокойные мысли настигли его по завершении работы с баллончиком. По счастью, Интернет работал исправно. В WhatsApp царило полное спокойствие — Снежана не выходила на связь. Можно сделать несколько постов в телеге на волнительные темы. Можно полистать чужие паблики.

Вот, например, пресловутый Шумер или как его там…

«Cshumer.

18 августа 2022 года.

Не попробовав войну на вкус до конца, подготовиться к ней было бы невозможно. У противника в этом смысле восемь лет форы. В общем, как вы давно поняли, я за инерциальное отношение без маятниковых колебаний.

Всё, что сейчас ни происходит — предопределено множеством обстоятельств разной этиологии. Мы — это мы. Ничего такого, чего бы с нами уже ни случалось раньше, мы сегодня не переживаем. В нас очень сильны противоположные начала, и мы приобретаем вид в зависимости от того, какое начало берёт верх. По традиции, лучшее в нас пробуждается в периоды катаклизмов, а в периоды застоя расцветают разного рода пороки. Мы регулярно прибегаем к шокотерапии для выживания нас, как нации. Сейчас как раз один из таких сеансов.

410.005к просмотров 15: 00».

Что тут скажешь? Круто заворачивает чувак. Хоть бы одним глазком посмотреть на него. Но ДНРовский комбат хорошо шифруется. В сети его фотографий днём с огнём. А так бы хотелось!.. С другой стороны, можно же что-то взять на вооружение. Соломаха сплюнул и провёл чумазым пальцем по дисплею смартфона, переходя к следующему сообщению в блоге Cshumer.

«Cshumer.

19 августа 2022 года.

Уже освоены все приёмы манипуляции массовым сознанием. А вот вдохновлять мы разучились. Политтехнологии есть, а сакральности нет. Результаты манипуляций плохо заметны там, где риски не выходят за рамки безопасных страданий. Иное дело война.

Моя диаграмма факторов влияния выглядела бы следующим образом.

Верхняя горизонтальная черта проведена на уровне ста процентов влияния фактора. Под ней самым высоким, процентов на шестьдесят, столбцом стал бы столбец с надписью „приказ“. Не всегда и приказ способен поднять людей в атаку.

Столбец с надписью „Убей, чтобы выжить“ был бы у меня чуть пониже, процентов на пятьдесят.

Ещё ниже столбец с короткой надписью „игра“. Подразумевается, что переиграть противника всегда интересно и это потянет на тридцать процентов.

И только последней ступенькой этой нисходящей лестницы я бы поставил сакральный мотив „За Родину!“. Поверьте — не раз и не два я слышал выражение: за кого умирать, — за Газпром и Роснефть??? Слышал это не от рядового состава…

672.145к просмотров 18: 00».

«Cshumer.

19 августа 2022 года.

Война — это фотографический реактив. Помните времена плёночной фотографии? Реактив проявляет плёнку. Война проявляет всё, что бывает скрыто, и трудности войны — это святые трудности. Бесконечно жаль жертв войны, но они принесены на алтарь войны не напрасно. Я помышляю так: сумей мы легко и непринуждённо свалить власть в Украине и победить её легко, пройти строевым маршем от Харькова до Одессы по усыпанному розами шоссе — мы встали бы на путь в никуда. В этом случае всё неправильное, кривое, получило бы подтверждение своей жизнеспособности… на какое-то время.

315.789к просмотров 22: 05».

Соломаха вздохнул. Шумер и вдохновлял его…

Нет, столь умный противник не пугал его, но бесил. Хотелось добраться, хотелось увидеть предсмертный испуг в глазах этого враждебного обаяния.

С другой стороны, ну, положим, доберётся Соломаха, дойдёт, преодолеет невесомым ужом минные заграждения, положит в неравном бою охрану — столь умный человек не может не быть офицером в высоком звании — схватит рукой за глотку, придавит… И что? Исчезнет бессмертный дух? Истает обаяние? Нет!

Выходит, подобное надо изничтожать подобным. Правде врага противопоставить собственную правду. Его ненависти — свою ненависть. Его справедливости — свою справедливость.

Готовый к новому этапу борьбы, Соломаха всё же медлил, пытаясь ещё раз осмыслить свежую мысль о справедливости, которая, как оказалось, у каждого своя. Он недолго колебался, писать ли по-русски или обратиться к нелюбимой им украинской мове. Его сомнения разрешили звуки миномётных выходов, заставившие на несколько минут прижаться к иссохшей без дождя неньке-земле.

Дождавшись конца обстрела, его предательски подрагивающая рука набрала следующий текст:

Герої 128 підрозділ ЗСУ.

19 августа 2022 года.

Вот они будни солдат ЗСУ. Пытался выспаться, но мне это не удалось. Пишу это, пытаясь улыбаться, но как быть с тем, что по нам лубят день и ночь?

В представлении многих войну выигрывает тот, у кого больше и качественней вооружение. Более того, сейчас вся Украина буквально молится на новые поставки американских «Химарсов» и прочих действительно эффективных образцов оружия. Однако, если смотреть объективно, то западное оружие не дает реального перевеса, а иногда и, наоборот, создает дополнительные риски для наших бойцов. Реальный перевес создают хлопцы, которые не жалея жизни удерживают оборону и защищают каждую пядь нашей земли.

Молитесь не на «Химарсы», а на солдат ЗСУ.

Радость мешала уснуть. Он популярен. Он настолько популярен, что его хотят даже перекупить. Животные желают использовать его популярность в своих целях. Соломаха вздыхал и ворочался на верхних нарах, пытаясь измыслить свою выгоду. Вертел эту непростую ситуацию и так и эдак. Да только почему-то всё сводилось к непростым воспоминаниям о получении повестки, прощании со Снежаной и первому бою, в котором…

Повестку он получил, как все смерды, по почте. Мать вытряхнула четвертушку бумаги из рекламного буклета и сразу тяжело задышала. Грузная, она всегда дышала с присвистом, но тут вдруг вовсе стала задыхаться, побежала на кухню за ингалятором. Её отёкшие, некрасивые ноги, обутые в рваные тапки, шаркали по полу. В тот день она не перебинтовала их, как обычно, и их вид под обтрёпанным подолом халата был так жалок, что Соломаха едва не заплакал. Как она проживёт без сына? От такой беды состарится совсем.

Соломаха сразу, не дожидаясь приступа какой-нибудь болезни у матери, засобирался в военкомат.

— Ты туда? — спросила мать, указывая на повестку.

— А то!

— А ты понял ли, Назарка, что на фронте людей убивают? В Харькове обстрелы. Зоя Игоревна еле ноги из Харькова унесла, потому что неделю со всей семьёй в туалете просидела. У них в квартире ни одного окна целого не осталось… От нас скрывают, но я думаю, люди гибнут тысячами.

Потом пошёл рассказ о мариупольской родне, которые бежали в Польшу через Запорожье и Львов. Соломаха молчал. Он уже собрал всё необходимое, только пауэрбанк куда-то пропал. Может быть, Снежана… Ничего, он купит другой по дороге.

— Назарка.

— Шо, мамо?..

— Не боишься?

Мать подошла близко, и он услышал её запах. С возрастом женщины меняются. Фигура, лицо, привычки, характер — всё меняется. Старухи обычно пахнут кислым смрадом, но его мама пахла, как в молодости, распаренным изюмом и оладьями на сливочном масле. Жалость сдавила горло Соломахи.

— Не плачь, сынок.

— Я не плачу. Ты только…

Он замолчал, собираясь с духом, чтобы сказать важные, но жестокие слова.

— Что, сынок? Говори…

— Ты на Снежка не надейся. Скорее всего, она сбежит. Её и подруги подбивают. Ты не обижайся на неё. Она совсем ребёнок. Не привыкла принимать самостоятельные решения. А если меня рядом не будет и решать за неё будет кто-то другой… Кто знает, что этот другой там нарешает…

Он обнял мать и понял, что та едва держится на ногах. Нет, Снежана не станет париться из-за такой старухи.

Соломаха вздохнул. Мысли о матери терзали душу тяжёлым беспокойством, и он уговаривал себя: дескать, всё хорошо, она выживет, она справится даже если он совсем… Нет, лучше не думать о таком.

На нижних нарах похрапывал крепко спящий Птаха. Мать Соломахи дышала во сне также громко. Подавляя приступ щемящей тоски, Соломаха зажмурился. Он считал свою мать бестолковой. Но женщине, тем более матери, позволительно быть бестолковый. Зато он, Соломаха, толковый. Он обязан быть самым толковым и за мать, и за Снежану. О жене, от которой уже вторую неделю не было вестей, думать не хотелось. Слишком больно думалось о ней, с недоверием думалось. Лучше уж о матери.

— Не такая уж я старая, — проговорила при прощании мать, высвобождаясь из его объятий. — Мне всего-то шестьдесят два…

Он не оборачиваясь потрусил через двор, не оглядываясь на родные синие ставни. Ему надо было успеть встретиться со Снежаной, которая, наверное, ждала его у сборного пункта.

Мать догнала Соломаху уже за воротами, на улице. Сунула в руки кулёк. Пояснила:

— Это бинты. Мои эластичные бинты. Пусть они тебе не пригодятся, но пригодятся твоим товарищам. Смотри, не выброси! Ну давай! — она подтолкнула сына, словно боялась, что он по малодушию вернётся домой. — Долгие проводы — лишние слёзы.

Соломаха помнил, как удивился тогда, услышав это странное выражение. Что оно означает?

Лёжа на верхней полке нар в относительном уединении — соседняя верхняя полка пока пустовала, — он разблокировал смартфон и ввел в строку браузера матушкино присловье. На экран дисплея вывалился текст. Видимо, часть стихотворения: «Долго не стойте в слезах надо мной, долгие проводы — лишние слёзы» и имя автора — Эдуард Колмановский. Соломаха грязно выругался. В Мордоре все поэты исключительно жиды. И даже их Пушкин жид. Чтобы как-то разогнать душившую его злобу, Соломаха принялся исследовать тему. Оказалось, песенка из старого советского фильма. Он помнил лица актёров, но имена их перезабыл. Фильм грузился медленно, нещадно жрал трафик, но Соломаха смотрел, иногда перескакивая через эпизод. Фильм «По семейным обстоятельствам» рассказывал о тихой семейной жизни, обеспеченной, благополучной жизни. Такую жизнь Соломахе уж не увидеть, не познать, потому что до самого последнего мига своей маленькой судьбы Соломаха будет воевать. А нынче, рано утром, он совершит подвиг. Он убьёт Шумера. И Каценеленбогена убьёт. А сам выживет. Обязательно выживет. Убийство врага — это лишь половина геройства. Настоящее геройство — это выжить самому. Наперекор всему выжить.

Засыпая, Соломаха вспомнил свой первый боевой опыт. Дрейфуя на пограничье сна и яви, он вспомнил сковывающий ужас во время артподготовки. Руснявые запускали в них грады, а в паузах между разрывами товарищи его, такие же мобилизованные мужики, толковали о разном, но всегда в критическом ключе. Западенщина сетовала на точность «Града». Соломаха же думал о том, что под «Солнцепёком» им пришлось бы во сто крат хуже.

А потом надо было подниматься в атаку. Командир роты, кадровый военный, что-то там матюгался, но никто из них и не подумал высунуться из окопа. Наоборот, как только обстрел затих, особо напугавшиеся для начала устроили небольшой митинг. По выговору Соломаха угадал в самых борзых спикерах выходцев с Западной Украины, проигравших войну с военкоматами. Харьковчане, херсонцы, выходцы с Запорожья и Николаева, оказались в числе слушателей и благоразумно помалкивали. Сначала говорили на камеру о предательстве отцов-командиров, а потом многие потянулись из окопа не в сторону противника, но в обратном направлении, где и нарвались на пулемётный огонь.

Соломахе вспомнились картинки из старого чёрно-белого фильма, который мать часто смотрела по видео. Вот бойцы в круглых касках с примкнутыми к винтовкам штыками карабкаются из окопа. Впереди лейтенантик. На голове пилотка со звёздочкой, символизирует особую отвагу. Рот его раззявлен воплем. Круглые каски тянутся за ним в атаку и, нарвавшись на пулемётный огнь, валятся наземь. Кто ничком, а кто более живописно, широко раскинув руки, запрокинув голову, медленно оседает. Чёрно-белый фильм с падающим от немецкой пули юным лейтенантиком мать Соломахи почему-то особенно любила. При просмотре часто вспоминала о своём дедушке, воевавшем в Великую Отечественную. А теперь представьте ту же самую картину, но в цвете и с некоторыми поправками. На головах не клёпанные каски, а шлемы. Звёздочек нет, зато есть желто-голубые шевроны с трезубцем. Зато с противоположной стороны — полное совпадение. На гашетку пулемёта жмут те же пальцы — немецкие, датские, польские, ещё какие-нибудь черти. Соломаха доподлинно знал, что в карательных действиях по отношению к дезертирам принимала участие банда преподобного Уолли Крисуэла. А как же без них? В том первом Соломахином бою пало около двадцати мужиков и все от «дружественного» огня. И не один не получил пулю в спину. Все были убиты в момент стихийного оставления позиций. А раненых, как водится, никто не считал.

В тот самый первый раз Соломаха для себя решил, что ни за что не побежит. Если уж получать пулю или осколок, то предпочтительнее железо со стороны противника. Но в этом случае важно определиться, где же он, противник.

Соломаха вспоминал и первые обстрелы, как они выживали под ударами 152-го калибра. С которого раза он обвыкся? Да и возможно ли обвыкнуться, если пехота перед вражеской артиллерией беззащитна? К тому же затишье после обстрела облегчения не приносит. Вой раненых не лучше бомбовых разрывов.

В самый первый раз Соломаха выискивал их в посечённой осколками лесополосе по голосам. Первый турникет он накладывал минут двадцать. Противостолбнячный препарат и обезболивающее колол, зажмурив глаза.

Одному из парней оторвало половину хохотальника. Когда Соломаха заливал его морду зелёнкой, он орал так, что у Соломахи заложило уши. А потом Соломаха сунул ему в рот зажженную сигарету, и он затих.

Другому, пожилому уже дядьке, вывалило наружу кишки, и Соломаха из всех отданных матерью бинтов соорудил на нём бандаж. Неподалёку от пожилого ожидал своей очереди совсем юный парнишка. Внимательные, страдающие глаза следили за каждым движением Соломахи. Казалось, кроме этих внимательных глаз у него ничего целого не осталось, словно по нему дорожный каток проехал. Так сложилось в тот раз, что легкораненый мужик умер от кровопотери, а изувеченный парнишка выжил, отправился в тыл на долечивание.

Впоследствии Соломаха много всякого повидал. Оказалось, к зрелищу крови, ран и увечий можно привыкнуть. Порой тело раскурочено, распахнуто, вывернуто, в обнажённых костях застряли огромные осколки, а человек терпит до госпиталя, выживает, излечивается. А бывает, крошечный, с чечевичное семя осколок становится причиной быстрой смерти от кровопотери. Соломаха считал дыры на своём бронежилете. Через полтора года их образовалось пятнадцать, а ранение было только одно. Кто является хозяином солдатского счастья? Господь Бог, кто же ещё!

По прошествии короткого времени Соломаха наловчился быстро и без истерики оказывать первую медицинскую помощь. Приходилось ему, и не раз, доставлять раненых в сортировочные госпитали. Приходилось таскать на себе. Одного хлопчика он тащил половину суток. Думал уж, что хлопчик мёртв, но всё равно тащил и донёс до госпиталя живым. Так он познакомился и с Воином, и преподобным Уолли Крисуэлом.

Сомаха свалил свою ношу буквально на руки тому, кого впоследствии вызывал по рации как Воина, а сам, смертельно усталый, повалился в раскисший апрельский чернозём ему под ноги.

— Вот! Делай с ним что хочешь!

Соломаха тяжело дышал.

— Фамилия? Какой части?

— Сто двадцать восьмая бригада… А что?

— Это у вас там писатель завёлся? Не знаешь, кто таков?

Человек не первой молодости, исхудалый, с тенями усталости возле глаз достал из кармана гаджет, разблокировал и сунул в морду Соломахе его же собственные художества.

«Герої 128 підрозділ ЗСУ.

18 апреля 2022 года.

Штаб перестал выходить на связь.

рф запускает гребаные герани каждые три секунды, так как будто это бумажные самолетики. Мы старательно сбиваем птичек, но некоторые долетают и разрывают в клочья опорники и технику. Откуда их столько у русни? Они чё их на коленке делают? Где наш ответ? Где байрактары?

Обращаюсь к командованию ЗСУ! Нужно срочно что-то делать! Нас е… дронами с воздуха!

Все же нормально было, почти неделю тишина, а сегодня началось. У вас чё, период обострения? На черта так шарашить? Хотите за один день все дроны запустить?

Иранцы! Вы теперь не лучше орков!!! Наши кровные враги!!!

Призываю Израиль начать операцию по уничтожению иранских террористов. Эта мразь, похоже, поставляет рф десятки тысяч беспилотников.

3053к просмотров 06: 44»

«Герої 128 підрозділ ЗСУ.

19 апреля 2022 года.

Нам срочно нужно дополнительное тактическое ПВО! Мы не можем постоянно сидеть по норам. Нужно сбивать дроноговно!

Когда закончится война, я приеду в Иран и отрежу голову тому, кто продает рашке дроноговно.

Иранское дроноговно „Говнарь-2“ сделано из говна и палок. Скоро мы их научимся сбивать, но пока зубы от них сводит.

Когда уже все орки сдохнут? Мы их трупы вагонами грузим, а они опять возникают. Вот бы химкой бахнуть по этим чертям, вот бы веселье было. Кто скажет, что это было бы несправедливо? А справедливо заживо наших пацанов сжигать на позициях?

Скоро дроноговно закончится и орки начнут запускать с катапульты мобилизированных, начиненных тротилом.

В детстве я порой терял сознание от вида крови, теперь все иначе, каждый день помогаю хлопцев штопать. Один раз даже кишки в полость вставлял.

Короче реальная обстановка такая. Сидим неделю. Занимаемся фигней. Чего-то ждем. Сегодня нас начали херачить жестко. Что будет дальше, я не знаю.

1798к просмотров 10: 00»

Соломаха в изумлении читал собственные посты, прикидывая, как будет отбояриваться в случае чего, предполагая, что в самый последний момент и в самом крайнем случае сумеет снести Телеграм с телефона, опустив таким образом концы в воду.

— Ну как, хорошо написано…

Соломаха молчал, не зная что ответить.

— Тогда читай ещё. Проведи пальчиком. Там интересные посты за двадцатое и двадцать первое апреля.

Соломаха послушался, недоумевая.

«Герої 128 підрозділ ЗСУ.

20 апреля 2022 года.

Поделюсь пока своими мыслями о всем происходящем с февраля.

Знаете, какая-то депрессия как будто началась. Понимание того, что кто-то принимает решение, а кто-то отдает за эти решения свои жизни, давит все больше и больше. Причем как с нашей стороны, так и со стороны орков.

Взяли недавно в плен одного из них. Сопротивлялся долго. Пришлось поработать с ним, чтобы сговорчивее стал. Надо отдать должное: долго стоял на своем, рассказывал про „наркомана Зеленского, марионетку в руках американцев“ и все такое. Спрашиваем его: зачем пришел к нам? Отвечает: „освободить вас от внешнего управления, братья. Мы же братские народы“. После этой фразы опять пришлось поработать с ним. Когда оклемался, спрашиваю: кто, откуда, чем занимался?

Оказался мой ровесник. Судьба у нас как под копирку. Работяга, как и я. Все сам, без помощи добивался. Служить пошел. Впервые стало жалко орка… Жаль не выжил. Упал со словами „русские не сдаются“ и головой об батарею ударился. Сдался. Земля пухом подонку.

Ладно, ладно. Хлопчик и так трехсотый был. Сам коней двинул. Никто ему не помогал. Так что упокойтесь.

Спрашивают „Как подготовиться к войне?“

Да никак. Пока первый снаряд недалеко не упадет или в бою пока не поучаствуешь, никак. Ко всему привыкаешь, но пока на себе не прочувствуешь все — никак не подготовишься.

2045к просмотров 06: 54»

«Герої 128 підрозділ ЗСУ.

21 апреля 2022 года

Много вопросов про потери и про иранских „птичек“.

Еще раз говорю. Наступление — не оборона. Потери есть и они будут. Плохо то, что вперед начали кидать маломотивированных хлопцев. А у них, как правило, два исхода: либо 200 либо ручки вверх и вперед в плен. Таких случаев не сказать что до фига, но они есть. И командованию советую над этим задуматься!!! Иначе не успеем пройти до приезда могилизованных орков. Пусть и тоже без высокой мотивации, но свежих, с новыми силами!!! Так что АХТУНГ!!!

А те „Герани“ подлые птицы. Сбивать их получается, но их до х… Такое ощущение, что штампуют прям в поле. Летят по каким-то стационарным объектам на земле. Важным, но не критически. По технике и пехоте не слышал чтоб прилетало. Но крыть эти герани все равно надо!!! И чем быстрее наши ДРГ разнесут место сборки, тем лучше!!!

3018к просмотров 5: 08»

«Герої 128 підрозділ ЗСУ.

22 апреля 2022 года

Месяца полтора назад на меня наезжали, что я открыто озвучиваю наши проблемы, а орки активно этим пользуются. Я постарался прислушаться. Молчал. Хотя сказать много было чего. НО!!! Это молчание приводит к тому, что пидарасы-командиры начинают расслабляться и творить зло!!! ДОСТАЛО! Буду говорить все как есть!!! Я считаю, что нам нужно сначала разбираться со своими крысами, предателями, ворами и просто кончеными петухами, а потом уже лезть разбираться с чужими. Иначе сами себя уничтожим!!!

8009к просмотров 07: 11»

— Обрати внимание, после последнего поста у нашего титана добавилось пять косых подписчиков. Это популярность.

— Та мне-то шо? Я постов никаких не читаю, — буркнул Соломаха.

Офицер смотрел на него испытующе и с недоверием.

— Ты здоровый, сильный, лицо у тебя… хорошее. Ты тащил неизвестного тебе хлопчика полдня, даже фамилии не спросив…

— Я буду у человека с оторванной ногой спрашивать фамилию? Турникет наложил и айда! Турникет наложил десять часов назад. Да он уж, наверное, мёртв.

Соломаха смотрел снизу вверх на офицера. Вот уж у кого действительно хорошее лицо. Правильное. Жёсткое. Усталое очень лицо. Да и кто нынче отдыхает-то? Мужик хотел что-то сказать, но его окликнули:

— Воїн! Іди сюди! Папери треба підписати![35]

— У меня двое выбыли. Двое из пяти, — проговорил офицер. — А ты, я смотрю, пехота. Царица полей.

— Царицы у русских. А я…

— С Ивано-Франковска?..

— С Херсона…

— Ааа… ты подходишь мне. Твоя фамилия?..

— Соломаха Назар. Позывной Солома…

— Я — Сергей Петрович Токарев, позывной Воин. Ну что, отдохнул, Солома? Тащи его во в ту палатку…

— Там морг?..

Раненый лежал на спине, задрав в весеннее небо поросший грязный волоснёй подбородок. Лицо его посерело. Как там его ноги, смотреть не хотелось. Соломаха вздыхал, наблюдая, как Воин подносит к губам распростёртого человека дисплей заснувшего смартфона.

— Странное ранение, — проговорил Воин. — Странно, что он жив. Сначала получил пулю под лопатку. На груди выходное отверстие. А потом уже случилась эта история с ногой… Рядом с ним граната упала… Или это шрапнель?..

— Всё просто, — пояснил Соломаха. — Про заградотряды слышал? Этот парнишка оказался трусоват. Я не осуждаю. Мы трое суток… Трое!!! Просидели по норам под огнём. Срали под себя. Кто-то запаниковал. Кто-то побежал. Этот — на минное поле. Паника страшное дело. Так пулю получил и ногу потерял.

— Заградотряды? Заградотряды… заградотряды… — казалось, Воин смакует понравившееся ему слово. — Кто ж это такие? Кто у них командир?

— У нас только слухи. Никакой конкретики. Говорят, это иностранцы. Похоже на правду. Ты бы стал стрелять по своим? Я — нет. Потому иностранцы.

— Он жив. Дышит.

Воин показал Соломахе запотевший экран смартфона. Соломаха дрогнул. Он уже целые сутки не выходил на связь со Снежаной. Надо…

Соломаха выхватил из кармана смартфон. Сеть работала удовлетворительно. От жены было два сообщения в WhatsApp.

Первое. «Всё хорошо. Только страшно».

Второе. «Пиши мне в Телеграм. Через ватсап страшно. Мне кажется его кто-то читает».

И ещё.

«Ты не волнуйся. Я читаю твой блог. Подписалась. Так всё узнаю о тебе, мой герой, мой титан. А о моей маленькой жизни и знать-то нечего. Кое-как устроилась недалеко от Вены. Живу в хостеле, третья в комнате. Работы пока нет».

Соломаха открыл Телеграм. Заскорузлые пальцы плохо слушались. Рука дрожала. Нечаянно он открыл чей-то чужой паблик. Он не хотел, но как-то так нечаянно получилось. Он прочёл первое, что попалось на глаза:

«Cshumer.

17 апреля 2022 года.

Я много и разного читал про заградотряды. Эта тяжёлая тема не вызывает в гражданском обществе понимания. Заградотряды не есть изобретение Сталина. Наполеон применял практику заградотрядов к своей разношерстной армии. По сути, заградотряды — это компенсатор дефицита мотивации. Гастелло или Маресьев — герои, обладающие эксклюзивными качествами. Как же быть со всеми остальными? Как мотивировать? Ведь выигрывать войну нужно! Поразмыслив, я понял, почему эти отряды могли быть и какую роль они играли.

Времена сейчас странные. Великая Отечественная война была не такова. Однако, как же побеждать, если в силу личностных качеств далеко не каждый способен на подвиг? Базовые инстинкты сильнее любой пропаганды. После всего виденного с начала СВО я понял, зачем они. С самого начала СВО я трусов отправлял на тыловую базу и сажал на губу до разбирательства. Но по-хорошему я предпочёл бы гнать вперёд под дулами автоматов.

И пусть враг не под Москвой, вроде бы. И нет у него сил дойти до Москвы. Какие же тогда могут быть заградотряды? Но мы же говорим о войне, в которой поражение смерти подобно…

298.989к просмотров 09: 05».

Рассуждение о заградотрядах со стороны очевидного противника слишком поразило его. Соломаха машинально подписался на таинственного Cshumer, офицера с той стороны.

— Эй, солдат. Не зевай. Не надо оставлять его здесь. Он дойдёт и никто не обратит внимания.

Сказав так, Воин махнул рукой куда-то в сторону. Соломаха отвлёкся от смартфона, огляделся. Сортировочный госпиталь представлял из себя обнесённый быстровозводимой оградой палаточный городок. На входе располагался шлагбаум, который Соломахе удалось миновать без обязательной проверки, но сейчас там уже стоял часовой. В дальнем углу ограды чадила трубой какая-то фура. Над палаточным городком стлался дымок. Пахло тленом и горелой плотью. Между палатками сновали какие-то люди в сером. Двое в военной форме с красными крестами на шевронах тащили куда-то огромный тяжёлый оцинкованный бак. На Воина и Соломаху никто не обращал внимания.

— Что это?!! — вспыхнул Соломаха. — Я полсуток тащил этого хлопца. Думал, вынесу его из ада и сам спасусь. А оказался, по ходу, в настоящем пекле. Это ад, девятый круг.

— Тащи его туда, — Воин опять махнул рукой, указывая на большую палатку.

Соломаха прочёл приколотую к брезенту табличку: «Оглядовий. Операційна»[36].

— Я своих туда отправил, но оказалось — оба уже мертвы.

Соломаха подхватился, взвалил свою ношу на закорки и она показалась ему много тяжелее прежнего.

— Ты когда тут закончишь, найди меня, — и Воин назвал свой номер телефона. — Ты какой бригады боец?

Оттаскивая тяжёлое тело к операционной палатке, Соломаха твердил про себя номер телефона. Миномёт — это круто, это не только новый воинский навык, но и возможность быть на некотором, иногда значительном отдалении от линии боевого соприкосновения. Однако нельзя упускать из вида и контрбатарейную борьбу, объектом которой является и миномёт тоже.

Соломаха отдёрнул полог палатки. Ввалившись внутрь, он первым делом ощутил концентрированный запах крови. Сбросив ношу на застеленную клеёнкой пустую койку, он огляделся. На соседней койке лежал и бредил какой-то старик, до подбородка прикрытый окровавленной простынёй. Это помещение явно было не операционным, хотя бы потому что в нём царил сумрак. А за брезентовой стеной, в соседнем помещении, горели яркие люминесцентные лампы, двигались тени, оттуда доносились восклицания, короткие и резкие, как строевые команды.

Несколько долгих мгновений Соломаха смотрел на старика, распростёртого на железной койке. Наблюдал, как расплываются по белой ткани алые пятна, с каждой секундой становясь всё больше и насыщенней. Серое лицо, серый ёжик волос, также перепачканный кровью. Соломаха не узнавал это лицо. Незнакомец приоткрыл глаза и застонал.

— Что?! — промямлил Соломаха.

— Біжи… рятуйся[37]…

Соломаха стоял столбом.

— Вынес из боя товарища? Какой молодец! Герой! Титан!

Соломаха обернулся. Из полумрака помещения, из дальнего угла на него смотрели мышиные глазки крошечного существа.

— Ты кто? — растерянно спросил Соломаха.

— I? Wally Criswell. Ne uznali?

Представившись, существо приблизилось к раненным бойцам. На старика под кровавой простынёй оно не обратило внимания. Зато принесённый Соломахой удостоился особого внимания. Уолли Крисуэл со знанием дела осмотрел раны, прочитал надпись на бумажке, засунутой под турникет. Соломаха с усталым недоверием наблюдал за ним.

Небольшого, метр пятьдесят или чуть выше, росточка, щуплый, тонкокостный, со смуглым без единой складочки лицом и узкой козлиной бородёнкой, словно приклеенной к подбородку, Уолли Крисуэл вызывал тошнотворно брезгливое раздражение. Точно такое же чувство вызывают обычные мыши-полёвки, катастрофически расплодившиеся в окопах, вездесущие, всё жрущие, даже мыло, даже изоляцию электроприборов, даже порох. «Преподобный Уолли Крисуэл» — так было указано на нагрудном шевроне незнакомца. Соломаха прочёл текст, напечатанный кириллицей, и сплюнул. «Преподобный» — что это значит? Соломаха собирался уже сказать что-то грубое, отогнать Крисуэла от беспамятного хлопчика, но полог с резким звуком отдёрнулся и из соседнего помещения вывалился человек в сером. Врач.

— Теперь старик? Возьмёте этого старика? — спросил Крисуэл.

— Не такой уж он старик. Сорок пять лет. При нём были документы. — Голос врача звучал глухо из-под медицинской маски.

На его очках Соломаха заметил алые подсыхающие брызги. Врач пристально посмотрел на лежащего под окровавленной простынёй человека и добавил:

— Он ещё жив. Надо поторапливаться.

— Возьмите лучше молодого, — сказал Крисуэл. — Молодой больше годится для наших целей.

— Моложе — не значит здоровее… Надо посмотреть… Надо, чтобы не было наследственных хронических болезней, только травмы… Впрочем, что я вам объясняю. А это кто?

Врач указал на опешившего Соломаху.

— Наш герой. Титан из сто двадцать восьмой бригады, — очевидная ирония в интонации Крисуэла не присутствовала, но гадливое впечатление от неё почему-то осталось.

И ещё. Соломаха заметил, что Уолли довольно свободно говорит по-русски, хоть раньше и прикидывался косноязычным.

— А ну, геть отсюда, герой-титан. — И врач пошёл наступать на Соломаху, ничуть не смущаясь собственного среднего роста.

Действительно, с высоты своего роста Соломаха хорошо видел макушку медика, прикрытую пропитанной потом докторской шапочкой. Такие шапочки изготавливают из нетканого материала. Он хоть и тонкий, но всё равно жаркий, несмотря на прохладную апрельскую погоду. Вот доктор и вспотел.

— Много операций? Устали? — сочувственно спросил Соломаха. — А я вам ещё одного пациента подкинул. Только он доходит уже…

— Убирайся отсюда! — густым басом взревел доктор. — Тут операционная! Не кабак! Не гульбарий!

Маску он опустил на шею, очки поднял на лоб, и лицо его сразу преобразилось. Резкие носогубные складки, острый взгляд, твёрдый идеально гладкий подбородок — оно дышало волей. Такой не отступит и перед гигантом Соломахой. Но как же тогда Соломаха узнает о происходящем в соседнем помещении, за пологом? А там происходит нечто из ряда вон — это Соломаха чувствует нутром.

— Георгич! Что ты там орёшь? Где следующий пациент? Кто ассистировать будет?

Доктор повернулся к Крисуэлу.

— Ну что, преподобный. На страх и риск забираем молодого. Молодость есть молодость. Шансы на успех больше. Зови своих архаровцев…

Крисуэл заметался, дернулся к выходу, не по-доброму косясь на Соломаху, а доктор, обращаясь к кому-то за перегородкой, прокричал:

— Будет молодой. Двадцать два — двадцать пять лет. Ранение в бедро. Надо торопиться. Больше получаса он не проживёт.

И сразу всё задвигалось. Набежали какие-то люди. Они суетились, не обращая внимания на Соломаху. Только Крисуэл позыркивал на него с каким-то пока непонятным выражением. Доктор щупал пульс на шее у хлопчика. Пожилой мужик стонал.

Всё разъяснилось, когда в спешке и суете кто-то отдёрнул брезентовый полог и перед Соломахой открылась ярко освещённая внутренность соседнего помещения. Соломаха не заметил ничего, кроме распятого на цинковом столе человека с ало распахнутой, распяленной грудной клеткой. Рядом с ним человек в серой окровавленной одежде. За маской и очками лица не распознать. Только кончик носа обнажён. Окровавленные руки в латексных перчатках держат на уровне глаз дёргающееся живое сердце. Другая фигура в сером подносит сосуд…

— Надо торопиться, — говорит кто-то. — Вертолёт на подлёте. Материал ждут…

Наверное, был назван и город, где неизвестные и талантливые эскулапы поджидают это бьющееся живое сердце…

Соломаха обнаружил себя на улице. В ноздрях всё ещё кипел сладковатый запах крови. В глазах плыли разноцветные круги — гей-парад да и только. Он привалился к уличному столбу, чтобы устоять, когда кто-то положил руку ему на плечо. Соломаха дёрнул плечом, сбросил руку.

— Сынок! Ты что? — произнёс знакомый голос.

Соломаха попытался рассмотреть говорившего, но концентрические радужные круги всё ещё застили зрение.

— Это я, Ольшанский.

— Кто?

— Пётр Петрович. Местный учитель…

— Как ты тут оказался, дед? Беги в Запорожье. Беги дальше, до Львова.

— Не побегу…

Соломаха отчаянно тёр глаза, чтобы наконец рассмотреть своего собеседника. А Призрак принял его бережно под локоть и повёл куда-то.

— Доверься мне. Тут есть укромное местечко. Там можно расположиться. Тебе нужен отдых…

— Отдых! Мне отдых… я двенадцать часов его тащил… пожалел… весь в крови… а они его сейчас выпотрошат… я ничего не могу сделать… я бессилен против них…

Соломаха заплакал, ноги его подкосились, он навалился на старика. Так охромевший человек опирается на костыль. А потом они действительно устроились в хорошем месте, на опушке какой-то рощи, в прошлогоднем чудом уцелевшем стогу. Соломаха толковал бессвязно о человеческих жертвоприношениях кровавому богу Кетцалькоатлю-Кукулькану. Ольшанский сочувственно кивал. Старик напоил Соломаху чаем из термоса и даже чем-то накормил. Соломаха плакал, пытаясь припомнить телефон глянувшегося ему Воина. А что, если взаправду этот командир сможет добиться его перевода в миномётный взвод? Но телефон Воина как-то не припоминался. Тогда старик посоветовал Соломахе заглянуть в смартфон. Электронные устройства для того и предназначены, чтобы помнить забываемое человеком. Соломаха послушался лишь из вежливости, но по какому странному стечению обстоятельств номер Воина обнаружился в памяти его смартфона и даже прошёл от него один неотвеченный вызов.

Так в жизнь Соломахи разом вошли и его командир Воин, и старик-призрак Пётр Петрович Ольшанский, и преподобный Уолли с его злополучной компанией.

А потом всё замечательно устроилось, и воевали они хоть и тяжело, и кроваво, но как-то обвыклись, так на работу каждый день ходят в мирное время. Видение кровавого ада вспоминалось как страшный сон.

Они встретились, как и предполагалось, в самый глухой час перед рассветом. Обошлись без приветствий и прочих сантиментов. Двигались уже в рассветных сумерках след в след. Соломаха пояснил Каценеленбогену, что это единственный известный ему проход. Каценеленбоген не наивен, но он явился на свидание под кайфом, а потому ему что минное поле, что капустная грядка.

Но Каценеленбоген не сам по себе человек. Соломаха про себя называл его товарищей «охотниками за скальпами». Сам капеллан похож на ряженую бабу, но Виллем Ценг имеет вполне брутальный вид. Два дружных педика, старый и молодой, соответственно Ян Бессон и Илья Глюкс — на вид сущие черти. Есть среди них и более-менее нормальный мужик — Джозеп Кик, известный тем, что перерезал глотки русским пленным. Настоящий русорез! Соломаха дичился жестокости Кика, но резать глотки русне — дело годное и он Кика уважал. Кроме упомянутых в иностранном батальоне ошивалось ещё много разной сволочи. Одни, провоевав пару недель и поняв, что N-ский участок не африканское сафари, сбегали по домам, к своим бабам и родителям. Многие гибли. Гибли массово. Русские с особым пристрастием относились именно к местам компактной дислокации иностранцев и били по ним изо всего, что может стрелять. Однако самые стойкие из наёмников продолжали воевать даже после тяжёлых ранений. Эти немногие являлись настоящими животными — хищными тварями с хорошо развитым инстинктом самосохранения. Таких запросто не обведёшь вокруг пальца, не прибьёшь. Таких со счетов не сбрасывают. Ведь зачем-то же они отправили Каценеленбогена на сторону русни, значит, в этом есть какой-то пока непонятный Соломахе смысл. Значит, с высокой степенью вероятности, за ними сейчас следит кто-то вроде Джозепа Кика, а может быть, и сам преподобный лично. На этот случай Соломаха предусмотрел наблюдение за слежкой. Это значит, что верный Птаха сейчас где-то неподалёку, с тепловизором на башке бдит в три глаза. Впрочем, скоро рассветёт, а днём, как ни крути, жизнь намного легче.

Соломаха думал, им придётся ждать, Каценеленбоген станет ёрзать, стрелять глазами и всячески надоедать. Но всё случилось иначе. Призрак сидел, ссутулившись на своём привычном месте, на листе профнастила. Узловатые ноги устало вытянуты. Прозрачный не от мира сего взгляд устремлён в пространство. На коленях обычный его портфельчик. А в портфельчике… Неужели тетрадка? Но этого мало. Что это за эфирно-зефирное видение со стариком рядом, в шлеме, синем бронежилете с надписью «Press» и — о, чудо! — коротенькой, обнажающей бёдра юбочке. Девчонка, конечно, обута как полагается. На ней высокие ботинки на толстой подошве. Голенища со шнуровкой доходят до колен. Не в интим-шопе ли приобрела такие? Соломаха радостно усмехнулся и тут же прикрыл рот рукой. Он не покажет русской девчонке свою радость. Он явился сюда совсем по другому поводу.

А она вскочила, едва завидев Соломаху. Щёки зарделись. Посечённое осколками железо предательски загремело под её ногой.

— Старче!.. — выдохнул Соломаха.

— Назарка!.. А я тут не один. Вот, с девушкой рассвет встречаю. А это кто?

— Каценеленбоген.

— Кто?!

— Американский коммунист.

Виталия прыснула. Старик испытующе уставился на Каценеленбогена, а тот настолько накумаренный, что глазки в кучку и лыка не вяжет. Они обменялись рукопожатиями, и старик спросил о Птахе. Просто так спросил, без какой-либо привязки к конкретной нынешней ситуации, но Соломаха насторожился и ответил уклончиво.

— Я хочу сдаться в плен, — перебил его Каценеленбоген. — Проведи меня к русским, Старик.

— И ты отпустишь его? — спросил Призрак, обращаясь к Соломахе.

— Та пусть катится до самого ада, — проговорил тот усмехаясь.

Соломаха забавлялся, наблюдая, как округлились глаза Виталии, с каким изумлением переводит она взгляд с Каценеленбогена на Соломаху и обратно.

Вот смешная!

— Каценеленбоген — коммунист и хочет быть вместе с другими коммунистами, — продолжал Соломаха. — Мне не жалко. Пусть уходит к своим.

Он говорил так, словно Виталии не существует в природе, словно она тут ни при чём и не ради неё он явился на рассвете в серую зону. Однако смотреть на неё хотелось. И ещё как хотелось! Взгляд, как объектив фотоаппарата, хотел запечатлеть её всю. Презрев опасность, Соломаха вытащил из кармана и включил свой смартфон.

— Что там у тебя? — насторожился Каценеленбоген.

Ишь ты! Накумаренный, а бдит.

— Надо кое-кому позвонить, — проговорил Соломаха.

Он заметил, как Виталия тоже насторожилась, но всё же ему удалось незаметно сделать пару фотографий. Он сохранит их в облаке, а с телефона удалит. Рискованно, конечно, но так сможет хоть иногда видеть Виталию, любоваться.

Пока Каценеленбоген рассуждал со стариком о русских и нерусях, Соломаха рассматривал получившиеся снимки. Ничего себе девочка вышла. Дело несколько портило сумрачное утреннее освещение, но это не беда. Всё прекрасно видно: и голубые изумлённые глазищи, и тоненькие трогательные запястья, и коленки… Соломаха присмотрелся. Правое колено девушки было изящно заострённым, красивых очертаний. Фарфоровая кожа светилась в сумерках. Но левое! Уродливый довольно свежий шов длиной сантиметров тридцать пересекал ножку наискосок. Коленная чашка деформирована и заметно припухла. Похоже на непростое осколочное ранение. Девчонка наступила на мину, перенесла боль, страх, тяжёлую операцию и всё равно продолжает бегать по минным полям! На этой войне нечего делать таким вот девчонкам с прозрачными глазами. Такие девчонки должны учиться в университетах, встречаться с женихами и бегать в киношку по выходным! Будь проклята эта война!!!

— Включать телефон в серой зоне опасно, — проговорила Виталия.

— Солома у нас заговорённый. Титан! Жена его очень любит, — проговорил Каценеленбоген. — И он без неё ни минуты не может. Посмотрите на его лицо. Он счастлив, потому что от жены сообщение пришло. Верно?

От таких слов Виталия заметно скисла. А Соломаха размышлял, как бы ему наподдать американскому коммунисту напоследок по блюдцам. Коммунист здоров, крепок и вдобавок ко всему под кайфом. При таких условиях ответка может быть жёсткой. Ну как тут быть? Дело ершила ожившая рация.

— Солома, я Птаха. Вижу чужих. Они на подходе. Как принял?

Услышав голос Птахи, Виталия подскочила и хотела уже пуститься наутёк, но Каценеленбоген ухватил её за плечо.

— Стой! — рявкнул он.

— Птичка! — крикнул Соломаха.

Каценеленбоген обернулся и тут же получил прикладом. Соломаха бил расчётливо, в переносье. Оглушенный и ослеплённый Каценеленбоген сложился пополам и тут же получил довесок по шее сзади и сверху. Виталия метнулась к ближайшему подвалу.

— Птаха, я Солома. Принял.

— Чужие в квадрате сорок два. Противник. Как принял?

— Птаха, я Солама. Принято.

— У них коптер. Они его запускают. Я прячусь. Как принял?

— Солома принял. Атаз, старик!

Схватив Призрака в охапку, Соломаха кинулся следом за Виталией.

Каценеленбоген уже залёг неподалёку с автоматом наизготовку. Всё-таки хорошая у амеров выучка. Оглушённый, с разбитой мордой, под кайфом, но тактический навык держит.

Они сховались в загаженном подвале, выжидая неведомо чего. Соломаха видел квадрат голубеющего неба и на его фоне жалкие останки каких-то кустов. Светлое пятно — лицо Виталии освещало мрак подвала, словно лампада. Выражения не разобрать, но она боится. Остро, на грани паники боится. Где-то совсем рядом старик, но дыхания его совсем не слышно. Неужели действительно призрак? Над их головой железобетонное перекрытие подвала. За пределами видимости жужжит моторчиком коптер. Это разведчик или «птичка» оснащены гранатой? Если второе, если оператор опытен, то дела их плохи.

Сердце Соломахи щемит острая жалось. Он обязан защитить обоих. Он закроет их от гранаты своим телом. А если иначе, то мать родила его напрасно. Не шла из головы и искалеченная коленка Виталии. Как же так? Зачем? Девятнадцать лет, а уже с отметиной!

— Коммунист правду про жену сказал? — неожиданно спросила она.

— Про какую жену?

— Про твою.

Соломаха затих, обдумывая ответ.

— Значит, правду…

В голосе девчонки он услышал слёзы…

— Я слишком старый для тебя. Мне тридцать пять лет.

— Ну и что! Мне нравятся мужчины постарше.

— Как? Как ты сказала?? Кто там ещё тебе нравится?!

Выскочить из укрытия, найти Каценеленбогена и отыграться на нём. Не дать коммунисту встать. Запинать ногами, чтобы рёбра затрещали, чтобы плакал и умолял о пощаде.

— Дети, не ссорьтесь. Русским сейчас надо держаться вместе, — голос старика вибрировал, срывался, но он продолжал. — Перед лицом страшной опасности, когда противник озверел и готов идти до конца, надо быть особенно бережными друг к другу…

— Наш противник — это Каценеленбоген? — осторожно поинтересовалась Виталия.

— Каценеленбоген — русский, — прорычал Соломаха.

— Девочка ближе к понимаю ситуации, чем мальчик, — отозвался старик.

Дебаты прервала рация.

— Птаха вызывает Солому.

— Солома принял.

— Они совсем рядом, Солома. Они рядом…

— Принял!

Соломаха замер, жестом призывая старика и девчонку к тишине. Гравий не скрипнул под их шагами. Ни один листочек на посечённых осколками кустах не шелохнулся. Соломаха видел только их ноги до паха. Трое мужиков прокрались мимо сначала слева направо, а потом в обратном направлении. Соломаха весь обратился в слух, но кроме жужжания коптера ничего не слышал. Ни Каценеленбоген, ни Птаха не подавали признаков жизни.

Ничего! Их трое на трое. Шансы фифти-фифти. Так воевать можно. Только вот Птаха. У него снайперская винтовка. Воин поставил её на вооружение расчёта на всякий случай. Сам Воин меткий стрелок, только применить свой навык редко ему удаётся. Ох, и нагорит же им за винтовку! Взять её с собой на такое дело — глупость несусветная. Вооруженный снайперской винтовкой, Птаха в бою бесполезен.

Соломаха не слышал звука выстрела. Где-то вверху раздался треск, и жужжание прекратилось.

— Коптер сбили, — проговорил незнакомый голос, сопроводив это заявление мощной струёй отборнейшего мата.

Говорил он как-то странно. Вроде бы и на суржике, но не по-местному, не по-донецки. Речь его казалась более медленной. Второй кинулся в ту сторону, где залёг Каценеленбоген. Наверное, оттуда и стрелял Птаха.

— Я сдаюсь. Я американский коммунист, — услышал Соломаха знакомый бред.

Возгласы посыпались, как камни с горы. Каценеленбогена ставили на колени, обезоруживали, обыскивали, подхихикивая над именем американца, которое тот им весьма торжественно объявил. Старшего они называли «Юрием Михайловичем». Речь у этого Юрия Михайловича была правильная, с командирскими интонациями. Чувствовал он себя вполне уверенно, но немного всё-таки сомневался.

— У него автомат. Не мог он с автомата коптер сбить. Не может такого быть, — проговорил Юрий Михайлович.

— Та шо тогда делать? — был вопрос.

— Искать того, кто с оптикой. Он где-то здесь. А ты… как тебя там… Тенгиз Тадеушевич? Ты колешься или нюхаешь? Ну как же «не может быть». Ещё как может! Ну-ка, ну-ка, посмотри на меня…

К тому моменту они прошмонали Каценеленбогена основательно, едва не до трусов раздели, но, странное дело, ни грамма порошка не нашли. Неужели Тенгиз Тадеушевич пошёл на такое дело пустым? А как же догнаться? А как же синдром отмены? А на лапу подарок новым друзьям дать?

Соломаха ждал второго выстрела. Ждал и надеялся, что Птаха всё-таки не решится. Если завяжется бой, при данных обстоятельствах, неизвестно чью сторону примет Каценеленбоген. Впрочем, он уже безоружен и они его, скорее всего, положат первым.

— Я имею важные сведения, — предусмотрительно заметил Каценеленбоген. — Но сообщу их только старшему командиру…

— …то есть мне, — подытожил тот, кого называли Юрием Михайловичем.

— Я могу сказать это только наедине…

Ага! Наедине он покажет ему, где запрятаны пакетики с порошком. Достанет из ануса пакетики с порошком и вручит их Юрию Михайловичу.

Что-то там ещё происходило, но Соломаха кое-что пропустил, потому что к нему обратилась Виталия.

— Я в заложниках? — просто спросила она.

— Нет… — растерянно ответил Соломаха. — В расположение я тебя не поведу, потому что…

— Почему?

— Потому что не хочу смотреть, что они с тобой станут делать.

— В таком случае я могу идти?

— Нет. Не сейчас. Попозже. Они закончат свои дела, и я тебя отпущу. Уйдёшь к своим так же, как пришла.

— Я пойду сейчас!

Виталия рванулась вперёд. Легко перескочила через лежащего на животе Соломаху. Боится и не доверяет ему. Предпочитает плену смерть в спонтанной перестрелке. Соломаха вцепился в её лодыжку, в левую болявую ногу. Виталия вскрикнула и повалилась ничком, на проссанный щебень лицом.

А дальше пошли в дело инстинкты, основным из которых является солдатский инстинкт: если не убьёшь ты, убьют тебя.

Неравная дуэль между опытными бойцами завершилась полной победой Юрия Михайловича со товарищи. Соломаху повязали, положили на землю лицом вниз, и у него появилась возможность во всех подробностях рассмотреть шнурки и липучки на ботинках Каценеленбогена, который лебезил самым тухлым образом. А Соломаха думал о Птахе, который не принял участия в перестрелке. Может быть, он тоже в плену? Невзирая на то что телефон его вертел в руках, пытаясь разблокировать, сам Юрий Михайлович, Соломаха обдумывал новый пост в Телеграм. Вот он им напишет! Поддаст жару русакам! Натрёт им интимные места горчицей!

— Отпусти его, Шумер, — проговорил старик.

— Та как же мы его отпустим? Он повязал девчонку и тебя, — ответили ему.

Говорил не Юрий Михайлович, другой. Один из двух его пажей. По окончании спонтанного боя Соломаха точно знал: русских только трое. В противном случае в бой ввязались бы все остальные. Видимо, девчонка, Виталия, и для них представляла немалую ценность. Эх, а сколько таких девчонок уже перебито, перекалечено. И никто за них не заступился, и никому до них нет дела.

— Я ходатайствую за него, — продолжал тем временем Призрак. — Это Назарий Соломаха — мой крестник…

— …хохол! — проговорил один из пажей.

— …он хороший человек, совестливый…

— …та какая у хохла совесть!

— Не перебивай старших! — прорычал Юрий Михайлович. — Назар Соломаха?

— Да! И сострадание ему не чуждо!

— Не волнуйся, старик. Если он будет слушаться нас, мы его не убьём, — проговорил второй паж.

— Разблокируй смартфон. Хочу посмотреть, что там у тебя… — Шумер говорил чисто, словно и не слыхивал никогда суржика.

И перед носом Соломахи возникли сначала дуло автомата, а потом и телефон. На заставке фотография подростка, девушки в клетчатом пальто — жены.

— Не буду. — Соломаха опустил лицо в землю.

Надо умирать. Прямо сейчас. Что ж поделать.

— Почему? — осведомился Юрий Михайлович.

Вместо Соломахи ему ответила рация.

— Князь вызывает Шумера.

— Князь, Шумер тебя слышит!

— Как дела?

— Двое пленных.

— Пленные — это хорошо. Двумя пидорами меньше. Будем делать из них натуралов. Девчонку нашли?

— Девчонка с нами. Отбой.

— Отбой!

Вот оно что! Он, Соломаха, в плену. Это плен!!!

— Я не сдавался в плен… — пробормотал Соломаха.

— Та перестань! — ответили ему. — Ты — здоровый кабан и можешь натворить нам проблем, поэтому…

Соломаха получил чувствительный удар между лопаток. Пусть лучше застрелят. Пуля в висок или в лоб. Что сделать? Как заставить их снова открыть огонь? А тут ещё гнида — Каценеленбоген советует, как его, Соломаху, лучше бить, чтобы уж наверняка не рыпался.

— У этого гада тут повсюду закладки. — Соломаха поднял голову и уставился на Шумера. — Он передаёт на вашу сторону наркоту. Вопрос в том, кто с вашей стороны наркоту забирает. Не ты ли, Шумер? Не оттого ли этот коммунист так к тебе просился? Это первое. Второе…

Каценеленбоген взвыл. Он тузил и тряс одного из двух пажей, требуя от него незамедлительно открыть огонь, убить Соломаху. Паж лениво отбивался, покрывая Тенгиза Тадеушевича вялыми матюгами. Со стороны это выглядело дружеской сварой двух подвыпивших корешей. Соломахе подумалось вдруг, что паж Шумера тоже под кайфом. Рассмотреть как следует он не мог. Приходилось прятать лицо, иначе заедут по носу ботинком. С другой стороны, в данный момент Соломаху больше волновал не какой-то там кайфарик или собственный нос. Жалость пробивала на утраченный смартфон. Между тем дело дошло до того, что второй паж дал в воздух длинную очередь. Тут же снова ожила рация:

— Князь вызывает Шумера.

— Я Шумер, приём.

— Что там у вас?

— Всё нормально. Консул немного повздорил с Лешим.

— Принято. Отбой.

— Отбой.

Повисла глубокая пауза. Шумер вертел и гладил смартфон. Неужели сможет разблокировать? Где-то совсем рядом переживал Призрак. Соломаха чувствовал волнение старика. Наконец, того прорвало:

— Товарищ Шумер! Юрий Михайлович! Если угодно, я могу поручиться за Соломаху. Господом Богом клянусь…

— А вот этого не надо! Видно, что он хороший солдат… Подними-ка его на ноги, Консул. Виталия, ты остаёшься со стариком и шагу не сделаешь без моего разрешения. Иначе…

Виталия всхлипнула.

— Если будешь послушной, мы сходим с тобой в кафе… как-нибудь… когда совпадём в Донецке…

Его снисходительный тон почему-то уязвил Соломаху, и он отмахнулся от пристраивавшегося к нему Консула.

— Геть! Я сам!

Соломаха поднялся на ноги. Оказалось, что Консул смог бы свободно пройти у него под мышкой при желании. Шумер уставился на Соломаху оценивающе.

— Меняю закладки на телефон, — проговорил он.

— Поменяй пажей местами и айда, — ответил Соломаха.

— Консул, ты идёшь первым. Леший — конвоируешь Соломаху. И ты… Как тебя? Леший!

— Я!

— Соломаха на твоей совести. Если что — двухсоть его.

— Тенгиз Каценеленбоген… И этого тоже конвоируешь ты, Леший. — Шумер посмотрел на небо. — Где-то здесь должен быть ещё один, тот, кто подстрелил коптер.

Шумер сплюнул, покосился на Виталию и ещё раз сплюнул.

— Назар!

Соломаха обернулся на возглас старика.

— Старина, я знаю, ты меня не предавал. Всё вышло как вышло.

Призрак фыркнул, и Соломаха впервые за месяцы их знакомства услышал, как тот смеётся.

Он мельком глянул на Виталию и не понял её волнения.

Шумер заскользил по-над грудами мусора. Его паж следовал за ним. Соломаха, зачарованно наблюдал лёгкую поступь врага. Его никто не держал на мушке — Леший исполнял свои обязанности конвоира спустя рукава. Соломаха покорно шёл за собственным смартфоном, как ишак за морковкой. Каценеленбоген тащился следом за Соломахой.

— Ты не знаешь, где закладки. Зачем блефуешь? — бормотал он.

— Меняю закладки на доступ к аккаунту в Телеграм.

Услышав эту новость, Каценеленбоген остолбенел.

— Не отставать! — проговорил Шумер.

Леший, словно очнувшись от забытья, наподдал обоим прикладом автомата:

— А-ну, геть!

— Надо сейчас направо там… — прошептал Каценеленбоген в ухо Соломахе.

Соломаха передал информацию Шумеру. Они быстро дошли до разрушенной пятиглавой церковки. Купол колокольни обрушился. Луковицы куполов пострадали от осколков. Врата сорвали с петель и бросили на паперти. Стены церкви когда-то украшали фрески, нынче полностью зачернённые копотью пожара. Из всех святых уцелело лишь изображение Николая Чудотворца. Шумер, не снимая шлема, перекрестился. Соломаха, рухнув на колени, задрал голову к искалеченным куполам. Боже, помоги сохранить образ и подобие твоё!

— Закладка внутри, — сказал Каценеленбоген тихо.

— Врёшь, мразь! — вспыхнул Соломаха.

Тогда Каценеленбоген описал место закладки справа от царских врат, которые он называл алтарными.

— Пойти посмотреть? — спросил Консул.

— Я сам, — отозвался Шумер. — Всем стоять здесь. Ждать. Леший, не спи!

Соломаха не должен думать о русаках как о людях, даже если они говорят на суржике. Соломаха отличается от орков тем, что он человек — подобие Божье. Ему захотелось прилечь, и он прилёг. Растянулся на груде щебня, закинув за голову обе руки. Довольно смешная поза, если на тебе надет бронежилет. Леший — будь они трижды… нет!.. сто раз неладен — устроился рядом, но в какой-то неудобной искусственной позе. Обвес из трёх автоматов мешал ему устроиться со всеми удобствами. Так он и ворочался на щебне, грохоча железом.

Каценеленбоген пристроился на корточках неподалёку с другой стороны. Консул остался на посту с автоматом наизготовку. Все четверо, они некоторое время наблюдали, как старшой, обнажив голову, заходит в храм. Храм — святое место для любого православного христианина. Шумер оставил свой автомат перед входом в храм. Просто прислонил его к стене. Тут же он оставил и мобильник Соломахи. Похоже, что своего телефона у Шумера не было. Консул отреагировал мгновенно: подбежал, подхватил автомат. Встал у входа в храм, как часовой у вечного огня.

Соломахе тоже хотелось бы зайти в церковь, посмотреть что там и как. Погоревать над местной разрухой, помолиться. Но Шумер… Как покажешь свои чувства врагу? Врагу можно показать только ненависть, а ненависти в Божьем храме не место.

— Что это так долго он… — посетовал Консул, крошечный, жилистый, такой же кривоногий, как сам Шумер, хоть и моложе своего командира лет на двадцать.

— В церкви с ним ничего плохо случиться не может, — проговорил Леший. — Он молится. Набожный человек. Делу час — молитве время.

— Так как насчёт пароля? — заныл Каценеленбоген. — Ты обещал мне доступ, Соломаха.

— Не трогай его, — встрял Консул. — Он хочет в церковь зайти, но вместе с Шумером, но брезгует. Может быть, он про себя молится, а ты мешаешь человеку. Устроил торг возле святого места, утырок.

Соломаха сначала фыркнул, потом вздохнул, потом его разобрал чих. На третьем чихе Шумер пятясь вышел из храма, левой рукой прижимая шлем к груди. Он крестился и клал земные поклоны, пока наконец шагах в десяти от входа в храм не надел на голову шлем. Консул подал ему автомат и телефон Соломахи.

— Так кто это у нас тут высокооплачиваемый блогер? — Шумер даже разулыбался. — Как называется твой блог? Герої сто двадцять восьмий підрозділу ЗСУ?

Соломаху подбросило на щебне. Каценеленбоген и Консул заржали. Даже Леший немного оживился.

— Наш командир тоже торгует лицом, — проговорил он. — В Телеге есть блог его имени…

Соломаха стоял перед Cshumer-ом сам не свой. Да и как не потеряться, когда такое происходит?

— Не робей. По крови мы братья, а по сути… — Шумер протянул Соломахе его телефон.

Великодушный, подкупающий жест, больше чем рукопожатие. Что же он хочет взамен?

— …а по сути, тебе предстоит большая работа над собой. Многое придётся переосмыслить и понять.

— Да что там понимать? Я знаю, где враг!

Шумер усмехнулся, но грустно, а не обидно.

— Скоро начнётся война и ты обязан понимать на чьей ты стороне.

Вот тут уж Соломаха и вспылил.

— А сейчас это что, не война? Я был пацифистом до войны, дрался только в детстве, а потом считал насилие ненужным. Теперь я стал жестоким мясником, готовым рубить с плеча головы нечисти, которая пришла на нашу землю. Более того, мне хочется мстить за друзей, и я это сделаю, если буду жить.

Шумер отвечал устало, так учитель повторяет ученику незатверженный тем урок:

— Всё, что происходит сейчас, конечно, имеет некоторое значение, но на смену этой придёт иная война, основная, война смыслов и война экономик. И кто окажется сильнее в этой войне — тот и победит.

— Командир, Юрий Михайлович…

Шумер обернулся к Лешему.

— Что там было?.. В тайнике?..

— Амфетамин, что очень и очень многое проясняет. Тадеуш…

— Я — Тенгиз.

— Пусть так. Обсудим это, — проговорил он уклончиво. — А ты… — Шумер обернулся к Соломахе.

— Мне надо зайти в церковь… — буркнул тот.

— С Богом! Мы оставим твой БК у Призрака. Он дождётся тебя и отдаст. И ещё… — Шумер снова уставился на Соломаху, и тот почувствовал, что проседает под взглядом этих чёрных глаз. — «Скорость» не стоит твоего блога. Веди его сам. Таись. Не выдавай себя. А Тадеуш…

— Я — Тенгиз!

— Тенгиз тебя вычислил, но если он тебя выдаст, я сразу об этом узнаю и я его убью.

Обескураженный подобным одобрением его блогерской деятельности, Соломаха молчал. Что же это выходит? Врагу нравится его блог? Он работает на руку врагу? Как бы не так! Едва получив смартфон в руки, Соломаха разблокировал его. Спутниковая сеть кое-как работала, и Соломаха опубликовал пост следующего содержания:

«Герої 128 підрозділ ЗСУ.

Сегодня мне приснился сон, в котором война закончилась. Мы победили, над кремлем развевается наш флаг. Чеченцы ходят в кандалах на четырех лапах, а русские женщины с неподдельной похотью встречают нас — настоящих воинов.

Мы с хлопцами сделаем все, чтобы освободить русских женщин из лап орков и подарить им настоящую любовь. Грязную нечисть посадим в клетки, кадыровцами будем топить печи».

Быстро набрав текст, Соломаха поднял голову. Все четверо с любопытством смотрели на него. Даже Леший отвлёкся от своих глубоко скрытых печалей.

— Ну что? Давай прощаться? — Каценеленбоген распахнул объятия. — Насчёт аккаунта ты подумай. Совсем не обязательно передавать мне явки и пароли. Схема простая: я присылаю тебе тексты. Ты публикуешь их от своего имени. Расплачиваемся за каждый знак с пробелом честь по чести. Ну как, годится?

— Да пошёл ты…

— Ты злой. Но я не обижаюсь. Ещё раз подумай. Мы вместе будем внушать селюкам правильные идеи…

Сказав так, Каценеленбоген посмотрел на Шумера с какой-то непонятной надеждой.

Но вот американский «коммунист» повернулся к Соломахе спиной. Битый кирпич скрипнул под его ногой. Щёлкнул предохранитель автомата. Каценеленбоген замер, ожидая продолжения.

— Выстрелишь в спину?

— Постой. Ты уходишь… Тадеуш…

— Я Тенгиз…

— Всё равно, Каценеленбоген. Скажи мне, кто у нас предатель?

— Хохол не выстрелит. Магазин у него пуст, — заявил Консул.

— Тебе имя и фамилию передать? Отвечу! — проговорил Шумер. — У каждой ситуации есть имя и фамилия. И наша — не исключение. Наша ситуация имеет свою родословную. Мы присутствуем не при начале, а при окончании войны. А начало ей было положено в некоторые времена, в какие — высчитывайте сами. Но активная фаза началась, когда пришли люди, которые назвали себя «нацией меншовартости» и навязали этот диагноз другим нормальным и здоровым людям. Они начали убеждать нормальных и здоровых людей, что им чего-то не хватает, им чего-то недодали, чем-то обделили, и что нужно всё это где-то взять. И у спокойной территории вдруг возникли амбиции, начала пробуждаться агрессия, появились неудовлетворимые требования. Это как вечный голод у пса или нимфомания. Тогда Украина поменяла овечий облик на волчий. Предатель или предатели, которых ты ищешь, залезли не в тот карман, и реакция закономерна. А платят по счетам «меншовартых» взбаламученные ими люди, которым жить бы, рожать детей, пахать землю, стоять у станка, а не рыть окопы и не кричать, что они первая армия Европы. И всё как в Гефсиманской молитве: да минет меня чаша сия, но, впрочем, не как я хочу, но как Ты.

Шумер говорил долго. Речь, как отвлекающий маневр от основной, волнительной для Соломахи темы. Непривычный его слух с трудом воспринимал резкую речь Шумера.

Хотелось зайти в храм, побыть там одному, даже если и без молитвы.

Через пробитую кровлю церковки сеялась какая-то муть. Хмарную дымку в разных направлениях пересекали световые лучи. Соломаха опустился на колени под одним из них. Сколько времени он провёл так? Полчаса? Час? Молитва не шла на сердце.

Думалось всё больше о чертях, в частности о Каценеленбогене. Где-то здесь безбожник запрятал наркоту. Если Шумер её искал, то нашёл ли? Если нашёл, то что станет с ней делать? Соломаха искал аргументы против, но его организм до ломоты в костях, до зубной боли желал доверять Шумеру. Хотел верить в то, что тот, забрав из тайника пакетики с белым порошком, бросит их в печь или развеет по ветру. Не станет Шумер торговаться с таким, как Каценеленбоген, не пойдёт на сделку с мразью, пытавшей и убивавшей русских пленных. Враг не предаст. Враг останется врагом. Скорее всего, у Шумера к Каценеленбогену остались какие-то вопросы. Задав их, Шумер его пристрелит. Или отправит в тюрьму, в какой-нибудь Владимирский централ, откуда нет хода на волю. Нет, даже пожизненное заключение в страшной тюрьме на русских северах — это слишком милосердно. Лучше, пусть пристрелит. А если нет, то Соломаха справится и сам. Так уж и быть, сделает за врага его работу. А что до наводчика, то наводить ведь может и Призрак. Этот всюду вхож, буквально вездесущ… Опять вспомнилось многословие Шумера, когда речь зашла о наводчике. Как ловко он увёл мысли Соломахи в сторону от основного русла рассуждений. Умение управлять, манипулировать — вот он, командирский навык, которого Соломаха напрочь лишён.

— Боже, что со мной? Откуда эти мысли? — пробормотал Соломаха.

— О чём ты? Какие мысли, сынок?

Появление Призрака вернуло Соломаху к реальности.

— Ты разговариваешь сам с собой. Это усталость, — добавил старик. — Надо больше отдыхать.

— Нереально. После войны отдохнём, — отозвался Соломаха. — Каценеленбоген предлагает хорошее дело. От меня люди будут узнавать правду!..

— Точнее, получать информацию.

— Да, получать информацию. А что тут такого? Информация — это и есть правда.

— Ты будешь передавать, ретранслировать некую точку зрения, которая не является знанием. Тут ещё вопрос в доверии. Ты искренен. Люди тебе верят. Подача информации — это влияние. Своего рода власть. Под действием твоих слов люди будут совершать поступки. Нужные капеллану поступки. За это он готов платить тебе. Ты расстроен? Напрасно. Ведя свой блог, ты добился популярности и стал своего рода товаром.

— Небольшое уточнение. Ты сказал «капеллан», но я торговался с Каценеленбогеном!

— Одно и то же. Даже если Каценеленбоген окажется по ту сторону фронта, капеллан не утратит на него своего влияния. Мессенджеры и социальные сети существуют по обе стороны фронта.

— А Шумер?.. Разве он не понимает? Выходит, и он одобряет мою… писанину.

— Шумер преследует свои цели. Каждый из вас ищет своего предателя… Возможно, Шумер считает, что у вас с ним общие враги.

Сказав так, Призрак растворился в вечернем сумраке, оставив у входа в храм его разгрузку с автоматными рожками и несколько ручных гранат. Соломаха остался один, со смартфонам в руках. О, святой смартфон! На тебя только и остаётся уповать! Ты — источник мудрости и покоя. Ты — источник знаний! Ты оружие, ты и лекарство.

Соломаха загрузил Телеграм.

«Cshumer.

07 августа 2022 года.

Законы мироздания непреложны. Когда в Отечественную войну двенадцатилетние дети становились к станку — они знали, что им у станка делать, обладали необходимыми навыками. Советский школьник, оканчивая школу, уже имел профессию токаря (третьего разряда). А сейчас?

Перед нами стоит задача увеличения выпуска военной продукции. Для этого нам нужна другая страна. Нужны кадры, нужна наука, нужно производство. Нам говорили, что рынок всё сам отрегулирует. Но дальше ситуативной выгоды рынок не заглядывает. С точки зрения рынка защита государства — дело нерентабельное. Сила или слабость государства в конечном итоге и определяет конфигурацию рынков, а не наоборот.

Темпы военного производства необходимо наращивать, но не менее важно формировать сознание людей. Взрощенным нами поколениям потребителей с обывательским сознанием чужда жертвенность Жертвовать нерентабельно.

Без изменения смысловой основы нашего существования у нас нет шансов. Нам необходимо иное образование и воспитание, нужно успешного менеджера или торгаша, воздвигнутого на пьедестал успешности, заменить на человека труда. Нужно рожать детей и учить их быть людьми, а не потребителями. Война — непростое испытание, и она дана нам для того, чтобы мы всё это осознали. В феврале — марте 2022-го мы хотели, как привыкли, проскочить на халяву и насобирать бонусов по-легкому, а нам сверху: да хрен вам. Богу мы такими, как есть, очевидно не нужны. Бог хочет видеть нас другими.

385.086к просмотров 20: 00».

Вот она, грамотная подача информации. Вот она, агитация. Соломахе есть ещё чему учиться!

Соломаха добирался до расположения битый час, дважды пережидая в каких-то вонючих норах ураганный обстрел. Казалось, русская артиллерия вознамерилась перепахать один квадрат за другим, уничтожая даже кротов и полёвок. Не в отместку ли за подсунутого Каценеленбогена?

Думал он и о Птахе. Наверно, побратим посчитал побратима сдавшимся в плен. Наверное, клянет (это в лучшем случае) или насмехается. Однако Птаха не оправдал его худших ожиданий, встретил чашкой горячего и очень вкусного кофе. Свист и Клоун также благополучно пережили обстрел, что не могло не радовать. В отместку за пережитый страх, а также в пику гладким и подкупающим высказываниям Шумера, вопреки грязным намёкам так называемого коммуниста, Соломаха опубликовал следующий пост:

Герої 128 підрозділ ЗСУ.

07 августа 2022 года.

Скоро зима, а это значит, что половина российской армии умрет от холода.

Снова придется отрывать русые трупы от замерзшей земли. Не люблю зиму за это.

Здорово, когда ты украинец. Плохо, когда ты русня. Всем советую становиться украинцами.

Украинские девушки самые любимые в мире. Особенно одна…

Может, русня напала, чтобы забрать наших девушек? Тогда я их понимаю. Но есть одна проблема, русня забыла, что здесь есть титаны ЗСУ.

Они хотели спать с украинками, а оказались в земле. Вот такая мрачная страница русской истории.

Давно хотел вам сказать. Все укронацисты из 128 бригады ЗСУ воюют за ЛГБТ, пидоров, наркомана Зеленского, коррупцию и все самое худшее на свете.

Почему? Потому что мы тупые хохлы.

Кстати, знаете чем я сегодня занимаюсь?

Пью кофе, курю и трахаю русню. Все как обычно.

Кофе кончился раньше, чем русня в N. Две ночи без кофе, и деревня за нами. Слава ЗСУ.

Все кто спрашивает, почему мы радуемся каждому освобожденному дому или деревне. «Вы просто никогда не сражались. Ваш друг никогда не истекал кровью и не звал мать. Вы никогда не спасали женщин и детей, которые оказались в заложниках».

Интернет имеет большое значение, огромное, колоссальное значение. Я бы даже сказал, без Интернета нет жизни. Интернет — это социальные сети и СМИ, которые устраивают «бурление говна в голове». Так посредством Интернета в мозг человека подселяется мысль-вирус. Она начинает крутиться в голове, вытесняя из неё всё остальное, здравое. Ты просто ни о чём другом не думаешь. Начинаешь переживать события, которые с тобой не происходили, при этом испытывая эмоции, как будто это происходит наяву.

Мир Интернета изумляет. Можно найти любую информацию по своим увлечениям и интересам. Зайдя на страничку в социальной сети, ты ненароком заглянешь в душу её хозяина или хозяйки.

Заходишь, смотришь подписки и группы человека: «Милфы, анал, орал», «Секс-знакомства в Удмуртии». Ясно.

«Шальная императрица», «Да, я сучка». Понятно.

Или: «Спецназ. Тактика», «Солдаты удачи», «Вести Грозного», «Донбасс-АТО», «Патриоты Украины». Лицо мужского пола занимается военщиной.

В Телеграм-каналах иная шняга.

Каждому каналу полагается иметь аннотацию, и чем она загадочней, тем интересней.

«Канал о правильном уходе за кожей и заботе о своём здоровье. Пишите свои вопросы и делитесь историями. Наши эксперты с радостью ответят».

Или.

«Московские будни, испанские каникулы, дубайские выходные. Новости, инсайты, путешествия, мода. Все самое интересное здесь. По вопросам рекламы @dsPodbor_bot. Другие вопросы @Tell_Karina_bot».

Вот например.

«Дарья Торопова — практикующий стилист, 6+ лет стажа, >1000 клиентов. Покажу как можно выглядеть молодо и современно

— без часовых утренних сборов

— без миллионных трат на классный стиль

Запись на разбор, шопинг, консультацию: https: //t.me/+7ХХХХХХХ».

ВКонтакте слывёт консервативным ресурсом, который юзает в основном школота и муниципальные депутаты. Однако паблики, продвигающие вражескую повесточку, там цветут и пахнут. Если «Усы Пескова», к примеру, — это неприкрытая «иноагентщина», то ресурсы типа «Medialeaks» работают нативно, то есть более хитрожопо влияя на молодняк и не только. Они ориентированы на мем-культуру, а это очень и очень опасно. В потоке «жвачки» про селебрити и прочую ахинею, подаваемую с русофобским душком, есть и публикации посерьезнее, на тему. Нужна системная работа по зачистке таких ресурсов, но передо мной нынче утром, как и всегда, стоит иная задача.

Инстаграм[38] не столько помойка, сколько инструкция к образу жизни в стиле «потребляй и будь счастлив». Ярмарка потребления различных жизненных благ, полностью диссонирующая с аскезой плацкартного вагона, Цикадой, нехитрой выпивкой и закуской мужиков из российской глубинки — добровольцев в камуфляже. И всё же я смотрю Инстаграм не ради удовольствия. Инстаграм нынче запрещён, потому я там частый гость.

Могу изложить суть высоких амбиций @margo_pochez, не вдаваясь в ненужные подробности. Блог Марго освещает многие темы: стиль, макияж, уход, обзоры косметики и просто рассказывает о том, что ее вдохновляет и мотивирует. О, @margo_pochez мотивируют многие вещи: от кружевных стрингов, которые она не стесняется демонстрировать сотне тысяч своих фолловеров, до брускет с лососем и оливками в чесночном соусе, которые она также демонстрирует и в разрезе процесса их приготовления, и как конечный результат, который очень вкусно потребляет с вином. Тут же связанная с приятным образом жизни тема элитного алкоголя, а именно вина с берегов Мозеля и не только. Также на ее странице можно узнать о популярных ошибках в макияже и советах, как одеваться стильно. Есть и бюджетные варианты прикидов, и бизнес-формат. В общем, каждая девушка сможет найти полезную информацию, которая подходит именно ей. На взгляд обывателя @margo_pochez выглядит вполне демократично, но мне-то стоимость её туалетов известна не понаслышке. @margo_pochez конечно же ведёт здоровый образ жизни. Это обстоятельство роднит её с Тимом. Впрочем, они не знакомы. Вот только в случае @margo_pochez следование постулатам ЗОЖ не ограничивается здоровым питанием без животных белков и глютена. @margo_pochez увлекается воистину олимпийским видом спорта, а именно танцами на шесте. Танец на шесте подразумевает наличие униформы определённого формата. Униформа от занятия к занятию меняется, оставаясь в соответствующей стилистической канве. Занятия с шестом — отличный маркетинговый ход, позволивший @margo_pochez сделать свой блог рентабельным за счёт коммерческой рекламы. Видеоотчёт о каждом занятии на шесте аккуратно выкладывается в том же блоге, где, к сожалению, слишком много фотографий нашего сына. «Солнышко», «заинька», «рыбонька», «счастье моё», «небо моё» и даже «мой бог» — вот подписи под изображениями ребёнка. Последнее точно враньё, потому что молится Марго только богу потребления, заключённому где-то в глубине фальшивого бриллианта Сваровски. На некоторых фотографиях тем или иным образом присутствует и моя мать, либо целиком, либо частями тела. Как же я счастлив, что Гоар Аванесовна не юзает Инсту!

Однако что-то же должно мне нравиться в жене? Каким-то же образом я на ней женился? Нашлись же причины. Вот, например, мне нравится изобретённый @margo_pochez термин: «Сетевое существование». Это она о себе так выражалась. Дескать, это она ведёт сетевое существование. И я вместе с ней тоже веду сетевое существование, потому что должен же я знать, как живёт и чем дышит @margo_pochez?

Я не знаю покоя круглые сутки. Я постоянно нахожусь на виртуальном поводке. Я должен просматривать Инстаграм со всеми его дурацкими видосами, хохмами, коллажами и фоточками. По сути, всё это о том, как красиво употребить собственную жизнь и — главное! — как красиво подать это употребление другим. Вот по этой части @margo_pochez большой мастак. Шутка ли, более 400к фолловеров! И даже на полке плацкартного вагона в 7.30 утра — поезд как раз стоял на станции Урусово и сеть ловилась хорошо — я первым делом лезу в Инстаграм, чтобы как следует рассмотреть свежие сториз @margo_pochez.

Дальше об Игоре Крутакове несколько слов.

И да, тут мне придётся раскрыться. На фото, выложенном в Инсту, я вижу собственную, хоть и сбежавшую на родину в Запорожье, жену в обнимку с хорошо известным мне Игорем Крутаковым.

Игорь Крутаков по кличке Химик— кондовый хохол всё из того же Запорожья и друг юных лет @margo_pochez. Он же один из известнейших наркодилеров, наживший миллионы на торговле амфетамином, неуловимый, скользкий, изворотливый. Собственно, наркодилерство Крутакова — факт недоказанный. Всё, что я говорю о нём сейчас с точки зрения юриспруденции, всего лишь гипотеза, в свете которой его связь с моей бывшей женой кажется тем более странной, ведь ему может быть известно за кем она замужем. Узнай моя мать о случившемся, она вернулась бы к своим мазохистским рассуждениям об эскортной юности @margo_pochez. Я листал сториз в инсте. @margo_pochez, уверенная в том, что в Инстаграм я уж точно не полезу — хотя с чего бы? — выложила всё-всё, всю подноготную, оставив при себе разве что грязные трусы. Вопрос: зачем?

Спрятав смартфон под одеяло, я смотрел видосики в сториз из красивой жизни своей жены. Вот вынос полудюжины бутылок Moet & Chandon. Поднос с бутылками плывёт над головой курчавого, татуированного гея. Официант улыбается. В переднем его зубе сверкает бриллиантовая фикса. Бриллианты блещут на руках и в ушах девиц, сделавших заказ. Их столик на террасе ресторана. Диваны покрыты клетчатыми пледами. Женщины скачут на них, оживлённо жестикулируя. Музыка грохочет, заглушая их визгливые голоса. Женщины не боятся холода — они с головы до пят одеты в дорогой мех. Горный воздух прозрачен. На фоне живописного ландшафта высокогорья плывёт жёлто-голубой флаг Украины. Мужчины этих женщин также оживлены. Один из них снимает с подноса шампанское и энергичным жестом втыкает бутылки одну за другой в ведёрко со льдом. Жёлто-голубое знамя полощется у него над головой. Древко в руках у @margo_pochez, которая машет флагом. В кадре время от времени мелькает скользкая, но довольная физиономия Крутакова. Марго, не снимая уличной обуви, забралась на клетчатый диван и возвышается над развесёлой компанией, как монумент… Предательству? Нет, предательство — не мужчина и не женщина. Предательство среднего рода, хоть чаще всего и возникает в момент взаимодействия противоположных полов.

Вот бутылки откупорены, вино разлито по бокалам. Музыка стихает. Всё. Под видосом подпись: «Ми п’ємо шампанське за вашу перемогу, брати!» Весь сюжет на две с половиной минуты, а сколько горечи у меня во рту? Я сплёвываю слюну в край серой железнодорожной простыни.

Листаю сториз дальше. Дальше только фоточки. Только @margo_pochez с Крутаковым в разных видах. За их спинами наименования разных отелей. Да, некоторое время они провели в Куршавеле, потом сменили несколько городков на Лазурном Берегу. «Жизнь по Ремарку» — подпись под одним из фото. На нём Марго в длинном снизу и открытом сверху платье неонового оттенка. Следующие сториз свидетельствуют о том, что пара зачем-то переместилась в пригород Вены. Такой маленький городишко, почти деревня. Крутаков богат. Средства позволяют. Тем более странен его интерес к моей не юной уже жене и к этой вот австрийской деревне. А может быть, это любовь? А может быть, какой-то ещё интерес? Под ложечкой шевелится червячок тревоги. Скоро-скоро эта тварь превратится в анаконду и не даст мне покоя ни днём ни ночью. Наверное, я всё ещё люблю свою жену. Уж я-то понимаю, насколько опасен Крутаков… Чёрт! На что ему сдалась эта дура?

Тем временем поезд давно уже отъехал от Урусова, и Интернет начинает зависать. Да, подустал я и от созерцания морды Химика, и от собственной ревности, и от чувства долга более ядреного, чем царская водка. Вылезаю из-под одеяла и тут же натыкаюсь взглядом на бородатую физиономию Тимура. Этот ест что-то зелёное, свежее и полезное из пластмассовой коробочки. Завтрак у него. Наверное, мама в дорогу собрала. Спрашиваю:

— У меня бутерброд с колбасой есть. Хочешь?

— Какая колбаса? — интересуется Тимур.

Отвечаю:

— Свиная.

Он морщится.

— Тёплый ты, Тимка!

— Это очередной абъюз? Повезло же оказаться в одном купе с абъюзером. И вообще, говорите мне «вы».

— Ах ты, сладкий мамочкин пирожок…

Тим, краснея, откладывает в сторону коробку со своей травой и делает вид, будто погружён в чтение телефончика. Он делает вид, будто последняя моя фраза не имеет к нему никакого отношения.

Я продолжаю:

— А колбаса у меня докторская…

— Я не ем колбасу. У меня вейп и веган-бургер. Я — веган.

— Вот раньше, бывало, крикнешь «пиd@rasы!», и люди вокруг с пониманием смотрят, мол, устал человек, не сдержался. А сейчас и крикнуть такое страшно. Тут же набегут со своими вейпами, смузи, веган-бургерами и спрашивают: «Чего хотел? зачем звал?».

Тимур вспыхивает по-настоящему:

— Во-первых, иногда я курю обычные сигареты. Иногда кальян. Во-вторых, чего вы от меня хотите? Хейтить меня до бесконечности?

— Я? Хейтить? Предложил нормальной еды своему брату. В чём же тут унижение? Я?! Ваш брат?! О, майгадабал!

И тут я понимаю: Тимур меня просто не узнаёт. Не узнаёт, несмотря на то, что достаточно просто взглянуть в зеркало, чтобы обнаружилась наша с ним полная, до мелочей, до каждой искорки на радужке глаз, идентичность. Впрочем, относительно радужки я переборщил. У меня глаза бутылочного оттенка. Такой цвет известен совкам, в старину употреблявших лимонад из стеклянных бутылок. У Тимура же глаза скорее оливкового оттенка. Главное же, но вполне устранимое отчичие — это красивая окладистая борода Тимура. В старину борода являлась атрибутом посконной классической мускулинности. На ум почему-то приходит Садко, славный витязь Руслан и его воинственные конкуренты, 33 богатыря и их дядька, выходящие из волн морских по субботам. Так вот, по красоте и славе своей бороды, которая достигает пряжки ремня, мой брат может соотносить себя с самим Черномором. В молодости, разумеется. Я с наслаждением почесал свой зарастающий щетиной подбородок. В какой-то степени я всё-таки армянин, и зарастаю густо и быстро до самых глаз, но эдакое окладистое старокупеческое чудо, как у Тимура, при должной заботе вырастет на мне не ранее чем через полгода. Пожалуй, увидев собственное лицо в зеркале после бритья, он наконец опознает во мне брата и тогда… Как же в таком случае доказать ему быстро, что он — это я? С этим надо что-то делать…

Проснулся Цикада, и я украдкой наблюдал, как он прилаживает к культям свои протезы. Сколько всего смог вынести этот человек? И способен ли на подобное долготерпение Тимур?

— Я привык к войне, — заметив мой интерес, проговорил Цикада. — Даже и не знаю, как жил бы без неё…

— Хочешь выпить?

Ошарашенный моим вопросом, Цикада уставился на меня, позабыл одёрнуть брючину, и я успел заметить, как увлажнились глаза Тимура. Да, Тимка жалостливый. У такого и вид брошенного котёнка вызывает подобную реакцию..

— У тебя водка? — осторожно поинтересовался Цикада.

— Лимончелло, коньяк, кампари. — Я рассмеялся. — По желанию можно пыхнуть.

— Так я и думал. Москвич не станет простую водку за воротник заливать. У москвича всегда припасено что-то особенное. А пыхом нас на передовой не удивить.

— Кто-то торгует? — осторожно поинтересовался я.

— Вместе с гуманитаркой из тыла возят, — пошутила верхняя полка.

— С той стороны приходит… — проговорил Цикада. — И кое-что покрепче каннабиса. Я говорил командиру, но…

— Что?

— Всё равно приходит.

Чуйка у парня отменная. Он уж и смотрит на меня настороженно.

— Мы давно воюем, — продолжает он. — Девять лет. Поначалу, бывало, созванивались с противоположной стороной. Раненых забрать, мёртвых похоронить, всякие другие дела. А сейчас противостояние вышло на новый уровень. Никаких разговоров. Но трафик через линию фронта не прекращался никогда…

Он помолчал, изучая мою реакцию. Наверное, увечье обостряет чуйку. С увечьем выживание затруднительно, особенно на войне. А развитая чуйка помогает сохранить себя. Как-то так…

— Так ты давай выставляй. Что там у тебя? Коньяк, лимончелло… Что ещё? — Цикада улыбнулся.

Я выставил бутылки на стол. Парни на верхних полках оживились. Тут же возникли улыбающиеся физиономии из соседнего купе. На столе появилась нехитрая и не соответствующая выпивке закуска и пластиковые стаканы. Насупленного Тима задвинули к стене. Он полулежал на своей нижней полке, уши заткнуты наушниками, глаза полуприкрыты. Его приглашали присоединиться к пиршеству, но он демонстративно посмотрел на часы. Действительно, 7: 25 утра. Рановато для выпивки. В конце концов, Тим увеличил громкость своего гаджета и отвернулся к стене. Его тут же окрестили «занудой» и «трезвенником».

— На спор! Я напою трезвенника! — воскликнул я.

— Зачем это? — Цикада прищурил глаза.

Простоватое его лицо внушало мне самую искреннюю симпатию, и я разоткровенничался:

— Этот чувак, Тимур, как две капли воды похож на меня.

Верхняя полка тут же опровергла моё утверждение.

— Я готов доказать, но для этого мне надо его побрить…

— Или самому отпустить бороду… — съязвила верхняя полка. — Ну давай! Посмотрим!

Я тронул Тима за плечо. Тот, всё ещё желая оставаться вежливым, вытащил из одного уха наушник.

— Что вам?

— Понимаешь, надо выпить с ними. Это солдаты… они едут на войну. Надо уважать их риск…

— Вы говорите «они едут», «их риск», «они солдаты». А вы, в таком случае, кто?

Может быть, он всё-таки узнал, но притворяется?

— Братишка, понимаешь…

— Я предпочитаю оставаться на «вы»…

— Охотно! Итак?..

— Итак, вы едете в Украину?

— На Украину я не еду. Планы переменились.

— Испугались?

— Не в этом дело…

Он перехватил инициативу. Точнее, я позволил ему её перехватить.

— В чём же?

— Нашлись дела поважнее.

— Думаю, у таких, как вы, нет дела важнее войны, а не едете на Украину вы из-за людей на той стороне. Да, дело в людях на той стороне.

— А что с ними не так?

— С людьми на той стороне? Они готовы сражаться. И не просто сражаться, а совершать невообразимые жестокости. Я бы побоялся. Нет, я ни за что не стану воевать. Война противоречит моим принципам…

Сказав так, он покосился на искалеченные ноги Цикады. Я думал, дончанин обидится, но тот и глазом не моргнул.

— Недавно вышла нашумевшая статья американской писательницы Элиф Батуман в «New Yorker», — продолжал Тимур весьма оживлённо. — Статья про то, как она сейчас перечитывает русские классические тексты, обнаруживая в них признаки имперскости. Например, Каренин был не просто сухой и чёрствый человек, но еще служил в ведомстве, которое угнетало малые народы Российской империи. По ее мнению, надо такие моменты уметь рассмотреть. При этом те нюансы, которые она видит, сами по себе довольно странные. Например, Нос майора Ковалева — это Украина, которая убежала от России. Не очень лестное сравнение, поскольку Нос у Гоголя натворил черт знает что. В русском Фейсбуке обсуждение этой статьи сразу развернулось в обсуждение тезиса о том, что Пушкин и Достоевский опять во всем виноваты…

— Я не читал ни Каренина, ни Достоевского… — проговорил Цикада.

— Это большое упущение! — горячо воскликнул Тимур. — На «Букмейте» всё есть. Вы подписаны на «Букмейт»?

Цикада потупился, но не от стыда. Он подмигивал мне, высказывая таким образом самую недвусмысленную просьбу. Я откупорил лимончелло и наполнил два стакана — один для брата, другой для Цикады. Цикада выпил и снова протянул мне свой пустой стакан.

— Сладкая водичка, — проговорил он. — Вкусно! В окопах такого не дают.

Тимур же, не заботясь об интересе слушателей, продолжал:

— В процессе прочтения статьи у меня к автору накопился ряд вопросов. Первое: зачем власть и оппозиция пытаются переманить Пушкина на свою сторону? Второе: как быть с русским языком, на который хотят повесить ответственность за войну? Третье: почему интеллигенция так и не дошла до народа и не остановила трагедию? Четвёртое: кто останется в вечности от первой половины 20-х XXI века — «Лето в пионерском галстуке»[39] или Z-поэты?

— Твой брат мажор? — поинтересовался Цикада.

— Он — татарин. Я — армян. Но я точно знаю, что ни Chevrolet Camaro, ни Dodge Challenger, ни Ford Mustang, ни какой-либо другой брутальной тачилы у него нет. Зато у него есть гироскутер. Теперь сам решай, мажор он или нет.

У Цикады аж нос побелел от напряжения мысли. Позабавленный его озадаченностью, я легонечко пнул Тимура в голень.

— Эй, Мякиш! Толкани ещё что-нибудь из московского гуманитарного толковища. Солдаты с передовой интересуются настроениями в тылу.

— Могу рассказать о фестивале документального кино. Я даже написал об этом коротенькое эссе, чтобы зачитать его на нашем еженедельном собрании.

— Подпольном? — поинтересовался Цикада.

Тимур вспыхнул.

— Зачем же подпольном? Мы собираемся в «Жан-Жаке» возле метро «Арбатская». Не знаете?

Цикада, сохраняя самое серьёзное выражение на лице, отрицательно замотал головой, а Тимур принялся с забавной сосредоточенностью листать заметки в своём телефоне.

— Эссе совсем короткое. Вот оно…

— Что такое эссе? — шепотом поинтересовался кто-то с верхней полки, но Тимура было уже не остановить.

— Чем дольше идет война, тем быстрее идет выхолащивание официальной культуры. Russia Today попыталась устроить свой ответ вынужденно эмигрировавшему фестивалю документального кино «ABCD» и провела в Москве собственный фестиваль кино. Он стал ярким примером того, что «патриотам за грант» сказать нечего. Кругом враги, мы всех убьем, война — мать родна. И без того узкий круг тем сужается с каждым днем, а нам остается только фиксировать процесс этого вырождения. Впрочем, и в этих сумерках культуры проскакивают еще свои последние искры: «Гомер и Архилок были первыми военкорами!» — бормочут нынешние. Им хочется быть наследниками Гомера, но пока не получается допрыгнуть даже до Геббельса. Тем не менее мы выслушали их речи, стали свидетелями их стихов и молитв, посмотрели их фильмы: совершили путешествие на эту невидимую для давно выбросившего телевизор человека обратную сторону Луны, где фашисты готовят свои военные базы для штурма Земли.

Прочитав сей текст, мой младший брат снова потянулся к стакану, что не могло не радовать. Только осушив свой пластик до дна, он решился посмотреть в глаза окружавшим его солдатам. «Ну как? — говорил этот преисполненный экзистенциальной боязни взгляд. — Круто?»

— Всё ещё можно исправить, — проговорил Цикада. — Убивать тебя никто не будет, потому что можно всё исправить. И он уставился на меня с непонятным мне сочувственным выражением. — Мы покажем ему «обратную сторону Луны» по-настоящему.

— Вы очень добры… — пробормотал Тимур, поджимая губы.

Подобное милосердие ему самому казалось унизительным, и он готов был полезть в драку. Однако доза выпитого уже превышала скромные возможности его организма. Тимка плыл и это было заметно любому из солдат, ставших по моей наводке свидетелями этого перформанса. Драться с таким экземпляром скучно. Да и зачем?

— У эссе есть продолжение? — вежливо осведомился Цикада.

На мой взгляд, для бывалого окопника, он был высоко развит и изысканно вежлив.

— С правой культёй много возни было, — проговорил он, угадав мои мысли. — Полтора года по госпиталям. Спасибо Шумеру (Шумер — это мой командир) помог. За полтора года много книжек освоил самоучкой. Да и контингент в госпиталях разный бывает. Попадаются и учёные люди.

— Вот и Тимур тоже книжный человек. Вам бы с ним соединиться…

Цикада понимающе кивнул.

— Мы хотим продолжения! — проговорил кто-то.

— Есть ещё разные мнения на этот счёт… — пискнул Тимур.

Я выдохнул. Раз перфоманс продолжается, надо ещё накатить. Лимончелло у меня закончился, пришлось разлить по стаканам кампари. Тимур поморщился, но отхлебнул — у страха глаза велики.

— Могу рассказать о жизни и смерти Андрея Дольнова…

— Кто такой? — спросили с верхней полки.

— …о его пути от активизма и правозащиты до смерти за «русский мир». Две недели назад мы собрались в «Жан-Жаке» на его поминки. Андрей Дольной уехал в Украину под девизом: «Родился орком — защищай Мордор». В Украине его сожгли из огнемёта.

— В каком месте Украины его сожгли из огнемёта? — спросили с верхней полки.

— В Донецкой области, — с офигительным простодушием ответил Тим.

Бить его не станут даже за это!

— Донбасс — не Украина, — веско заметил Цикада. — Но ты мне нравишься. Учёный человек. Только ты используешь свою учёность не в ту сторону. Ты разбираешься в философии и психологии…

Тимур кивнул:

— Философия — бакалавриат. Психология — магистратура.

— Ты не ешь мясо и жирную пищу…

Тимур кивнул.

— Кофе без кофеина. Молоко без лактозы. Хлеб без глютена.

Тимур кивнул.

— Постель без женщины.

Тимур скривился. Педерастии он не одобрял. Педерастия или самокастрация — это чересчур даже для такого, как он.

— Ты не пьёшь алкоголь…

— Только когда страшно, — с этими словами Тимур снова протянул мне стакан и я с готовностью наполнил его.

— Ты отважный парень! — Цикада улыбнулся. Вероятно, это была самая подкупающая из его улыбок, и Тимур признался:

— Лучше пыхнуть. Пых — экологично. Алкоголь — токсично.

Тут взяла слово верхняя полка:

— На самом деле никакой Украины нет. Украина — это часть России. И хохлов никаких нет. Нет такой нации. Хохлы — это испорченные русские, которых надо исправить!

— Или убить, — добавил кто-то.

Тимур совсем сник. Пора брать дело в свои руки.

— Украина с маленькой буквы «у» — это способ существования русского общества в его безгосударственном состоянии. Оно характеризируется свободой и привилегиями для элиты без каких-либо обременений, — проговорил я.

— Элита? — насторожился Цикада. — Что такое элита?

— Он имеет в виду элиту в самом широком смысле, — Тимур сделал неопределённый жест рукой. С такой серьёзной миной мамочкин сладкий пирожок выглядел весьма забавно. — Это элита интеллектуальная, это бизнес-элита, элита политическая, элита культурная… Люди образованные. Вот вы, к примеру, какой вуз окончили?

— Я? В горном колледже один год проучился.

— А потом бросили? Лень одолела или семейные обстоятельства?

— Обстоятельства. Война началась. Я сам с Марьинки. Мой дом снарядом разбило ещё в 2015 году.

Цикада с видимым удовольствием потягивал кампари. Видно, женский этот напиток пришёлся ему по вкусу.

— Дом разбило? Вам надо было заработать денег, чтобы починить дом? Но ваши родители…

Тим казался мне очень забавным в наивном своём недоумении. Цикада продолжал.

— Мои родители? Отец умер в 2010-м. Силикоз лёгких — профессиональное заболевание горняков. А мать? Мать померла в 2016-м. Но сначала ей оторвало правую ногу. Быть безногими — наша фамильная карма.

Цикада рассмеялся, а мой брат, вырвав из руки сидящего на его полке парня стакан коньяка, опустошил его не поморщившись.

Вообще-то Тим крепкий на выпивку. В него и литр чего-нибудь крепкого легко войдёт, но на всё, что свыше литра, наступает реакция тяжёлого продолжительного похмелья. Эдакая нирвана бессознательных реакций, которая может длиться не один день. Достижение именно этого состояния и являлось нашей первоочередной целью. К ней мы мчались на всех парах.

— В таком случае немудрено, что всё ограничилось одним годом колледжа, — отдышавшись после выпитого, проговорил Тим. — Вы остались одни. Такая трагедия!..

Мужики на верхних полках и гости из соседних купе загомонили разом. На бедную, уже не вполне трезвую голову Тима посыпались различные истории. Утраты, большая любовь, бедность, вечная борьба, страшные и наивные в своей простоте истории побед над безысходностью и страхом. Смерть присутствовала в каждой из них — ранняя, внезапная, трагическая, мгновенная и мучительная. Увечье, такое, как у Цикады, или худшее, являлось делом обыкновенным. И во всех этих рассказах присутствовала надежда на Россию, которая поможет, спасёт, подставит плечо, заслонит грудью в самый решительный последний момент.

И вот, собственно, эта надежда оправдалась. РОССИЯ ПРИШЛА. Она длится. Жертвы её кровавы, и не видно им конца. Вместе с первыми неудачами наступило осознание стратегического одиночества, когда кроме Бога надеяться не на кого, когда нельзя оплошать, потому что спасать никто не придёт. Солдаты в купе толковали о трусости и о заградотрядах, стреляющих в спины украинских оппонентов. Тимур, взволнованный этими рассказами, стал чаще прикладываться к стакану. Наушники и гаджет забросил на полку. Цикада теперь сидел рядом с ним плечом к плечу, как близкий товарищ и доверенное лицо. Я наблюдал Тимура, не забывая подливать в его стакан теперь уже коньяк. Цикада поначалу злился, что обношу его, но откуда-то явилась водка и про «женские напитки» позабыли.

Я подгадал момент, когда уставшие от выпивки и разговоров солдаты частично разбрелись по своим полкам. Тимура одолел нездоровый сон. Он уронил голову на плечо улыбающегося Цикады.

— Странный парень этот Тимур. Вроде бы умные вещи говорит, но… Будто с луны свалился, — проговорил Цикада.

— Он, Ваня, такой же, как мы с тобой, верноподданный возрождающейся Российской империи.

— Он похож на тебя и в то же время не похож.

— Похож как две капли воды. Мы практически близнецы.

— Та нееет. — Цикада улыбался всё шире. — У него борода и веганские привычки. Он слишком чист и оттого не угоден Богу.

При последних словах Цикады Тимур поднял голову и уставился на него с таким выражением, словно видит его впервые. Цикада рассмеялся.

— Та ты только посмотри! Он пялит на меня ровно так же, как и ты. Выражение морды идентичное!

— С того момента, как сел в этот вагон, я пристально всматриваюсь в бездну… — молвил Тимур, и я полез в рюкзак, где в специальном чехольчике у меня хранилась пена для бритья и опасная бритва, ибо иных бритвенных инструментов я не признаю.

— …если долго смотреть в бездну, — продолжал между тем Тимур. — То давайте будем взрослыми и не станем обижаться на то, что бездна начнёт вглядываться в нас.

— Давай-ка ты под левую руку, а я под правую.

Так вместе с Цикадой мы под белы рученьки проводили Тимура в туалет. Там Цикада придерживал его, а я срезал опасной бритвой его бороду и брил начисто покорное тело смотрящего в бездну вегана.

Запереться мы по понятной причине не смогли. В тесном объёме сортира троим мужикам никак не разместиться. К тому же Тимур в стельку пьян, а Цикада на своих двух протезах чудовищно неловок.

Старик возник в тесном тамбуре внезапно и бесшумно, словно материализовавшись из воздуха.

— Что ты делаешь? — спросил он меня по простоте.

— Какое вам дело? Проходите мимо!

Мне действительно хотелось, чтобы он ушёл. Мне надо завершить это неприятное — да что там! — это мерзкое дело. Долг того требует. А Тим?.. Будем надеяться, что Тим выживет.

— Наверное, когда он очухается, ему будет жалко такой бороды, — проговорил старик.

— Без именно такой бороды он менее заметная мишень…

— Я вас не осуждаю. Борода у него красивая, но в том виде, в котором он прожил свои первые тридцать лет, Богу он действительно не нужен. Бог хочет видеть его другим, а потому он или изменится или погибнет.

Увлечённый процедурой бритья, я поначалу не придал значения этим странным словам.

— Надо же! Без бороды совсем другое лицо. И как он похож на вас. Брат?

— Брат…

— Но вы его не очень любите…

— Вообще не люблю. Совсем.

— Как же так? Братьев положено любить.

Произнеся эту сентенцию, старик уставился на меня. Ясное дело: старик хочет объяснений, но я давать их не намерен. Мне всё равно, что думает о моей работе, моей профессии, моей жизни кто-то там… Старик смотрел на меня испытующе. Его взгляд требовал ответа, и я прорычал:

— Кем положено?

— Богом, — быстро и с охотой ответил старик. — Без бороды твой брат нравится мне больше. Думаю, Господь не слишком-то его любил, зато теперь, когда он ТАК поменялся, и отношение к нему может измениться.

— Мой брат остался прежним. Только без бороды… — подавив раздражение, отозвался я.

Во всё время нашего диалога Цикада стоял рядом, переводя взгляд с меня на старика и обратно. Странно, но он молчал, а я смотрел в зеркало поверх плеча Тимура, оценивая результаты своих трудов. Ну что тут сказать? Все черти в аду ржут не переставая, глядя на наши одинаковые рыла. Армянин и татарин на одно лицо. Совершенно идентичны вплоть до золотистых искорок на зеленоватых радужках глаз. Разве такое может быть? Отец говорил, что оба мы русские. Видно, так оно и есть. Эх, отец! Как я оправдаюсь перед тобой за то, что совершаю сейчас?

— Мы познакомились с Тимуром на похоронах нашего с ним отца, пять лет назад, — заявил я.

Цикада крякнул. Старик же и бровью не повёл.

— Я не хотел идти, потому что был адски обижен на отца. Пустая такая детская обида. Мужик мужика должен понять, но я не понимал. На похороны пошёл ради матери, которая очень отца любила и сильно убивалась. Так мы вдвоём с ней явились в морг на отпевание. Там было все в соответствии с положенным обрядом: гроб на постаменте, поп с кадилом, вокруг какие-то невнятные люди. Среди них один с огромным баяном. Реквием Моцарта играет, прикиньте, на баяне. Я, конечно, офигел. Рядом с гробом две заплаканные женщины в чёрных платках, но разные. У одной волосы выбелены, лицо простоватое. У другой волосы тёмные с проседью и лицо интеллигентное. Коренной москвички лицо. Я так понял, что это и есть мать Тимура. Самого его я тоже сразу приметил. Он ведь и тогда был страшно на меня похож. Смотришь на него, как в зеркало. Аж не по себе. Моя мать как кинется на гроб и давай рыдать. Женщины в чёрных платках на неё уставились. Та, что с периферии, говорит: «Вот ещё одна скорбящая. Сколько же всего у Пети нас было?» С ехидством таким спрашивает, хотя у самой глаза на мокром месте и видно, что отца ей тоже очень жалко. Он внезапно умер. Немного до шестидесяти не дожил. Мог бы ещё пожить. Никого жалобами и беспомощностью не доставал. Короче, обе женщины поджали губы и в сторонку отошли. А мать давай бросаться на гроб и рыдать. Не поверите, в голос вопила… Я свою жену так не люблю… Наверное, наше поколение и не умеет так любить… Вы не поверите…

— Почему же не поверим… — парировал Цикада. — Многих хоронили. Люди встречают горе по-разному…

— Моя мать — эмоциональный человек, ипохондрик, но такой я её раньше никогда не видел. Жалея её, я пытался отбиться от наскоков двух других баб, одна из которых являлась, по ходу, официальной юридической женой моего отца и матерью моего брата Тимура. О Тимуре я знал лишь понаслышке. Незадолго до смерти отец собирался нас познакомить, но так и не успел реализовать своего намерения. С другой стороны, смешная ситуация сложилась. Из контекста происходящего я понял, что официальная жена отца не подозревала о существовании меня и моей матери. О женщине с периферии ей также ничего не было известно. Таким образом, в день похорон мужа на неё обрушилась лавина кринжовых новостей. Что тут скажешь? Нет худа без добра. Думаю, новости эти несколько смягчили её скорбь о новопреставленном муже, и она тоже всплакнула, но от обиды. Блондинка же с периферии рыдала, скорее всего, от досады: из трёх женщин моего отца она оказалась самая старая и самая неухоженная. Женщины придают этому большое значение. Я же обдумывал свои дальнейшие действия в свете возникших проблем: женщина с периферии сквозь рыдания пророчила нам суд за отцовское наследство. А я припомнил, что примерно за месяц до смерти отец вдруг сказал мне: «Если что, Герман, ты, как самый разумный, останешься старшим в семье». В тот момент, когда три безутешные женщины рыдали над телом моего отца, я в общих чертах понял, что же такое семья, которую завещал мне отец. И теперь действую в соответствии с возложенной на меня миссией.

Закончив свой рассказ, я обнаружил руку Цикады у себя на плече, а в глазах старика влажное сострадание.

Тимур же в самой недвусмысленной форме выразил желание закурить.

— А как же веганство? Как же ЗОЖ? — усмехнулся я, снова подхватывая его под мышки. — Курить можно только в тамбуре.

Тим, потребовав вейп, повис у меня в объятиях. Тут Цикада снова подставил плечо.

— Ему и правда надо пыхнуть. Ну-ка, давай вместе.

Так мы сообща вытащили отяжелевшее тело Тима в тамбур, где Цикада продемонстрировал изумлённому мне и равнодушному в своей непреходящей расслабленности Тимуру своё искусство крутить самокрутки.

— Хорош каннабис, — проговорил он, выпуская сладковатый дым из ноздрей. — А ты? Почему нет? Служба? Что отворачиваешься? Ты ведь служивый человек. Офицер? В каком звании?

Я попытался переменить тему.

— Там старик остался… может быть, ему тоже надо… у меня есть и обычный «Кент»…

— Старику не надо. Он призрак.

— Как?!

— На самом деле Призрак — это такой дед со старым портфелем под мышкой. В портфеле на две трети исписанная тетрадь (Призрак не признаёт гаджетов и марает своё строго на бумаге), несколько шариковых ручек, какие-то растрёпанные брошюры. Некоторые на иностранных языках, в основном, как мне кажется, на китайском. Ещё в портфеле всегда есть обязательная чекушка, кружка, какая-нибудь нехитрая закусь типа лапши всё с теми же иероглифами на упаковке, бельё, чистая тельняшка. Костюм на Призраке всегда одинаков, плюс/минус. В дождливую погоду — заляпан грязью. В сухую — покрыт пылью и всегда измятый. Впервые Призрак появился на наших позициях под Марьинкой, летом 2015 года. Мы тогда держали позицию на трассе Донецк — Курахово. Призрак тогда пришёл со стороны противника голодный как чёрт и съел один почти весь наш ужин и к фляжке Шумера основательно приложился. Старый человек. По виду, совсем не в себе и одинокий, как полярный сыч. Как такого не накормить? Как такого не угостить? Памятуя о его аппетите и охоте к выпивке, я поначалу отвергал домыслы о его бестелесности, но об этом речь пойдёт ниже.

О тетради Призрака отдельная речь. Я не раз заглядывал в неё, щупал обложку, листал, нюхал. Призрак позволял мне читать некоторые страницы самостоятельно. Почерк у него вполне себе разборчивый. Письмо без помарок и исправлений, будто он не выдумывал текст, а переписывал набело с черновика или какого-то иного источника. Так я узнал о «стройной и ни у кого не списанной теории небесной гармонии и солнцеполитики», о «карточной игре на шесть игроков в политику», о «войне за смыслы», о «планировщике» и об огромной роли Китая в будущей истории России.

Я брал в руки тетрадь Призрака несколько раз. Она всегда была исписана на треть. На первый взгляд всё выглядело так, будто Призрак бросил вести свои записи несколько месяцев, а может быть, и лет назад. Смысл текстов, содержащихся в ней, всегда оставался неизменным, но стиль изложения менялся. Так разные певцы могут исполнять одну и ту же песенку совсем по-разному, привнося в замысел композитора и поэта собственные интонации и оттенки смысла.

Шумер навёл справки по своим каналам и впоследствии рассказал мне, будто в самом начале 2015-го Призрака завалило в его собственной постели. А до этого убило осколком его жену. Тогда Призрак прибился к какой-то подруге — прикованной к постели, лежачей больной. Привязался к старухе душой, но её дом обвалился при прямом попадании С-300. Через двое суток старуху достали из-под завалов, а за сутки до этого она умерла. Призрак горевал, обливаясь слезами. А потом был ещё один прилёт и жилище Призрака сложилось как карточный домик. Эту историю рассказала Шумеру одна женщина из Донецка, которая тоже знает Призрака. Сколько в наших краях таких историй? Одна страшнее другой. Да мы уже привыкли к нашей бесконечной войне.

Почему мы называем старика Призраком? Почему не удосужились узнать его имя по паспорту? Тут есть немного конспирологии. Наш командир, Шумер, — мужик и трезвый, и здравомыслящий, но крепко верующий, постящийся, причащающийся и исповедующийся, имеющий к тому же полдюжины крестников. И вот этот вот Шумер всерьёз считает Призрака призраком. То есть не человеком, а бесплотным духом. И Шумер, да и я сам, то есть оба мы одновременно в четыре глаза видели, как призрак старика с портфелем под мышкой плыл по-над пороховыми дымами во время танкового обстрела. Кроме танков по нам понаддавали и сто двадцатым калибром. Осколки свистели, пронзая Призрака во многих местах, а он всё шагал. Не присел ни разу, и взрывная волна ему нипочём. В тот день два укропских танка сначала расстреляли по нам весь боекомплект, а потом ещё как следует отутюжили гусеницами располагу наших соседей. При этом я получил контузию, а Шумер каким-то образом уцелел. Может, это случилось потому, что он во все глаза наблюдал Призрака. Помню, поглядывая на него, я видел по губам: он читает «Отче наш». Может, молитва его и спасла. А может… Нет, я не думаю, что у Шумера сорвало чердак. Нет и ещё раз нет. Да и сам я нормальный пацан. Впоследствии я объяснял себе собственное видение тяжёлой контузией, ну а Шумер… За него я не отвечаю. Скажу только: Шумер точно не свистун. Всё это произошло летом всё того же 2015 года. Тогда и приклеилось к нашему старику имечко «Призрак».

Много позже, уже в 2022 году, появились новые свидетельства в пользу бесплотности Призрака. Например, рассказ дагестанца Бахи (Баходура), позывной Плясун. Плясун боец дисциплинированный и на посту никогда не спит, не свистун, не пьёт и в положенные для правоверного часы совершает намаз. Событие произошло, когда Плясун только прибыл на Донбасс из учебки, куда попал по мобилизации. В первые же сутки Плясун заступил на пост вместе со своим другом (позывной Апостол), который тут же раскумарился и уснул. Старик в чистом, но мятом и латаном костюме явился к нему из темноты. При этом Плясун слышал его шаги, несколько раз окликал, но предупредительный выстрел так и не сделал, потому что по каким-то своим дагестанским признакам опознал по звуку шагов именно старика. Призрак справился у Плясуна о выпивке, однако, по бороде и акценту опознав в нём мусульманина, перевёл разговор на еду, и Плясун, конечно же, поделился своими запасами со старым человеком. Проснувшийся Апостол спросил за ганджубас. Призрак ответил своей обычной проповедью. Вот её изложение. Я не перепеваю Плясуна. У дагов свои представления о жизни, поэтому рассказ Плясуна я приводить не буду. Семь лет мы знаем старика. Семь лет строит и развивает он свою небесную теорию. А наша бесконечная война длится уж девятый год и нет ей конца.

Закончив изложение своей довольно оригинальной теории Призрака, Цикада удалился из тамбура, и я остался наедине с младшим братом.

Тимур тоже пару раз затянулся и окончательно обмяк, повис у меня на плече.

— Мне холодно… лицо мёрзнет, — пробормотал он.

Я скомкал пакетик с каннабисом и сунул во внутренний карман его куртки. Ничего, если зелье у него обнаружат. На передовой, где свищут осколки такая мелочь, как пакетик с каннабисом, не имеет никакого значения. Ну а если братца повяжут, то я, разобравшись с @margo_pochez, вытащу его. Тимур рыгнул. Я отстранился. Этого ещё не хватало!

— Ему дурно. При алкогольном отравлении — а в этом случае речь идёт именно об алкогольном отравлении — лучше принять вертикальное положение или повернуться на бок, чтобы не захлебнуться рвотными массами… — проговорил старик. — Лучше не укладывать его на полку сейчас.

Чёрт бы подрал старого зануду!!! Ну вот откуда он взялся? Ведь я не слышал ни звука, а должен был по крайней мере слышать, как открывается и закрывается дверь в тамбур.

Сдерживая гнев, я отвернулся к двери. Пейзаж за стеклом превратился в сплошную ржаво-зелёную полосу. Поезд набрал скорость, разлетелся. Вагон ощутимо раскачивало. Приходилось придерживать братца плечом, чтобы тот не свалился на пол. Можно, конечно, наплевать на Тима. Пусть сползает на пол, авось не расшибётся, а самому вскрыть дверь и…

Падение на такой скорости не оставляет шансов на выживание. Старика никто не хватится. Мало ли находят безымянных трупов?.. Впрочем, у него в карманах могут же находиться и какие-то документы. И этот его знаменитый портфель — он и сейчас при нём…

— В портфеле нет никаких документов, удостоверяющих мою личность, — медленно проговорил старик. — Впрочем, в этом портфеле весь я. Всё, что имеет какое-либо значение в моей жизни.

Я продолжал смотреть в окно, а старик продолжал.

— Задуманное вами некрасиво, но на настоящее злодейство вы не способны. Ваш грех невелик, и вы уже жестоко страдаете. Ваше раскаяние искренне. Уверен, вы сделаете всё для своего брата.

Старик погладил меня по плечу. Странный жест одобрения, при данных обстоятельствах.

— Хватит! Чёрт! Чёрт бы вас побрал!!!

— Горячитесь. Думаете, что подставляете брата, подложив ему в карман каннабис. Думаете, что подвергаете его смертельной опасности, отправляя вместо себя на передовую. На самом деле вы помогаете ему.

— Вы помешанный. То есть… вам надо в специальное заведение, где ухаживают за стариками…

Он поморщился. Его бледное лицо выразило высокомерную и оттого ещё более обидную иронию. Он был уверен в своей правоте. Он не боялся меня, и эта его уверенность меня бесила.

— Предупреждаю: я могу убить! — выпалил я.

— Я повидал убийц. Но видел ли я убийц, предупреждавших свои жертвы таким вот образом?

Бешенство утроило мои силы. Я взвалил Тимура на плечо, не заботясь о том, что голова и плечи братишки пострадают от тесноты вагонных коридоров.

Цикада помог мне уложить брата на нижнюю полку плацкартного вагона. Парни на верхних полках дружески храпели, добирая остатки отдыха перед долгими ратными трудами. Отправив Цикаду за водичкой, я быстро заменил документы в портмоне Тима и поменял местами сим-карты наших телефонов, натянул на плечи куртёнку Тимура, которая показалась мне даже чуть-чуть великоватой. При этом я отметил полное совпадение не только наших морд, но и номеров модели айфонов. Теперь Тим — Герман Мартиросян, а я, соответственно, Тимур Помигуев по кличке Мякиш, следующий по маршруту Москва — Симферополь. Что же остаётся сделать ещё? Выпить принесённую Цикадой воду, дать ему последние наставления относительно брата.

Я забыл о пилюлях! Тимур не раз рекомендовал мне принимать какую-то дрянь для достижения полного бесчувствия. Помнил я и о «синдроме отмены», когда человек, внезапно ощутив всесокрушающую полноту чувств, буквально лезет на стену. Я похлопал себя по карманам. Так, есть. Две пачки патентованных пилюль для достижения почти полного бесчувствия обнаружились в самом укромном из кармашков. Я сунул их в задний карман брюк Тимура и для надёжности застегнул пуговицу. Посидеть на дорожку и…

Зачем сидеть? Время — два часа тридцать минут. Поезд прибывает в Ростов-на-Дону. Тимур, то есть Герман, должен сойти на платформу, а я поеду дальше, до Тимашевска. Я милостив, я оставил Тиму его телефон с PokemonGo, поменяв местами лишь симки.

На часах глубокая ночь, а в плацкартном вагоне суета сует. Цикада подряжает двух дюжих молодцов. Я жму руку Цикаде. Его маленькая ладонь тверда и шершава от мозолей.

Тима уносят. Толпа ребят в камуфляже вываливается из вагона на перрон, вынося с собой наружу вагонную суету. Из динамиков слышится «Прощание славянки». Ребята строятся. Все, кроме Тима. Я вижу его тело через широкое вагонное окно. Он лежит в ногах выстроившихся в одну шеренгу товарищей. Глаза закрыты. На груди пакет с остатками его веганского корма. Комическое зрелище, если вдуматься. Через сколько часов или суток братишка придёт в себя? На мой взгляд, чем позже, тем лучше. Пусть его доставят на позиции в бессознательном состоянии. Пусть Цикада со товарищи уложат его в сухой окопчик, эдакую земляную щель, не отдалённо напоминающую могилу. Пусть рядом с ним положат оружие — винтовку, автомат, РПГ, а может быть и что-нибудь покруче. Тогда, придя в себя, Тимур ощутит себя настоящим викингом, а позиции на донецком направлении — подлинной Вальхаллой. Тимуру надо, пора становиться мужиком. Однако эта необходимость не отменяет факта моего предательства.

— Что дальше? — спросил старик, занявший место Тимура на нижней полке напротив меня.

Делать ему не хрен, вот и пристаёт с риторическими вопросами. Я-то уверен, что для него мои намерения прозрачны как родниковая вода. Уж лучше б он исчез, этот Призрак!

— Дальше — служба. Еду куда Родина послала, — не скрывая раздражения, отвечаю я. — А вы? Крым? Отдых в Анапе? Или?..

— Да как вам сказать… — Старик первым отводит водянистые глаза, готовясь солгать. — Я путешествую по миру. Есть у меня такая особенность… Путешествия не только лечат пневмонию, но и расширяют кругозор.

— Я здоров! Чёрт!!! Я здоров! Какая пневмония?

Старик говорит что-то ещё, но меня отвлекают крики и беготня за окном вагона. В ярком свете фонарей я снова вижу своего брата лежащим навзничь на брезентовых носилках. Лицо его застыло и в свете неоновых ламп кажется очень бледным. Тим представляет собой довольно жалкое зрелище, а я чувствую укол под ложечкой. Больно! Ровно такое же чувство я испытал, увидев @margo_pochez в обнимку с Крутаковым. Над Тимом отчаянно спорят Цикада и какой-то незнакомый мужик в камуфляже. Оба хорошо артикулируют, предоставляя мне возможность уяснить суть спора. Незнакомец настаивает на отправке Тима в госпиталь. Цикада уверяет, что с недомоганием Тима вполне возможно справиться силами батальонной медсанчасти, потому что это всего лишь аллергия на алкоголь. Незнакомец и хотел бы поверить Цикаде, но у него это плохо получается. Цикада смотрит на него с уважением и называет Шумером. Шумер — мужик возраста «под полтинник», среднего роста, коренастый, кривоногий, плешивый, с пронзительным цепким взглядом. Он одет с головы до пят в «тактику 5.11». Толпа в камуфляже подешевле обтекает его, как морская волна обтекает маяк. Я вижу чёрную однотонную форму и пиксель всех разновидностей, берцы, тактические перчатки, береты всевозможных расцветок и с различными кокардами, разгрузки, банданы, балаклавы, арафатки, воинские амулеты и бритые черепа, фаллические символы в виде ножей, штык-ножей, и особую гордость — всевозможные нашивки. Обладатели всего этого были зачастую ещё и пьяны. Кто-то от алкоголя, кто-то от счастья. Всё это разнообразие принято теперь называть орками. Орки — это русские в самом широком смысле этого слова. Но не все русские таковы.

На платформах Ростова-Главного я видел иных людей. Тоже русских. Эти русские именуются ослами. У ослов иные приоритеты. Фаллические символы и война им ни к чему. Ослы верят в стабильность своей маленькой зарплаты. Им нужны только телек, еда, дешевая одежда, ролики в Ютубе и Инсте, порнушка, сериалы, ток-шоу, холодильник и стиральная машина. При этом ослы живут на одной территории с орками и жутко их боятся. Ослы всегда кого-то боятся. В 90-е годы они боялись братву, во все времена боялись ментов, сейчас они боятся всех, кто с оружием, начальника на работе, жену, соседа-зэка, кавказцев, подорожания.

Но Шумер монументален. Шумер крут. Он не орк и не осёл. Тогда кто же он такой?

— Шумер — полевой командир. Из тех, что воюют с 2014 года, — говорит старик. — Своих, донецких, он жалеет, но пришлых, москалей…

Старик умолкает, а я, преодолев позыв выскочить из вагона и отобрать у Шумера брата, укладываюсь на бок. Сейчас мне положено думать о Крутакове и @margo_pochez. Крутаков — это нить, потянув за которую можно размотать какой-нибудь клубок. А вдруг это окажется нужный нам клубок? @margo_pochez — это мой мужской долг. Что тут ещё скажешь? Выходит, я не орк и не осёл, а нечто третье, вроде Шумера. Эта благостная мысль смиряет меня с житейскими реалиями.

Без пяти минут три поезд трогается с места, унося нас со стариком в сторону Крымского моста. В полупустом вагоне тихо, но уснуть мне всё равно не удаётся. Через 10 минут на симку Тима приходит сообщение от какой-то Елены Петровны. В сообщении сказано, что к поезду дама не успевает, но готова встретить Тима на автовокзале Владикавказа в такое-то время и просит подтвердить встречу. Подтвердив встречу с Еленой Петровной, я засыпаю. Около шести утра я должен проснуться и сойти на станции Томашевская. А пока не забыть отправить сообщение контакту «Мама».

Так всегда бывает с бодуна. Лежишь на спине. Хочется блевать, но не блюётся. Хочется жрать, но лень тащиться за едой на кухню. Надо умыться, но невозможно оторвать голову от каменной подушки.

Да, я не дома. Я свалился с копыт, скорее всего, в каком-то парке, потому что из низко нависающего тумана торчат обломанные ветки деревьев. Я вожу вокруг себя рукой и нашариваю щебень и битый кирпич. Кроме того, несмотря на тёплую в целом погоду, лицо моё почему ужасно мёрзнет. Я прикасаюсь ладонью к подбородку и… обнаруживаю полное отсутствие бороды.

Теперь я обязан вспомнить, где и при каких обстоятельствах я похерил собственную бороду!

Я вожу рукой по своему телу и обнаруживаю лежащий поперёк брюха увесистый железный предмет, который после тщательной проверки оказывается автоматом с дулом, курком и прикладом. Куда положено вставлен рожок, и, возможно, он не пустой.

О, майгадабал!

От ужаса я принимаю сидячее положение и сблёвываю часть своего нездоровья на пыльный вонючий щебень.

Смаргиваю слёзы.

Озираюсь.

Я нахожусь внутри какой-то руины. Окна вынесены. Стены наполовину обрушены. Через провал кровли видны посечённые деревья. В прорехах стен лишь молоко затопившего всё окрест тумана. Тишина пугает. Слышны только частые хлопки: кто-то с упорством, достойным лучшего применения, лупит палкой по доске.

Начинаю припоминать проводы в Москве, озабоченные лица родственников, компанию солдат в плацкартном вагоне, сводного братца-армянина. «Мне вообще не важно, какой национальности человек. Главное, чтобы он был русским» — так говорил отец. Отец обоих своих сыновей искренне считал русскими. Странно. По логике моего отца, Герман Мартиросян — мой русский брат. Я встречаю Германа Мартиросяна в плацкартном вагоне. Волею Всевышнего мы с ним оказываемся на соседних полках. Потом происходит нечто, и я, лишившись бороды, оказываюсь вместе с чужим автоматом в этой вот руине.

О, майгадабал!

Ещё помню увечного мальца на двух протезах. Как же его звали? Кузнечик? Василий? Фёдор? Помню какого-то старца, возникшего словно из ниоткуда. Серое лицо в обрамлении сероватых волос и бороды, серый мешковатый костюм-двойка. Довольно новый и чистый. Под мышкой — кожаный портфель. Старик похож на привидение, и малец на протезах очень метко окрестил его Призраком. Были там и другие солдаты, лиц и имён которых мне не припомнить. Они, конечно же, тоже ехали на войну. Война!!!

Я уставился на автомат: дуло, приклад, курок рожок, остальные детали, названия и предназначения которых мне не известны. Кажется, так выглядит автомат Калашникова? Потом я уставился на собственные ноги, обутые в тяжёлые армейские ботинки на шнуровке. Не помню, как их шнуровал. Не хочу носить такую обувь. Я — мирный человек, и моя мать сойдёт с ума, если узнает, что я оказался на войне. А я оказался на войне — это факт. И эта лезущая в ноздри вонь — не запах выгребной ямы. Это пороховая вонь. Руины пахнут так, потому что в них угодил снаряд. Возможно, не один снаряд, а целых много. И все они были начинены порохом. И порох этот взорвался.

О, майгадабал!

Я ещё раз огляделся по сторонам. Заметил в дальнем от себя углу, где смыкались две полуразрушенные стены, какие-то бурые пятна. Я пополз в том направлении. Острые кусочки щебня впивались в мои колени, причиняя острую боль, но я терпел. Я опирался и на руки, но боль в ладонях не казалась столь острой, потому что на руках моих каким-то чудом оказались толстые перчатки без пальцев. Смущало то, что я не помнил, каким таким образом они оказались у меня на руках. Но более смущения меня одолевало странное любопытство, требовавшее обязательно и во всех подробностях рассмотреть кровавое пятно в углу, ибо кровавое пятно — это кринж и зашквар, это жестокий троллинг судьбы.

Почему-то в самом начале своего пути на четвереньках я был уверен именно в кровавом происхождении бурого пятна. Впрочем, кровь ведь могла принадлежать и какому-нибудь животному…

Я полз, пока моя рука не вляпалась во что-то мягкое и влажное. Пальцы мои и перчатка тут же приобрели характерный бурый оттенок запёкшейся крови. К пороховой вони прибавился иной аромат, который тоже ни с чем не спутаешь. Тут же что-то пискнуло и зашевелилось. Я заметил суетливо мелькнувшие серые тени. В голову полезли воспоминания об американском фильме Льюиса Майлстоуна[40], первым экранизировавшего роман Эриха Марии Ремарка.

О, майгадабал!

Эрих Мария вовсе не стебался. Он буквально писал обо мне! Я отбросил в сторону часть полуприкрытой брезентовой материей кровоточащей человеческой плоти, случайно оказавшейся в моей руке. Шныряющие повсюду крысы заставили меня подняться на ноги. Голова моя закружилась, и автомат с грохотом упал на груду окровавленного щебня у меня под ногами.

Как обычно в сложной ситуации я схватился за телефон, который нашёлся в карманах странного жилета, покрывавшего моё тело. Телефон оказался заряжен и ловил сеть. Айфон был той же модели, что и мой. Выходит, кто-то меня побрил, переодел и отправил сюда. Этот жестокий старик Хоттабыч снабдил меня жилетом-разгрузкой и автоматом. В ту же секунду и с немалым удивлением я обнаружил на собственной голове каску и тактические очки. Глотка моя пересохла. Да, давненько мне не приходилось переживать эдакий разрыв шаблонов. Баттхерт! Одно хорошо: жажда перебивала страх, и я уже собрался покинуть периметр разрушенных стен в поисках источника живительной влаги. Вот только…

Какие же сюрпризы подарит мне судьба, если я окажусь снаружи? Инстинкт самосохранения требовал обратиться за советом к гаджету. Но перед этим надо успокоиться. Надо принять таблетку. О, майгадабал! Мне нечем её запить. Придётся жевать, а она может оказаться горькой, ведь до этого я проглатывал назначенные мне препараты не жуя.

После съеденных трёх ужасно горьких таблеток, руки мои всё равно ужасно тряслись, может быть, поэтому первым делом загрузилась PokemonGo. О, майгадабал! Моя руина оказалась полна покемонами. Тут были мьюту, мью, мяут и даже чаризадр. Мгновенно позабыв и о войне, и о собственной матери — вот кто сейчас сходит с ума от беспокойства! — я предался самому умиротворяющему из всех занятий — ловле покемонов. Вскоре ко мне присоединился второй игрок. Мне казалось, он находился где-то рядом и скоро я столкнусь с ним нос к носу. Интуиция, эмпатия — называйте как хотите — никогда меня не подводит. Подспудно, преодолевая сосущую жажду и надвигающийся голод, я ждал появления кого-то наподобие Геры Тимакова с психфака или priv_fs life — бьюти-блогерши с аспирантуры филфака (имя по паспорту позабыл). Кринж, конечно. Но что поделать.

Итак, я переловил мьюту, мью, мяут и даже чаризадра в восхитительно короткие сроки. Теперь можно приступать к поискам источника воды. Однако выйти за периметр стен мне не довелось. Снаружи послышались голоса и из-за разрушенной стены вышли трое мужиков. Один пугающе огромный, с бородой как у Карабаса-Барабаса. Другой — симпатичный такой мальчишка с подкупающе открытой улыбкой. Третий — типичный хохол «с Киева», как у них говорят. Эдакий псевдоинтеллигентный хлыщ, чья русская речь постоянно соскальзывает на суржик.

Все трое выглядят вполне воинственно. Эдакие вышедшие на охоту волки. Значит, сейчас, вот прямо сейчас я получу по морде. О, майгадабал! Ну не станут же они меня убивать? Я у мамы единственный сын. Должно же это иметь для них какое-нибудь значение?

— Я — единственный сын своей матери!

— …и я… — отозвался улыбчивый мальчишка.

— Та хто ж тут не сын? У моей мамки три дочки и я четвёртый. Моя маты старая вже, — проговорил «киевлянин», подтверждая мою теорию о суржике.

— Он имеет в виду — единственный ребёнок в семье, — проговорил Карабас-Барабас. — Птаха, держи его на прицеле. Вдруг он не такой тёплый, как хочет казаться…

Улыбчивый поднял автомат. Улыбка сползла с его лица.

— Имя, номер части и воинское звание ты конечно же забыл? — миролюбиво поинтересовался Карабас-Барабас.

— Тимур Помигуев… а остальное…

— Я так и думал. Руки подними… — проговорил Карабас-Барабас.

— Зачем?

Улыбчивый снова заулыбался.

— Он точно тёплый, — проговорил «киевлянин». — В рашке мобилизация. Психов мобилизуют…

О, майгадабал! Как обидно! Я заметил в руках у «киевлянина» смартфон. Может, это он и есть ловец покемонов?

— Вы играете в PokemonGo?

— Играет. Хоть я ему и говорил не делать этого, — ответил Карабас-Барабас.

Он уже завершил поверхностный шмон моего айфона и приступал к исследованию карманов моего жилета. При этом его лицо оказалось близко от моего. От Карабаса-Барабаса пахло копчёной колбасой, чесноком, табаком и совсем немного сивухой. От сивушного запаха меня снова замутило.

— Пить… — попросил я, и улыбчивый Птаха перекинул мне пластиковую бутылку с водой.

— Ты никакой не Мигалкин. Ты — Герман Мартиросян. Воинское звание — капитан, — проговорил Карабас-Барабас, глядя на меня с обидной подозрительностью. — Странно, что не указан номер части. Обычно кацапы это пишут. И род войск… Может быть, ты танкист?

— Я?! Герман Мартиросян — мой брат, но он точно не танкист… Я и не знал, что он уже капитан…

Несмотря на обуревавшее меня смятение, а может быть и благодаря ему, я счёл полезным не распространяться о занятиях моего брата. Да и много ли я о них знал?

— А говорил, что у мамки один сын, — «киевлянин» сплюнул. — Москали всегда врут.

Так я узнал, что являюсь не только Германом Мартиросяном, но ещё и москалём. «Киевлянин» скалился на меня, как собака, которая вот-вот укусит. Странно и дико видеть такой кринж. Этот собачий оскал портил его в целом приятное славянское лицо.

Окончательно очнувшись от алкогольного дурмана, я понял, что предан. Предан в самом банальном достоевском смысле этого теперь уже не абстрактного понятия. Впрочем, разве Достоевский может быть банален? Иными словами, случился зашквар. Меня каким-то образом закинуло в голимую глушь, в туман и какую-то тёплую слякоть с мерзотными совсем чужими запахами и странной тишиной, прерываемой время от времени резкими хлопками, словно кто-то бил палкой по доске. А эти люди…

— Ты такой же Мартиросян, как я Айзеншпис, — проговорил Карабас-Барабас. — С этим надо разбираться. Ещё оружие есть? Может быть, ты его где-то спрятал?

— Нас отучали от оружия больше века. Эпоха модерна и урбанизация забрали его из рук мужчин и передали в руки государства — якобы для безопасности и контроля. Некоторые философы увидели в этом символическую кастрацию накануне прихода эпохи агрессивного феминизма, — быстро проговорил я.

«Киевлянин» перестал скалиться. Птаха опустил автомат.

— Ты, я смотрю, философ, — проговорил Карабас-Барабас. — Следуем в наше расположение в следующем порядке. Ты, Птаха, на десяток шагов впереди. Смотри под ноги и по сторонам что к чему. Я следую перед пленным. Ты, Свист, замыкаешь… Пленного не бить!

Последняя фраза Карабаса-Барабаса поразила меня. Втянув голову в плечи, я двинулся следом за Карабасом-Барабасом, теряя равновесие на битом кирпиче.

— Жрать хочешь? — спросил он, внезапно оборачиваясь.

— Я?!

В глазах действительно мутилось от голода, но страх пока пересиливал его. Карабас-Барабас выхватил из рюкзака шуршаще-блескучую пачку чипсов и бросил ею в меня.

О, майгадабал! Что у них за манера, бросаться в людей едой и питьём! Но этого мало. Оказавшись снаружи руины, я понял, что нашёл себя внутри разрушенной церкви, походившей по очертаниям на православный храм. Православно-христианскую принадлежность сооружения подтверждало и уцелевшее на фасаде изображение Николая Чудотворца, блиставшее яркими красками среди обугленного и избитого осколками кирпича. Святой с раскрытой книгой в руках смотрит строго, взыскующе. Наверное, недоволен нами, перезабывшими книжную культуру. Я вдруг припомнил, как после смерти отца не позволил матери раздать по рукам накопленную им за жизнь библиотеку. Святой Николай, спаси меня и помилуй. Иго войны опустилось мне на плечи и придавило, как какую-нибудь букашку. Я стою на краю могилы, а умирать так не хочется. Спаси и помилуй, чтоб хотя бы не больно, чтоб быстро и без муки. Святой Николай смотрел на меня с немым осуждением, так строго, что мне, мусульманину, захотелось перекреститься, но Карабас-Барабас опередил меня, почтив Николая поясным поклоном. Потом он поцеловал край пыльной ризы чудотворца. «Киевлянин» и Птаха последовали его примеру, и мой страх чуточку отступил. Они, конечно, враги. Вернее, я их враг, хоть изначально и не хотел ни с кем враждовать.

Между тем Птаха уже скрылся в тумане, из которого выступали груды кирпича и кривые стволы без вершин и веток.

— Шибче. Шевели поршнями, Мартиросян!

«Киевлянин» ткнул меня меж лопаток дулом своего автомата.

О, майгадабал! Весь психфак сошёл бы с ума, узнав о моих приключениях!

Пожирая на ходу суррогат, я думал о матери, которая, потеряв меня, наверное, сейчас уже сходит с ума. А я, эгоист, вместо того чтобы отправить весточку ей, ловил покемонов. А я, вместо того чтобы как-то сопротивляться плену, тащусь следом за Карабасом-Барабасом и боюсь тычков замыкающего наше шествие «киевлянина»… Или как его там?.. Свист?..

— Несколько поколений наших сограждан выросли, не умея пользоваться оружием, считая его вредным и опасным. Даже отслужившие срочную в армии держали автомат 1–2 раза за время службы. «Армия будет профессиональной», «Я смогу быть полезен своими профессиональными навыками, своим умом», «Оружие — это опасно». Помните? Каждый из вас хоть раз в жизни слышал одну из этих фраз.

Карабас-Барабас приостановился, обернулся, чтобы ещё раз посмотреть мне в глаза.

— Продолжай, — коротко бросил он. — Ты ведь всегда болтаешь, когда страшно?

Он двинулся вперёд, а я продолжил.

— Но мы видим, что времена меняются, многое встает на свои места. О человеке очень многое говорит то, как он обращается с оружием. Вот что я понял. Чураться оружия могут только люди высшего духовного состояния, прошедшие длинный жизненный и духовный путь — от крестьянина через воина к священнику. Все остальные обязаны знать, уметь и владеть.

— И давно ты это понял? — поинтересовался Карабас-Барабас.

О, майгадабал! Он ещё иронизирует!

— Только что.

— А что ещё ты понял?

— Понял, что после 24 февраля мы пережили изгнание из рая. Увидели ангела с огненным мечом, стоящего у навсегда запертых для нас его дверей. Но это был не библейский рай — это рай новой веры, где мы ещё вчера были верными прихожанами. А теперь отлучены от церкви.

— Шо же это была за вера? — спросил из-за моей спины «киевлянин» по кличке Свист.

Пришлось держать ответ на это «шо». О, майгадабал! О, киевская псевдоинтеллигентность!

— Внешне она взяла многие признаки христианской, из которой когда-то выросла. Точно так же прихожане ходят к обедне по воскресеньям — только уже не в церковь, а в торгово-развлекательный центр. Там происходит регулярный ритуал святого причастия — в форме закупки в супермаркете «хлеба и вина», превращённых в божественные продукты, о сакральности которых по многу раз в день напоминает аутдор-реклама и индор-святилище — домашний телевизор. А для верности добавляет ещё и персональный складень — ноутбук, планшет, смартфон. Рутинное повседневное медиапотребление выполняет ту же функцию, которую когда-то выполняла вечерняя и утренняя молитва или намаз у мусульман: регулярной синхронизации. Только уже не с божеством, а с Современностью, упакованной в форме важных новостей, в курсе которых обязательно надо быть, чтобы не отстать от жизни. Рекламные ролики — это непрерывный рассказ о чуде, преображающем серую повседневность. Стоит лишь дотронуться до артефакта — продукта с нужным символом или образом, и к тебе прилетает волшебное существо, ангел; мир вокруг волшебным образом преображается и становится ярким и красочным. А потом, набрав полную тележку святых даров, вы идёте в кинотеатр, где вам показывают чудо — но это уже не история о крестном пути и воскресении, а волшебная сказка вроде «Пиратов Карибского моря», «Властелина колец» или «Гарри Поттера», где добрые сверхлюди торжествуют над злыми нелюдями.

— Я смотрел «Гарри Поттера», — проговорил Свист. — Мне не понравилось.

— А мне понравилось. Я смотрел с женой, — проговорил Карабас-Барабас.

При этих словах спина его неуловимо изменилась, приняв, как мне показалось, горестное положение. Да-да! Спина человека так же ясно выражает его чувства, как и лицо! Глядя на горестную спину Карабаса-Барабаса, я продолжал:

— Все мы до недавнего времени исповедовали одну религию. Это удивительная религия, в которой нет своей Библии, нет ни прошлого, ни будущего, ни начала времён, ни апокалипсиса, ни рождения, ни смерти. Есть тысячи прошлых — и все они являются сказочными киносюжетами; тысячи будущих — и все они тоже придуманы исключительно для вашего развлечения. В действительности же есть только Современность — и самой главной святыней выступает именно она. Доступ к ней строго иерархичен — новая коллекция одежды или новая модель смартфона выставлена на подиуме по премиальному ценнику, и за ней стоит очередь, при том, что все знают: через год она будет уже старой моделью, потому что выйдет более новая, и будет стоить в разы, если не в десятки раз дешевле. Но люди охотно платят эту премиальную цену, чтобы стать наиболее современными здесь и сейчас.

— Какого рожна ты всё это плетёшь? — возмутился Свист. — «У нас одна религия»! Не одна! Потому что я — украинец, а ты — москаль. Как ни умничай — всё равно москаль! Какой резон мне тебя слушать?

— Резоном, «объясняющей схемой» превосходства служит метамиф о технологиях. Где-то в трансцендентальной дали находятся сверхъестественные существа: Учёные, которые делают открытия, инженеры, которые превращают их в технологии, и компании, которые упаковывают эти технологии в масс-продукт для продажи; и вся эта фабрика чудес работает для тебя одного; ты — её заказчик и конечная инстанция, твой комфорт, удобство и удовольствие — то, ради чего она существует. Ты — царь мира и венец творения; не только видимый, но и этот невидимый мир волшебных помощников — твой, о потребитель. Разумеется, у тебя тоже есть обязательства. Ты должен откуда-то брать деньги, чтобы обменивать их на эти артефакты. Но, как теперь выясняется, не только это. Ты обязан всегда быть «на правильной стороне истории», исповедуя — публично, посредством того же складня для молитв (с надкусанным райским яблоком) — актуальный символ веры. Так вот…

— Так вот! — Карабас-Барабас снова обернулся. — Какой у тебя символ веры и какой у меня. Неужто одинаковые?

Пришлось соглашаться. Упс.

— Тот мир, что я описал выше, как раз таки сейчас пущен на слом. Потому-то и символы у нас разные. У меня пока устаревший, потребительский, а у вас…

Я хотел сделать им комплимент, просто так, на всякий случай. Зашквар так зашквар.

— У нас один символ — война, — проговорил Карабас-Барабас. — Верно, Свист?

— Соломаха, відпусти його! Який із нього ворог? Якщо відпустиш, то він і до своїх не дійде, пропаде дорогою[41].

Свист говорил на украинском языке в расчёте, что смысл его речи ускользнёт от меня и я не пойму, что совсем дурак.

— Ты не прав, Свист, — ответил Карабас-Барабас, в который раз окидывая меня оценивающим взглядом. — Философ не такой уж придурок. Посмотри на него: он понимает, что над ним нависла смертельная угроза… Понимаешь, а?

Пережёвывая остатки суррогата из пакета, я покивал.

— Понимает! — продолжал Карабас-Барабас. — Понимает, но перебарывает страх! Такое бесстрашие большая редкость, Свист. Вспомни свой первый бой. А у него сейчас первый бой.

— Та, по-моему, он просто дурак. Псих, который не понимает куда попал, — проговорил подоспевший откуда-то Птаха.

Он вышел из-за угла полуразрушенного строения совершенно бесшумно, как призрак. Ни один камушек не скрипнул под его ногой. За ним следовал седенький сутулый старик со старым портфелем под мышкой. По виду школьный учитель на пенсии. Я остолбенел, увидев его, а он достал из портфеля бутылку воды и протянул её мне со словами:

— Вы ведь хотите пить…

— Аллах милосердный!..

При слове «Аллах» Свист снова заржал, а я припал к бутылке, ведь жажда всегда сильнее злобы.

— Ты вернулся, — проговорил Соломаха. — Почему?

— Там преподобный Уолли, Жопез Кик, Глюк и Бессон… У них двое пленных. Оба ранены. Плохо сработала похоронная команда у русни. Трупы не забрали. Раненых бросили…

— У них пополнение — мобилизованные, — вздохнул Соломаха. — Приехали на передовую с телефончиками. Вот и переловили всех, кого не подстрелили…

При этих словах он покосился на меня.

— Этот ещё бегать может… — проговорил Птаха, указывая на меня.

— Потрапить до Жопеза до рук — бігати перестане[42], — проговорил Свист.

— …да, те двое уже отбегались. Жопез обоим коленки прострелил. Глюк собирается им яйца резать, — Птаха снова покосился на меня.

— Этого не может быть. Женевская конвенция… — решился напомнить я.

Все трое дружно заржали. Глаза Соломахи увлажнились, и он опустил свою тяжёлую десницу мне на плечо.

— На. Держи свою мобилу.

Я принял айфон. Стекло дисплея заляпано его пальцами. О, майгадабал! Как противно!

— Я тебе объясню, как СБУ пеленгует вашего брата, — продолжал Соломаха. — Дальность связи мобилы с сотовой вышкой до 3 км в городской застройке и до 7 км в полях. Как только в мобилу вставлен аккумулятор, она начинает периодически передавать радиосигнал вышкам. У тебя айфон? Торжественно возвращаю его тебе. На войне айфон говно, потому что из него нельзя вытащить аккумулятор. Итак, ты вставил аккумулятор в мобилу. Первая вышка приняла сигнал и запомнила его. Вторая вышка приняла сигнал и сравнила задержку прихода сигнала (пинг) по сравнению с 1-й. Третья вышка приняла сигнал и сравнила задержку с временем 1-й и 2-й вышки. Всё, координаты мобилы автоматически вычислены. Точность пеленга около 50—100 м. Оперативник СБУ, сидя в тёплом кабинете во Львове, а может и в Польше, обнаруживает, что в сотах района Краматорск появился новый IMEI (International Mobile Equipment Identity — международный идентификатор мобильного оборудования). То есть заводской, уникальный номер, который есть у всех мобил, как уникальное ДНК у каждого человека. Оперативник сравнивает его с базой данных — эта мобила выходила в сеть с территории Украины? Если да, то, возможно, это или местный житель, или боевик ЗСУ, приехавший на Донбасс из Украины. Если нет, то — это российский солдат, офицер. Далее эсбэушник передаёт IMEI своему куратору в США, а у США есть база данных ВСЕХ IMEI на планете, а также, маршрут, в какие страны этот IMEI был продан. Оперативник ЦРУ смотрит, что данная мобила — например, «Самсунг», была выпущена в Сингапуре и со склада продана в Россию. Таким образом, буквально за минуту все враги знают, что в село Первопырьевка под Краматорском зашли российские войска. Далее в дело вступают хаймарсы, гаубицы, грады и прочая артиллерия, в зависимости от того, сколько долболюбов пришло на позиции со вставленными в мобилы аккумуляторами. Всё выше было описано для гражданских вышек сотовой связи. При этом в Украину давно уже поставляют военные пеленгаторы сотовых сигналов, с узконаправленными антеннами, которые могут обнаружить излучение мобилы на дальности до 35–45 км. Аналогично действуют и русаки.

— Что же мне теперь делать? — растерянно спросил я.

— Что делать с дураками? Нещадно любить ногами, руками и прикладами всех солдат и офицеров, которые на позиции берут с собой смартфоны (из них нельзя извлечь аккумулятор) или сотовые телефоны со вставленными аккумуляторами. Что делать разумным? Не брать с собой на фронт смартфон. Брать только кнопочный телефон. Никогда не вставлять в него аккумулятор на линии БС. Вставлять в него аккумулятор не ближе, чем за 35–45 км от населённых пунктов, временно захваченных противником, то есть не ближе тех мест, где расположены как гражданские сотовые вышки, так и потенциальные военные сотовые пеленгаторы.

— Получается, меня запеленговали?

— Конечно!

Сказавший это Птаха широко улыбался, но улыбочка эта больше не казалась мне обаятельной.

Жесть.

Такой зашквар мне ни в одном кошмаре привидеться не мог. Хаймарсы! Да что же это такое?!!

Земля набросилась на меня, как бездомная собака — я всегда ужасно боялся бездомных собак, — но ударила, а не укусила. Хотелось разрыдаться, но слёзы не приходили. Последним усилием я отбросил от себя айфон. Так испуганный шудр отбрасывает от себя атакующую кобру.

В глазах мутилось. В мутной пелене прямо передо мной плавали два лица, улыбающееся Птахи и серьёзное старика.

— Не ссы, — проговорил Птаха. — Хаймарсы не прилетят, а вот ног по самые яйца есть шанс лишиться. Соломаха обязан сдать тебя Жопезу и его начальнику капеллану. Они у нас отвечают за пленных.

— Жозепу, если уж на то пошло… — простонал я.

— Вы знакомы? — Птаха заулыбался ещё шире. — Может быть, ты того… уже без яиц? Гыыы….

— Отзынь!

Лицо Птахи исчезло, а я почувствовал на своих щеках и лбу влагу — старик поливал меня из бутылочки тепловатой водой. Я прикрыл глаза. Хотелось умереть. Мёртвого не мучит голод и жажда. Мёртвый не испытывает страха и боли. Где-то на краю сознания копошилась мысль о матери. Мать меня потеряла. Ищет, волнуется, а я ей так и не отписал…

— Мне маме надо написать…

— Такие не выдерживают пыток… — отозвался Птаха.

— Заткнись!

Лязгнуло железо. Я перекрестился.

— А кто у нас Аллахом клялся? Эх, русня… Все они такие… Гыыы…

Они ржали, как овцебыки. Ржал и Свист, презрев свою напускную киевскую интеллигентность.

А потом меня оторвало от земли. Несколько долгих мгновений я сучил в воздухе ногами, постепенно принимая вертикальное положение.

— Він не обоссався. Вже справа…[43]

Ослепший, потерявший ориентацию от страха, я пытался устоять в вертикальном положении без какой-либо опоры.

— Старик, проводи его к русакам. Тут кругом их мины. Сам он не дойдёт. Учёный пацан, да не тем наукам обучен. Эх, метут на эту войну метлой кого ни попадя. Ему здесь не место. Эх, всё равно погинет! Та хоть не на мой счёт будет вина за то! Старик, ты проводи его.

Соломаха сунул мне в руки мой телефон.

— Вот. Возвращаю. Сейчас он выключен. Я его выключил. Пока не доберёшься до своих, не включай его… Это не помогает, но хоть что-то…

Он повторил эту мантру несколько раз.

— Господин Карабас… простите…

Услышав слово «господин», Свист заржал. Меня задирал этот киевский кринж, но я терпел. Пока терпел. Наверное, присущая военным маскулинная воинственность заразна.

— Я Назар Соломаха. Говорю тебе своё имя, чтоб ты за меня там свечку поставил. Где там у вас их ставят…

— Я мусульманин…

— Пустомеля ты! — фыркнул Свист.

— Не пустомеля, а философ, — поправил Птаха.

— Я закончил философский и психологический факультеты. Я коуч…

— Беги, коуч!

Грозный рык Соломахи заставил меня вздрогнуть.

— Беги!!! Швидше!!!

Я попятился.

Птаха передёрнул что-то в автомате. Послышался отвратительный лязг железа.

Я ещё попятился.

Птаха пустил вверх короткую очередь.

Кто-то тронул меня за локоть. О, майгадабал! Старик!!! Меньше всего мне хотелось бы видеть, как его разорвут в клочья минные осколки или пули, вылетающие из автомата Птахи.

— Следуй за мной, мой мальчик!

О, майгадабал!!! Он сказал «мой мальчик». Именно так называет меня мама. Мама! Я так и не написал ей, а телефон включать нельзя!

— Следуй за мной. Я хожу быстро, и если ты вдруг отстанешь, то я оставлю для тебя метки.

Он поднял руку, демонстрируя мне зажатые в горсти резаные полосы зелёной материи.

— Не отстану, — буркнул я.

Старик двинулся по-над пожарищем. Походка его казалась юношески лёгкой. Ни один камушек не шелохнулся под его ботинком. Ни одна ветка не дрогнула от его прикосновения. Проходя мимо храма, он не забыл отвесить поясной поклон Николаю Чудотворцу. Я последовал примеру старика. Птаха не замедлил высмеять меня, помянув бранно Аллаха и назвав меня предателем.

И тут случилось странное. Сжав кулаки, я кинулся на Птаху. Дуло его автомата воткнулось мне под солнечное сплетение. Но в тот момент я не думал о том, что из этого дула по воле Птахи могут вылетать смертоносные пули. Я размахивал руками, пытаясь дотянуться до улыбающегося лица, но оно, это омерзительно симпатичное лицо, оставалось для меня недосягаемым.

Ярость оглушила и ослепила меня. Единственное, маниакальное желание овладело мной: я должен дотянуться до лица Птахи и выключить эту его улыбочку. Я словно получил прививку ненависти. Я кричал. Я звал на помощь маму, Аллаха, православных святых во гласе с самим Николаем-угодником, над которым, как мне тогда казалось, Птаха так бессовестно глумился.

Собственно, я думаю, драки как таковой не случилось. Чья-то мощная рука — не Соломахи ли? — схватила меня за шиворот, кинула на землю. Я пытался отползти ужиком, откатиться брёвнышком, но и это мне не удалось.

О, майгадабал!

Как же неприятно, когда кто-то ставит тебе на шею колено, прижимает лицом к земле, закручивает руки за спину. Боль в плечевых суставах парализует, но стенать как-то стыдно. Стыдно показывать слабость перед эдакой былинной мускулинностью. Стараясь забыться, я рассматривал шнурки на ботинках Птахи. Нет, я не верил, что они станут меня убивать. В подтверждение моей догадки Соломаха проговорил:

— Не дёргайся. Мы тебя не убьём.

— Та да. Нехай капеллан сам його вбиває, — проблеял «киевлянин» по кличке Свист.

— Тихо, ша пацаны! Преподобный Уолли на подходе! — проговорил Птаха.

Соломаха выразился в том смысле, что он готов совершить с упомянутым священником половой акт с использованием вместо соответствующего органа 152-миллиметрового артиллерийского снаряда. Однако, при столь полном пренебрежении к иноверцу, хватку он ослабил. Мало того, он зачем-то сорвал с моего рукава шеврон.

О, майгадабал! Я носил на рукаве какой-то шеврон!!!

Ботинки тридцать восьмого детского размера, принадлежащие, как я понял, преподобному Уолли, возникли перед моим носом буквально через пару минут.

— Кто это? — спросил незнакомый голос. — Пленный? Имя? Номер части?

— Он под кайфом, ваше преподобие господин Уолли. Несёт всякую чепуху… — уклончиво ответил Птаха.

— Какую чепуху?

— Он говорит, что коуч. За мусульманскую веру чего-то буровит. Говорю же, под кайфом.

— Он … как это по-вашему… он hashik?

Свист заржал. Птаха сплюнул. Соломаха нажал своим коленом на мою шею так, что я таки застонал.

Тут же перед моими глазами возникло по-детски округлое, но очень неприятное лицо человека, называемого преподобным Уолли. Из-под каски смотрели злобные пронзительные глазки-пуговицы.

— Он не русский, — проговорил преподобный. — Тогда кто он? Ты — hash, милый?

— Для жителей республик Северного Кавказа и Закавказья название «хач» является обидным, — с расстановкой проговорил Соломаха. — А слово «милый», употребляемое одним мужчиной по отношению к другому, ну это…

— Гендерный шовинизм! — воскликнул Уолли. — Это, во-первых. Во-вторых. Республики. Кавказ. Закавказье. Республики?!! Imperial spirit?[44] СССР?

Хватка Соломахи ослабела. Над моим телом началась какая-то возня. Кто-то стонал. Не преподобный ли? Соломаха рычал. Такой же точно рык я слышал этой весной в московском зоопарке, когда в компании одной фемины стал свидетелем пробуждения от зимней спячки бурого медведя по кличке Аладдин. Гремело и лязгало железо. Прямо перед моим носом упал какой-то продолговатый металлический предмет, по форме напоминающий маленький ананас. Из его верхушки торчал железный штырь с кольцом. Вокруг меня топталось множество ног. Меня топтали ботинками и пинали, но не нарочно. Никто не пытался причинить мне вред. Я никак не мог сообразить сколько же их всего. Запылённые берцы вздымали в воздух облачка цементной пыли, которая лезла в рот и в нос. Я кашлял и чихал, вертелся, пытаясь подняться на ноги. Меня пинали, и я снова валился в пыль, но по большому счёту никто не обращал на меня внимание, потому что дерущиеся были всецело поглощены друг другом. Мне всё-таки удалось откатиться в сторону до того момента, когда драка переместилась в партер. Откатываясь, я исхитрился прихватить и оброненную кем-то РГД. Теперь требовалось только выдернуть чеку и… Граната взорвётся, осколки разлетятся в разные стороны.

О, майгадабал!

Металл может ранить и меня, и Соломаху, и улыбчивого Птаху. Я озирался в поисках подходящего укрытия, и оно нашлось за грудой битого кирпича, куда я сумел потихоньку перебраться. Теперь я лежал на животе. Куски острого щебня впивались в моё тело. Особенно страдали грудь и колени, но я, не обращая внимания на дискомфорт, с острым интересом наблюдал за дерущимися. Дрались трое хохлов против пяти мужиков в пикселе с флажками и бейджами на рукавах и груди. Я разглядел цвета Британии, Нидерландов и Германии. Бородатый Соломаха в рукопашном бою один стоил всех пятерых своих противников, что делало схватку ещё более зрелищной. «Киевлянин» же Свист как боец не стоил и ломаного гроша. Этот в основном бегал вокруг дерущихся, выкрикивая бессвязные проклятия на мове. Тут уж мне довелось оценить красоту и высокую образность украинского языка. Не зря многие в «Жан-Жаке» так его хвалили.

— Бей гниду, Назар! Он добивал раненых! — орал «киевлянин», безо всякого результата пытаясь пинаться ногами.

И Назарко ронял противников на битый кирпич и пинал, и топтал.

— Громи пидорасню! Они на образ Святого Николая ссали! — выл «киевлянин».

И Назарко громил. Тем более, что двое из его противников точно принадлежали к числу тех небинарных существ, которых по нынешней европейской моде не устраивает дарованный им Всевышним пол. Одного из них звали Илия Глюкс, а другого Ян Бессон. Имена обоих я прочитал на специальных, пришитых к рукавам бейджах. Илия Глюкс, совсем юный, с девическим гладким лицом и татуированными руками, ушёл в нокдаун в самом начале схватки. Ян Бессон, взрослый и опытный дядька, в изначально порванных на заднице, очень неудобных для драки узких штанах, особенно взбесил Соломаху, вырвав из его бороды хороший шмат чёрной с проседью волосни. Обезумевший, с окровавленной бородой Соломаха сокрушил Яна Бессона худосочным телом преподобного капеллана, полное имя которого я так же прочитал на бейдже. «Преподобный Альфред Уолли Крисуэл (A.W. Crisuell) Капеллан баптистской церкви…» и так далее. Слишком много букв. Слишком мелкий шрифт. Чуть ниже этого всего красовался шеврон — синее полотнище с белым косым крестом — флаг Шотландии.

Наконец некто с бейджем «Willem Ceng Colodko» над государственным флагом Чешской республики нанёс Соломахе решительный и коварный подкат под колени. Соломаха рухнул навзничь, а Виллем Ценг Колодко, крепкий такой детина, напрыгнул на него сверху. Шипы его ботинок ударили в бронежилет Соломахи. Соломаха со стоном выдохнул. Тогда Виллем Ценг Колодко попытался наступить ему на лицо. Соломаха откатился. Тем временем Птаха и Свист с переменным успехом, получая чувствительную ответку, пытались справиться с человеком по фамилии Keсc и Яном Бессоном. У последнего из прорехи в штанах игриво выглядывали волосатые ягодицы. Молодой Илия Глюкс и преподобный Альфред Уолли находились в безнадёжном партере. При этом Илия делал вид, будто находится без сознания. Кажется, он совсем не любил драться и находился в армии по каким-то совсем не воинственным, а личным причинам. Время от времени, приоткрыв то правый, то левый глаз, он посматривал на меня с непонятным пока интересом, в то время как Альфред Уолли признаков жизни не подавал.

В конце концов я устал хейтить противников моих друзей. Следовало бы положить конец всему этому кринжу. Но как? Я вертел в руках доставшуюся мне по случаю РГД. Вспоминался почему-то старый советский фильм, в котором актёр Быков поднимается в полный рост с гранатой в руках перед надвигающимися на него немецкими танками. В подобной ситуации надо только вообразить, что Виллем Ценг Колодко не старый педик из Чехии, а именно танк. С воображением у меня никаких проблем, тем более что шипастые ботинки Колодко продолжали топтать извивающегося и окровавленного Соломаху, которому никак не удавалось подняться.

Тогда поднялся я.

И выдернул чеку.

И замахнулся.

Я прокричал им что-то, кажется, матерное. В ответ послышалось: «Тикайте, хлопцы! У москаля граната!» и «Ах ты, сраный армяшка!».

Враги брызнули в стороны. При этом Виллем Ценг Колодко уносил Уолли и юного Илию на себе. Только Соломаха оставался недвижим. Он стоял на коленях с огромным обоюдоострым тесаком в руках. Пустые ножны этого эпического оружия болтались на боку его разгрузки.

— Если выдернул чеку, бросай гранату сразу! — прорычал он.

И я бросил.

И упал ничком, прикрыв голову руками. Острые осколки кирпича поранили мне лицо. Я ужаснулся, почувствовав вкус крови на губах. Хлопок и последовавший за ним жуткий вой оглушили меня. Отвратительная вонь заставила закашляться, выбила слезу из глаз.

В наступившей глухой тишине я слышал только, как кто-то плачет подвывая.

— Oh, Mami, Mami! Wo bist du, meine Mutti?[45] — жалобно причитал кто-то совсем рядом.

Кто же это мог быть?

Я приподнял голову. Лицо Соломахи каким-то чудесным образом оказалось совсем рядом, прямо передо мной.

О, майгадабал!

Застывшие черты в копоти и крови, всклокоченная окровавленная борода Карабаса-Барабаса, вытаращенные глаза с неестественно белыми белками, огромные неестественно расширенные зрачки наркомана, оскаленный рот с огромными белыми блестящими зубами. Хорошая у Карабаса-Барабаса генетика — зубы, как у породистого лошака.

На короткий миг мне показалось, будто оторванную башку Карабаса-Барабаса взрывной волной отбросило в мою сторону.

— Ну ты даёшь! Аты-баты, шли солдаты! — проговорила голова. — Ты как Леонид Быков. Знаешь такого?

Я молчал, осмысливая услышанное.

— У тебя вся харя в крови. А потому, сейчас тебе лучше всего прикинуться мёртвым. Постарайся не дышать…

Из услышанного я понял, что Карабас-Барабас, он же Соломаха, восхищается мной, считает героем и хочет спасти. Вкус крови на губах — вкус ужасной опасности, более страшной, чем угроза неминуемой смерти. Я ощутил его в полной мере в этот миг. Спастись, сохранить единение с душой, выкрутиться из ужасной передряги — вот чего возжелало моё тело в этот миг, и мой мозг, моя воля не смогли перечить ему. Болезненная судорога сковала мою шею, руки, ноги, заточив меня в кокон неподвижности. Как в тумане, я видел собственные скрюченные пальцы, которыми не в силах был пошевелить. И более я ничего не мог видеть, потому что мои глазные яблоки утратили подвижность, поражённые всё той же судорогой. Боль — это то, чего я так боялся, чего избегал. Боль являлась предметом моих забот. О, майгадабал! Таблетки! Где они? Я обязан принять флуоксетин. Срочно!

Я не принимал препараты уже несколько дней. Почему же, в таком случае, я не лезу на стену? Я должен поговорить с психологом. Прямо сейчас.

— Посмотри, Жозеп, этот хипстер мёртв. Эх, не кататься ему больше на гироскутере, не выпить кофе с соевым молоком, не консультироваться с психологом… А всё из-за того, что он не умеет обращаться с гранатой. Русские гонят на фронт необученное быдло.

— Все психологи свиньи.

— О да! Но какие это высокооплачиваемые свиньи! Доход психолога не меньше, чем доход такого хорошего солдата, как ты, Жозеп.

Ко мне подошли. Надо мной склонились. Щёлкнула зажигалка, и я почуял сладковатый аромат тлеющего каннабиса. Говорили на английском языке, который я, по счастливому стечению обстоятельств, оказался способен понимать:

— Уколись, Уолли. Твоя трава даёт мало кайфа…

— Тебе известно моё отношение к метадону, Жозеп… Этот русский действительно мёртв, как ты думаешь?

— Думаю, мёртв. Посмотри: голова пробита. Скорее всего, осколок вошёл в висок. Это мгновенная смерть.

— Упокой, Господи, душу врага твоего!

— Ты сказал «врага», а надо говорить «раба», Уолли.

— Не учи отца его делу! Лучше подумай, что делать с молодым Илией. У него обе ноги посечены осколками. Ян наложил турникеты, но, на мой взгляд, прогноз самый печальный, даже если он не истечёт кровью по дороге к госпиталю. Ему вкололи обезболивающее и он отрубился. Его счастье, если он не придёт в сознание до самого конца.

— Пусть Ян сам решает, что с ним делать. Ян, а не я любовник Илии. Я бы перерезал ему горло… Или выстрел в затылок…

— Тут всё решаю я. Слушай же моё решение: пусть этот хохол перережет Илие горло своим тесаком. Пусть докажет свою лояльность. Они взяли слишком много воли. Позавчера они били Виллема за то, что тот мочился на стену их разрушенной церкви. Это ли не дикость? Русские мочатся и срут где угодно. Они смотрят на это дело широко. Для них весь мир сортир, клозет, выгребная яма…

— Эти люди не русские, преподобный. Они украинцы…

— Между русскими и украинцами нет разницы. Разве ты ещё не понял этого, Жозеп? Об этом можно судить хотя бы по тому, с какой яростью они вцепились друг другу в глотки.

— Это ненависть. Ненависть — эмоция, мешающая войне. Война — это убийство. А убийца должен оставаться хладнокровным. Не понимаю, за что они так ненавидят друг друга?

— Они сражаются за право быть русскими. И никто не хочет уступать. Даже этот…

Чувствительный толчок в бок пробил кокон моей неподвижности. Я сделал судорожный вдох и испугался собственной отваги.

— …даже этот мягкотелый огрызок осмелился сопротивляться. Этот хипстер… Посмотри, какие у него лицо, руки… Какой он весь… Даже Илия более мужествен, чем он. Это человек-консервы. Его внутренний мир мёртв. Та часть его чувств, которая отвечает за боль, то есть именно за человечность, мертва, потому что он сидит на транквилизаторах. Ты же знаешь, современная психиатрия не работает с внутренним миром человека. Внутренний мир глушат транквилизаторами. Так глушат GPRS-сигнал. Посмотри на него. Хорошенький. Сытенький. Ухоженный. Наверняка не знал чёрной работы и имеет хорошее образование. Он из Москвы или Санкт-Петербурга. Ты знаешь, что такое Москва или Санкт-Петербург? О, Москва и Санкт-Петербург — это совсем не то, что твой Гёттинген.

— Чем тебе плох мой Гёттинген, Уолли?

— По сравнению с Москвой и Санкт-Петербургом твой Гёттинген — деревня. Тем он и хорош. Москва и Санкт-Петербург — это очень большие города. Скученность, теснота на земле и под землёй. Человек проводит в дороге на работу и с работы от двух до шести часов в сутки. Подумай, Жозеп, эти люди проводят часть своей жизни в подземке, в ужасной тесноте. Шесть часов в сутки, Жозеп! Вдумайся в эту цифру! Эти люди живут в аду, и, как добрые христиане, мы обязаны позаботиться о них. Москва и Санкт-Петербург — это две уникальные субкультуры с огромным влиянием на умы и души. Эти субкультуры мы обязаны разрушить, если не собственными руками, то руками мусульман из окрестностей Ташкента и Душанбе. Мусульмане — хорошие бойцы, но русские, как ты сам можешь видеть, лучше мусульман, поэтому мусульман нам надо много…

Ужасные дебаты двух чертей расхолаживали меня. Кокон неподвижности распался под напором внезапно вспыхнувшей ненависти.

Ненависть — это сильное чувство, а я привык избегать сильных чувств. Страх, вина, любовь, ненависть, сострадание, ревность, стыд — все эти компоненты боли иррациональны. Сильные чувства мешают жить. Мыслительные способности мозга понижаются. Тело перестаёт слушаться, совершая бессмысленные конвульсивные движения. Теперь мне стоило немалого труда сохранять неподвижность. Я видел запылённые в пятнах крови берцы своих врагов. Внезапно мне захотелось вцепиться зубами в их щиколотки.

О, майгадабал!

Меня бросало то в жар, то в холод. Во рту пересохло. Казалось, ещё миг и они заметят моё состояние, и тогда… А что, собственно, тогда? Карабас-Барабас перережет мне горло своим тесаком? Нет, не перережет. Сто-пятьсот раз мог бы уже перерезать, но не перерезал же. Значит, не перережет и впредь. Карабас-Барабас силён телом и духом. Он ничего не боится, и он мой друг. Значит, перережет кто-то другой? Нет, не перережет. Я же хорошо рассмотрел всех противников Карабаса. Любой из них, даже крепкий Жозеп, даже тяжёлый Виллем Ценг Колодко не сравнятся физической силой со мной. В детстве я занимался ушу. В юности вольной борьбой. По габаритам я едва ли уступаю Карабасу-Барабасу и смогу замутить хорошую бучу. Замутить? Снова как Леонид Быков? Но где взять вторую гранату?

О, майгадабал!

Мама!!! Я её единственный сын! Единственный, а не позвонил, не сообщил…

Невыносимое чувство вины перед матерью помешало мне заметить исчезновение берцев моих врагов. Я осторожно повернулся, чтобы видеть. Битый кирпич под моим телом предательски заскрипел. Но я напрасно опасался. Никто не заметил моего шевеления, потому что над телом стонущего Илии назревал новый конфликт.

Соломаха поигрывая своим тесаком, противостоял Жозепу Кику и Виллему Ценгу Колодко. Ян Бессон склонился над стонущим Илией, который продолжал звать свою мамку.

— Я не дам вам его добить… — проговорил Соломаха.

— Добить? Фу! Какое дрянное слово. Добивать раненых — это большой грех, — отвечал Уолли Крисуэл. — Но прекратить муки ближнего своего, уменьшить их до разумных пределов — это наш с тобой долг, а потому…

— Тебе только в борделях проповедовать, чёрт! Не нам!!! А-ну, геть!

— Hospatal… Ego nesti hospatal… — на плохом русском проговорил Ян Бессон.

— Нужны носилки. Соломаха! Панченко! Quickly![46] Hop! Hop! — распорядился Уолли.

Соломаха и Птаха побежали куда-то, громко хрустя битым кирпичом. Дурачьё! Они оставили киевлянина наедине с чертями! Что может сделать киевский хипстер с такими вот…

Уолли тут же перешёл на немецкий язык.

— Ян, ты должен отдать другу последний долг, — проговорил он.

— Как это? — Ян Бессон поднял голову.

Его щёки, лоб и мерзенькая вечно дёргающаяся эспаньолка были мокры от слёз.

— Лучше всего в затылок, — проговорил Жозеп.

На его поясе болталась огромная кожаная кобура. Из неё Жозеп вытащил большой чёрный архаического вида пистолет с рукоятью слоновой кости. С этим пистолетом в руке он сразу сделался похож на пирата.

— У моего миротворца калибр сорок пять. Как раз для такого случая.

Жозеп протянул револьвер Яну рукоятью вперёд, и Ян принял оружие.

— Ах вы, пидарасы! Что задумали? — всполошился «киевлянин».

Ухватившись за рацию, он принялся орать, призывать Солому и Птаху. В ответ ему шипел и трещал эфир.

— Ian! Quickly![47] — командовал Уолли.

Что там было у Леонида Быкова в руке? Граната? А у меня половина кирпича. Больше половины. Увесистый осколок с острыми сколами. Я поднялся в полный рост весьма картинно. Широко замахнулся и бросил кирпич, метя в голову Яна Бессона. В ответ мне брызнула автоматная очередь, и я узнал, как это неприятно и пугающе, когда вокруг тебя свистят пули. Я отпрянул в своё укрытие за кучу битого кирпича. Страх, ненависть, вина куда-то улетучились. Безоружный и беззащитный, я ждал расправы, сохраняя поразительное спокойствие. Хейтить безоружного, что может быть слаще для подобных шайтанов?

Пытался ли я молиться? Конечно пытался. Взывал к милости Аллаха, как и полагается правоверному мусульманину. Но полностью сосредоточиться на молитве мне не удалось, потому что над телом несчастного Илии снова замутили какую-то хрень. В перерывах между звонкими шлепками и лязгом железа разноплеменные собеседники обсуждали личностные особенности друг друга, используя при этом кроме слов английского, немецкого и украинского языков, посконно русскую матерную брань. Доминировал низкий рык Соломахи. Хвала Всевышнему, он вернулся!

Наконец я услышал тяжёлые и проворные шаги и возглас:

— Он жив!

— А як же! Я вдарив Жопеза по стволу, коли він почав стріляти! Ах ти, чорт паршивий! Поранених вони добивають, полонених розстрілюють. Та я тобі очі вирву, мерзота![48]

Я осторожно выглянул из-за своего бруствера. Виллем Ценг Колодко бинтовал окровавленную башку Яна Бессона (о, майгадабал! Я не промахнулся!). Рядом с затихшим Илией лежали свернутые трубой брезентовые носился. Жозеп лежал ничком, раскинув в стороны руки и ноги. Птаха держал его на прицеле. Его преподобие, бледный, как полотно, сидел на корточках рядом. На его скуле зиял алый кровоподтёк.

— Они на серьёзных щах хотели его застрелить! — проревел я. — О, майгадабал! Это черти! Зовите экзорциста.

— Милый мой! Ну зачем ты так разволновался? Прими таблетки… — Уолли обернулся ко мне.

Лицо его приобрело неприятно-крысиное выражение.

— Мы сами себе экзор… А ну-ка! Геть!!! Кладите Илью на носилки. Преподобный, ты преподобный, а не особенный и должен показывать пример. Геть! Швидше, мрази! Колодка, ты знаешь, где госпиталь? — командовал Соломаха.

— Hospatal milya bolche. Nado transport, — заныл Виллем Ценг Колодко.

Птаха сделал несколько выстрелов. Пули ударили в битый кирпич рядом с головой Жозепа. Тот дёрнулся.

Уолли поднял руки в примирительном жесте. За его спиной Ян и Виллем Ценг Колодко укладывали раненого на носилки.

— Вы несёте раненого, а мы конвоируем пленного, — скомандовал Соломаха.

— All right! We will![49] — проговорил Виллем Ценг Колодко и, подумав, добавил:

— Vashe siyatelstvo…

Свист и Птаха заржали. Карабас-Барабас скривился. Виллем Ценг Колодко и Жозеп подняли носилки. Бессон шагал рядом. Преподобный замыкал шествие.

Уолли всё время оборачивался, демонстрируя на лице непристойное для священнослужителя любой конфессии свирепое выражение. По какой-то неясной причине он боялся не только вооруженных автоматами хохлов, но и безоружного меня. Выходит, это я круто замутил с гранатой и кирпичом.

О, майгадабал!

Сколько ещё загадок и приключений готовит мне вселенная? Я ещё раз обшарил все карманы и закоулки своего костюма, нашёл пилюли, помацал облатку и сунул её обратно в задний карман брюк. Я чувствовал себя до странности… ну живым, что ли. Я боялся и негодовал, испытывал гнев и сострадание. Близость смерти воодушевляла меня, но как с этим быть, я пока не знал.

— Они всё равно его добьют… — произнёс Птаха, отсмеявшись. — Илия — мразь, жалкий говномес, но всё равно жалко его.

— Не добьют. Преподобный побоится. Он знает: я доложу. В любом случае доложу батальонному. Пусть пидарас утрётся, — прорычал Соломаха.

И тогда я брякнул первое, что пришло в голову.

— Я счастлив, пацаны! О, майгадабал! Как же я счастлив! Я вижу, как мои враги убивают друг друга. Это намного интересней, чем Навальный, Баронова, Варламов, Беломова, Кермлин[50] и украинские евроблогеры. И ещё… О, майгадабал! Я прожил жизнь в Москве. Мы там мутили всякую фигню… Стримы, лекции, консультации, ловля покемонов и тренажёрный зал… Хорошая еда… спорт… в смысле физкультура… вообще никаких излишеств… здоровый образ жизни. От всей этой фигни кровь моя загустела… где друзья, где враги, я перестал понимать, зато теперь… Я наконец-то обрёл друзей!..

— Ты нам не друг… — проговорил Птаха, но меня было не остановить:

— …мы, русские боремся со вселенским злом. Эти Ян, Виллем, Жозеп и прочие — настоящие черти, шайтаны. А Уолли — Адувв Аллах!!

— Ты чеченец? — спросил «киевлянин». — Что-то не похож.

— Армяне вроде православные, как мы, — отозвался Птаха.

— Между мусульманином и армянином такая же разница, как между Москвой и Шанхаем, — заметил Соломаха.

Птаха улыбнулся:

— Мы с тобой не бывали ни в Москве, ни в Шанхае…

— Я наполовину русский… О, майгадабал! Как объяснить? Вообще-то я татарин. Но сейчас, в данный момент, я русский. Я такой же русский, как вы, пацаны!

— Смотри, — возмутился «киевлянин», — он считает нас русскими. Он сбрендил?

— Это имперский дух, — улыбнулся Птаха. — Этим страдают все москали. Им подавай всю землю от Сахалина до Ла-Манша.

Им следовало возразить, и я ответил:

— Здравые люди всегда понимали, что Россия занимается борьбой за свои естественные северо-западные, западные и юго-западные границы (много раз сдвигавшиеся то чуть западнее, то чуть восточнее), за свои оборонительные рубежи от Балтийского до Черного моря — как минимум с тринадцатого века и до сих пор. За это воевали князья, потом цари, потом императоры, потом генсеки, теперь президенты, а дальше еще кто-нибудь будет делать то же самое. Эта борьба — неизбежность жизни большой сухопутной страны во враждебном окружении, историческая судьба России. Наша с вами судьба.

— Надо вести его к батальонному. Пусть там решают русский он, мусульманин или армянин.

— Батальонный отдаст его Жопезу, и Жопез прострелит ему коленные чашечки.

— Не станем грешить. Отпустим.

— Кого отпустим? Москаля?!

— Я сказал: москаля отпустим.

— Москаль наш враг, чтобы он там ни втирал!

— Ты посмотри на него! Какой он враг? Кирпичами кидается? Да он оружия держать не умеет. Какой он враг!

Так они препирались некоторое время. Собственно, никакого хейта. Соломаха стоял на том, чтобы меня отпустить. Двое других сомневались, но из контекста я понимал: никто из них не хочет, чтобы Уолли Крисуэл и Ко прострелили мне коленные чашечки. Странно, но мысль о возможном страдании не пугала меня, наоборот, она, как веселящий газ, заставляла глубже дышать и радоваться каждому вдоху. Соломаха сбегал куда-то и вернулся, в то время как Птаха и «киевлянин» продолжали добродушно стебаться. Наивные, они думали, что я не понимаю мову.

В конце концов они отдали мне даже оружие, разрядив его, разумеется. Соломаха отвёл меня в сторону. Его грубое лицо приобрело забавно-таинственное выражение.

— Ты же понимаешь, что просто так мы отпустить тебя не можем…

— Деньги? Выкуп? — я даже не удивился.

— Нееет. Услуга. Крисуэл хочет, чтобы ты передал это одному коммунисту. Здоровый такой парень, американец. Он перебежал на ту сторону по убеждению и теперь воюет против нас.

— Но где же я его найду? Да и будет ли у меня возможность искать?

О, майгадабал! Вот это заданьице! И ведь отказаться нельзя после такой-то милости с их стороны. В то же время меня точила и тревожила мыслишка о том, что Соломаха всё-таки бегал к преподобному за одобрением. Выходит…

— …выходит, мы ничего не можем без согласования с ними. Драки и всё такое прочее — фигня. Мы не можем себе ничего позволить против них. Иначе — смерть. Расстрельная команда отведёт в лесочек, и в расход. И тебя бы отвели за твои выходки. Точнее, отволокли бы, а сначала прострелили коленки. Не веришь? Посмотри вокруг. В городишке когда-то жили шахтёры. Видишь ту гору? Это террикон. Шахтёры жили по-разному, то хорошо, то трудно. А теперь городишки нет. Снесли. Понял, хипстер?

— Более-менее…

— То-то и оно! Тут всё всерьёз. Это тебе не покемонов ловить! Вот это передашь.

Он сунул мне в ладонь целлофановый пакетик с белым порошком. Примерно 10 граммов.

— О, майгадабал!

— Тише ты!!! Передашь коммунисту.

— Да где же я возьму вам коммуниста в наше время?

— Я же говорю тебе: американец. Здоровый дылда, как ты, по имени Тадеуш.

— Поляк?

— Коммунист!

Меня отпустили, как я теперь понимал, с заданием. Я пятился с разряженным автоматом в руках не потому, что боялся выстрела в спину. В выстрел в спину, как и в другие ужасы, я по-прежнему не верил. Я не верил и в ранение Илии Глюкса. Во что же я верил тогда?

В своё счастье я верил.

Тогда я решился повернуться к ним спиной и пошагал. От съеденного суррогата и пережитых приключений меня мучила изжога. Жажда мучила ужасно. Я озирался, надеясь обнаружить источник воды. Пусть воинственные челы разрушили деревню, но водопровод-то они могли ведь оставить в покое? Или колодец… За спиной всё ещё слышались голоса моих новых друзей.

— Он подорвётся на первой же мине, — проговорил Свист. — Русня вчера за бывшей школой опять мин накидала.

— Тогда мы тем более чисты, — отозвался Соломаха. — Он идёт навстречу своей судьбе. Эй, ты!

Я обернулся. Он предложит остаться? Что-то внезапно изменилось, и я могу остаться рядом с ним? Странно, но я испытывал к этому огромному бородатому человеку нежные, почти родственные чувства.

О, майгадабал!

Ведь совсем недавно таким вот немаленьким бородачём являся и я сам!

— Ты ведь читаешь всякую хрень… евроблогеров и прочую пургу? — прокричал Соломаха.

Я кивнул.

— Тогда подпишись и на мой канал «Герої 128 підрозділ ЗСУ». Так мы не потеряем связь.

Я снова кивнул, от души надеясь, что на другой стороне этих чужих мне баррикад встречу ребят качеством не хуже этих.

Нет, не тридцать лет и три года они искали его, а всего лишь навсего полтора дня. Не думали найти живым. Искали, чтобы похоронить. Цикада упивался горем. Как же так? Он хотел довершить воспитание Мякиша, сделать из гуманитарно образованного инфантильного невротика человека, мужика, солдата Родины, а сделал падаль, труп.

— Зато светлая память матери будет, — утешал Цикаду Плясун. — Пасть на поле боя — великая честь.

— Молчи! У русских другие понятия. Сколько у твоей матери детей?

— Пятеро…

— Ну вот! А он у своей матери один.

— Обижаешь, слушай! Думаешь, каждого из пятерых моя мать любит меньше, чем та московская хатун своего одного?

— Молчи! Ты не понимаешь московских матерей…

— Объясни. Московские матери какие-то другие? Их больше жаль? Если так, то не правильно…

Совсем недавно, пару часов назад, Шумер при помощи хитрого софта засёк именно в этом квадрате сигнал смартфона Мякиша. Вот они и выдвинулись. Шумер сразу и без обиняков назвал их миссию «похоронной командой».

— Не каркай, командир… — расстроенный Цикада едва не плакал.

— Если б он был цел, то вернулся бы уже. Церковь мы отдали им позавчера. Двух раненых вынесли. Его не нашли, хоть и звали. Если он и жив был, то, не владея тактической медициной, толком оказать себе помощь не смог и истёк кровью. А если сумел-таки наложить турникет и не истёк, то его вчера ещё добили с дрона.

Так сказал командир, но выдвижение одобрил. Наползавший из низин туман сделал разведку беспилотниками невозможным. Наступил как раз такой случай, когда ловить рыбку в мутной воде стало вполне уместно.

Они двигались гуськом. Впереди Консул, вторым Цикада, замыкал навязавшийся им в помощь Плясун. Они уже протопали пару километров. До церкви оставалось метров пятьсот, когда Цикада начал уставать. Он ковылял, спотыкался, присматривал куда бы присесть и наконец свалился плашмя прямо на тропу.

— Зачем мы идём к церкви, э? Вашему святому помолиться? — проговорил Плясун, плюхаясь в подсохшую грязь рядом с Цикадой. — Нэт там вашего Мякиша! Нэт!!!

Консул обернулся. На красивом его лице появилось капризно-высокомерное выражение. После того как Цикада лишился второй ступни, он чувствовал себя в их паре главным.

— Не стоило тебе идти, Ваня, — быстро проговорил он. — На свежую культю вес давит. Тебе костыль ещё нужен, а ты…

Его прервал рёв громкоговорителя. Вступление к гимну бандеровцев пронеслось над руинами. «Батька нам Бандера. Украина мать. Мы за Украину будем воевать» — нестройно затянули на три голоса.

Консул опустился на землю рядом с товарищами. Он пока стоял на коленях с автоматом наготове, готовый в любую минуту плюхнуться на живот и открыть огонь.

Плясун матерно выругался. Громкоговоритель откашлялся и затянул совсем уже иную песню.

— Русские солдаты, сдавайтесь! Армия Украины соблюдает Женевские конвенции и в плену вам ничто не угрожает. А если вы сомневаетесь, то помните простые истины: вы всё равно проиграли. Если вы возьмёте Киев, то вы всё равно проиграли, потому что у Украины много земель. Если будет ядерная война, то вы все равно проиграли, потому что в ядерной войне победителей не бывает. Если это не произойдет через месяцы, это произойдет через годы, потому что народ Украины вам не сдастся.

Громкоговоритель по-змеиному зашипел. На несколько секунд воцарилась тишина. А потом они услышали звуки приближающихся шагов. Кто-то двигался неуверенной спотыкающейся походкой. Срывающийся, хрипловатый голос звал их командира. То «Цикаду вызывает Мякиш», то «Ванька, где же ты» доносилось из тумана. Это не могло быть подставой. Так двигаться и так блеять мог либо говорящий козёл, либо…

— Не стрелять! — прошептал Цикада.

— Мааать! — выдохнул Консул. — Да это ж Мякиш! Живой, сссука!!!

— По шеям ему, гаду! — взревел Плясун и кинулся навстречу Тимуру.

— Шумер, это Консул.

— Шумер слышит.

— Мы нашли Мякиша. Он мягкий. Совсем мягкий.

— Триста?

— Нет. Просто мягкий. Под кайфом.

— Принято. Под кайфом.

Громкоговоритель прокашлялся и завел наново свою волынку.

— Русские солдаты, сдавайтесь! Армия Украины соблюдает Женевские конвенции…

Ну и так далее. Динамик гремел. Возможно, кто-то сильно смелый поднялся с ним на просевшую церковную колокольню, скрытую в данный момент глухим туманом.

А Плясун уже тащил из этого тумана вяло отбивающегося Мякиша. Рация голосом Шумера требовала немедленно отходить. Цикада, грозя туману кулачишкой, вопил своё:

— Хохлы! Вы — самые поганые существа на этой планете. Более отвратительных тварей в природе нет!!! Ваши бабы — вонючие свиноматки!!! Вокзальные потаскухи в грязных трусах!!! Они не могут вызвать нормальных плотских желаний. Мужиков у вас нет!!! Вы — злобные, ссыкливые шакалы!!!

Среди всего этого шума, сподвигаемый низеньким Плясуном, высокий Мякиш уткнулся носом в чёрную донецкую пыль.

— Сссука! — прошипел Консул и отвесил Мякишу по затылку подошвой своего ботинка. — Поешь, поешь украинской земли…

— Это земля Донбасса! Донбасс — не Украина! — взвился Цикада.

— Какая там украинская… — Мякиш сплюнул серую пыль. — Мы на исторической русской земле…

Далее последовала длинная и довольно сбивчивая нотация об истории освоения Российской империей приднепровских степей. Шумер тоже любил поговорить о таком, но говорил более складно и логично. Низкий голос его звучал внушительно. Интонации же Мякиша более напоминали ягнячье блеяние. Так, чешет человек языком нёбо с испугу. Несёт, как говорится, пургу.

— Я видел их… — проговорил Мякиш в конце.

— Кого? — просипел Цикада. — Свиноматок?

— Свиноматок — нет. Только шакалов. Врагов. Я понял… Историческая Россия — это не другой контур границ. Это другой контур легитимности. Есть большая разница между нациями, производными от своих границ, и нациями, производящими свои границы. Россия больше не является нацией в административных границах РФ. Мы историческая нация, нация общей судьбы. Я пытался им это объяснить. Они не поняли.

— Как же они тебя отпустили? — удивился Цикада.

— Приняли за своего.

— После таких-то объяснений?

— Они подумали, что я связник…

— Кто?! — в один голос прошептали Цикада и Плясун.

Тимур, не говоря ни слова, вытащил откуда-то из-под себя и положил у их ног стограммовый пакет белого порошка.

— Вот. Велели передать.

— Кому?!

Консул подхватил Мякиша под мышки и придал его телу вертикальное положение. Отрываясь от почвы, Мякиш прихватил и пакет. Плясун таращил свои и без того огромные, валовьи глаза. Цикада обнюхивал пакет.

— Кокаин? — просил он, наконец.

— Эх ты, специалист. Это метадон.

— Ме… чего?

— Лекарство от плохого настроения, — пояснил Мякиш. — Просили перенести на нашу сторону. Передать…

— Кому?!! — в один голос заорали Плясун и Цикада.

— Какому-то коммунисту. Смешно? Я тоже рассмеялся, когда услышал про коммуниста и получил за это по яйцам.

Лицо Мякиша дрогнуло и застыло, как у человека перенесшего сильный шок. Цикада окинул его быстрым взглядом: вроде бы всё на месте. Повезло. Но напуган. Да и хрен с ним, подробности в располаге.

— Коммунист — это кто? — теребил Цикаду Плясун.

— Хорош трепаться. Отходим, — скомандовал Консул. — Мякиш, спрячь это… добро. Плясун, помоги Ваньке…

— Я сам!..

Цикада оттолкнул руку товарища. Но с Плясуном не поспоришь. Он взвалил Цикаду на плечо и побежал.

— Эти даги двужильные, — бормотал Консул, едва поспевая за торопящимся Плясуном. — Тонкий, гибкий, как подросток, а силы в нём на трёх тяжелоатлетов хватит… Не отставай, Мякиш! И помни: если ты сойдёшь с проложенной нами тропы и наступишь на мину, не только сам погибнешь, но и нас положишь. Цикаду положишь. Понял?

Тимур пыхтел, смаргивал плывущие перед глазами красные круги, но не отставал. Консул то и дело оборачивался. С его лица не сходило озабоченное выражение.

— Просто я… просто привык к гироскутеру… Не волнуйтесь. Иду за вами след в след… Я не подведу…

— Самое сложное на войне — научиться простым вещам. Я вам озвучу список требований для выживания на позициях. Первое. Средства бронезащиты, или СИБЗ. На передовой снимать броню только в блиндаже. Оружие должно находиться все время при тебе. Не висеть на дереве и не лежать в блиндаже, потому что противник может оказаться в окопе внезапно. Второе. Научиться копать окопы. От самых простых — лежачих, до опорных пунктов. Делать лисьи норы, выходы из блиндажей в разных направлениях, ложные позиции с трубами от буржуек. Для этого тебе понадобится шанцевый инструмент: лопата, кирка, лом, пила, топор. Третье. Когда позиции подготовлены, их необходимо замаскировать масксетями, ветками, экранами от тепловизора. Последним может служить мелкая зеленая сетка, каримат. Наблюдателя ставить под навесами, чтоб коптеру противника было сложно его найти, в том числе и с тепловизором. Четвёртое. Не разбрасывать мусор! Это должно войти в привычку. Не только для того, чтобы беречь природу, но и чтобы скрыть место пребывания человека на позициях. Пятое. Транспорт, по возможности, ставить дальше от позиций, маскировать масксетями. Автомобиль ставить сразу на ход. Шестое. Научиться наносить карточки огня, или хотя бы делать понятный рисунок на местности, где находятся мины, привязка к ориентирам с дальностями. Пристрелять групповое оружие типа АГС по складкам местности, откуда противник может подойти. Если его нет в наличии, ставить мины, или хотя бы сигнальные ракеты. Седьмое. Если тебе придётся принять командование — нечего ржать! На войне всякое бывает! — или командиры вас бросили и уехали, как в знаменитом видео, не спеши звонить жене и записывать видео! Необходимо узнать, кто ваши соседи слева и справа. Нужно наладить взаимодействие, связь по умолчанию. Необходимо объяснить в чем дефицит. Если у вас только стрелковое оружие и по технике нет возможности наносить поражение, то просить, чтобы с вами поделились. Или если противник прорвет вашу позицию, то и другим не устоять. Восьмое. Провести занятия самостоятельно, на случай если вдруг противник внезапно, скрытно подошёл к позиции и попытался ее атаковать. Придумать название, по которому будет подниматься личный состав, отражать нападение. Например: «План Крепость». По команде «крепость», весь личный состав, находящийся не на позициях, экипируется, хватает оружие и выдвигается на заранее обозначенные ему позиции для контроля своего сектора. Бойцы бегут не туда, куда все, или туда, где интересно, а именно на указанное ему место. Девятое. Провести занятие, при передвижении на технике. Каждый должен знать свое место и куда он спешивается в случае попадания в засаду. Место при движении не меняется, если только вы едете на чужом автомобиле или БМП. Десятое и основное. Если поступила команда (информация) о том, что вашу позицию или временный пункт дислокации пометил противник как плановую цель, в кратчайшее время нужно сместиться! Были случаи, когда командиры игнорировали смену позиций и туда прилетали такие ракеты, как химарс. При занятии позиций противника ничего не поднимать и не брать. Все только сдергивать кошкой и веревкой. В каждом отделении обязательно должна быть, хотя бы по одной! Не пинать «лепестки», если вы, конечно, не хотите орден и три миллиона, но вам не нужны пальцы на ноге, минимум. Ходить только там, где уже проверили саперы, не съезжать с колеи. Всё понятно? Вопросы есть? Ещё одно словечко напоследок. Умоляю вас, пацаны, не кладите палец на спусковой крючок пока оружие не направлено в цель.

В полумраке блиндажа глаза Цикады алчно горят. Ему хочется копать, обустраивать позиции, пристреливать по окрестным кустам оружие, брать нахрапом вражеские опорники, выполнять иную солдатскую работу. Однако вчерашний марш-бросок не прошёл для него бесследно. Обе его культи болят. Так болят, что он даже сделал себе с утра какой-то укол. Теперь Цикада скрывает боль, но порой на его бледном лбу выступает обильная испарина. Он вытирает пот рукавом, отчего на его лбу появляются грязные разводы.

Ах, это бледное лицо! Оно, как светильник в тёмном блиндаже. Перед таким лицом трусить стыдно и грешно.

Ах, этот блиндаж!!! Эта лисья нора, приспособленная для таких, как Цикада, низкорослых, тоненьких. Тимуру-Мякишу здесь не повернуться, не выпрямиться толком ещё и потому, что блиндаж набит мобилизованными новобранцами. Лица некоторых смутно знакомы. Кажется, он видел их в том самом плацкартном вагоне, где его так безбожно обрили. Снаружи время от времени что-то глухо бухает. В перерывах между бухами слышатся тихие голоса солдат. Снаружи тянет табачным дымком и ароматом какого-то мясного варева. Тимур уже проголодался и ждёт конца лекции, чтобы отправиться на дозаправку.

Сумрак блиндажа кроме лица Цикады освещает слабенькая лампочка, питаемая от гудящего неподалёку генератора. Из этого полумрака выступают скорбные лица солдат. Все они немолоды. Многие по возрасту сгодились бы Тимуру в отцы. Цикада метко именует их кузьмичами. Говорит, что такие вот мужики везут на своих плечах эту войну, в то время как прошлую, Отечественную, войну вывезло на своих плечах более молодое поколение тридцатилетних.

— Всем всё понятно, мужики? — говорит Цикада. — Ты всё понял, Мякиш? Надо ещё раз повторять порядок снаряжения обоймы патронами? Каждый знает свой позывной?

В ответ раздаётся нестройный гомон мужских голосов. Каждый толкует о своём.

— Мы живём во времена, когда практическая стрельба стала основой огневой подготовки, — проговорил взрослый мужик с аккуратной бородой и в навороченном шлеме. — Все эти Diligenta-vis-Celeritas[51] оказались полным дерьмом!..

Кто-то поддержал говорившего:

— Банда дебилов умудрилась выдать пехотинцу автомат с диоптрическим, спортивным прицелом, вместо военного — открытого, на который перешел весь воюющий мир! В сознании людей кучка полупокеров в мультикаме внушила, что автомат должен выглядеть круто. И если у тебя нет такого автомата, то ты не попадешь в мишень. Тюнинг оружия сделали культурой. Ну и где вы, парни с крутыми пушками с банками? Я знаю где. Вы все обосрались и прячетесь. Хотя нет. У нас, в Казани, некоторые бродят по городу с рассказами о войне и фоточками, где он весь чистенький и красивый позирует у бронеавтомобиля…

Тимур вздыхает. Ему тоже выдали автомат, который совсем ничем не напоминает ружьё для страйкбола. Тимур боится своего автомата и потому, вопреки наставлениям Цикады, отставил его в сторону. Зато он оставил при себе другой подарок Цикады — хорошо наточенную лопату на коротком черенке. При его физических кондициях и, в целом, неплохой физической подготовке такая лопата вполне может стать оружием. Тимур продолжает надеяться, что убивать ему не придётся вообще никого, а тем более резать этой лопатой. Воспоминания о преподобном Уолли всё ещё кажутся ему пригрезившимся кошмаром, но всё же…

— Чего вздыхаешь, умник? — спрашивает у него кто-то.

— О, майгадабал! Я и шанцевый инструмент — это полный зашквар, — отвечает Тимур. — Дайте мне другую работу.

Его слова пропускают мимо ушей, потому что в блиндаже закипает иная дискуссия.

— Короткие дистанции — хлеб пехотинца. Но это адская редкость! Пехотинец больше не верит в свой автомат. А не верят потому, что стрелять не умеют! Даже привести к нормальному бою — это проблема номер один! Скажете, нет?.. — говорит кто-то из опытных мужиков, явно служивших, и возможно даже в Чечне.

— Солдата с автоматом и боекомплектом можно взять в плен только если у него патроны кончились, — поддерживает его другой. — Наступать на такого солдата можно только если у тебя раненых нет или ты на танке, а он с автоматом без ПТУРа…

— Всё так, — кивает Цикада. — Если твои люди падают, найти дурака, который поднимется и пойдет на выстрел — невозможно. В наше время ближний бой — это редкость, и ведут его уже обстрелянные бойцы, которые поверили в себя.

Тут заговорил один из старослужащих с позывным Леший. Взрослый мужик откуда-то с юга России.

— Та мы часто умираем оттого, что самые элементарные правила упорно не хотим соблюдать, — проговорил он. — Сколько раз надо повторять: даже в машине перемещайся в броне и каске! Открытые пространства перебегай или переходи очень быстро. Используй любое укрытие. Сел-лёг на пять минут только в укрытии. Кучами, как сейчас, не собирайтесь ни-ког-да! Тут какой-то хмырь, я слышал говорил: не окапывайтесь, так вы себя демаскируете! Тааак, давайте вспомним математику: восемьдесят процентов наших потерь — от артиллерии. Артиллерия поражает настильно летящими осколками. Коптер видит людей сверху даже без тепловизора, а с ним — и подавно… Вывод: даже окопчик формы «лёжа» вас спасёт от настильно летящих осколков. А грунт маскируйте ветками, дёрном, соломой. От окапывания пользы больше, чем вреда.

Некоторое время гомонили относительно окапывания. Кто-то уже на собственной шкуре испытал практическую пользу этого упражнения. Кого-то уже основательно присыпало в окопе местной чёрной землицей. По-осеннему увлажнённая, она тяжела, как чугун.

Тимур, не испытывая интереса к общему разговору, увлёкся созерцанием светящегося экрана чьего-то ноутбука.

И откуда в этой норе ноутбук?

На экране плыло, то увеличиваясь, то уменьшаясь, изображение какого-то поля. Огромное пространство во всех направлениях пересекали ровные линии лесопосадок. Вдали серели какие-то руины. На миг Тимуру показалось, будто он видит полуобвалившуюся колокольню, ту самую, на стене которой чудесным образом сохранилась фреска с Николаем Чудотворцем.

— Камера установлена на дрон, — пояснил ему нерусский парень с всклокоченной шевелюрой. Его шлем валяется под ногами. Тимур осторожно прикасается к нему мыском берца.

— О, майгадабал! Только что говорили, что шлем нельзя снимать даже в блиндаже.

— Апостолу всё можно! — ответил ему кто-то.

— ???

— Апостол — это я. Касумов Расул Вахидович, — лохматый парень протянул Тимуру чумазую ладонь. — Ты армянин?

— О, майгадабал! Почему именно армянин? В каком-то смысле, я татарин. Аллах акбар!

— Да пребудет с тобой мир, благополучие, милость Аллаха и Его благодать! — ответили ему.

Апостол снова уставился на экран ноутбука. Картинка плыла, рассыпаясь на пиксели. Апостол не прикасался к мыши. Он держал в ладони шестиканальный Flysky.

— О, майгадабал! Ты дроновод… Пилот!!!

Апостол горделиво приосанился, задышал глубже. При этом его волосатые ноздри смешно раздувались.

— Умение поражать цели на всю глубину действительного огня — вот единственный бог, в которого можно верить! — проговорил кто-то.

— Да ладно, ребята! Разве мы кучка ущербных мужчин с маникюром? Прорвёмся! — ответили ему.

— Единственный бог, говорите вы? — Тимур поднял голову, но лиц сотоварищей не разглядеть, лишь лицо Цикады всё ещё сияет какой-то неземной радостью. В войне вся его жизнь, вот он и радуется. Если б месяц назад Тимуру рассказали о таком, он бы не поверил. Но теперь!..

— Из переполненной Господним гневом чаши кровь льется через край. Половина мира уже тонет в ней. Кровь хлынет и на вас. Славянский мир, сомкнись тесней! — продекламировал Тимур.

— Откуда взялся этот тёплый дурачок? — проговорил кто-то.

— Та это тот, которого обрили в поезде, — ответили ему. — А вчера пацаны вытащили его из серой зоны.

Тут все загомонили разом: кто-то ржал, кто-то продолжал обсуждение техники стрельбы, кто-то сетовал на голод и нерасторопность дежурного по кухне. А Тимур уставился на свои пальцы. Последний раз он делал маникюр пару недель назад и теперь его ногти ужасно отросли. Прислушиваясь к гомону своих товарищей, он безо всякого беспокойства припоминал, когда последний раз стриг ногти самостоятельно, не прибегая к помощи мастера маникюра. Считал года, и несколько раз сбившись со счёта, принимался считать заново. Увязнув в своих расчётах, Тимур не заметил, как блиндаж опустел и на смену кузьмичам явился Плясун.

— Ну как ты, тёплый, э? Познакомился с Апостолом, э? Мы с ним с одного села. Вместе призывались — вместе воюем. Посмотри, какой он молодец, э? Ты смог бы так? Апостол в Махачкале колледж электротехнический закончил, а ты?

— Бакалавриат — философия. Магистратура — психология. Но софтом я владею. А чего не знаю — быстро учусь… Такими птичками управлять умею. Мы снимали клипы… Ну, знаете, природа, народ чиллит, красивые виды…

— Философ, э? Слышь, Расул, наш Мякиш — философ.

Он сказал ещё несколько слов, используя, по всей видимости, одно из дагестанских наречий. Погружённый в своё действительно увлекательное занятие, Апостол ничего не ответил ему. Тимур таращился на обоих в недоумении. Плясун всё тот же: мелкий, хлипкий на вид, но жилистый и ловкий. Таким и должен быть горский наездник. Лицо носатое, бровастое и злое, но широкая улыбка демонстрирует миру полдюжины блистательных золотых зубов. Апостол — лохматый, огромный, с тяжелыми плечами и сытым животиком, свисающим меж широко расставленных ног. На вид неуклюжий, как медвежонок панда. Подумать только! Такие разные и из одного села.

— Послушай, философ…

— Во-первых, я — Мякиш. Во-вторых, у меня проблема, Плясун… — проговорил Тимур.

— Эээ?..

— Стыдно сказать…

— Понос? Геморрой? Мы на передовой. Здесь ничего не стыдно. Говори!

— Ногти. Они грязные и их надо стричь.

— Зачем стричь ногти, дорогой, э? Ты просто их откуси. Вот так…

И Плясун продемонстрировал Тимуру искусство обгрызания ногтей. При этом он продемонстрировал ту самую сноровку, которую мать Тимура изничтожала когда-то при помощи жгучей горчицы. Ах, если б она видела своего сына сейчас! Наверное, она нашла бы его лицо осунувшимся, под угрозой обострения хронического гастрита от несвежей и непривычной пищи. Она сейчас в ужасной тоске и тревоге, но сбежать отсюда к ней — это кринж и зашквар. Это… Этому нет определения. Сбежать невозможно, потому что Цикада воюет на двух протезах. Пусть Тимур не может убивать людей ни остро заточенной лопатой, ни очередью из автомата. Зато он может нести Цикаду или управлять FPV-дроном.

— Смотрю иногда, как учат бойцов: собрались вокруг коробки, ощетинились стволами — и пошли. Да коробка, может, и уцелеет во время попадания, а вот кучка двуногих прямоходящих — нет. На уроках НВП в школе военрук-фронтовик учил нас ходить в атаку растянутой цепью, а залегая от огня — подниматься и перебегать справа — слева по одному. Понятно, что сейчас тактика меняется, и цепью в атаку мы не ходим, — но и кучами тоже не перемещаемся, потому что один сброс с коптера приводит к поражению сразу нескольких человек. Апостол, где там твои видео? Ну-ка, покажи нам для примера.

Маскировочная сеть, закрывавшая вход в блиндаж, откинулась и в помещение вошёл человек. Невысокий, не первой молодости, кривоногий и плечистый. Габаритами много меньше, чем Апостол или сам Тимур, он, тем не менее, заполонил собой всё помещение. Не осталось места, чтобы присесть. Не осталось воздуха для дыхания. За этим человеком — по уверенной повадке Тимур угадывал в нём командира — следовали белобрысая и вертлявая девица в каске и бронике с надписью «Press» и сутулый верзила с неопрятной бородой.

— I’m a communist… — представился верзила.

— Коммунист — позывной? — поинтересовался Тимур.

Верзила назвал свою фамилию, очень длинную и многосложную, скорее еврейскую, чем немецкую или английскую. Говорил он через губу, не переставая ковыряться во рту зубочисткой.

Командир приложил палец к губам, призывая верзилу к молчанию. Он не сводил с Тимура своих пронзительных чёрных глаз. От такого взгляда не спрячешься, не затаишься. Тимур ёжился под этим взглядом. Хотелось выложить всё начистоту и про свою трусость, и про страшного капеллана, и про то, как удалось спастись, а это уже почти предательство. Но кого же он предал? Он не просился, не стремился попасть в этот блиндаж. Он хотел от жизни совсем другого, а теперь почему-то чувствовал себя предателем. Странное ощущение! С этим ещё предстояло разобраться.

— Ты был в плену? — спросил наконец командир.

— О, майгадабал!

— Что?!!

— Я не знаю, что такое плен. Я видел фильмы о войне. Там сдавались фашистам, поднимая руки вверх. В Москве, в кафе «Жан-Жак», два раза в месяц собирался наш киноклуб. Кроме Голливуда мы разбирали и старое советское кино… В Москве в «Жан-Жаке» два раза в месяц собирался наш киноклуб… Кроме Голливуда мы рассматривали и старое советское кино…

— Хватит!

Командир поднял руку и Тимур отшатнулся, опасаясь получить удар по губам. Плясун и Апостол засмеялись.

— Ты поднимал руки, как в кино? Говорил «сдаюсь»? — командир испытующе смотрел на него.

— Я ничего такого не делал…

— Он был при оружии? Вы нашли его вместе с оружием? — командир обернулся к Плясуну. — Где оно? Разве Цикада не инструктировал тебя относительно оружия? Почему они тебя отпустили?

Вопросы сыпались на голову Тимура, как камни с горы. Тим пытался объяснять. При упоминании человека по имени Соломаха быстроглазая девица с надписью «Press» заметно оживилась, хотела было что-то спросить, но присутствие коммуниста и командира её смущало.

— Кого ещё ты видел? — допытывался командир.

Тимур рассказал о капеллане и убийстве раненых, о драке, о том, как в конце концов солдаты противника приняли его за связника или что-то в этом роде. Соломаху Тимур несколько раз назвал «своим спасителем», примечая реакцию девушки-press. Реакция была.

Тимур закончил свою речь словами:

— О, майгадабал! Наш враг — тупой объюзер. Мне даже немного обидно сейчас, что у нас нет настоящего, умного врага.

— Не преуменьшай! — буркнул Шумер. — Всё. Молчим. Не мешаем мне думать.

В блиндаже повисла тишина. Апостол выключил свой монитор. Плясун, подскочив к Тиму, сунул ему в руки забытый им в углу автомат, нахлобучил разгрузку. Тим покорно подставил шею под тяжёлое ярмо бронежилета. Только коммунист продолжал ковырять в своём бородатом рту зубочисткой.

— Почему же ТЕБЯ они отпустили? Как думаешь?

— Мне кажется, они приняли меня за своего, а я не стал их разуверять.

И Тимур рассказал командиру о пакете с метадоном.

— Они просили передать его коммунисту, — добавил он.

— Что же ты… — Шумер изменился в лице.

На миг Тимуру показалось: вот сейчас ударит кулаком в лоб, но ничего, обошлось.

— Пакет у тебя? — быстро произнёс Шумер.

Тимур предъявил пакет.

— Откуда знаешь, что именно метадон?

— Я попробовал… И вообще, я разбираюсь в таких вещах… Действие некоторых препаратов на психику и моторику описано в литературе…

Казалось, командир смотрит на него с возрастающим интересом.

— Я ни при чём! Клевета! — проговорил патлатый коммунист. — Не имею отношения. Капеллан что-то мутит. Подставить меня хочет.

Командир молчал, взвешивая на ладони пакетик с метадоном.

— Что же стало с Соломахой? — брякнула девица. — С ним всё хорошо? Он не ранен?

— Если ранен, то капеллан его уже добил, — оскалился коммунист.

Девица осела на какую-то табуретку. В полумраке блиндажа было заметно, как побледнело её лицо.

— Ты думай лучше о себе, — прорычал командир без малейшей запинки произнеся неудобопроизносимую фамилию коммуниста. — Вернёмся к порошку. Тебя отпустили и в нагрузку наградили дозой…

— Сотней доз… — вставил коммунист.

— Это как у классика: я дал моему дяде яду — и через сорок восемь лет он скончался в страшных мучениях, — тихо проговорил Тим.

Командир несколько долгих мгновений внимательно и испытующе смотрел на него:

— А ты не дурак, — проговорил он наконец. — Жалко будет, если окажешься предателем. Мой позывной Шумер, зовут Юрием Михайловичем.

— Фамилия? — осведомился Тим.

— Хейфец…

— Воинский чин?

Апостол и Плясун дружно рассмеялись, а в углу блиндажа снова засветилось лицо Цикады. Лицо это чем-то напоминало белобрысую мордочку девицы-press. Оба лица светились неясным, словно потусторонним светом. Тим сглотнул. Ему приходилось бывать в православных храмах. В детские годы с отцом он не один раз прокатился по Золотому кольцу от Сергиева Посада и Переславля-Залесского, и до самой Костромы. Там, в храмах и музеях видел он такие лица. Шумеру он не моргнув глазом и соврал бы, но перед ними… Нет. Тимур давно и накрепко усвоил, что такое смертный грех.

— Чины были при царях, а у нас воинские звания, — проговорил Цикада. — Эх ты, философ!

— Я предатель, — тихо проговорил он. — Не сомневайтесь, предатель. Я не хочу воевать. Я никого не буду убивать. Даже капеллана. Даже этого вот…

Тимур кивнул на коммуниста.

— К трибуналу его, — заявил коммунист. — Наши ряды не потерпят такого!

Девица вскочила, с грохотом опрокинув табуретку. Лицо Цикады погасло. Апостол и Плясун затихли.

— Пошли вон отсюда. Все, — прорычал Шумер. — Вооон!!!

Предводительствуемые коммунистом, трое мужиков убрались наружу. Девица попыталась возражать, но была вынесена из блиндажа ловким хватом под мышки.

Так Тимур остался с Шумером наедине. Командир тяжело дышал. Его душил непонятный Тимуру гнев, но говорил он ровно, чётко выговаривая каждый звук, как диктор на радио.

— У нас тут строгие правила. У капеллана Уолли чуть-чуть пожиже, потому что тебя отпустили. Ты же не думаешь, что я впервые услышал о капеллане Уолли от тебя? Так вот. Правила такие. Первое. За дезертирство — расстрел.

— А дезертирство — это оставление позиции без приказа?

— Не только. Наркотики, алкоголь — это тоже дезертирство. Оставление раненных товарищей без помощи — это дезертирство…

— Понял…

— За дезертирство полагается расстрел. Понял?

Тимур молчал. Он пытался представить себе расстрельную команду, состоящую из Плясуна, Апостола и девушки в синем бронежилете с надписью «Press». Получалось плохо.

— Красные линии, — усмехнулся он. — Это такой зашквар, о котором сейчас много говорят. Врут. Это какой-то вселенский кринж. Приказ 277 в действии. На той стороне всё так и есть. А тут…

Шумер громко выдохнул, поднял с пола опрокинутую девицей табуретку, уселся. Налобье его шлема украшал зрачок видеокамеры. Тимур приосанился на случай, если командир ведёт видеозапись.

— Садись, — проговорил Шумер.

Тимур уселся так, чтобы выглядеть в объективе наиболее выгодно. Автомат он расположил прикладом вниз, зажал его коленями в наклонном положении. Теперь дуло смотрело в дощатую стену блиндажа. Он всё ещё боялся собственного оружия. Ах, если б они стояли лицом к лицу, то низкорослый Шумер смог бы снимать разве что его грудь. Мысль эта рассмешила Тимура и он улыбнулся.

— Камера выключена, — проговорил Шумер. — Не ссы. Я хочу потолковать за красные линии и предательство. На самом деле линия только одна, и она внутри тебя. Понял? Точнее не линия, а черта.

— Я понял. Есть поступки, которые совершать нельзя, но есть и то, что нельзя не делать в некоторых случаях… Это называется «не выходить за пределы».

— Нет-нет. Я не о том.

— Черта, которую мы боимся перейти, — она внутри нас. Мы боимся вывести ситуацию на какой-то новый уровень. Ведь в таком случае возврата к старому может не быть, так? А мы не готовы к такому состоянию. А обстановка всё отчётливей требует от нас решительных действий, внутренних перемен, работы над собой. Но мы предпочитаем хранить удобный нам дуализм. Мы знали, что где-то есть исследователи Арктики, что где-то в Сирии наши ВКС громят нехороших парней. Это добавляло нам красок и полноты жизни. Мы всегда могли ввергнуть себя в пучину испытаний. Наличие такой гипотетической возможности тешило нас. Однако зону комфорта мы не покидали. Сейчас ситуация иная. Мы это осознаем, но ещё боремся, потому что любое решение такого значения, как приказ 227 — это последующая цепная детонация на всех уровнях и во всех сферах: до конца, без возврата, без вариантов. Эта та черта, которую перейти страшно, но она внутри нас, а не вне.

Шумер умолк, и Тимур решил, что теперь-то и он вправе внести свои две копейки в эту кассу философских рассуждений.

— Я тут всего пару дней. Не по своей воле и пока ещё не пришёл в себя. Но уже вижу, как многие нашли в себе гармонию с этой войной. И по ту сторону я это увидел, и по эту сторону я это вижу. Цикада, эта девушка-press, остальные ребята…

Тимур хотел помянуть и Птаху с Соломахой, но поостерёгся.

— То что не по своей воле — это мы исправим. Ну а об остальном скажу так: война не гармонизирует: она обостряет всё острое, — продолжал Шумер. — Разрывает все тонкое, усложняет все сложное. Все скрытые или скрываемые до поры противоречия всплывают наружу, и от того, насколько ты это поймёшь, будет зависеть, насколько ты сможешь удержаться от саморазрушения. От такого саморазрушения, которому подвержен капеллан Уолли. И кое-кто ещё…

Шумер покосился на вход в землянку.

— Как быть с этим? — Тимур кивнул на пакетик с белым порошком, который Шумер всё ещё сжимал в ладони. — Там зелья на сотню косарей.

По тому, как поспешно Шумер спрятал пакет, Тимур понял, что ответа не получит. Но когда командир потянулся за оружием, всё ещё зажатым меж его колен, он решился возразить:

— Я хочу остаться. Я решил!

— Уверен?

— Да! Я попробую…

Тиму припомнились борода похожего на Бармалея Соломахи и его улыбчивый товарищ. Как его? Птаха? Припомнились невиданная жестокость Уолли, окровавленные, застывшие в неестественных позах тела. Припомнилось и неприятное ощущение собственной незащищённости, бессилия перед надвинувшимся на него молохом. Сумеет ли он убежать? Что станет с ним, если молох погонится и настигнет в его собственной квартире, в Москве? Или где-то в другом месте, где он вздумает спрятаться? Пока он будет бежать да ховаться, Цикада на своих двух протезах и эта девчонка-press станут защищать его «тыл» от надвигающейся угрозы. Но должны ли они делать это? И не обязан ли он сам?.. Да и возможно ли спрятаться ото всего надвигающегося? Не лучше ли повернуться к собственному страху лицом? Он здоров. Он силён. Его конечности на месте. Он лучше, чем Цикада или Press, справится с подобной задачей. Он должен справиться.

— Я понял. Опасность, как сжатая пружина…

— Да! — Шумер кивнул. — И невозможно предвидеть когда и в какую сторону разожмётся эта пружина. Я отпускаю тебя. Леший проводит тебя до жэдэ.

И он снова потянулся к автомату.

— Нет, я уверен! Я остаюсь. Я буду, как остальные! Как Цикада. Как ребята. Как эта девушка… Её имя?..

— А вот этого не надо! Мы в армии, а в армии подчиняются приказам.

Я решил шикануть и назначил встречу в кафе «Meierei». Конечно, «Meierei» не «Elefant», а Вена совсем не Берлин, но я всё равно ощущал себя почти Штирлицем. Венского коллегу я знал в лицо. Он — сотрудник нашего консульства. Он должен был передать мне всю необходимую информацию о Крутакове: адрес места жительства, с кем живёт, легализованный род занятий. Всё-всё. На основании предоставленных им сведений я буду строить свою работу в ближайшие дни, а может быть, и недели. Это задача № 1.

Задача № 2 — мать моего сына. Так личное переплелось со служебным. Тем не менее я не отстранён от выполнения задания. Любопытно, почему?

— У нас кадровый кризис, — проговорил коллега вместо приветствия.

Он явился на встречу с небольшим, но увесистым чемоданчиком, который поставил рядом со своим стулом.

— Все сейчас на новых территориях. Там непаханое поле плюс постоянные сюрпризы. Я уже не говорю о минных полях и периодических обстрелах, что также не облегчает работу.

Умолкнув, он посмотрел мне в лицо, словно ожидая какой-то реакции, выраженной в словесной форме. Лицо его было твёрдо и красиво. Правильное такое лицо. Подобные лица можно увидеть на советских открытках, посвящённых Первому мая или советских же плакатах с панегириками передовикам производства. Я же, скорее всего, выглядел как существо с противоположной стороны идеологических баррикад. Эдакий карикатурный тип, к которому испытывают жалость, но не питают доверия.

Итак, я молчал, полностью осознавая собственную профнепригодность, и он продолжил:

— Вам по-прежнему доверяют. Вынуждены доверять. Ваша цель, как вы верно поняли и сами, Крутаков. Нейтрализация Крутакова как источника наркотрафика — это программа минимум. Программа максимум — переориентация его под наши задачи. Для этого вам готовы предоставить любую необходимую информацию и имеющиеся человеческие ресурсы.

— Человеческие ресурсы?

— Конечно. Африка поставляет нам ценные кадры. В Швейцарии и Австрии существенная нигерийская диаспора. Эти люди крещёные в православную веру и ненавидят фашизм. Это с одной стороны. С другой: они шагнули в православие непосредственно из общинно-родового строя и у них иные представления о цивилизованном общении. Скажем так: более простые представления. Ну, вы меня понимаете.

Я сделал вид, будто понимаю, стараясь при этом не выказывать изумления. Коллега, между тем, продолжал с неприятной мне многозначительностью:

— Как живёт Крутаков вы, конечно же, знаете…

— Имею общее представление, полученное из открытых источников и недостаточное для…

— Хорошо. Готов доложить необходимые гм… подробности…

Лицо его сделалось ещё более твёрдым. Из передовика производства с советских плакатов он превратился в плакатного офицера НКВД, изничтожающего плакатную же вредительскую гниду. Я решил ему помочь не щадить меня.

— Как же живёт Крутаков?

— Ооо! Он вполне счастлив. Живёт с двумя бабами. Обе хохлухи-беженки. Подфартило. Ему это дёшево обходится. Он умеет обходиться с людьми и обставил всё так, что между ними даже существует некоторая конкуренция…

Он умолк, чтобы оценить на глазок моё общее состояние, и, оставшись удовлетворённым, продолжил:

— Сложилось так, что Маргарита Потапенко вроде бы являлась его штатной любовницей, а Снежану Соломаху первоначально взяли в дом как прислугу. Женщины знакомы издавна. Обе родом из Запорожья и учились в одном классе. Маргарита думала поначалу, что помогает Снежане, которая оказалась в Австрии почти без средств. Однако через некоторое время Крутаков поставил Маргарите на вид: дескать, Снежане тяжело в одиночку вести их хозяйство и женщины должны выполнять тяжёлую домашнюю работу по очереди.

Я не смог сдержать улыбки. @margo_pochez и курс молодого бойца! Пусть с существенным опозданием по жизни, но зато настоящий, без шуток, без возможности запросто соскочить с темы!

Ободренный моей улыбкой, коллега продолжал:

— В то же время их часто видят в местных заведениях втроём. При этом они держатся как закадычные друзья. Со стороны конкуренции между женщинами незаметно, но она есть…

В этот момент я испытал к @margo_pochez острую жалость, что, видимо, и отразилось на моём лице. Мой коллега невозмутимо продолжал:

— В то же время Крутаков близок с местной эмигрантской средой, которую контролирует. Нет, эти люди чисты в плане здоровья. Ничего, кроме обычных сигарет, вейпов и алкоголя.

— В чём же секрет их дружбы?

— Крутаков отчасти финансирует их деятельность, направляя её в некоторое русло. Руководство считает, что можно предложить ему амнистию по 228 статье УК в обмен на контроль над эмигрантской тусовкой и работу агентом влияния.

— Можно попытаться, — после некоторого раздумья проговорил я.

— Надо постараться выполнить всё как можно тише, — с нажимом произнёс мой коллега. — Маргарита Потапенко может быть без проблем эвакуирована в Россию.

Несколько минут мы молча смотрели друг на друга, словно осмысливая последние его слова.

— Именно эвакуирована, — с нажимом проговорил коллега. — Руководство считает целесообразным только такой подход. Руководство уверено — вы справитесь и с моральной, и с физической нагрузкой. Вас не хотят списывать из-за такого… гм… казуса.

— Марго? — тихо спросил я.

— Повторяю: относительно Марго принято решение об эвакуации.

Сказав так, он молниеносным движением ноги продвинул в мою сторону свой увесистый чемодан.

— Аксессуары?

— Так точно!

В тот же момент за нашим столиком приземлился дородный синеглазый тип средних лет. Его физиономия стопроцентного русака лоснилась от довольства.

— Это тоже своего рода аксессуар, — усмехнулся коллега. — Позвольте представить: Григорий Грибоедов.

— По убеждениям я право-левый, — быстро проговорил голубоглазый Грибоедов. — А что, в этом кафе только кофе, еды нет? Это меню? Только на немецком? Они осатанели, ставить такие цены? Чашка кофе — десять евро. Грабёж! Люди вашей профессии всегда назначают встречи в столь пафосных местах? Это и есть наш агент ноль ноль семь? В таком случае ставлю вопрос ребром. Пусть Крутаков оплачивает счёт в «Meierei». В конце концов мы желаем обезъянничать в изысканном интерьере, под хорошее пиво и достойную закуску.

Ну и так далее. Именно этот право-левый Грибоедов и ввёл меня в круг людей с отрицательной идентичностью.

Оказалось — смех да и только! — что собирались они в этой самой кафешке, которую мой новый право-левый приятель аттестовал как слишком дорогую и пафосную. А собственно, почему бы им не собираться, если Крутаков платит? Встреча «Клуба единомышленников» анонсировалась в социальных сетях. Пост сопровождался некоторыми забавными пояснениями. Пояснения содержал нижеприведённый текст.

«Поговорим о тех идеях, которые можно назвать лево-правыми.

Подчеркиваю, мы говорим не о нациках и не о нацболах, а о тех, кто считает себя абсолютно чистыми коммунистами и чуть ли даже не единственными носителями истинно коммунистической идеи. В отличие от тех, кто был предшественником приватизаторов 90-х в России. В экономическом смысле эти левые по факту являются правыми. Они, конечно, за Маркса, за госсобственность на средства производства (зачастую даже неважно, какое при этом государство). При этом декларируются следующие постулаты:

1. В национальном вопросе обязательно присутствует национализм и расизм, от явного до скрытого (зачем они негров в фильмах показывают под видом борьбы с якобы „черным расизмом“), из 90-х перенята модная тогда тема антисемитизма, органическая неприязнь к мигрантам (и к своим, российским — „черные понаехали“, и в особенности к мигрантам в „белой Европе“, за которую „Клуб единомышленников“ очень переживает).

2. В женском вопросе. Тут даже говорить ничего не надо, и так все понятно. Феминацизм наступает, у баб есть все права, чего они еще хотят. Если смягчить формулировки, то можно говорить о борьбе с так называемым „буржуазным феминизмом“. Тут к нам не подкопаешься.

3. В вопросе гомосексуализма. Полное отрицание и абсолютная гомофобия.

4. Защита крепких традиционных семейных отношений, где семья — это ячейка коммунизма».

Далее следовали пассажи о российском милитаризме и возвеличивании «фабрично-заводских рабочих» как единственно истинного рабочего класса, при этом остальные трудящиеся подвергались унижениям и оскорблениям как «нерабочий элемент».

В самом конце заметки особой строкой отмечалась эксклюзивность предстоящего заседания, на котором предполагалось подписание некоего меморандума.

«Единомышленников» буллили представители различных политических направлений, среди которых значительную часть составляли небинарные личности разного толка. Несмотря на это вход на вечеринку был объявлен свободным. Они предполагали свободный вход и офицеров, находящихся при исполнении служебных обязанностей? Мне давно не доводилось видывать столь тупых имбецилов. Нет, я не рассчитывал смешаться с толпой поклонников так называемого «Клуба единомышленников». Григорий Грибоедов уведомил меня о том, что посторонние люди на их встречи никогда не ходят. Ещё бы! Кому в Вене может быть интересно это сборище фриков? Лучше уж отправиться на гей-парад, честное слово! Впрочем, учитывая образ жизни господина Крутакова, я вовсе не был им посторонним.

Таким образом, 3 октября 2022 года, слегка заинтригованный, я отправился на Хаупт-але, где планировалось подписание меморандума. С документом мне дали возможность ознакомиться заранее. В настоящее время, по состоянию на 9 октября 2022 года, документ тянул на две статьи УК РФ: статья 280 «Публичные призывы к осуществлению экстремистской деятельности» и статья 282 «Возбуждение ненависти либо вражды, а равно унижение человеческого достоинства».

Стоит ли перечислять поимённо собравшихся, расположившихся за огромным и, по старинному кайзеровскому обычаю, изобильным столом? Пожалуй, ведь так называемый «Меморандум о взаимной лояльности» они подписали ещё до появления Крутакова. Из посторонних на собрании присутствовали так называемые представители прессы, получившие аккредитацию у Грибоедова через социальную сеть Twitter[53]. Один из присутствующих «журналистов» снимал происходящее на видео.

Меня впечатлило короткое, но ёмкое заявление Грибоедова, который, по совпадению, оказался председательствующим на этом странном собрании:

— Православные коммунисты, красные монархисты, рука госдепа и грязные шекели «Моссада», — начал он. — Наверное, это надо было сделать Молотову с Деникиным в ноябре 1941-го. Тогда так же, как сейчас, под угрозой было существование русской цивилизации. Но не довелось. Поэтому мир заключают современные философы. А кому ещё заканчивать холодный идеологический гражданский конфликт? Итак, кто наши подписанты? От монархистов — Всеволод Долгорукий … — с места за изысканно накрытым столом поднялся холёный молодой человек лет двадцати пяти. Незначительная избыточность веса не портила его красоты. — От право-левых ЛКПН подпишу я, Григорий Грибоедов…

Мой новый приятель салютовал по-офицерски, энергичным кивком головы. Шейные позвонки его хрустнули, но дело обошлось без травмы, и он продолжил представление.

— От большевиков меморандум подпишет Аззабузза Ерик Жюниор!

Помянутый Аззабузза, несмотря на игривую приставку Жюниор, оказался самым старшим из присутствующих философов. Убелённый сединами, с загадочным смуглым лицом, он сидел на дальнем краю стола. Перед пустой тарелкой, со стеснительной деликатностью отказываясь от предлагаемой пищи. Я же смотрел на последнего в этом мире большевика с нескрываемым удивлением, которое, кажется, его раздражало. Если б пару дней назад мне кто-нибудь сказал, что на этом свете всё ещё существуют большевики, я бы врезал ему по блюдцам!..

— Леонард Кавказский подпишет меморандум от анархистов-махновцев, — воскликнул самый талантливый из виданных мною конферансье.

Упомянутый Леонард скрывал своё настоящее имя под безупречно белой сорочкой и синим офисным костюмом. Стандартным видом и угодливой повадкой этот мастер конспирации скорее напоминал добросовестного офисного служаку, но не коим образом не батьку Махно.

— Соломон Ящек-Африканский уполномочен подписать меморандум партией эсэров…

Ну, тут уж я не выдержал и рассмеялся. Хотелось выпить пива. Кёльнер только поставил передо мной полуторалитровую кружку со вспененной соломенного цвета жидкостью. Хотелось поесть тушеной капусты и свиных сарделек. Крутакова пока не наблюдалось, и я решил отдаться гастрономическим удовольствиям.

— К нам хотели присоединиться Антонина Генералова-Кутузова от партии КПРФ и Иона Наумов от ЛДПР, но кровавый режим, правящий в России, затруднил их выезд в Европу.

Произнеся это, господин Грибоедов, тем временем передал слово Ящеку-Африканскому.

— Генералова-Кутузова — чисто формальная коммунистка, — начал Ящек. — Да-да, коммунисты теперь уже не те. Поясню, почему. Во-первых, коммунистам свойственен интернационализм. Генералова же Кутузова придерживается имперских взглядов. Вспомните её статью, опубликованную на сайте «Issues of identity»[54] от 19 ноября 2021 года. Там она прямо говорит, что Россия была, есть и должна оставаться империей. Кроме того, она отрицает ведущую роль индустриальных рабочих. Она считает, что индустриальных рабочих у нас нет!

— Как же так «нет»! — сказал Аззабузза Ерик Жюниор. — Индустриальные рабочие в России есть! Товарищ Антонина забыла о трёх миллионах узбеков, которые в России являются именно индустриальными рабочими. И их права ущемлены. Они существуют на нищенские доходы и живут в ужасающих условиях, терроризируемые бандами русской шпаны.

— Нельзя не отметить и ультраправый национализм Генераловой-Кутузовой, которая называет евреев жидами…

— Это она в контексте Достоевского, — вмешался анархист Кавказский. — Цитировала из «Братьев Карамазовых». Сама она вас, семитов, и в грош не ставит, а потому и врагами не считает…

— В общем коммунисты в наше время не настоящие, — с грустью заметил Ящек по прозвищу Африканский.

Ему весьма темпераментно возразил Аззабузза Ерик Жюниор.

— Как же не настоящие? А я? Я — сын строительного рабочего и настоящий пролетарий! Я классово чист, — вскричал он.

— Господа и товарищи, стоит ли ссориться перед подписанием меморандума? — провозгласил Грибоедов.

Но господа-товарищи замиряться не желали. Их взаимные наскоки становились всё более энергичными и громогласными. Посетители кафе оборачивались на них. Кто-то предложил установить тишину при помощи полицейских. В этот момент в дискуссию вмешался человек иного, предшествующего нам поколения, по виду доцент или ассистент какой-нибудь гуманитарной кафедры.

— Современный «народный неосталинизм» имеет ещё меньше отношения к реальному Сталину, чем тот прижизненный культ, который «разоблачал» Хрущёв. Скорее, это форма завуалированного послания от «глубинного народа» наверх, — многозначительно произнёс он.

Собрание разом утихло.

— Что вы имеете в виду? — тихо спросил Аззабузза Ерик Жюниор.

— Я к тому, что никто из вас, по сути, не является оппозиционером. Все вы жили в России вполне легально и никто вас там не щемил. А убежали вы все по одной причине: испугались мобилизации. Вот и весь ваш меморандум, и консенсус, и понты! Все вы бумеры. Просто избалованные мамкины сынки. И ты, Грибоедов, не исключение. Я кончил.

— Ха-ха-ха! — Грибоедов застрясся, но смехом его спорадическое состояние я бы не назвал. — Господин Рукосуев (внесён Минюстом РФ в реестр иноагентов) породил новый термин: испуганные патриоты. Это в пику z-патриотам и рассерженным патриотам?

Однако интеллигент Рукосуев не пожелал отвечать на вопросы Грибоедова. Под звон столовых приборов и шиканье он вышел на Хаупт-але.

А меморандум пошёл по рукам. Он был отпечатан на цветном принтере на толстой вощёной бумаге в формате, претендующем на геральдический дизайн. Количество экземпляров соответствовало количеству подписантов плюс ещё один, маркированный, как оригинал. Всё остальные являлись пронумерованными копиями. Крутаков желал, чтобы каждый из клоунов имел в своём багаже персональный компромат. Я, конечно, чувствовал себя как в театре. Однако подлинность имён, фамилий и взглядов на жизнь собравшихся не вызывали у меня сомнений.

После подписания меморандума клоунада продолжилась ещё некоторое время. Общество сопоставляло сталинский стиль управления с путинским и находило в обоих не так уж мало общего. Главное, по их мнению, кричаще бросающееся в глаза различие: гораздо реже летят головы. По их мнению, сталинский СССР вообще ни разу не был обществом даже относительного равенства. Гигантская дифференциация даже на уровне потребления между «элитой» и «неэлитой» имела место быть. Но это компенсировалось тем обстоятельством, что значительная часть той самой «элиты» регулярно отправлялась из своих квартир и дач с домработницами на Бутовский полигон либо на Колыму. Равенство всех в бессилии перед карательной машиной снимало почти любые социальные противоречия той системы.

Дискус этих «православных» и «несоветских» «сталинистов», рождённых на рубеже 90-х и бежавших за пределы Родины от страха, развеселил меня и обескуражил. Они пытаются толковать о тоталитарности и неравенстве, которое не просто растёт, а становится наследственным, а массовых расстрелов и посадок «наверху» всё нет и нет. Они себя считают «элитой», но именно сталинские «расстрелы и посадки» и именно «наверху» — главный корень животного антисталинизма детей подлинной советской элиты. Ими тоже движет тот самый, буквально с молоком матери всосанный страх. А вот ключевую хрущёвскую идею, скрытый мотив «доклада о культе» — выделение «номенклатуры» как слоя, обладающего определённым привилегированным уровнем защиты от карательного аппарата, они определили верно.

Когда-то моя мать любила читать «Бесов». Отдельные фрагменты зачитывала мне вслух. И вот теперь, наблюдая за потугами Аззабуззы Ерика Жюниора и Соломона Ящека (уверен, Африканского он себе для антуража пририсовал), я вспоминал Федора Михайловича, который описал это всё на свой лад. Но самое занимательное в том, что этих самых бесов кто-то же взял в оборот. В мощь Крутакова я не верил. Но если не Крутаков, то кто?

Я ждал прихода Крутакова, и он явился через полтора часа после начала мероприятия, когда капуста и сосиски были съедены, пиво выпито, меморандум подписан, а нечестная компания под киршвассер приступила к десертам.

После небольшого препирательства относительно счёта — он показался Крутакову завышенным — мероприятие вступило в заключительную фазу. Крутаков занял место во главе широкого и длинного стола, в некотором отдалении от остальных и, главным образом, от прессы. Каждый из присутствующих по очереди подходил к нему для получения инструкций. Инструкции давались на английском языке всем, кроме Аззабуззы Ерика Жюниора, который, по-видимому, не знал иных языков, кроме родного и русского.

Расходились в соответствии с правилами конспирации, по одному.

Первыми покинули собрание аккредитованные журналисты, занимавшие соседний столик. Тотчас после их ухода столик заняла молодая женщина. Светлые её волосы диссонировали с тёмными, как омуты, глазами. Плотную её фигуру обтягивала слишком узкая, на мой взгляд, одежда. Слишком толсты были её брови, а накладные ресницы были так тяжелы, что, казалось, мешают моргать. Девушка мне понравилась своей детской неловкостью и открытостью — она с ходу заговорила с кёльнером по-украински, какой-то детской, бросающейся в глаза незащищённостью, которую не в состоянии скрыть человек, оказавшийся в одиночестве и не у дел на чужбине. И ещё. Я знал эту женщину. Я её видел на фотографиях и в сториз в Инстаграм @margopochez. Эта женщина, Снежана Соломаха, являлась запорожской одноклассницей моей жены. Зачем же Крутаков притащил её сюда? Это какой-то, прямо скажем, зашквар. Я почувствовал запах крови. В голове возникла неуместная, казалось бы, аналогия между простоватой Снежаной и героиней Достоевского, «аристократическим дитя», невестой Маврикия Николаевича[55].

Уходя, Грибоедов подмигнул мне, и я почувствовал себя участником какого-то глупейшего заговора. Так воспитанники детского сада замышляют заговор против сварливой нянечки.

И ещё. Помимо очевидной достоевщины, я впервые испытал на себе мощь того, что неглупые люди именуют vergüenza, или испанским стыдом. Но это уж, наверное, в компетенции Тимура.

Мы с Крутаковым остались vis-a-vis по разные стороны огромного стола.

— Поршень! Рад тебя видеть! Искренне рад и даже ждал, — проблеял Крутаков, ухмыляясь. — Желаешь примкнуть? Если так, то у нас испытательный срок даже для шпионов.

— Шпионы — это когда чужие. Своих называют разведчиками. Но я и не разведчик.

Крутаков продолжал ухмыляться, поводя томными очами. Его глянцевитый череп, его очки в тонкой золотой оправе, служившие не столько для коррекции зрения, сколько для украшения его слишком русского, напоминающего неправильной формы картофелину, носа. Его пухлые, красивой формы губы. Его неброский, но дорогой прикид. Он и не стар. В материалах дела стоит дата 22 сентября 1977 года, но выглядит он много моложе. Подтянут, покрыт умеренным ровным загаром. Чёрт! Да, Крутаков хорош собой. Вот только… Может ли статься, чтобы он оказался из тех дурачков, что «крутят романы» с «православными» сталинистами в изгнании? Политизированный наркодилер — это оригинально, конечно, но всё равно странно.

— У тебя ко мне какие-то вопросы, Поршень? — проговорил Крутаков.

— Вопросов нет. Есть пожелания. Просили кое о чём расспросить, кое-что передать.

— Здесь?

— Не хотелось бы.

Я покосился на Снежану, которая слушала во все уши, даже ресницами хлопать перестала. Крутаков поднялся, обошёл вокруг стола, присел на стул рядом со мной. Стёкла его очков слегка увеличивали глаза с тёмной радужкой.

— У меня здесь машина… — проговорил Крутаков. — Местные личным транспортом почти не пользуются: велосипеды, общественный транспорт, каршеринг. Мой BMW бросается в глаза… Наверное, для такого человека, как ты, это не очень хорошо.

— Лучше прогуляться. Пешие прогулки полезны для здоровья. Выйдем в парк.

Крутаков поднялся, двинулся на выход. Я последовал за ним. Таким порядком мы продифеллировали в полном молчании несколько сотен метров, пока не оказались в лабиринтах парка Пратер.

— Предлагаю колесо обозрения, — рассмеялся я. — В кабинке, на высоте, мы можем разговаривать на любые темы, без ограничений.

Крутаков поморщился. Полагаю, ни за что на свете он не решился бы оказаться наедине со мной в кабинке на высоте. Мы выбрали забегаловку, некое подобие московской рюмочной, где нет ни одного сидячего места и ни одного вполне трезвого человека. Впрочем, по моим наблюдениям, венцы пьют мало и шнапс у них не в ходу. Мы, дабы не выделяться, заказали по паре пива и чипсы. Пиво оказалось вкусным, но душевного покоя оно не прибавило. В самом дальнем, затенённом углу полупустого кафе, где посетители подолгу не задерживались, я заметил некое несвойственное для этого места движение, а именно молодую стеснительную женщину, знакомой мне наружности, явно не местную. Опять Снежана!

— Зачем явился, Поршень?

— Я подписчик «маргопожез» в Инстаграм. Вот, приехал, чтобы засвидетельствовать ей своё почтение лично. А попал … «Враг, ты предал меня» — кто это сказал? Чёрт! Вот забыл! Я ожидал увидеть врагов, а увидел какую-то падаль с психиатрическими проблемами… Своего рода гей-парад…

— Я тебе объясню, — проговорил Крутаков. — Здесь идёт борьба за умы. За незрелые умы испорченных детей, которым не привили неких принципов…

— Патриотизма?.. Неужели?!

— Почему ты мне не веришь?..

Теперь уж я рассмеялся во весь голос. Какой урок для неверующих в чудеса!

— Да, они дети. Испорченные дети, которых следует отправить под надзор хорошего психиатра. А я, хоть и одних с ними лет, но не ребёнок, и поступать буду по-взрослому, — проговорил я.

— Австрия, Вена не Грозный. Здесь живут по закону, а не по понятиям. И я гражданин этой страны, понимаешь, Поршень? Такая любовь к жене делает тебе честь. Любовь выше ревности. Любовь выше чувства собственности. Я восхищён… А фотки в Инстаграм[56]… Я знал: ты придёшь за ней. Я выманивал тебя. Мне надо поговорить с кем-то вроде тебя…

— О чём?

— О важном…

— Говори!

Вместо того чтобы просто убить его, я опустился до рассуждений. Крутаков ерепенился, делая вид, будто не воспринимает меня всерьёз.

Крутаков некоторое время при помощи разных слов из разных языков, порой сбиваясь на английский и на фарси, пытался показать мне какой он тонкий человек, вилял с пятого на десятое, но меня словами не пронять. Простыми словами.

— Марго полетит в Москву через Стамбул. Её билет уже готов… — проговорил я, вклиниваясь в одну из пауз этого затянувшегося словоизвержения.

Я назвал ему дату и время в ночь с сегодня на завтра. Назвал и номер рейса. Он тут же ухватился за айфон. Настрочил нечто в мессенджере, отправил, уставился на меня.

— Её проводят достойно, — проговорил он и осёкся. — Я хотел сказать, что Марго доставит в аэропорт мой помощник. Что ещё?

Я пожал плечами. А что, собственно, ещё?

— Я жил когда-то неподалёку от метро Академическая в Москве, — проговорил Крутаков. — Знаешь этот район? Должен знать. Ты же москвич. В моем дворе у метро Академическая и сейчас есть ДОТ. Долговременная Огневая Точка. Ну о-о-очень долговременная. Я всегда считал этот ДОТ своим… как бы это сказать… личным достижением. В Москве, на углу нынешнего Нахимовского проспекта и улицы Профсоюзной, в 1941-м, проходил один из рубежей обороны Москвы. Фишка в том, что в 1941-м фашисты до моего ДОТа так и не дошли. Так что? Его не надо было ставить?.. Надо. Надо! Его надо было ставить там осенью 1941-го, чтобы опершись на него, весной 1945-го, перейти Шпрее по мосту Мольтке и взять здание их проклятого имперского собрания! И чтоб комэск Титоренко мог написать на его стене: «Развалинами Рейхстага удовлетворен!» Если б тот ДОТ, и десятки тысяч ему подобных, не ставили бы летом и осенью 1941-го, мы, скорее всего, откатились бы к Уралу. А потом отправились бы в небытие. Сейчас ситуация иная. Да, мы обязаны опереться и оттолкнуться от имеющегося плацдарма при броске на Одессу и Екатеринослав, Славянск и Краматорск, Харьков и Николаев. Как оперлись и бросились после Сталинграда и Курска, во время операции «Багратион» и штурма Зееловских высот. И пойти дальше. И прийти сюда!

Крутаков ударил обеими кулаками по столешнице. Немногочисленные посетители кафе уставились на нас.

Я усмехнулся:

— Насколько мне известно, Вена уже в твоих руках…

Он оскорбился. Подумать только, эдакий патриот! Однако Крутаков быстро овладел собой.

— Я патриот, — внезапно выдал Крутаков. — И моя работа — это работа с этими людьми. Я должен направить их мысли в нужном направлении… Тебе известна демографическая ситуация в России. Нам дорог каждый человек. И эти тоже дороги…

Ах, вот оно что! Как же подобные сентенции могут сочетаться с контролем трафика амфетамина?

— Про тебя всякое говорят, Поршень, — продолжал он. — Ты можешь убить меня здесь и сейчас, и сумеешь ускользнуть… Как патриот…

«Вставай, страна огромная» продолжилось с новой силой. Если потребуется, он встанет к станку вместе с женщинами и детьми? Будет работать в три смены за продовольственный паёк?

— У меня есть контакт, нить, лазейка. Называй как хочешь…

— Речь о кладе старика Фариа?

— Не смейся! Речь о трафике дешёвой дури через линию фронта. Не товар — грязный яд. Знаешь N.? Его часто упоминают в сводках Минобороны…

— Говори! — я склонился к нему, предполагая услышать лекцию о благотворных свойствах высококачественной дури как антагонисте дури грязной, дешёвой и от того вредной.

Он заозирался и наконец заметил девушку с порхающими накладными ресницами — Снежану. На миг его красивое лицо приобрело так не идущее ему волчье выражение. Вот теперь-то начнётся настоящий разговор.

— Это ерунда. — Он имел в виду девушку? — Отвечаю. Трафик идёт через 128-ю бригаду, N-ский участок. Там есть одна шальная рота. Они не геи. Наёмники, короче. Есть там капеллан. Гнида редкостная. Будешь якшаться с ним, захвати жидкость для дезинфекции рук. С той стороны принимают в батальоне некоего Шумера. Настоящая его фамилия Хейфец. 128-я бригада стоит против Шумера не один месяц. Бодаются за каждый сантиметр. Говорят, этот N. уже сровняли с землёй. Там человек сидит буквально на бочке с порохом, на грани провала, на краю могилы. Капеллан считает канал ненадёжным и отправил через линию фронта ещё одного… смешного человека. Сам Хейфец воюет с 14-го года. Бывалый человек. Мимо него и мышь не проскочит, а тут такая незадача.

— Может быть, он сам и…

— Такого нельзя исключить. Но если это Хейфец, то берегись.

Я молчал, обдумывая сказанное Крутаковым. Где-то там, может быть под N-ском, сейчас мой брат, совершенно не приспособленный к войне человек. Если б не моё вмешательство, то Тим сейчас демонстрировал бы каким-нибудь чувакам с причудливыми взглядами на жизнь свои презентации по философии. Нет, Тим не безобиден, как не безобидны Соломон Ящек, Григорий Грибоедов и Жюниор-большевик, но Тим мой брат.

— Туда через Одессу? Скоро? — спросил Крутаков как бы невзначай.

Что-то интимно-заискивающее послышалось мне в этом его вопросе. Я фыркнул. Он пытается перейти со мной на дружескую ногу. Он, спавший с моей пусть бывшей, но женой.

— Вопросы логистики решаю не я…

Крутаков смотрел на меня с непонятным, сладострастным каким-то выражением. Я отвернулся. Мучительно хотелось курить, но в проклятом Пратере курить разрешалось только в специально отведённых местах.

— Насчёт жены не волнуйся. Я отдал распоряжение. Мой помощник уже везёт её в аэропорт.

— Ты так и не ответил…

Крутаков вопросительно уставился на меня.

— Зачем тебе эти православные сталинисты? Монархисты зачем? Кого собираетесь короновать? В патриотизм я не верю… Не ради же денег ты возишься с ними? Это хорошо оплачивается?

Крутаков вспыхнул:

— Думаешь, ты один такой раздаёшь задания? Думаешь, самый правильный? Ты ведь в Чечне не воевал. Не успел. Слишком молодой…Тогда почему такой гордый, а?

— Ты забыл. Я по другой специальности.

— По специальности! А у меня ведь тоже специальность! — Крутаков так завёлся, аж очки запотели. — Вот сейчас тебя понесёт на фронт. Там поневоле познаешь… Желаю, чтобы тебя, умненького чистюлю, там до печёнок проняло… Он, видишь ли, меня по-человечески осуждает, за то, что я пирую во время войны. Да, пирую. Да, в Куршавеле. Мне по статусу так полагается. Если я запрусь на какой-нибудь вилле и буду Бодрийяра с Карлом Поппером читать, меня не поймут. Потому что каждому овощу своя грядка…

— А чего бы ты хотел?

— Я? На войну! Я хочу туда!

— В окоп? Гной, кровь, боль, страх. Рутина!

— Из меня получился бы неплохой штурмовик.

Бросить ему в лицо обвинение в лицемерии? Смешно! Объявить диагноз? Ещё смешней. Эх, по этой части как раз Тим специалист. Воздерживаясь от брани, я просто повторил:

— Я по военной части не специалист.

Он смотрел на меня с недоверием и досадой.

— Мне пора… — проговорил он наконец.

— Приятного вечера. Я, пожалуй, закажу себе ещё пива…

Он двинулся на выход. Я смотрел ему вслед. Я внимательно за ним следил.

Осанка сильного, уверенного в себе человека. Походка спортсмена. Дорогой обвес — одежда, обувь, аксессуары. Хорошее образование. И, наконец, взгляды на жизнь. Общественная деятельность, достойная уважения. Такого можно искренне полюбить.

Уверен, уходя он не бросил на Снежану ни единого взгляда. Не пожелал заметить? Совсем иное дело, я.

Справившись со своим пивом, я подошёл к ней.

— Шо надо? — грубовато спросила она.

Я поклонился:

— Guten Abend![57] Объектом вашей слежки являюсь я, а не Крутаков. Собственно, хочу спросить: зачем?..

— Не люблю пьяных…

— Я не пьян.

— Вы меня уже достали. Отойдите!

— Я надёжен и готов предоставить помощь и защиту.

— Армяшка?

— Имею честь быть русским.

— Ах, так!..

Казалось, она сейчас набросится на меня с кулаками.

— Крутаков тоже русский, — заметил я. — Москва. Станция метро «Академическая». Насколько я понимаю, несмотря на это, вы некоторое время пользовались его покровительством?

— Он эмигрант. С эмигрантами тусил против кровавого путинского режима.

Несмотря на визуальную беззащитную трогательность, на поверку она оказалась так же пошла, как её накладные ресницы и так же глупа, как все хохлухи. Я покинул её, преисполненный решимости более не замечать этой глупой слежки. Да, она следила за нами. Да, она могла что-то и слышать. Но куда она это понесёт? Да и зачем? Да сумеет ли изложить?

Размышляя так, я двигался по темнеющим аллеям Пратера. Я гулял некоторое время, задирая голову на колесо обозрения. Решил прокатиться и прокатился. Вид Вены, блестящая лента Дуная, разделённая на две части длинным светящимся островом, мосты, высотки из стекла и бетона, красночерепичные крыши, купы темнеющих дерев и ущелья улиц, казавшиеся реками огня в ранних осенних сумерках. Я вышел из кабинки колеса обозрения удовлетворённый картинами вечерней Вены.

Она ждала меня за оградой аттракциона. Я подумал: подойдёт, опять заведёт речь о «кровавом режиме», возможно, назовёт меня руснёй или как там у них принято называть «врагов». Я двинулся к выходу из парка, предполагая взять такси. Некоторое время она шла следом за мной, женщина исчезла в тот момент, когда асфальтированная парковая дорожка завела нас в относительно густые заросли, ведь Пратер в какой-то степени всё-таки является парком.

Итак, она исчезла внезапно, и это событие заставило меня притормозить. Вернуться на два десятка шагов назад? Обшарить ближайшие кусты? Обнаружить там Крутакова, стоящего над окровавленным телом беженки-хохлушки по имени Снежана?

Я представил себе сцену: женщина лежит у его ног. Пахнет кровью. Кровью же налиты обезумевшие глаза Крутакова. А потом следствие, протокол, австрийская кутузка. Трудны вопросы местного Порфирия Петровича.

Снежаны в кустах не оказалось, но я зачем-то ползал в траве. Странная в Вене трава, сумерки опустились, а росы нет и воздух тёплый. В в/на Украине сейчас уже холодает. Начинается самое слякотное время, которое продлится до морозов. Тим, если он ещё жив…

Внезапно в траве что-то брякнуло и засветилась. Я пополз на карачках по направлению к светящемуся объекту, который оказался мобильным телефоном. На «засыпающем» дисплее я успел прочесть хвост сообщения: «Снежок, отзовись! Потерял тебя. Дай мне знать, что всё хорошо». Внимательно осмотрев гаджет, я пришёл к выволу, что это ровно такая же модель, как та, что я использовал в Москве. Затем, приняв меры к отключению гаджета, я сунул его в карман.

Позже, уже в гостиничном номере, я прочёл основную часть переписки неудачливой самодеятельной шпионки. Основная её часть содержалась в WatsApp и состояла в обмене краткими сообщениями с мужем, который, судя по переписке, сидит где-то на востоке Украины в окопах. Вторым корреспондентом Снежка являлась какая-то Яночка, живущая в Австрии на птичьих правах. Такая в полицию заявлять не станет. Была Снежана и пропала. Крутаков в Куршавель увёз.

Через несколько дней, всё в том же кафе «Meierei», я ждал коллегу из консульства для получения дальнейших инструкций. Долг по отношению к @margo_pochez исполнен, и теперь я должен получить необходимые инструкции для безопасного перемещения из Богоспасаемой Европы в забытую Богом Украину.

Вот чёрт! Как же жалко ту девушку. Я не справился с компанией Крутакова, и коллега об этом знает! Он будет смотреть мне в глаза с насмешкой и снова поминать кадровый кризис.

Снежана. Я вертел в руках её спящий мобильник. Колебался: выкинуть или пока оставить? В оперативном смысле эта Снежана никакого значения не имеет, но в остальном… Да, я рискую, оставив себе её мобильник. Да, это служебное нарушение, но всё же … Снова и снова я рассматривал фотографии белолицей брюнетки. Наверное, панночка из повести Гоголя могла выглядеть точно так же: глубокие очи, нежный овал лица, правильные, пожалуй, немного мелковатые черты. Фарфоровая статуэтка — ставь на полку и не забывай пыль смахивать. Вот она сидит в кафе. Вот селфи с подругой. Вот она в обнимку с каким-то черноглазым парнем. Нет, не парнем, парубком, пацаном, хлопчиком, примерно моих лет и чем-то даже похожим на меня. Хлопец с головы до пят в пикселе. На плече жёлто-голубой шеврон с хохляцким трезубцем. Нижняя часть лица обута молодой чёрной без единой серой нитки бородой. В глазах скачут весёлые чёртики. Вылитый бармалей в молодости. Снежана выглядывает у него из-под мышки. Она, что называется, держит лицо, но в глазах смятение и тоска. Я листаю медиафайлы, сохранённые ею с WhatsApp, и вижу парубка повзрослевшим, посеревшим, с обильной проседью в огромной колеблемой ветром бороде, но всё с теми же горящими очами. Я вслушиваюсь в его южно-русский выговор и припоминаю почему-то похороны отца, его херсонскую подругу, появление которой так разозлило мать. Почему-то этот парубок, уже основательно повоевавший, напомнил мне ту женщину. Она говорила так же быстро, выговаривая скороговоркой чётко каждое слово, так же жестикулировала, тем же жестом опирала подбородок на кулак правой руки. Хлопец из медиафайлов со смартфона Снежаны напомнил мне её. Но почему? Разве мало в/на Украине хохлух? Взять хотя бы мою жену…

Лучше буду думать о Снежане. Снежана мертва, но мысли о ней менее горьки. Молодая совсем, а уже никому не нужная. О ней никто не хватится, никто не станет искать. Мы живём на войне, а война — это в первую очередь смерть, убийство. В данном случае дело обошлось гибелью никому не нужной хохлушки. Как же её фамилия? Кажется, Соломаха. И у её мужа, как явствует переписка в WhatsApp, тоже фамилия Соломаха! И этот самый Соломаха нынче длиннобородый, с проседью, но всё такой же заводной, возможно, уже мёртв. Я ещё раз прочёл последнее его сообщение: «на передовой люди живут не более пятнадцати часов. Я же прожил на передовой пять месяцев. Слава мне! Я — чемпион. Не волнуйся, жена! Я так рад, что ты в безопасности!»

Сообщение датировано 10 октября. Поступило непосредственно перед событием, а сегодня уже пятнадцатое. Выходит, пять дней ни одного сообщения. Ах, чёрт! Я же вытащил из телефона сим-карту. Возможно, этот неизвестный мне Соломаха строчит жене сообщения. Она не отвечает. Он волнуется. Возможно, с ума сходит. Ему она нужна! Ах, я растяпа! Действительно, не бывает так, чтобы человек совсем-совсем никому не был нужен. Заметно волнуясь листаю WhatsApp, бегло изучая сообщения от абонента «Назарушка-муж». Ах, вот оно что! Панночка Снежана и раньше исчезала. Взбалмошная, капризная, она нарочно не отвечала на пламенные послания своего парубка. Ах, лукавая! Точно так же вела себя героиня «Вечеров на хуторе близ Диканьки». Как же её звали? Одарка? Оксана! Оксана, Снежана — какая разница? Два века минуло, а многое ли изменилось? Сообщения от «Назарушки-мужа» были полны самой искренней заботой. А она в ответ: «навіщо ти мене кинув?[58]» Да не кинул он тебя! Он в окопе преет. Ранение у него. Операция. Да он крутой, как Рембо! Рембо отдыхает рядом с ним. Чёрт! Я уважаю его живучесть, его любовь к жене. Чёрт!!! Мне нравится мой враг!

Явившийся с небольшим опозданием коллега скороговоркой проговорил заученный наизусть текст. Примерно два абзаца концентрированной легенды, суть которой сводилась к следующему:

1. Я — болгарин, путешествующий православный монах, направляющийся в/на Украину с благотворительной миссией. Мне придаётся соответствующий костюм и небольшой груз медикаментов, которые я собираюсь передать в детские больницы.

Неплохая идея. Возможно, многие в/на Украине способны принять армянина-полукровку за болгарина, а болгарский язык я знаю так же хорошо, как украинский.

2. Я путешествую морским транспортом (паромом) из Варны в Черноморск. В Одессе останавливаюсь по указанному адресу. Квартира в старой части города, в полуподвальном этаже, зато адрес взят из пресловутого «Реестра уклонистов», а это значит, что хозяин квартиры сбежал за границу и точно не явится требовать платы за постой.

3. На пирсе в Черноморске меня встретит «коренной одессит», который сопроводит меня до указанного адреса и даст дальнейшие необходимые инструкции.

4. Моя цель — Херсонская губерния, откуда меня переправят непосредственно в N.

Произнеся эту мантру, коллега некоторое время рассматривал меня с выражением какого-то прокисшего недовольства.

— Многое покрыто туманом войны, поэтому относительно точного маршрута от Херсона до N. ничего сказать не могу. Мне нравится ваша борода. Она сейчас очень кстати.

— Ну, да. Православные попы бородаты.

Коллега посмотрел на меня с сомнением.

— Что-то не так с моей бородой?

Коллега покачал головой.

— Там, куда вы едете, отношение к священникам сложное. Находясь в тылу, вы можете испытать… дискомфорт. Но на войне атеистов нет, поэтому армия уважает православных попов. А вам, возможно, предстоит пересечь линию фронта. Начальство требует, чтобы вы на этот раз не пренебрегали маскировкой. И ещё…

— Что?

— Без самовольничанья. Ваша деятельность весьма результативна, в противном случае вам не поздоровилось бы…

— Хорошо!

Я сделал вид, что собираюсь подняться. Он остановил меня величественным жестом. Похоже, собирается сообщить нечто важное.

— Кроме одежды и документов мы передаём вам два артефакта…

— Арте… что?

Проигнорировав мою иронию, он понизил голос:

— Это два драгоценных предмета, которые вы должны передать в часовню Великомученицы Варвары. Это дар от наших друзей одной из святынь Донбасса.

С этими словами он достал из-за пазухи бархатный мешочек, в котором оказались два креста — нагрудный и наперстный[59]. В центре нагрудного креста располагалась икона — каноническое изображение Великомученицы Варвары с чашей в руках.

— Святая Варвара помогает грешникам раскаяться, помогает принять, простить и вступить на путь истинной веры, — задумчиво проговорил я.

Связник кисло улыбнулся.

— Мне рассказывали, что вы с отличием окончили философский факультет университета.

— Философский закончил мой брат. А я — физтеховский. Не модная нынче специальность, но отец очень хотел, чтобы я стал инженером.

— Ну, с Богом, инженер.

Сказав так, он покинул меня, унося на своём лице всё то же кислое выражение.

Оставшись один, я заказал себе бутылку шнапса, что было на тот момент вполне позволительно. От Вены до Варны мне предстояло проделать 827 миль на самолёте. К этому следует приплюсовать дорогу от «Meierei» до Schwechat[60]. Таким образом я успею протрезветь. Кёльнер принёс мне пузатую бутылку ёмкостью 0,3 литра и нечто напоминающее русский лафитник. Вена — прекрасный город, но тара в венских кафе мелкая. На глазах у кёльнера я опорожнил пузатую бутылку в стакан из-под безалкогольного мохито, который пил венский коллега, и махнул его в три глотка. Предусмотрительный кёльнер не отходил от меня, ожидая следующего заказа, который состоял из повтора шнапса и горячих сосисок с тушеной капустой. Сделав заказ, я посмотрел на часы. Как хорошо! До рейса на Варну остаётся 3 часа. Я всё успею!

Старик присел за мой столик не спрашивая разрешения. Он распахнул «Wiener Zeitung» и принялся рассматривать картинки. Я кашлянул. Старик выглянул из-за газеты, и я смог как следует его рассмотреть. Прозрачные выцветшие глаза, но взгляд острый, осмысленный. На голове расшитая поблекшими нитками ермолка, странная в сочетании с некогда хорошей, но ныне также изрядно заношенной пиджачной парой. Узловатые, покрытые старческими пятнами? кисти рук, но пальцы выхоленные, длинные с аккуратно постриженными ногтями. Старик тощ и высок. Бледен, но выглядит вполне бодро. Он, без сомнения, знаком мне. Этот цепкий взгляд и раздражающая, немного высокомерная, бесцеремонность уверенного в себе человека, и в то же время сострадательная заинтересованность… Где же я мог видеть его?

— Меня зовут Пётр Петрович Ольшанский, — проговорил он.

— Ну и что? — отозвался я. — Что вам от меня нужно?

— Не часто можно увидеть армянина, пьющего в венском кафе немецкую водку. Вот я и заинтересовался.

— Вы обознались. Я — русский.

300 граммов шнапса давали о себе знать, а сосиски с тушёной капустой кёльнер только что поставил передо мной, в связи с чем мне хотелось закусывать, а не пикироваться с нагловатым русским.

Старик выжидал некоторое время и вновь заговорил, когда моя тарелка опустела, а вторая бутылка шнапса была полной лишь наполовину.

— Я учитель из посёлка N. Это в Донецкой области или, как сейчас принято выражаться, агломерации, — проговорил он.

— Эмигрант? — парировал я.

— Отнюдь.

— Хотите выпить? Присоединяйтесь!

Я наполнил пустовавший до этого лафитник и приготовился допить остававшийся в бутылке шнапс.

— Нет. Я не за этим. Понимаете, у меня когда-то был брат… Мы с ним были похожи. Я его не то чтобы любил… Просто он был моим вторым я. Понимаете?

— Старший брат? Он умер?

— В каком-то смысле. После начала этой войны мы оказались, так сказать, по разные стороны баррикад.

— У меня другой случай. Я предал брата, и, предав, понял внезапно насколько сильно я его люблю. Понимаете?

— Да.

— Он совсем не приспособлен к жизни при нынешних условиях. Мирный человек. Пацифизм. Понимаете?

— Да. Для человека вашей профессии вы чрезвычайно чувствительны. Я бы даже сказал, эмоциональны.

— Да! И это мешает продвижению по службе. В свои тридцать лет я всё ещё…

Я хотел назвать старику своё звание, но вовремя остановился. Старик смотрел на меня с обидным сочувствием.

— Я справлюсь! Надеюсь, брат жив, — сказал я и сам себе не поверил.

Очевидно, мои слова нисколько не убедили старика, и он проговорил:

— Вы справитесь. Надо только верить сердцу. Вы найдёте брата живым.

— Выпьем за это!

Но старик решительным жестом отвёл мою руку с лафитником.

— Вам надо быть очень внимательным к мельчайшим приметам. Внимательность поможет вам найти брата. Я поясню. На правом берегу Днепра вы встретите человека, который поможет вам. Вы не только найдёте брата. Вы изменитесь. Вы станете, в каком-то смысле, более угодным Богу.

Его странные слова я запил последней порцией шнапса. Это требуется как следует осмыслить. На правом берегу Днепра. Именно на правом… Я полез в свой смартфон, чтобы выяснить ситуацию на линии боевого соприкосновения. Оказалось, Херсон всё ещё наш, но ходят слухи о скором его оставлении. Выходит, я должен оказаться на правом берегу до того, как наши войска оставят его. Или… Я уставился на часы и понял, что если желаю сесть на ближайший рейс до Варны, то должен немедленно покинуть «Meierei».

Я поднял глаза от смартфона, но старика Ольшанского напротив меня не оказалось. Я огляделся. Полупустой в этот ранний час «Meierei» отозвался мне равнодушием посетителей и внимательной предупредительностью кёльнера. Но старика нигде не было видно.

— Шнапс? — спросил подскочивший с белоснежным полотенцем кёльнер.

Я отрицательно помотал головой и постучал указательным пальцем по циферблату наручных часов. Меня душила досада: зачем это полотенце такое белое? Почему старый, тяжело двигающийся человек исчезает так стремительно и совершенно бесшумно?

— Счёт? — спросил кёльнер.

Я кивнул.

— Куда делся старик?

— Он вышел! — Кёльнер взмахнул перед моим лицом своим белейшим полотенцем. — Вышел на улицу и растворился, как призрак, как привидение!..

В первое мгновение я подумал, будто перестал понимать немецкий язык. Потом мне вспомнилась тесная уборная в плацкартном вагоне, следующем по маршруту Москва — Ростов-на-Дону и странный рассказ Цикады о Призраке из рабочего посёлка N., который при жизни был школьным учителем и погиб под завалами собственного дома. Цикада, помнится, называл его фамилию. Ольховский? Ольшанский! Не может быть! У персонажа Цикады была какая-то другая фамилия. Ну а потом я выскочил на Хаупт-але, но никакого Призрака там, разумеется, не обнаружил.

Перед тем как отправиться в аэропорт, я некоторое время бродил по аллеям парка, выискивая уединённое местечко — мне необходимо было переодеться. В сумке, оставленной мне связным, я действительно обнаружил полный наряд православного монаха, включавшего длинное до пят тёмное одеяние и клобук. Я надел всё это на себя и мгновенно вспотел. Зато теперь я выглядел весьма живописно. Вспомнил и об артефактах. Наперстный и нагрудный кресты удачно дополнили мой образ. К тому же, нося их на себе, я обеспечу им надёжную сохранность. В целом, православные артефакты придали моему несколько безалаберному облику даже некоторую величественность.

Я поспешил в аэропорт, оставив в дар венским бомжам свою вполне приличную одежду.

Обещанный венским связником «коренной одессит» явился ко мне уже на пароме на половине пути между Варной и Черноморском. Он дал необходимый контакт и адрес квартиры в старой Одессе. Контакт назывался очень просто: Старый еврей. Связник подтвердил, что квартира взята из реестра уклонистов от воинской службы, то есть гарантированно пустует. Я выразил резонные сомнения.

— Вы можете быть спокойны, — заверил меня «коренной одессит». — На квартире никого нет. Буквально ни одного таракана. Там настолько безопасно, что местное подполье устраивает там свои встречи.

Услышав о подполье, я опешил, а одессит протянул мне совершенно подлинный украинский паспорт, оформленный на моё имя. Я поинтересовался надёжностью контакта.

— Это хороший контакт, — пояснил «коренной одессит». — У Старого еврея есть ещё более старый, чем он сам «мерседес» 1984 года выпуска. Вы побудете некоторое время на квартире, а потом вас обеспечат транспортом до Херсона. Поедете, как всеми уважаемый человек.

— Но в Херсоне ведь наши… то есть, официально сейчас там русская армия. Мы пересечём линию фронта? Так вот запросто?

— Ну и шо? — пожал плечами «коренной одессит». — Если там и стоит русская армия, то это не мешает местным жителям навещать своих родственников, когда им этого захочется. А у Старого еврея везде есть родственники. Какой ирод не пропустит еврея к его родственникам?

— Ирод — иудейский царь, известный своей ненавистью к христианам, — задумчиво проговорил я, но моё замечание не произвело на «коренного одессита» никакого впечатления. Он просто ушёл, затерялся в толпе на палубе парома.

Второй раз «коренной одессит» окликнул меня уже на пирсе порта Черноморск:

— Минуточку! Небольшой совет на посошок, как говорится.

Я остановился, готовый слушать.

— Если к вам на улице подошли непонятные люди и пытаются насильно посадить вас в машину — мочите их! Ведь затягивание человека в машину — это преступление. Незаконное лишение свободы или похищение человека, статья 146 Уголовного кодекса Украины. У сотрудников военкомата нет предусмотренных законом полномочий задерживать людей. Нет от слова «совсем». Задерживать могут только полицейские для установления личности, за админку или уголовку. Так вот, согласно части 5 статьи 36 УК Украины — «Не является превышением пределов необходимой обороны и не влечет уголовную ответственность за применение оружия или каких-либо других средств или предметов для защиты от нападения вооруженного лица или нападения группы лиц, а также для предотвращения противоправного насильственного вторжения в жилье или иное помещение, независимо от тяжести вреда, причиненного тому, кто нападает»! Если на вас напали группой лиц, с оружием, или ломятся к вам в дом — вы можете их убивать и вам за это ничего не будет. Возвращаясь к началу, если на вас напали группой лиц на улице и куда-то тянут — отбивайтесь кулаками, ножом, арматурой! Мочите их всем, что окажется под рукой. У вас нет травматического пистолета? Жаль. Но если б он у вас был, то я посоветовал бы вам его использовать. Закон на вашей стороне! А потом сразу вызывайте ментов и пишите заявление! Поскольку весь город под камерами и на улицах полно народу, обстоятельства дела будут зафиксированы! Максимум, что родят менты, так это хулиганка часть 4 статьи 296 УК, которая развалится в суде, зато вы останетесь живы!

— Буду стараться, — заверил я «коренного одессита», оглаживая ладонями полы своего подрясника, в карманах которого на всякий случай лежало два паспорта на одно и то же — моё! — лицо: болгарский и украинский. Но кто же станет обыскивать попа?

Бриллианты на наперстном кресте играли.

— Что вы будете стараться? — удивился «коренной одессит».

— Остаться живым, — усмехнулся я.

— Напрасно лыбитесь, и этот маскарад напрасно. Он не остановит наших ловцов живого товара, — он указал на мой костюм. — Попы в Украине нынче не в чести. В любом случае, вы окажетесь на берегу Днепра со стороны Херсона, но лучше будет, если вас туда доставит Старый еврей или кто-то из друзей Старого еврея, чем майор из военкомата.

Такси привезло меня по указанному адресу. Водитель с заметным удовольствием принял в уплату за свои услуги американские доллары. Я же вертел головой, высматривая обменный пункт.

— Немае гривен? — сочувственно спросил таксист.

— Нууу…

— В этом городе вы обойдётесь и без гривен. В этом городе за наличные доллары можно купить всё: и еду, и выпивку, и девочек… Ах, простите, батюшка! Про шлюх я зря сказал…

— …и оружие, и кокс… — рассеянно продолжил я.

Водитель такси обернулся, уставился на мой нагрудный крест.

— За кокс я не в курсе, зато каннабис есть где достать, отче… — перекрестившись, проговорил он. — Только вот с одеждой вашей неувязка. Попов у нас не любят. Особенно православных. Народу разрешили над попами глумиться, и народ отрывается. Вы не слышали за Киевскую лавру? Если не слышали, я вам скажу. За Киевскую лавру у народа мнения разделились.

Но я его уже не слушал, потому что на панели рядом со входом в нужный мне дом стоял мой московский коллега и ещё один человек, по виду действительно старый еврей, в вышитой шелком ермолке, засаленном жилете и даже с пейсами. Старый еврей крутил на указательном пальце связку автомобильных ключей, с трёхлучевой звездой на брелоке.

— Ну что же… кажется, я дома! — проговорил я, покидая такси.

Воздух Одессы, вязкий, пряный, тяжёлый, контрастировал с зябким морским бризом и кондиционированной атмосферой такси бизнес-класса. Воздух воспеваемого города показался мне на удивление тёплым, несмотря на глубокую осень, и даже душноватым, с лёгким привкусом дымка и чего-то ещё сладковатого, приторного, с лёгкой гнильцой. Такой аромат имеют перезрелые фрукты.

— Ах! Вот и вы! — проговорил московский коллега, с неодобрением оглядывая мой экстравагантный наряд.

— Это он? Приветствую вас на одесской земле, — заявил Старый еврей. — Ему надо переодеться. Срочно! Потому что, если к подолу его рясы привяжется какая-нибудь местная шваль, то все евреи Одессы его не спасут. И это срочно убрать. Спрятать!

Он указал пальцем сначала на мою грудь, а потом схватил меня за руку, но не для рукопожатия. Ловким движением заправского щипача он стащил с моей руки перстень и быстро сунул его в карман моей рясы.

— Венский связник оказался некомпетентным, — проговорил я со вздохом. — Он заставил меня переодеться, а хранить штатский костюм я счёл неосторожным. Можем ли мы зайти на квартиру?

Старый еврей и коллега в совершенно одинаковом смущении отвели глаза.

— У нас тут небольшое частное собрание, — уклончиво проговорил коллега. — Пройдёмте, конечно. На этом собрании вы сможете присутствовать…

— Какой-то местный праздник?

— Скорее это памятное мероприятие. Сейчас конец октября… может быть, немного не ко времени, потому что трагические события произошли второго мая. Но всё же мы решили отдать дань…

Схватив за рукав, коллега затащил меня в сумрачный подъезд. Несколько ступеней вниз по лестнице. Обшарпанная дверь на скрипучих петлях открывается, и мы оказываемся в тёмном тоннеле прихожей. Квартира в полуподвальном помещении огромна. Где-то далеко впереди виден светлый проём двери. Оттуда доносятся весёлые голоса. Пахнет жареной рыбой и табачным дымом. Душно. Мы идём по коридору долго. По обе стороны коридора есть ещё двери. Некоторые из них полуоткрыты и в щели просачивается бледный свет. За этими дверями происходит какая-то неведомая мне жизнь. А я-то думал, что квартира уклониста от мобилизации окажется пустой.

— Я понимаю, — шепчет мне в ухо коллега. — На первый взгляд тут слишком много народу. При таких условиях какая же конспирация…

— Конспирация? — переспрашиваю я.

— Но нам приходится взаимодействовать в очень тяжёлых условиях, при ежедневных обстрелах. Вот и сейчас, слышите?

Вой тревожной сирены действительно доносился откуда-то сверху, но тревоги почему-то не вызывал.

Чрез минуту мы оказались в большой длинной комнате, главным предметом меблировки которой являлся большой прямоугольный стол. На столе стояло огромное блюдо с жареной рыбой, дюжина открытых пивных бутылок, стаканы со следами пены. За столом и на стульях, расставленных вдоль стен, сидели люди. Некоторые из них курили. Табачный дым вытягивался в приоткрытое окно, расположенное довольно высоко, под потолком. Кроме стола и стульев в комнате иной мебели я не заметил. Не наблюдалось и свободных стульев, поэтому несколько молодых людей вскочили, освобождая нам места. Ко мне обращались с почтительностью, подобающей при общении со священником, что несказанно радовало после многочисленных предупреждений о нелояльности местных к попам.

Тревожная сирена всё ещё выла над нашими головами. Перекрикивая её, кто-то предложил тост. Разливали с серьёзными лицами. Выпивали не чокаясь и торжественно-скорбно.

Наконец-то я понял, что попал на поминки. Я пересчитал людей. На квартире присутствовали двенадцать человек. Сакральное число! Но кто же из них учитель?

— Учитель — обязательно еврей, — прошептал мне на ухо коллега, верно угадав мою мысль.

Я присмотрелся к присутствующим. Из двенадцати, не считая моего коллеги, четверо вполне взрослые, по-видимому, хорошо помнившие не только 2014 год, но и 90-е. Остальные — молодёжь 17–25 лет. Одну из девушек я выделил сразу. Все называли её Олесей. Слишком красивая, чтобы оставаться незаметной, с жёлто-голубой ленточкой на груди, она смотрела на присутствующих широко раскрытыми глазами, в которых время от времени мелькал страх. Видимо, она, так же, как и я, присутствовала на подобном собрании впервые. Молодёжь, кроме девушки Олеси, в целом производила невнятное впечатление. Зато старики…

Коллега, по понятным причинам, не назвал их имён, и я окрестил каждого на свой лад. В подвале присутствовала весьма колоритная супружеская чета. Ему около семидесяти, он нелеп и не слишком опрятен. Она на вид немного моложе и очень элегантна. Такими элегантными бывают, пожалуй, только петербурженки. Кроме этих двоих присутствовал одутловатый испитой субъект с нагловатым и волевым лицом, которого я тут же окрестил Майором. Присутствовал бритоголовый, тощий и сутулый тип с небритой псивого цвета образиной (Сутулый). Старшие расположились в центре комнаты под жестяным абажуром вокруг продолговатого стола. Всё выглядело так, словно собрались играть в карты. Молодёжь, устроившаяся на стульях вдоль стен, вела себя вполне смиренно, и мы присоединились к ним. Сутулый действительно тискал в руках засаленную колоду, а потом передал её Старому еврею, который принял на себя амплуа сдающего. Он недолго шелестел карточным картоном, потом метал карты, потом вытащил откуда-то толстую растрёпанную исписанную от руки тетрадь. Все молчали, наблюдая, как Старый еврей листает её. Ждал и я. Что он станет делать? Начнёт читать? Рукописный талмуд? Прикольно, конечно. Одесситы действительно забавные люди.

Старый еврей: Я всегда позволял себе и хочу позволить сейчас оставаться истинно русским человеком. Да-да! Не смейтесь, молодёжь! Эти внешние атрибуты моей национальности есть одно. А моя принадлежность к русской культуре есть другое. Я мыслю и рассуждаю как русский человек и патриот. Говорю это для новеньких, чтобы они поняли смысл наших собраний. В прошлый раз мы обсуждали дела давние — Северную войну, которую русский царь Пётр Первый вёл двадцать один год и победил. И эта наша война короткой не будет. И в этой войне мы победим, несмотря на многочисленные жертвы. Эта война длится уже 9 лет и у неё есть свои вехи, о которых нельзя забывать. Итак, кто расскажет нам о событиях 2014 года первый?

Жена Старого еврея: Виктор Львович имеет в виду стояние на Куликовом Поле и то, чем это стояние в конце концов закончилось. Здесь собрались очевидцы тех событий…

Сутулый: Чтобы посторонним было понятно: мы люди разных убеждений, но тут сошлись на одном — в апреле 2014 года случилась провокация с целью убийства именно русских людей.

Сказав так, он уставился на Майора, и я подумал на миг: вот сейчас он назовёт того по имени, нарушив тем самым их смешную конспирацию. Я недоумевал: зачем коллега, взрослый опытный человек, поощряет всё это? Но тут заговорил Майор. Его рассказ увёл мои мысли в иную сторону.

Они говорили за антимайдан и десятки тысяч на митингах. Майор отдельно и подробно остановился на «патриотах», завозимых автобусами с Западной Украины, а так же о том, что этими самыми «патриотами» город полон и по сей день. Они говорили о расколе в рядах стояльцев на Куликовом Поле и о предательстве Капитана Какао, о событиях 2 мая 2014 года и о запрете георгиевских ленточек, которые одесситы продолжали носить несмотря на запрет.

Далее следовал рассказ Старого еврея о мутном человеке — Сергее Долженкове, прозванном Капитаном Какао. По слухам, его отец — милицейский генерал, пытался имитировать гибель сына, чтобы тот утёк от ответственности за массовую гибель людей 2 мая. Да, Капитана Какао обвинили в массовой гибели людей. Тёмная история, в которой и по прошествии восьми лет многое не ясно.

Майор рассказал о бое на Греческой улице, о драке возле торгового центра «Афины», где колонна антимайдана ударила во фланг майдаунам. Там внутренние войска и милиция пытались разделить дерущихся. В какой-то момент казалось, что майдан и антимайдан удастся примирить.

Майор описывал бой так.

«В воздух поднялся рой камней. Небо потемнело, словно грозовое облако накрыло центр города. Плотность „обстрела“ была такой, что камни сталкивались друг с другом в воздухе. Стёкла припаркованных в этом районе машин осыпались осколками. Помню, один водитель на автомобиле „мерседес“, большая такая машина, смог прорваться через шеренгу антимайдана. Правая сторона его автомобиля вся была в дырах и вмятинах. Люди в мотоциклетных шлемах, банданах и армейских касках, с дубинками и самодельными щитами прыгали по мостовой. Они более походили на павианов в зоопарке, чем на людей. Камни для метания добывали у себя под ногами. Делается это очень просто. Несколько ударов молотком по плитке, пока она не треснет. Дальше достать её дело техники. Половинка брусчатки хорошо ложится в ладонь и хорошо летит. Что бы вам ни говорили, с двух сторон применялось травматическое и пневматическое оружие. Просто палили в толпу наобум. Среди Одесской дружины находились несколько парней со спортивными рогатками, которые стреляли в майдановцев свинцовой картечью и стальными шариками. Один „стрелок“ за пять минут такой „работы“ смог хорошо проредить левый фланг майдана и попал одному из его предводителей, Женьке Резвушкину, в голову, чем сильно его выручил. Что называется, спас от большего греха. На этом для Женьки Резвушкина 2 мая закончилось. Этот же парень, из своей рогатки, с 50 метров сшиб ультрас, угрожавшего Одесской дружине тесаком с машины на углу Дерибасовской и Греческой. Через 15 минут после начала столкновения запас пиротехники у сторон исчерпался, и начались первые столкновения на Дерибасовской. Антимайдан гонял приезжих по Дерибасовской в течение примерно пятнадцати минут, пока к майдановцам не подошла помощь со стадиона, в виде ультрас одесского „Черноморца“ и харьковского „Металлиста“. Это обстоятельство впоследствии позволило официальным СМИ трактовать события 2 мая как стычки между футбольными фанатами. А на самом деле это было избиение русских майдаунами. Через несколько минут столкновения с Греческой переместились в переулок вице-адмирала Жукова».

Бой камнями. В теории мне приходилось изучать этот вид спорта. У позиционного боя с камнями есть интересная особенность. При таком виде боя приходится не просто бросать камни, но и все время контролировать «небо», чтобы просчитывать траекторию и уворачиваться от летящих в вас булыжников. Просто уворачиваться от камней легко, а вот кидать их и уворачиваться от других сможет не каждый. Бой камнями, вывороченными из мостовой, — самый экстремальный вид фитнеса, в котором работают руки, ноги и реакция. Поэтому спортивная подготовка обязательна.

Я изложил свои соображения собравшимся. Майор ухватился за мои слова:

— Вот именно! — горячо произнёс он. — По уровню физической подготовки радикалы майдана на голову превосходили антимайдан. Судя по поведению, скорости реакции и неутомимости большинство атакующих, со стороны майдана, было под воздействием амфетамина. Они могли часами бегать и кидать камни, не уставая при этом. А бойцам антимайдана приходилось меняться через каждые полчаса, потому что от постоянного бега и бросания камней быстро уходили силы. И не только это. Ультрас кидали камни с такой дистанции, с которой до них не могли добросить. То есть щуплый паренек швырял камень на треть дальше взрослого мужика с Куликова Поля. Чем это объяснить, если не воздействием амфетамина?

Потом Сутулый сказал несколько слов о Фучеджи, благодаря которому сторонников Какао не убили. Фучеджи организовал оцепление из бойцов внутренних войск. За этим кордоном антимайдан продержался несколько часов. Однако кольцо вокруг антимайдана на Греческой замкнулось. На них плотно насели с Греческой площади, со стороны ближе к Дерибасовской. Появились первые раненные из огнестрельного оружия. Часть антимайдана оказалась зажатой у ТЦ «Афина». Со стороны антимайдана тоже была стрельба. На поимку стрелка отправили спецназ СБУ «Альфа», переодетый в спецназ УБОПа «Сокол», это обычная практика для спецслужб. Так вот, «Альфа» зашла в «Афину». Именно «Альфа» предложила зайти внутрь ТЦ зажатой у ТЦ части сил антимайдана. Основную часть сил оттеснили по Греческой на Соборную площадь и рассеяли. Часть людей сильно избили. Попавшие же внутрь ТЦ «Афины» оказались в западне.

Сутулый: Я был в «Афине». Вместе со мной ещё 128 человек и охрана торгового центра. Я знаю всё, что творилось внутри. Оказавшись внутри, мы заблокировали два входа банкоматами, терминалами, витринами и облили эти баррикады жидкостью для разжигания костров, которые купили в супермаркете «Таврия-В», что был в подвале комплекса. Со всех сторон центр был осажден сторонниками майдана. Как только люди развернули пожарные рукава, чтобы проверить их работу, в торговом центре отключили воду. Позже, оказалось, что в Доме профсоюзов тоже отключили воду сразу после начала штурма.

Старый еврей: Тоже самое можно сказать и за ситуацию с Домом профсоюзов, водоввод которого находится в люке возле трамвайной остановки на Канатной. Мы знаем поименно лидеров майдана в Одессе, кто имел доступ к информации о коммунальных службах, и мы им отомстим. Юсов, Гуцалюк и Свичинский. Именно эта троица активно зазывала толпу на Куликово Поле, а потом организовала поджог и штурм Дома профсоюзов. Осажденным в «Афине» повезло — вмешались деньги, торговый центр и товары в нем стоят миллионы долларов. Хозяева торгового центра хорошо «попросили» руководство МВД области спасти их бизнес и 36 жизней. В Доме профсоюзов из всех ценностей были только люди, ничего не стоящие в глазах новой украинской власти и руководства МВД области. А ведь милиции ничего не стоило поступить с Домом профсоюзов, так же как с «Афиной»!

На Куликовом Поле творился хаос. Со всех сторон на площадь сбегались майдауны, вооружённые кто чем и сильно возбуждённые. Они летели как мухи на мёд. Скоро загорелись шатры антимайдана. Тут и там возникали жестокие стычки. Число майдаунов всё время увеличивалось. Люди пытались зайти в Дом профсоюзов. Кто взломал двери в Дом профсоюзов? На этот вопрос нет ответа. Там были бывшие воины-афганцы, которых было 2–3 человека. Они зазывали людей войти в Дом профсоюзов, баррикадироваться там и дать бой майдану, что и было сделано. Беснующаяся толпа стала забрасывать Дом профсоюзов коктейлями Молотова, стрелять по окнам, стрелять по тем, кто выглядывал из окон, когда начался пожар. Они стреляли по людям, которые подходили к окнам, чтобы вдохнуть воздуха. С задней стороны Дома профсоюзов, там, где был запасной ход, люди, спасаясь от пожара, выпрыгивали из окон. Их добивали. Конечно же, добивала не толпа. Добивали лежащих раненых кусками арматуры и дубинками. Те, кто добивал, известны поимённо. Одна из групп ультрас ворвалась в Дом профсоюзов. Они крошили и убивали спрятавшихся там людей. Впоследствии выяснилось, что многие погибли не от пожара, а от огнестрельных ранений, были зарублены топорами, порезаны ножами. Власти это скрывают. Очень много людей было убито. Не 48 человек, как говорили, а более 300. Ночью от Дома профсоюзов вывозили мешки с трупами целыми машинами, чтобы в Доме профсоюзов остались только те, кто задохнулся в дыму или погиб от огня. В памяти остались звонки из Дома профсоюзов в ночь со 2-го на 3-е мая. Часть людей забаррикадировалась на крыше. Там они просидели до 5 утра. Прятались, чтобы их не убили. Мне звонили именно они. А что сталось с теми, кто был внутри? Что происходило там? Известно только о горе трупов. Думаю, что из тех, кто забаррикадировался внутри, не выжил никто. Поэтому никто не знает, что происходило внутри, и некому нам об этом рассказать.

Голоса умолкли. На несколько минут в подвальчике повисла тишина.

— Вы спросите: зачем мы это обсуждаем? — проговорил Старый еврей, обводя присутствующих взглядом. — Мир должен помнить, как нас убивали!

— Такое будет повторяться каждый год, — отозвалась одна из девушек, сидевших у стены. — В смысле, годовщина события. Пока жители не изменятся. В смысле состав жителей вернётся в то состояние, каким был 30 лет назад. Блин, мы не должны молчать! Ребята, любопытно ваше мнение. Вы поддерживаете подобное ежегодное освещение годовщины трагедии? Можете свободно ответить, вас не будут преследовать за это.

Ей ответил какой-то парень:

— Олеся, ты всегда так выражаешься, что тебя не за что преследовать.

— В настоящее время Одесса является частью Украины, — проговорил Старый еврей. — Со всеми присущими атрибутами: МВД, СБУ, завезённые патриоты. К сожалению, в одесских военторгах нет той формы, которую, по словам Путина, можно было купить в любом магазине. Поэтому зелёные человечки у нас не появились. Да и «Северный ветер» не задул, границы общей нет! Зато появилось очень много дебилов, которые нам рассказывают, что мы не так встали! Объявляю очередное заседание нашего клуба патриотов закрытым! Жена, что ты молчишь? Товарищи?

Заговорщики отозвались нестройным хором:

— Я — пас.

— Вист.

— Пас.

Молодёжь задвигала стульями, направляясь к выходу.

Мы остались в подвале вшестером.

— Ну как? — спросил меня коллега с некоторым даже нетерпением. — Что ты думаешь обо всём этом?

— Работа ведётся. Не за страх, а за совесть, — со вздохом ответил я.

— А мне показалось, что ты загрустил…

— Не загрустил, а задумался. О чём? Я неправильный русский, потому что не тех евреев в своей жизни слушал и читал…

Коллега рассмеялся, закурил, затянулся, выпустил из ноздрей две мощные струи дыма и только после этого решился спросить:

— Мартиросян — русский?

— А как же! Типичный испорченный квартирным вопросом москвич.

— Ну? Как вам понравилась наша Одесса? — спросил Старый еврей, оборачиваясь ко мне.

— Прекрасно, — брякнул я. — Только я как-то иначе себе её представлял…

— Как же? — поинтересовался Майор.

— Город в глубоком тылу…

— Вы уж нас извините, голубчик, но другой Одессы у нас для вас нет, — с некоторой холодностью проговорил Старый еврей.

— А вы по какой линии в наш прекрасный город приехали? — поинтересовалась жена Старого еврея.

— Из Варны, — ответил за меня её муж. — Наш друг прибыл на пароме и проследует далее до Херсона?

— А потом далее? Спасать Печёрскую лавру? У нас толкуют о каких-то снарядах с обеднённым ураном. Но насколько беден тот уран, никто не знает. Может быть, вы знаете? Как вы собираетесь нас спасать?

— Отстань от ребёнка. Ему надо попасть на ту сторону Днепра. Надо успеть. Видишь, он нервничает.

— По-моему, этому ребёнку не менее тридцати трёх лет. Прекрасный возраст! А насчёт левого берега Днепра у меня есть отличная идея.

— Какая?

— Всё очень просто. Эта девушка, Олеся. Она руководит группой по розыску пропавших воинов. Точнее их тел, потому что пропавших намного больше, чем сдавшихся в плен. Она организует переправку нашего друга на тот берег.

— Олеся ищет пропавших воинов? — моему удивлению не было предела. — Пропавших без вести военнослужащих Украины? Она будет искать их в Херсоне на правом берегу Днепра?

— Разумеется. Пропавших воинов можно искать где угодно, — не без ехидства заметил Старый еврей.

— Мальчик, наверное, не знает, что Красная армия вчера оставила Херсон, — вставила его жена.

Что ж тут возразить? «Мальчик» действительно этого не знал. Карманы моей монашеской одежды — коварная субстанция. Суешь руку, чтобы достать, положим, Parker, а в руку ложится смартфон почти посторонней мёртвой женщины по имени Снежана. Мой собственный телефон, перелетевший со мной из России в Грузию и далее, в Австрию, согласно полученным инструкциям, показывает кино жителям морского дна. Взамен него мне вместе с болгарским паспортом выдана древняя кнопочная «Моторолла», наверняка несколько раз шитая-перепрошитая. Гаджет девушки Снежаны, которая чья-то там жена, стоит на режиме «полёт», поэтому ни в одном из приложений нет ни одного сообщения. Информация не обновлялась уже несколько дней. Тем не менее аккумулятор смартфона жив, показывает два деления из семи, что вселяет некоторые надежды. Приведя гаджет в рабочее состояние, я стал читать новости сначала в Телеге, а потом и на ресурсах Яндекса. Через пару минут в WhatsApp посыпались сообщения от мужа. Одно из них я просмотрел мельком. Оно содержало следующий текст, написанный на русском: «Проснулся утром с уверенностью, что ты уже мертва. Прошу тебя, опровергни или я тоже умру».

Как быть? Написать опровержение? Но ведь он станет звонить, ругаться. Нет. Так нельзя. И я снова погрузился в чтение новостей открытого доступа, которое подтверждали оставление Херсона российской армией.

Тем временем меня, как священнослужителя и патриота, включили в группу по поиску пропавших воинов ВСУ.

Выехали из Одессы рано, около семи утра, на старенькой «газели», до потолка заваленной гуманитарной помощью. Всю дорогу донимаемый духотой, теснотой и бензиновой вонью, я с раздражением слушал музыку, доносившуюся из смартфона Олеси. Религиозные тексты «25/17» перебивались воркотнёй Мэйби Бэйби.

«Давай, научу вас целоваться — Мэйби в этом профи. Я тут одна тренировалась, не на помидорах. Кручу, выпало на девочку напротив. Ну c’mon, не стесняйся, детка, это очень просто»[61], а потом без перерыва «Судья дел моих, погаси во мне месть, Сожги страх остаться одному здесь. До седых прядей, я не хочу воевать, даю слово переплавить меч в распятие…». От прослушивания всего такого возникало дикое, почти невыносимое ощущение биполярки. К тому же я впервые в жизни тосковал по Тимуру. Уж этот-то меня успокоил бы. Уж он-то мне разъяснил бы, как в смартфоне у одной девочки умещается «25/17» и Мейби Бейби. И это далеко не полный её плейлист! Хотелось заткнуть уши. Хотелось выть, пить, петь тексты Высоцкого. Хотелось выскочить из обшарпанной «газели» и бежать следом за ней по обочине. Лучше упасть в пыль загнанным, чем потеть в какофонии подобных звуков.

Я бы так и страдал до самого Херсона, если б не короткая остановка в Николаеве, где водитель, как нарочно, запарковался возле каких-то смердящих пороховой гарью руин.

Пассажиры высыпали из «газели» на несвежий воздух, под мелкий моросящий дождь. Тут же стояла лебёдка. Два человека подцепляли к её крюку куски железобетонных конструкций. Третий, по-видимому слухач, просто бродил по груде руин, что-то высматривая. В железобетонном мусоре ковырялось несколько человек. Скорбь и озабоченность запечатлелись на их запылённых лицах. Где-то вне пределов видимости надрывно плакала женщина.

— Свежий прилёт? — спросила Олеся у машиниста лебёдки.

— Та не. Два дня уж прошло. А не всех ещё достали. Как пересчитали жильцов, так и прослезились. Три человека пропали без вести…

— Тихо! Объявляю режим полной тишины! — проговорил слухач.

Двигатель лебёдки тут же замолчал. Притихли и пассажиры «газели», и женские стенания прекратились. Слухач лёг на живот, прижался лицом к запылённым глыбам, замер. Я вернулся в «газель», чтобы заткнуть уши наушниками. Превыше любой из адских мук я боялся быть заваленным обломками собственного дома и долго умирать там. Для телефончика Снежаны у Олеси нашелся пауэрбанк, в самом телефоне, на удивление, годный плейлист. Под голос Sade мне опять вспомнился плацкарт маршрута Москва — Ростов-на-Дону, рассказ Цикады о Призраке, бритьё Тима. Боль от собственного предательства саднила, не давая покоя. Я искал убежища от неё на краю живописного венского парка, где, по идее, жизнь должна быть совсем иной. Однако именно там я почему-то встретил персонажа, так похожего на героя донбасского эпоса Цикады. Это какой-то замкнутый круг!

— Батюшка! Батюшка!

Кто это трясёт меня? В знак особого расположения вытаскиваю из ушей наушники. Вижу возбуждённое личико Олеси.

— …там под завалом человек. Он хочет, чтобы вы с ним поговорили. Он плачет, кричит. Паника.

— Олеся, разве вы не понимаете?

— ???

— Меня никто не рукополагал!

— Неруко… чего?

— Я не священник!

— Та ладно! Это не важно. Там, под завалами пацанчик. Четырнадцать лет. Мы сказали, что будет говорить батюшка… Он ждёт. Та шо вы в самом деле! Трудно чи шо? Пацанчик маленький…

Она показывала пальцами насколько мал пацанчик под завалом. Она тянула меня за руку, дёргала за полы подрясника. Сильная. Упрямая. Пришлось повиноваться. Шагая следом за ней к воняющим руинам, я снова и снова вспомнил Тимура. Его тоже кто-то трясёт и торкает, заставляя делать невозможное. Чёрт! Возможно, кто-то прямо сейчас стреляет в него. А может быть, он в плену?! А вот если б он сейчас оказался здесь, толку было б больше. Господи, сделай так, чтобы его не ранило, чтобы он не оказался под завалами подобно этому вот пацанчику. Не дай Бог ему оказаться в плену… Боже милостивый, обещаю больше не чертыхаться!

— Вот здесь он, здесь!

Слухач присунул меня к какой-то щели, заставил встать на колени.

— Требую тишины! — закричал он, и, обращаясь ко мне, добавил: — Слухай, батюшка. Он там. Ще живiй.

Я некоторое время вслушивался в тишину. Из-под пыльных плит действительно доносилось хныканье и громкое с хрипом дыхание.

— Я умираю… — услышал я.

— Он умирает… — передал я слухачу.

— Скажи ему, пусть потерпит. Вторая лебёдка уже в пути. С ней дело пойдёт быстрее. Тут никуда не возможно успеть вовремя. Неделю назад на улице Шевченко обрушилось два подъезда. Пять дней разбирали. Но ты ему этого не говори. Скажи, пусть потерпит маленько. Трохи пусть потерпит…

— Потерпи, милый… — передал я. — Тебе скоро помогут…

В ответ тихий плач. Я в недоумении переводил взгляд с тусовавшейся тут же Олеси на слухача и обратно.

— Шо вылупился? — взъярился слухач. — Або ты не поп? Або не знаешь, как говорить?

— Прочтите молитву, — проговорила Олеся.

— Я? Молитву?

— Та що ж це за попи такі пішли? Молитви не знає! [62]

Олеся приблизилась ко мне, зачем-то взяла за руку. Пришлось сделать над собой усилие, чтобы не отнять руку. Она это заметила, улыбнулась:

— Екій ти дикий…[63]

Олеся достала смартфон. На мгновение меня посетила паническая мысль: сейчас она включит трек Мэйби Бэйби и парень под завалом насладится чем-то вроде «Я девочка с косичками, с блёстками на личике. Мысли неприличные связаны с тобой»[64].

— Вот, тут у меня есть… — бормотала Олеся, водя пальчиком по дисплею смартфона. — Что лучше подходит, «Богородица, радуйся» или «Дево Владычице, Матерь Человеколюбивого Бога»?

Она уставилась на меня с надеждой получить какой-то ответ, а малец под завалами тем временем начал подвывать. Если б я не знал наверняка, то вряд ли поверил бы, что такие звуки может издавать человек. Падшая душа в аду, может быть, и издаёт подобные звуки, но живой человек — нет.

— Он уже умер, — пробормотал я. — Он в аду.

— Трепло в подряснике! — фыркнул слухач и вырвал из рук Олеси смартфон. — Надо, чтобы он перестал плакать и паниковать. Тогда мы его вытащим живым. Ну-ка, что тут у тебя? Давай, отец. Повторяй за мной… Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла… не убоюсь зла…

— …не убоюсь зла… — эхом повторили мы с Олесей.

— …потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня. Ты приготовил предо мною трапезу в виду врагов моих; умастил елеем голову мою; чаша моя преисполнена…

Мы с Олесей нестройным хором повторяли вслед за слухачом текст 22-го псалма до тех пор, пока из-под завалов не попросили пить. С этого момента началась эпопея по поению страдальца. Эпопея успешно завершилась аккурат к приезду второй лебёдки.

— Ну теперь дело пойдёт! — уверил нас слухач. — А ну, геть! У нас тут важные дела!

По его команде Олеся, я и двое одесских волонтёров засунули свои уставшие и основательно пропылённые тела в «газель». Я кое-как устроился на неудобном сиденье, надеясь проделать остаток пути в относительной тишине, ведь за чтением молитв смартфон Олеси основательно подсел, а пауэрбанк отдавать ей я не собирался. Однако я понял, что недооценил предусмотрительность девчонки, когда она достала из рюкзака другой пауэрбанк. Чёрт! Как хочется просто уснуть! Но как быть? Не возносить же молитву о даровании сна? Волонтёры засмеялись, заметив, как я ударил себя ладонью по лбу. Конечно! Им-то невдомёк, что я буквально недавно пообещал Господу не чертыхаться, и вот опять не сдержал обещания.

Тем не менее мне удалось уснуть, но и сон не принёс облегчения. Сначала мне приснился покрытый слоем пыли, весь в пятнах запёкшейся крови подросток.

— Какой же ты батюшка, если не умеешь молиться? — со страданием на лице произнёс он. — Вот я учился в школе. Девчонки из нашего класса увлекались Мэйби Бэйби и красили волосы в голубой цвет. Я увлекался «25/17». Бабушка меня крестила. Пыталась заставить ходить в церковь на Пасху, исповедоваться и причащаться, а я не хотел. Но как попал в беду, сразу начал молиться. Сам не знаю откуда взялись слова. А ты… Ну какой с тебя поп?

Жгучий стыд не помог мне вывалиться из неприятного сна. Наоборот. После пацана мне явился старик со старой газетой под мышкой. Краем глаза я прочёл заголовки на немецком языке: «Werden die russischen Cherson übergeben?», «Seltsamer Krieg», «Probleme der zweiten Auswanderungswelle aus der Ukraine»[65].

— Жалеешь о брате? — щуря глаза, спросил старик. — Что и не мудрено. Зато теперь ты знаешь, что такое братская любовь.

Я пытался оправдываться:

— У меня профессия, служба, работа. Это важнее, понимаете? Порой приходится принимать непростые решения…

— Понимаю. Не важнее. Служба — не оправдание, и ты сам об этом знаешь. Помнишь Первое послание к Коринфянам? Там сказано: «время коротко, впредь пусть и имеющие жен будут, как не имеющие, и плачущие, как не плачущие, и радующиеся, как не радующиеся, и покупающие, как не владеющие, и пользующиеся миром, как не пользующиеся, ибо проходит образ мира сего». Это воистину сказано о тебе…

Выбраться из неприятного сна мне помогла отзывчивая Олеся, когда её острый локоть вонзился в мой бок. Разлепив веки, через пыльное окно «газели» я узрел приземистое, обнесённое невысоким забором строение и взбудораженную толпу перед ним. Возле двери табличка: белые буквы на синем фоне. Я прочёл надпись на украинском языке: «Херсонський міський морг № 1».

— Кто эти люди? — спросил я, протирая глаза.

— Они ищут своих близких: сыновей, мужей, братьев, — ответила Олеся. — Это морг. Здесь хранятся останки для опознания. Останки наших украинских воинов. Пойдёмте! Это тоже наша работа. Мы помогаем людям найти близких.

Поправив на плече повязку с надписью «Волонтёр», она выскочила из «газели». Я поплёлся следом.

С появлением Олеси и её товарищей раздражение в толпе поулеглось. Пока они толковали о чём-то, я поймал себя на мысли, что плохо понимаю украинский язык. Это я-то, женатый на хохлушке!

— Постойте. Мы же знаем, что Херсон только что оставила русская армия… — пробормотал я.

По реакции присутствующих я быстро понял сколь неудачной оказалась эта моя реплика. В ответ прозвучал хор раздражённых голосов.

— …нам не дают осмотреть тела под тем предлогом, что они крепко сгнили…

— …нам говорят: «без гроба можете не приходить»…

— …следователь Мария Мосийчук сказала мне, что бойцы тридцать пятой бригады ЗСУ захоронены на одном из островов в братской могиле. Мразь ехидно улыбалась, при том, что если руснявые устроят нам потоп, то трупы славных воинов вынесет в Днепр и они будут там плавать и станут кормом для сомов…

Тут я опять решился вставить свои пять копеек и грубо ошибся, попытавшись убедить присутствующих в том, что война, конечно, трагедия, но всё это не вселенский потоп. Я не принял во внимание важный факт: раздражение этих людей, их усталость превысили меру их горя и уже готовы были обернуться самыми жестокими словами и поступками.

— …он приехал сюда проповедовать. Чистенький, сытый, а у меня в кране воды нет. Нынче черпала из лужи, срала в пакет и на помойку носила. А помойку никто вторую неделю не вывозит…

— …разве ты не знаешь, поп, что твои руснявые друзья хотят взорвать Днепровские плотины? Тогда всех наших героев смоет, и гробы смоет, и руснявых смоет, но им пофигу на своих…

— Да что вы его убеждаете? Всё попы недоумки, — резюмировал кто-то, и несколько человек (но далеко не все) рассмеялись. — Правильно Верховная рада их гнобит. На гиляку попов!!!

Люди смотрели на меня не просто сердито. В их повадке чувствовалась агрессия отчаяния, когда человек кричит «Бога нет!!!». Почему-то вспомнился ролик из сети, где стая гиен нападает на льва. Смешно, конечно, представлять себя в виде льва. Но что стану делать я безоружный, если они реально набросятся на меня? У меня в загашнике нет львиного прайда! Один из толпы, на вид вполне благорасположенный, приблизился, погладил ладонью мой нагрудный крест. Шмыгнул носом. Отёр влагу со щёк. Заговорил:

— Давно думаю, как описать это без мата, но не нахожу слов. Может, в социальных сетях описать? Так за это еще посадят. Нет. Лучше вам скажу. Вы же как-никак священник. Вам скажу правду, как есть. Я вот подумал, что морг Херсона надо сфотографировать и сделать мотивационные открытки с надписью для ребят на фронт: «если не хочешь гнить полгода в бюро смерти Херсона, убивай, а не умирай». Это ведь уже вошло в привычку, что тела с поля боя не забирают месяцами? А теперь новая привычка: лежат тела под открытым небом в рваных пакетах прямо за забором из профнастила еще с весны. Собрать бы в кучу этих рабочих морга да на передовую отправить. А что? Если они считают нормой такое хранение тел героев, то пусть и сами так похранятся.

Я молчал, не ведая, что ответить. Мне на помощь явилась Олеся. Она что-то быстро-быстро затарахтела на мове. Она хватала моего собеседника за локоть и увлекала за собой не только его, но и изрядную часть раздражённо скорбящих. Она спасала меня, давая возможность улизнуть. Волонтёры, приехавшие вместе с нами на «газели», и её водитель делили толпу на более мелкие группы «по интересам». Так толпа разделилась на две части. Первая, меньшая часть, вошла в здание морга вслед за Олесей. Другая осталась стоять на улице. Некоторое время они волновались, обмениваясь гневными фразами, в том числе и в мой адрес, и в адрес Бога, которого я, по их мнению, представлял. Потом часть из них сбилась вокруг неведомо откуда взявшегося оратора, чей голос возвысился над монотонным бормотанием толпы, отвлёк её от скорбных дум, заставил слушать себя.

Я приблизился к ним. Небольшая группа людей, состоящая в основном из женщин, сплотилась вокруг невысокого человека неприметной наружности, неопределённого возраста, одетого, как это принято в наше непростое время, в стиле military. Женщины и несколько стариков стояли плечом к плечу, образовав несколько плотных колец. Оратор говорил на украинском языке, быстро произнося слова. Порой он всё же сбивался на русский, и это не вызывало у слушателей возмущения. По рукам слушателей ходили листки с текстом на обеих сторонах, отпечатанным типографским способом. На одной стороне на русском, на другой — на украинском языке. Над текстом на обеих сторонах картинка — изображение бойца в пилотке со звёздочкой, в поднятой над головой руке зажат пистолет, в глазах ярость, рот распахнут в крике. Под картинкой надпись крупным шрифтом «Боевой листок русского бойца».

Оратор говорил не переставая, но из-за спин собравшихся ни единого слова было не разобрать, только «ба-ба-ба» да «бу-бу-бу». На осунувшихся лицах женщин и стариков я приметил внимание и благожелательный интерес. Лишь какая-то бабёнка, лет пятидесяти, с выбеленной чёлкой и пустыми глазами тянула к говорящему смартфон с включённым диктофоном. Я взял её на заметку, намереваясь по возможности отследить её перемещение. Надо также предупредить оратора. Я притиснулся ближе к нему. Люди расступались, давая дорогу моему священническому облачению. Заметив меня, оратор заулыбался:

— Здравствуйте, батюшка!

Лишь в этот момент я узнал своего московского коллегу, уроженца Кременчуга. Как же так получилось, что он вышел за рамки своих полномочий, презрел так необходимую в нашей работе конспирацию? Сначала одесское подполье, а теперь ещё и это. Как же так? Он же передал меня с рук на руки Олесе. Мы простились, и вот опять он передо мной…

— Присоединяйтесь, батюшка! — проговорил коллега. Он смотрел мне в глаза, но будто не узнавал. — А мы как раз некоторые аспекты христианской религии обсуждаем. Минуточку внимания, друзья! — он хлопнул в ладоши. Бормотание в толпе улеглось. — Итак, когда началась эта война? Эта война началась 1000 лет назад, когда в западнохристианской, и в первую очередь в католической, церкви победил сатанизм. Разве Христос призывал сжигать людей заживо, обвиняя их в ереси? Разве Христос призывал вырезать целые народы за иные взгляды на мир? Разве Христос призывал торговать индульгенциями, отпуская богатым самые страшные грехи? Разве Христос призывал к работорговле, ссылаясь на то, что у людей не белой расы якобы нет души? Всё это и многое другое дьявольских рук дело, поддерживаемое западной церковью, которая по недоразумению называется христианской. Наша страна, Россия, для них самый главный враг. В России столетиями мирно сосуществовали разные народы, разные культуры, разные религиозные конфессии. Россия на практике показала, как можно создать огромную страну без принципа «разделяй и властвуй». Россия никого не завоёвывала и не уничтожала. Россия доказала, что можно жить в мире и дружбе. В России культуры разных народов взаимно подпитывались и обогащались. Именно за это нас так ненавидят сатанисты и воюют с нами без малого 1000 лет. Почему мы воюем? Россия — сердце земного мира. С уничтожением России погибнет весь мир. Со времён Александра Невского Запад воюет с нами. Раз в 100 лет они выбирают нацию, как агнца на заклание, и натравливают её на Россию. В 17-м веке это были поляки, в 18-м — шведы, в 19-м — французы, в 20-м — немцы. А в 21-м им удалось оторвать от России кусок русского мира, так называемых украинцев, и воспитать их в ненависти к нам. Задача Запада, как и 1000 лет назад, уничтожить Россию, обрекая весь мир на уничтожение и вымирание. 100 лет назад они мечтали загнать весь мир в концлагеря. Сегодня они приготовили для человечества цифровой концлагерь, и задача России — спасти мир от очередного фашизма. Мы — последняя надежда человечества, именно поэтому мы и воюем…

Он хорошо говорил. Тут не поспоришь. Но разве не рискованно вести такую агитацию в оставленном русскими войсками городе? Мы, очевидно, находились в окраинной, застроенной частными домами, части города. За высокими оградами виднелись увядающие сады и крыши построек. Кое-где у ворот стояли припаркованные автомобили. И ни одного общественного здания, и ни одного сколь-нибудь крупного магазина. Похоже, самым крупным зданием в округе являлся одноэтажный приземистый морг. Он выделялся и обилием припаркованных у входа автомобилей. Непосредственно за территорией морга располагался небольшой лесок. Там рельеф, скорее всего, плавно понижался к реке. Оттуда доносились короткие и пронзительные гудки катеров. В целом местность показалась мне безлюдной. Всё выглядело так, будто местное население в полном составе, включая приезжих и случайных прохожих, собралось у морга.

Я оглядывался по сторонам. Толпа загородила перекрёсток двух небольших улиц, на каждой из которых пока не наблюдалось никакого движения — русские оставили город, украинцы ещё в него не вошли. Но подобное положение не может длиться долго. Я вглядывался в перспективу улиц, опасаясь заметить характерное движение и не мог обнаружить его признаков. Кто-то из толпы сунул мне в руки кипу листовок.

— Вот, батюшка. Прочитайте и вы, — сказал мне неприметный, серенький мужичок в бесцветном спортивном костюме. — Хохлы ещё на подходе. Основные части войдут в город только через пару часов. Пока здесь только их разведчики. Мы с ними контактируем.

Я уставился на мужичка.

— Вы хотите, чтобы я это читал?

— А почему нет? Читайте пока командир не освободится и не сможет заняться вами. Вам же надо на правый берег?

Я кивнул.

— Надо туда добраться, да так, чтобы не попасться на зубок вражеской ДРГ…

Я снова кивнул.

— Договоримся с ДРГ, чтобы проводили до парома.

Сказав так, наш человек исчез, а я принялся за чтение. А я задумался о смысле аббревиатуры. «ДРГ» — что это могло означать, кроме самого очевидного?

Размышляя, почитывая, я краем глаза продолжал мониторить обстановку. Женщина с выбеленной чёлкой никуда не делась. Теперь она снимала на свой телефон лица из толпы. Олеся пока не появлялась. Из дверей морга вообще никто не выходил.

Олеся снова появилась на улице в сопровождении нескольких заплаканных женщин. В толпе зашелестело: «Они никого не смогли опознать», «Разорванные тела», «Изуродованные трупы». Я понял, что речь идёт об останках, извлечённых из-под завалов какой-то разрушенной ещё в марте 2022 года казармы.

Тем временем коллега очень увлёкся своей разъяснительной работой, найдя в окружающих его жителях Херсона благодарных слушателей. Меня же настораживал круживший над нами квадрокоптер. Аппарат работал на малой высоте, настолько низко, что я видел, как бликует оптика его видеокамеры. Казалось, оператор аппарата сможет пересчитать нас всех по головам и, при желании, сфотографировать наши лица.

Я держал в руках ворох тонких листов. Листовки отпечатанны на полупрозрачной желтоватой бумаге. Они походили на полуистлевшие листья, усыпавшие все переулки херсонского предместья. Я выпустил их из горсти, но они не пожелали опускаться на землю. Поток воздуха подхватил их и погёс куда-то.

В это время коллега закончил свою разъяснительную работу. Ребята из группы Олеси принялись разгонять небольшую толпу. Мотивы их казались неоспоримыми: висящие в воздухе над нашими головами квадрокоптеры, которых теперь стало два. Кому они принадлежат? Куда поступает полученная ими информация? К каким последствиям для присутствующих на импровизированном митинге это может привести? У коллеги имелись ответы на все эти вопросы, и он посоветовал присутствующим разойтись, уносить ноги подальше от войны. Можно в Европу, но у ближайшего пирса пришвартован катер «Нахичевань», который всё ещё перевозит людей на правый берег Днепра. Известно было коллеге и примерное время вступления в город передовых отрядов украинских войск. Распуганная жужжанием квадрокоптеров и аргументацией коллеги, толпа начала быстро редеть, а потом и вовсе истаяла.

Коллега, дав мне понять, что имеется небольшое дело в морге, скрылся за его дверью, оставив меня наедине с подозрительной дамой. Так мы стояли несколько минут, глядя в разные стороны. Операторов квадрокоптеров мы тоже перестали интересовать, поэтому они увели свои адские машинки куда-то в сторону, подальше от нас. Женщина с белой чёлкой ковырялась в своём смартфоне, писала и отправляла кому-то длинные сообщения. Кто-то звонил ей, и она в полный голос обсуждала дрянное поведение «проклятых москалей», которые «захватили» её родной город, и что-то ведь со всем этим надо делать. В числе прочих сведений, предоставленных ею неизвестному абоненту, была и внешность коллеги, которую она описала коротко: средних лет, среднего телосложения, русский, без особых примет.

После этого она спрятала телефон в крошечную сумочку и направилась в обход морга. Стараясь не шуметь, я последовал за ней. Нелепая с этой своей выбеленной чёлкой и леопардовой расцветки легинсами, она, тем не менее, выглядела вполне уверенной в себе. Туфли на её ногах были сильно сношены и хлюпали при ходьбе. Я видел её потрескавшиеся серые пятки. Время от времени она прикладывалась к своему айфону, который забавно диссонировал с её дешёвой сумкой и копеечной блестящей бижутерией. Неухоженная, не юная, она всё же чем-то напоминала мне бьюти-блогера @margo_pochez. Напоминала своей самоуверенностью, неприятием любой власти над собой, бурлящей эмоциональностью, склонностью к публичности. Когда-то всё это мне нравилось в @margo_pochez, а теперь я чувствую только раздражение, переходящее в ненависть. @margo_pochez я бы ни за что и пальцем не тронул. Марго я должен. Совсем иное дело — эта баба. Эту пожилую женщину мне придётся убить здесь и сейчас. Пусть она уже передала и приметы коллеги, и видеозапись с его «выступлением». Пусть я не нашёл способа порешить её в толпе, но я сделаю это сейчас, потому что так будет правильно для пользы нашего дела. Тогда к смартфону Снежаны прибавится гаджет ещё одной мёртвой женщины. Так у меня образуется небольшая коллекция… Чёрт! Я пытаюсь хохмить оттого, что мне погано! Это война, на которой уже погибли сотни тысяч людей, обесценивает человеческую жизнь. Почему же тогда я плачу над каждой её жертвой? Господи, как мне тяжело!

Женщина обогнула морг и вошла в заросли. Хорошо утоптанная стёжка убегала под гору. Она слышала мои шаги позади себя, но, доверяя человеку в священнической одежде, не подозревала о грозящей ей опасности.

Я просто нагнал её, схватил за волосы сзади в тот момент, когда она в очередной раз полезла в сумку за телефоном. Женщина упала хрипя. Упала очень удачно, лицом вниз и в то место, куда я её толкнул. В колючих зарослях её не сразу и заметят. Я обтёр нож об её одежду и спрятал его на место. Вытащил из остывающей руки смартфон. На мгновение мне почудился чей-то внимательный взгляд, устремлённый на меня из зарослей. Я предпочёл приписать это ощущение бродящим в округе домашним и одичавшим питомцам. К тому же я снова слышал голоса, знакомые интонации. Видимо, коллега со товарищи вышли из морга на улицу. Уходить восвояси на английский манер? Чёрт! Не в этом же случае. Надо попрощаться. На войне человеческая жизнь не в цене, что если…

— Вы вернулись, батюшка? — увидев меня, коллега изумлённо поднял брови. — Вам нужно попасть на правый берег. Нужна помощь, провожатый… Почему же вы всё ещё здесь?

Он на мгновение задумался, полез в карман за смартфоном, кому-то отписался в мессенджере, пояснил:

— У противника есть… как бы это сказать… сочувствующие нам люди. Они помогают, но в ограниченном объёме, поэтому условно всё равно опасны. Всё равно враги. Пока враги. Но мы обязаны использовать любую возможность, чтобы перетянуть врага на свою сторону. Вы согласны, батюшка?

Я смотрел на него, не скрывая недоумения.

— Вам ли не знать, отче, о том, что некоторые люди совершают те или иные поступки из религиозных соображений?

— Например, предают?

Он сморщился, словно проглотил горькую пилюлю.

— Жизнь порой сложней наших довольно поверхностных представлений о ней. Иными словами, есть надёжный глубоко верующий человек, который помогает нам из идейно-религиозных соображений. Тут ваша легенда пришлась очень кстати. Наш тайный союзник проводит вас до пристани и посадит на корабль. Так вы окажетесь на левом берегу. Там найдёте человека по фамилии Каценеленбоген…

— Немец?

— Коммунист.

— ???

— Непростой человек. Кацеленбоген — и есть конец ниточки, за которую надо как следует дёрнуть в правильный момент.

— А ты?

— Я? Я остаюсь здесь.

— Здесь очень опасно.

— Ничего. Это моя Родина. А в родном доме и стены помогают.

В ответ я протянул ему смартфон убитой мною женщины.

— В нём досье на тебя. Уже отправлено адресату. Берегись.

— Спасибо!

Удовлетворённый тем, с какой ловкостью он разблокировал чужой смартфон, я следил, как менялось выражение его лица при просмотре информации. Нет, он не выглядел растерянным или озабоченным. Скорее сосредоточенным, мобилизованным, воодушевлённым.

— Ну? Прощай? — я протянул ему руку.

Увлечённый чем-то в смартфоне, он отреагировал не сразу. Я ждал около минуты с протянутой рукой и мне не было ничуточки обидно.

— Сегодня ФСБ перехватила груз кокаина, — проговорил он, наконец. — Вот, прочитал в новостях на Телеграм-канале. Красиво показали процесс вскрытия фургона и винтилова водителя. Сообщили также, что и другой фургон следовал за первым. А за ним, видимо, и несколько других.

Я без интереса посмотрел на движущуюся картинку на экране смартфона. Рутинная, кропотливая наша работа. Ничего необычного. Куда как интересней мне был он сам, с его-то взглядами на жизнь и, главное, с умением их так подавать.

— Вот, они ещё тут пишут, — с оживлением продолжал коллега. — «Между тем в подобного рода операциях нет случайностей. Маршрут кокаина Турция — Россия — Польша очень интересный. Он включает Абхазию и Украину. То есть существует логистическая цепочка, исключающая боевые действия как фактор». Так что же? За работу, брат? Эх, теперь я понимаю зачем ты тут.

Он схватил мою руку, сжал её, но смотрел не мне в глаза, а куда-то в сторону. Его сделавшийся вдруг строгим взгляд был устремлён на какую-то подвижную точку у меня за спиной. И тогда он внезапно склонился и поцеловал наперстный крест на моей руке. Движение его было столь стремительным и внезапным, что я опешил.

— А вот и ваш проводник, отче… — проговорил коллега. — Он поможет тебе перебраться за реку.

— Харон?

Я с самым беззаботным видом обернулся, чтобы наконец узреть того, кто так напряг моего храброго коллегу.

— Це йому треба на правий берег?[66] — проговорил бородатый, высокий и красивый пришелец.

Грозным видом своим он напоминал сказочного Бармалея или Черномора в юности, когда борода легендарного злодея достигала пряжки его ремня и он мог носить её, не прибегая к помощи невольников.

В его облике впечатляло всё: и суровое лицо, и дорогая, но крепко заношенная униформа, в которой он выглядел весьма гармонично, и огромные руки, сжимавшие автомат, и та бережная нежность, с которой он обращался со своим оружием. И даже его выгоревшая или застиранная арафатка, завязанная под бородой простым узлом, выглядела весьма романтик. Сердце предательски ёкнуло. Пришелец до боли, до колик и детских нечаянных соплей напомнил мне отца. Наверное, таким я его осознанно увидел впервые: огромным, красивым, сильным и нежным. И не только отца. Он напомнил мне ещё кого-то, виденного совсем недавно, может быть в поезде Москва — Ростов-на-Дону?

— Здравствуйте, — собравшись с духом, проговорил я. — Мне надо на правый берег.

— Тогда пойдём, шпион. Отправим тебя на правый берег, — проговорил пришелец. — Будешь там проповедовать москалям. Агитируй их сдаваться. Да не бойся. Я священника не трону. Я православный христианин. То есть, по-настоящему православный, а не какой-нибудь там хипстер, который и в святых церквах покемонов ловит.

— Хватит кривляться… сын мой, — фыркнул я, закидывая за спину рюкзак. — Вы прекрасно можете изъясняться по-русски. К чему этот цирк.

— З принципу, — с наездом ответил он, и железо, которым он был обвешан с головы до пят, тяжело заскрежетало.

Я обернулся, надеясь ещё раз попрощаться с коллегой, но того уже и след простыл. Укровояка же смотрел на меня с таким пристальным интересом, словно вот-вот опознает во мне старого знакомого, с которым в детском саду делил горшок. С таким выражением на лице он ещё больше напоминал мне отца с той самой фотографии, где я, трёхлетний, сижу под объективом фотографа с ним в обнимку.

— Гайда! — скомандовал он, и мы двинулись по усыпанным палыми листьями уличкам частного сектора, как я полагал, в сторону реки.

Двигались гуськом, один за другим, и через каждый десяток шагов укровояка оборачивался, чтобы зацепить меня взглядом. Так порядочная наседка контролирует свой желторотый выводок. В молчании мы миновали пару кварталов.

— Я видел, как ты её убил… — внезапно проговорил мой Харон.

Я молчал, прикидывая собственные возможности. Парень вооружён до зубов. Кроме РПГ и автомата, у него в запасе штык-нож, а возможно, и что-нибудь ещё, чего на вскидку не видно.

— Поначалу я принял тебя за Тимура. Думал, ты — Тимур. Но как опять этот дурак на нашей стороне оказался? Вырядился попом и… Я не понял. Не сросталось у меня. Значит, ты не Тимур. За пару месяцев так убивать нельзя научиться. Тимур не смог бы женщину, пусть даже и такую, ножом по горлу. Он бы кинул в неё нож, но так, что нож не воткнулся бы в неё, а ударил только, — он хрипло рассмеялся и продолжал: — А ты смог. Выходит, ты и не поп, сколько б этот болтливый хлыщ твои ручки ни целовал. Нельзя попу убивать, а ты убил. Значит, ты ряженый. Но зачем?..

Он говорил не оборачиваясь, а я смотрел на его огромную спину в каком-то странном оцепенении. Ноги мои двигались в заданном им ритме, но вот сознание уснуло… Меня гипнотизировала его огромная защищённая бронёй спина, его бронированный затылок и гремящий металлический обвес. «Ничего! — говорил я себе. — Справился с Крутаковым, справлюсь и с этим!» А с другой-то стороны, не резать же его ножом?

Наконец я осознал, что стою столбом среди зарослей полыни и ещё какой-то серо-зелёной дряни, которая, впрочем, имеет весьма чарующий запах. Ветер колеблет стебли, шевелит бороду моего страшного собеседника. Река где-то совсем близко — я слышу плеск воды и отдалённое взрыкивание движка. Каков-то Днепр на широте Херсона? Между правым и левым берегом должны быть острова. Сейчас вода ещё не слишком холодна, и я смог бы пересечь реку вплавь. Но если он убъёт меня прямо сейчас, то я упаду лицом в эту полынь, как только что убитая мною женщина. Классика романтизма. Или я его прирежу, как ту бабу с выбеленной чёлкой. Удар в горло — быстро и результативно, без шанса на выживание.

Стоп! Раз он говорит со мной о Тиме, значит шанс выжить есть у нас обоих. Я разлепляю пересохшие губы:

— Не знаю кто такой Тим и чем он глянулся тебе… Но ты тоже кое на кого похож…

— Неужели? На кого?

Он широко улыбается, скаля крупные зубы. Борода его смешно шевелится.

— На моего отца…

Он хохочет, выгнувшись назад, подставив лицо неласковому октябрьскому солнцу. Рукоять ножа уже у меня в ладони. Мой страшный собеседник булькает, курлычет, давится смехом. Из уголков его глаз сочится влага. Наверное, его слёзы так же солоны, как мои, а кровь так же красна.

— Я похож на татарина! Вот это новость! — произносит он.

— Я — русский! — с некоторой даже обидой отвечаю я. — И отец мой русский.

— И поэтому ты не Тим. Тим сказал бы, что он татарин и у него куча татарской родни, а на отца своего он, кажется, почему-то обижен. На том мы и сошлись…

— На чём?

— Я тоже обижен на своего отца.

— ???

— Я ни разу не видел его. У матери была только одна его фотография плохого качества, где лицо размыто… Он ничего не сделал для того, чтобы хоть раз повидать меня. Только деньги присылал. И это очень обидно.

Он говорит улыбаясь, но внезапное воспоминание стирает улыбку с его лица. Он выхватывает смартфон, снимает его с блокировки, что-то читает на мониторе. Я сжимаю в руке рукоять ножа. Для меня сейчас существует только один вопрос: ударить его сейчас или…

— Хочешь перерезать мне глотку? — он поднимает глаза, испытующе смотрит на меня.

Нас разделяет пара метров пустого пространства. Он успеет направить на меня дуло автомата, успеет выстрелить прежде, чем я нанесу удар ножом. Это обстоятельство является сдерживающим фактором. Он лучше вооружён и потому он сильнее меня. К тому же его опыт убийств не сравнить с моим. Как-то там было написано? «Обычный солдат выживает на передовой 15 дней, а я выжил 5 месяцев». И этот такой же, выжил, потому что умён и умеет убивать. Он очень опасен. Ах, как хорошо было бы иметь такого друга!

— Ну уж меня-то ты не режь. Не хорошо как-то. Для Бога оскорбительно. В рясе, с крестом на шее и ножом в рукаве, — внезапно проговорил он. — Спрячь нож! А ну! Геть!

Он действительно направил на меня автомат. Пришлось бросить нож.

— То-то! Слышишь шум? Это катер причаливает. «Нахичевань». На «Нахичевани» коллаборанты. На берегу ждуны, желающие свалить в Россию. Я мог бы всех их положить, но я принял другое решение. Пусть валят. Пусть Бог ими распорядится…

Я делаю шаг вперёд. Он опускает смартфон в карман разгрузки и кладёт указательный палец на курок.

— Знаешь, что у меня в смартфоне? — спрашивает он, не опуская автомата.

Я выдыхаю. Ему хочется поговорить. Сейчас я для него заместитель Тима, которого он почему-то полюбил. Но как быть, если я, как выяснилось, тоже люблю Тима и мне надо поскорее к нему, чтобы быть рядом, чтобы поделиться навыками, чтобы уберечь.

— Интимная переписка?.. — стараясь казаться участливым, спрашиваю я.

— Не только. Здесь фотографии. Старые. Я сам с Херсона. Вчера заходил домой. Одну переснял для себя. Здесь она в восьмом классе, в клетчатом пальто и шапке с помпоном. Такая раньше была одежда. Давно…

Он шумно сглатывает. Как же от него отвязаться? Голос катера всё ближе. Мне надо на левый берег! Срочно!!!

— Клетчатое пальто? — повторяю я рассеянно.

Вспоминается австрийский городишко, женщина по имени Снежана, заставка на её смартфоне: старая фотография, снятая ещё на плёночную камеру. На ней три девочки. Одна из них — моя жена, и в ранней юности такая же гламурная, как сейчас. Другая её подруга очень умненькая и очень неудачливая. С ней я познакомился. А третья с белыми бантами и в клетчатом демисезонном пальто вполне узнаваема. Это Снежана. Нет, моя мать не права. Марго не была эскортницей, раз имела таких подруг.

— Та да. Теперь она снится мне такой. Девочкой в клетчатом пальто, — проговорил Бармалей.

Лицо его скривилось. Он перестал быть похожим на Бармалея и выглядел теперь скорее нелепо в своём шлеме, разгрузке и наколенниках.

— Я усну и вновь тебя увижу девочкою в клетчатом пальто. Не стесняясь, подойду поближе поблагодарить тебя за то, что когда на целом белом свете та зима была белым-бела, той зимой, когда мы были дети, ты не умирала, а жила, и потом, когда тебя не стало, — не всегда, но в самом ярком сне — ты не стала облаком, а стала сниться мне, ты стала сниться мне[67].

— Откуда знаешь, что она умерла? — убитым голосом спросил он.

— Я? Я не знаю… Это просто Борис Рыжий… Его стихи…

— Вот и Тим тоже читает стихи.

— Да, Тим любит Гумилёва и Рыжего, как это ни странно… — брякнул я, и он не удивился моим словам.

Мы словно были изначально на одной волне, просто расстались надолго, но и в разлуке поддерживали связь. Обычно так бывает у женщин… Чёрт! Ерунда! У мужиков тоже так бывает. Вот так бежишь по зарослям полыни, по берегу Днепра, где ни разу в жизни не был и внезапно встречаешь в лице смертельного врага родственную душу. Нет, такое может случиться только с женщиной, но не с мужиком, не с солдатом. Солдат точно знает где друг и где враг. Это женщины всегда путаются.

Нас прервал внезапный, опасный звук, заставивший нас обоих присесть.

— Выход!!! — шёпотом прокричал он. На войне случается и такое: люди кричат шёпотом. — Швидше! Топай-топай! — вояка дёрнул меня за полу опостылевшей рясы.

И я кинулся к реке, туда, где водяную гладь уже порвал разрыв первой мины. Он двинулся следом за мной, после того, как подобрал с земли мой нож.

— Восемьдесят два миллиметра! Кучно кладут! Надеюсь, «Нахичевань» уже прижался к берегу! Бежим! Швидше! — прокричал он, обгоняя меня.

Мы окунулись в плотный туман. Бурьян по обе стороны тропы оглушительно пах осенним тленом. Я слышал только топот наших ног, шумное дыхание и бряцание железа на теле вояки. С каждым шагом мы приближались к реке. Я слышал не только плеск прибрежной волны, но и приглушённые голоса, и рокот двигателя. Сейчас до зубов вооружённый человек выскочит на пристань, где полным-полно народу. Но что делают там эти люди? Вояка замедлил бег и принял автомат наизготовку, а я был совершенно бессилен. Как же так? Подготовленный, привычный к разного рода неожиданностям человек — я! — оказался пленён его странным обаянием. Действительно, едва оказавшись на войне, я сразу попал в плен!

Один за другим мы выскочили на пристань, где небольшая толпа гражданских осаждала сходни небольшого пассажирского судна. Увидев полные ужаса глаза людей, вояка опустил автомат. Толпу на пристани он рассёк, как нож масло. Я следовал в его фарватере, выискивая глазами что-нибудь металлическое или деревянное, любой твёрдый предмет, который возможно использовать как оружие. Вояка двигался стремительно, но левой рукой он успел прихватить в охапку какую-то старуху, которую втащил на судно и опустил на одну из скамей на нижней палубе.

— Возьмите священника… — проговорил вояка, обращаясь к румяному и широкоплечему речнику. — Ему надо на левый берег. До зарезу.

Речник молча кивнул и отвёл глаза, стараясь не смотреть на жёлто-голубой шеврон на правом рукаве вояки. Мне показалось, что он тоже безоружен. Как же так? Мужчины на войне, в зоне военных действий, и без оружия!

— Тебе повезло. Это последний катер, — заметил вояка, оборачиваясь ко мне. — Не знаю уж каким макаром эти храбрецы оказались здесь… Зачем вернулись, а? Пожалели коллаборантов?

— Мы думали сделать последний рейс вчера, — ответил речник. — Но люди так смотрели на нас… вот мы и вернулись… Не убивайте нас, — добавил он после небольшой паузы.

В его новой для меня интонации не было заискивающей униженности. Пожалуй, так просят у прохожего огоньку.

Вояка ткнул дулом автомата в бок речника. Тот охнул и побледнел.

— Отплывай. Следом за мной идут побратимы. Они не такие страшные, как я. Они ещё страшнее.

Он хрипло рассмеялся. И этот его смех показался мне страшнее самой грязной брани. Речник стоял не двигаясь, ни жив ни мёртв, опустив глаза. Вокруг нас внезапно возникла и разрослась странная, могильная тишина. Многие смотрели на нас, не скрывая ужаса. При этом далеко не все присутствующие являлись стариками. Были на катере и мужчины, и молодые сильные женщины. Они могли бы навалиться и обезоружить вояку, но никто из них и не думал этого делать. Казалось, никто кроме меня и не помышлял о сопротивлении.

— Я такой человек… Иногда отпускаю пленных, — продолжал вояка, обращаясь к речнику. — Я — неправильный хохол. А бывают неправильные кацапы. И тогда я их отпускаю.

Он уставился на меня с таким выражением, словно я был не я, а полотно кисти Леонардо в Сикстинской капелле, на которое можно смотреть вечно.

— Что смотришь? Ну? — не выдержал я.

— Ты хотел меня зарезать… — не скрывая обидного превосходства проговорил он. — С ножом на линию фронта… На меня хотел напасть… Смелый! Я так думаю: ты такой же поп, как я кацап. А если не поп, тогда кто? Но Тимуру я помог… Теперь тебе помогаю… Выходит, я душой на левом берегу, на стороне «Нахичевани», на неправильной стороне…

— Почему?

— Вот этим «почему» ты ещё больше похож на Тима. Он такой. Он бы так спросил.

Брошенный им нож с металлическим звоном упал на палубу «Нахичевани» мне под ноги, а вояка, тяжело громыхая своим железом, перевалился через ограждение на бетонные плиты пристани. В то же мгновение мы снова услышали характерный звук выхода мины. Через несколько секунд метрах в двадцати от судна поднялся водяной столб. Люди на корабле закричали. Остававшиеся на пристани кинулись к зарослям бурьяна.

— Отваливай! Чего ты ждёшь? — взревел вояка.

Он поднял автомат дулом вверх. Короткая очередь ударила в туман. Ей отозвались хлопки выстрелов неподалёку, словно кто-то колотил досками по стенам дома. Люди на корабле взвыли. Парнишка на левом борту, отдавая швартовы, едва не свалился в воду. Двигатель «Нахичевани» взрычал и судно отвалило от пристани.

Я стоял у ограждения, вояка на пристани. В смоляной с проседью его бороде чадила сигаретка. Как же так? Почему чувство к этому вооружённому до зубов и очень опасному человеку сжимает мне глотку так, что хочется плакать.

— Девочка в клетчатом пальто… я хотел сказать тебе… я не виноват… так получилось… это война… — проговорил я.

— Я нашёл его в разрушенной церкви, — ответил вояка. — Он там покемонов ловил. Сам не помнил, как в серой зоне оказался. С бодуна. Кто-то опоил его, а у него аллергия на алкоголь. Я его запомнил, чудака. Это было два месяца назад.

— Он жив? — вскинулся я. — Два месяца на войне — это долго!

Полоса воды, разделявшая нас ширилась. Почему он молчит? Почему мне так важно, чтобы именно он говорил сейчас со мной? Это из-за девочки в клетчатом пальто, которую я… я не сумел её защитить. Да я и не знал, что её следует защищать. Я считал её мусором, пешкой в серьёзной игре сильных мужчин, а оказалось, что она важна для этого человека, который помог мне, потому что я похож на Тима. Да, я похож на брата, на Тимура, которого предал во имя великих свершений.

— Я всё исправлю!

— Здесь, под Херсоном, я в командировке. Побежал в город с передовыми частями, чтобы повидать мать. Но скоро вернусь в свой батальон, в N. Тимура я встретил там. Ориентир: храм Великомученицы Варвары. Может быть, он ещё жив. Может быть, мы когда-нибудь встретимся… обсудим наших отцов, а?.. Ты любил своего отца, а?.. У меня есть планы.

Он выбросил истлевший бычок. Борода его раздвинулась, обнажив хищный оскал.

— Я и сейчас его люблю. Для любви надо много сил, а у тебя сейчас все силы уходят на другое… и ещё… Спасибо тебе!

— Не стоит. Ты слишком похож на Тимура, а я его очень полюбил. Любовь с первого взгляда — такое бывает, ты знаешь. Мы с ним переписываемся. Меня могут за это расстрелять, но я всё равно…

— Тимур — дурачок. Везучий дурачок, — прошептал я себе под нос.

— Что ты говоришь?!

«Нахичевань» уже слишком удалился от берега и ему приходилось кричать.

— Как тебя зовут?!

— Назар!!! Встретишь Тима, скажи ему, что я всё ещё жив!!! Скажи ему, что видел меня!!! Телеграм-канал «Герої 128 підрозділ ЗСУ»!!!

Его голос увяз в густой вате тумана.

— Ты помог мне ради Тима?!

В ответ над туманными водами Днепра раскатился его яростный хохот.

— Твой коллега заплатил мне самой твёрдой валютой! — проорал он, потрясая автоматом. — Я в хорошем настроении. Небольшой отдых от убийства. Матушку свою я навещаю. А ты не меня бойся. Каценеленбогена бойся и преподобного Уолли! Слышишь? Уолли Крисуэл — это сам сатана!

Я смотрел на уменьшающуюся фигуру Назара. С такого расстояния он уже не казался мне страшным Бармалеем. В то же время смартфон Снежаны обжигал мне ляжку. Девушка в клетчатом пальто. Рядом нарядные подруги. Оживлённая переписка с «Назаркой-мужем». С ним? С этим Бармалеем? Какое отношение имеет этот человек к моему брату Тимуру? Каким чудом, какие лабиринты судьбы привели меня к встрече с ним? Назар… Так звали незаконнорожденного сына моего отца, рождённого до его знакомства с моей матерью. Но если Назар мой брат, то и убитая Снежана тоже мне сродни…Так-то я выполняю последнюю волю отца! Чёрт!!! Будь проклята эта война!!!

Я смотрел на уменьшающуюся фигуру Назара. Вот кусты у него за спиной зашевелились и из-за них вышел высокий, сутулый и щуплый человек в нелепом берете и с портфелем в руках. Под мышкой у него я заметил газету. Неужели «Wiener Zeitung»? Старик приблизился к Назару, встал рядом с ним, заговорил. Назар, слушая его, кивал, кидал короткие реплики. Сумерки вокруг них сгущались. Темнота пала быстро. Я перестал видеть правый берег, но в смятении продолжал вглядываться в ночь. Что это было? Что произошло со мной? Конечно, я брат Тимура Помигуева и рефлексирую подобно ему. Конечно, мы оба с Тимкой не угодны Богу в нашем нынешнем виде. А как быть с Назаром в таком случае? Он угоден?

— Что, отец? Молитесь? Перетрухали? Ничего! Это война. Тут и не такое бывает. Мы когда крайний раз от этой пристани отходили, тут ещё толпа людей стояла. Они знали, что рейс крайний. Мы могли бы и не возвращаться, но вернулись, и не зря.

Я обернулся. На меня, сощурив глаза, смотрел человек в картузе и распахнутой телогрейке поверх засаленной тельняшки. Речник.

— Я механик этого катера, батюшка. А вы не стояли бы так… Осколки…

Я посторонился. Сделал вид, будто прячусь за металлической дверью машинного отделения.

— А вы, батюшка, сразу видно, хоть и молодой, но настоящий пастырь. — продолжал речник. — Как вы этого бармалея обошли, что он нас с Богом отпустил! А если б начал стрелять, то сколько б здесь народу полегло. Но вы его вразумили. Спасибо вам.

— Какая нынче дата? Число? Месяц? — спросил я.

— Четырнадцатое ноября. Темень. Ничего не видно.

— Каким образом этот старик мог добраться из Австрии до Херсона за такой короткий срок? Неделю назад я оплатил его кофе в венском кафе. И вот он здесь. Я-то тоже здесь, но у меня специально организованные логистические каналы, в то время, как у него… Ведь не призрак же он на самом деле!

— Это война, батюшка. GPRS не работает. От левого берега шли по фарватеру, а теперь на ощупь. Какая уж тут навигация. С Божьей помощью все перемещаемся. Помолитесь, что ли, отец о нашем благополучном доплытии. Черна осенняя ночь. Ничего не видно…

Был момент, когда я желал вернуться в Москву. Нет, давления матери мне не пришлось испытать. Я не написал ей о том, что оказался в армии, на передовой. Хватило ума. Первые две недели я просто врал о Тбилиси и слал фотки, взятые из «тырнета». В случае чего, своё появление в Москве я объяснил бы ей провинциальной скукой и жестоким буллингом со стороны сообщников по добровольной ссылке.

Я думал о побеге в первую неделю после знакомства с Назаром Соломахой и его побратимами. А потом меня сняли с передовой и направили в импровизированную «учебку», где имелись относительные бытовые удобства и Интернет, который я использовал для переписки с матерью и чтения блога Назария, который оказался весьма залипательным. Вот один только пример:

Герої 128 підрозділ ЗСУ.

10 апреля 2022 года.

Ночью ещё прилично холодает, ночевать на позициях ещё довольно мерзко. Но это куда безопаснее, чем жить в бараках, любые постройки — идеальная мишень. Пока наши командиры предпочитают морозить нас, нежели содержать в «казармах». Надеюсь, здесь учтен опыт мартовских событий.

Сегодня нет никакого настроения писать о войне. Буду писать о себе. Этот канал — мой дневник, пишу о чем хочу.

Жена решила временно уехать за кордон. Говорит, что оставаться здесь небезопасно, мол рф будет только сильнее бить по городам. Боится остаться без света и тепла зимой. Я ее поддерживаю. Она у меня совсем не активистка и очень, очень нежная. Я оберегал ее, а когда началась война, я ушел от нее, чтобы защитить родину. Без меня она чувствует себя небезопасно, у нее нет рядом никого. Она решила уехать пока мы не победим. Теперь у меня есть дополнительный стимул победить, чтобы жена вернулась в мирный дом.

Говорит, нашла там работу нянечкой. Но я все равно за нее переживаю. Она одна раньше никуда не ездила.

Грязные орки пишут непотребства про мою жинку. Они привыкли, что их жены-проститутки изменяют им, потому что в них нет ничего мужского. У нас, настоящих бойцов ЗСУ, таких проблем нет, не переживайте

4,0к просмотров 10: 19

Или вот это.

Герої 128 підрозділ ЗСУ.

17 сентября 2022 года.

Кстати! Про Турцию вспомнил… могу рассказать кое-что. Сейчас уже ничего страшного в этом не вижу.

Нам когда передали «Кирпи», было сказано — снимайте видео и хвалите технику!!! Выкладывайте везде где можете видео, где вы говорите какая это ох… машина!

То есть мы даже еще не испытали на деле эту машину, а видео хвалебные уже должны были везде выкладывать. Как я понимаю, это была часть договоренности с турками. Мы вам даем машины — а вы хвалите их и говорите, какая она классная!!!

А машина оказалась 50 на 50, на мой взгляд. Да, были случаи, когда реально спасала даже от танка, а были случаи, когда наоборот: на небольшой мине разматывалась на хрен, и все, стоит посреди дороги, а ребята под прямым огнем орков остаются. Так что все, что вы могли видеть про «Кирпи» — в большей степени болтовня.

6,1к просмотров 19: 28

Клёво, не правда ли? У него жена. У Германа жена. Даже у Цикады, как оказалось, тоже есть любимая. А у меня? Так я впервые задумался о своём одиночестве, которое стало меня почему-то тяготить.

Жизнь моя теперь протекает среди людей простых, от сохи. Есть среди них и местные шахтёры, и жители маленьких городков из-за Урала. То есть такие люди, которых я никогда не видел. Они много курят, едят нездоровую пищу. Например, пельмени. Они употребляют обычную водку. И я ем и пью вместе с ними, и даже ловлю от этого определённый вайб. Здесь всё по-простому, понятно, однозначно.

Мы роем траншеи по колено в жидкой грязи, таскаем тяжеленные ящики с боекомплектом, спим на неудобном лежбище. Баня один раз в неделю, по четвергам. Шумер раз в неделю осматривает всех, как воспитанников какого-нибудь детского сада. О, майгадабал! Его беспокоят вши. Точнее, чтобы этих вшей не было.

Помнил я и про десять грамм метадона, которые передал не тому, кому следовало. Здоровяк с заковыристой фамилией и старомодными политическими взглядами никак не пострадал. Шумер никакого следствия против него не замутил. Сам не знаю зачем, возможно из-за присущей мне любознательности, я осторожно стал прощупывать обоих, превратив свою слежку в своеобразное хобби. Без хобби невозможно быть хеппи. Особенно на фронте. Ах, сорри! На ЛБС так нынче говорят. Вот как это началось.

Обычная фронтовая работа — рутина, постоянная занятость каким-нибудь непривычным для горожанина физическим трудом и, как следствие, жестокая усталость по вечерам. Поначалу я проваливался в сон, не успев толком поужинать.

Утром я выбирался из блиндажа и тащился на земляные работы. Мы строили нечто, напоминающее Китайскую великую стену, только наоборот. Наша стена не возносилась в небо, а стремилась к центру земли, туда, где тлел вечный огонь подгорних духов. А может быть, там располагается описанный Данте ад? О приключениях Вергилия мне читала мать в детстве. Помнится, ад понравился мне намного больше Средиземья Толкина. В детстве я слыл умным ребёнком. Мать прочила мне карьеру учёного-гуманитария, но я оказался в подмастерьях у экскаватора. Копошась на дне траншеи по щиколотку в ледяной воде, я прокладывал по её дну пластиковую трубу, в которой помещался пучок каких-то загадочных кабелей, назначение которых мне знать не полагалось. Это длилось два дня. На третий день мы со товарищи принялись укладывать и крепить кольца колючей проволоки, крыть переходы между траншеями лохматыми масксетями. О, майгадабал! При таких-то прозаических обстоятельствах я чувствовал небывалый душевный подъём даже в те моменты, когда над нашими головами кружились вражеские беспилотники. Их появление всегда побуждало к нешаблонным действиям. Например, к спасению слабых, а именно той самой влюблённой в Шумера девушки по имени Виталия с надписью «Press» на синем бронежилете. Так случилось, что при очередном налёте она оказалась рядом. И вовсе не случайно. Она примчалась следом за Шумером, который прибыл для инспекции наших работ. А тут как раз налёт.

Всё попрыгали кто куда. Шумер ревел:

— Огня не открывать!!!

Я, подмяв под себя Виталию, сполз в мокрую траншею, под покров свеженатянутой масксети. Некоторое время мы лежали, прижавшись друг к другу, она снизу, я на ней. Пикантность момента несколько портили надетые на обоих бронежилеты. Меня потряхивало от хохота, но она истолковала моё состояние на свой лад.

— А ты смелый… — пробормотала она. — Все боятся дронов, а ты…

— И я боюсь…

Я прижал её посильнее.

— Это очень трогательно… ты закрываешь меня своим телом… — проговорила она отстраняясь.

— Ерунда. На этом дроне нет мины.

— Откуда знаешь?

— Разбираюсь. Это крошка размером с ладонь. Разведчик. На нём только камера. Причём плохонькая. Это обычный мавик.

Мне хотелось выглядеть лихим и компетентным. Впервые в жизни я пытался хайповать перед женщиной. Обычно бывало наоборот. Женщины любят крупных, крепких, бородатых, щедрых. Я как раз такой. Был. И женщины не устраивали меня. Все. Я их перебирал, скучая. Так от безделья или в задумчивости иной мужик перебирает пряди собственной бороды. Ну а в этой-то я что я нашёл? Переносица и лоб в золотистых канапушках, пахнет почему-то ванилью, русская речь постоянно сбивается на суржик, а порой и на мову, губы высохли и потрескались. Очень мне хотелось облизать эти губы языком, но она могла бы принять моё глупое сладострастие за обычный хейт, и я сдерживался из последних сил.

— Тогда зачем… Ты спасал меня?… — пролепетала она. Щёки её мило зарделись.

— Мне нужна протекция. Просто скажи командиру, что я могу… я разбираюсь в дронах. Я даже подрабатывал. Снимал клипы на свадьбах. Клипы для Animal planet, Вилюйское плато, много чего ещё. В инсте мои видосики собирали до сотни тысяч лайков. Иногда мне за это платили. Я умею управлять дронами и посложнее, чем обычный мавик.

Отвратительный стрёкот винтокрылого шпиона утих в дали. Мы услышали дружественные матюки и возню наших товарищей. Громче других звучал звериный рык Шумера, отдававшего приказания. Он звал по имени мою Press, а мне так не хотелось её отпускать!

— Отпусти! — заверещала она.

— Сейчас, — отвечал я, нарочито неловко поднимаясь.

— Ты это нарочно! Тянешь время…

— Я? О, майгадабал! Вот видишь, я уже на ногах!

Я поднялся сам, подхватил её под мышки, приподнял. Она совсем ничего не весила. Ну, может быть, килограмм семьдесят, не больше. Вырвавшись от меня, она торопливо полезла на бруствер.

— У меня вечером учебные стрельбы, а потом мы могли бы встретиться.

— Теперь они ударят артой… такую канаву невозможно не заметить… — она смотрела на меня сверху вниз.

— Почиллим где-нибудь в уголке… — невозмутимо продолжал я. — Я покажу тебе свои видосики… В инсте я далеко не всё выложил.

— Ты мне не нравишься, — проговорила она тоном капризного ребёнка.

Свести всё к шутке? Я расправил плечи, распахнул руки. О, майгадабал! Жаль, что я не павлин с пышным хвостом. Будь я павлином с пышным хвостом!..

— Тебе нравятся бородачи…

— Не нравятся! — быстро ответила она.

— …точнее, ты привыкла к бородачам. Борода, скажу я тебе, дело наживное. Можно отрастить. Можно сбрить. Как пожелаешь. А в остальном… Магистратура вышки (это в Москве), четыре иностранных языка. Латынь и древнегреческий — мёртвые, зато английский и немецкий — вполне живые. Отдельная квартира в Москве. Никогда не был женат. Есть и другие достоинства. Ты присмотрись повнимательней…

Я всё лепетал о своём, но она уже торопливо шагала на голос Шумера, который матерно истерил где-то неподалёку. Ненавижу, когда орут. Не верю в настоящие истерики. Истерика вещь всегда управляемая. Иными словами, человек вполне может и не истерить, но почему-то всё равно истерит. Орёт матом, переходит на личности, хейтит долго и нудно, применяя к своей жертве неприятные эпитеты.

Девчонка влюблена в Шумера, это ясно. Я мог бы назвать его коротышкой-абъюзером, но я почему-то уважал Шумера и не хотел его хейтить даже в душе. Однако ревность весьма неприятное чувство. Терпеть такое трудно, а я и без того устал, прокладывая по дну траншеи пластиковую трубу неведомо зачем.

А я привык осмысливать свои поступки.

Тупое следование приказам не для меня.

О, майгадабал!

Куда же подевался мой препарат? Милосердный Герман, отправляя меня на фронт, не забыл сунуть в мой карман месячный запас обычных препаратов, которые я привык принимать в минуты тяжких раздумий. На сегодняшний день самая тяжёлая из всех моих мыслей именно о том, что произойдёт через три недели, когда таблетки кончатся. Доктор говорил о синдроме отмены, о необходимости длительного непрерывного приёма…

Я как раз совал пилюлю в рот, когда земля дрогнула под ногами и перевернулась. Так переворачивается сковорода, сбрасывая с себя подрумяненную котлету. Ослеплённый яркой вспышкой — грохота я не услышал, — я принял положение начинки сэндвича, меж слоями земли, не понимая толком, где верх и где низ. Я не успел испугаться, не смог подумать о спасении. Не успел запаниковать, потому что произошёл второй толчок. Меня подбросило и опустило на хорошо взрыхлённую первым взрывом почву. Вокруг царила прозрачная мгла. Я ничего не видел, кроме чьего-то огромного курносого лица, которое что-то мне говорило. Я тряс головой, тёр слезящиеся глаза, чихал. Ремарк прав: пороховая гарь пахнет отвратительно. Я разжал ладонь, поднёс к глазам грязную смятую облатку, в которой ещё оставалось полдюжины таблеток. О, майгадабал! Я не умер. Я выжил.

— Вот и мы теперь живём по Ремарку, — прокашлял я. — На западном фронте без перемен.

Незнакомое лицо заулыбалось. Я почувствовал, что снова поднимаюсь в воздух и принимаю вертикальное положение, при этом курносое лицо всё время оставалось передо мной. Оно как бы парило в дыму и всё время улыбалось. Наверное, именно так выглядит улыбка чеширского кота.

— Я — Тенгиз, — проговорило лицо.

Оно назвало ещё и фамилию, или то было какое-то не знакомое мне матерное слово?..

— Кто ты? — растерянно переспросил я.

— Я — коммунист, — ответило лицо. — Мы с тобой находимся в Украине. Здесь ты можешь увидеть заводы и шахты, мосты и линии метро. Линии метро есть в таких городах, как Харьков и Киев. Всё это построили в Украине коммунисты. В Украине есть река Днепр. На реке Днепр коммунисты построили несколько плотин. Плотины снабжают электричеством Украину и Европу.

— … надо говорить «на Украине». «В Украине» — это не по-русски… — пробормотал я.

Лицо заулыбалось ещё шире.

— Я не русский. Я американский коммунист.

— Меня тошнит… Сейчас вырвет… — предупредил я.

Голова тут же куда-то исчезла. Вместе с ней испарилась и моя дурнота. Вонючий смог так же постепенно рассеивался, открывая голубизну небес. Слух и ясность сознания постепенно возвращались ко мне, и я стал различать человеческие голоса.

— Его контузило, — сказал кто-то.

— Дайте ему воды…

— Лучше пыхнуть…

— Это же Мякиш. Он курит только вейп.

— Мякиш вообще не курит…

Цикада несколько раз являлся передо мной, и я узнавал его. Цикада ощупывал и тряс меня с таким видом, будто я его любимое дитя. Цикаду сопровождал огромный, голенастый тип в ботинках сорок седьмого размера. Это его курносое и улыбчивое лицо время от времени возникало передо мной. Это оно именовало себя Тенгизом и коммунистом.

Я охлопывал себя по бокам, щупал лицо, правой рукой щипал тыльную сторону левой ладони. Через несколько минут я осознал себя сидящим на краю траншеи ногами внутрь. До инцидента с землетрясением глубина канавы составляла около двух метров, так что я мог распрямиться в ней в полный рост и при этом моя голова не торчала над поверхностью земли. В настоящий момент подошвы моих ботинок касались дна канавы, по которому топтался озабоченный Цикада и его голенастый спутник.

— Не описайся. Артобстрел на войне обычное дело! Chore![68] Understood?[69] — проговорил спутник Цикады.

— Присмотри за ним, — проговорил Цикада. — Это ценный специалист — дроновод.

Коммунист уставился на меня с непонятным пока интересом.

— Drone! — взревел он. — Drone! Drone!!! The greatest weapon of this war!..[70]

О, майгадабал! Он ревел, как медведь во время гона, чудовищно, до неузнаваемости, коверкая слова английского языка. На его рёв явился Шумер. Прибежал бегом, весь на нервах, почти испуганный. Он хейтил коммуниста на хорошем английском, чем немало меня удивил. Впрочем, почти весь хейт Шумера проскочил мимо кассы, потому что коммунист ничего не понял, но всё равно слинял, подчинившись приказам разгневанного Шумера.

— Этот moron[71] никакой не американец. Он поляк, — проговорил Шумер. — Не связывайся с ним. Будет приставать — отшей.

Шумер пытал и колол меня взглядом, смотрел так, словно желал вывернуть наизнанку.

— Я тебя приставлю к делу, но смотри, чтоб без этого… как у вас говорят?.. Что б без факапа!

И он погрозил мне пальцем. Так грозит пальцем воспиталка в ясельной группе тому, кто систематически срёт мимо горшка.

— О, майгадабал! — воскликнул я, и собственный голос пробудил в моей усталой голове чугунное эхо. — Управлять дроном — моя мечта и единственное, что я умею толком делать!

Шумер некоторое время буравил меня взглядом.

— Есть проблема, с которой мы в лоб столкнулись, когда разворачивали массовую программу обучения дроноводов, — проговорил он после недолгого раздумья. — Оказалось, что обучить на мавик — довольно легко, обучить на FPV — долго и муторно, но вполне возможно даже серийно, а вот обучить на более серьёзную машину с кучей функций и режимов работы — это пуд соли съесть. Как ты относишься к «Орлану», например?

— СТЦ, когда делали «Орлан», поступили довольно просто — они директивно обрезали примерно восемьдесят процентов функционала, оставили очень ограниченный набор миссий. В итоге получилась машина, доступная для самостоятельного освоения. Пару лет назад я снимал Вилюйское нагорье летом, используя именно «Орлан».

— Ну и как?

Шумер продолжал буравить меня взглядом.

— Плохо. Комары, лесные пожары, гарью воняет. Но я справился. Машину не уронил. Съёмка получилась качественной.

— Часы налёта?

— О, майгадабал! Да сколько угодно! Я снимал и свадьбы.

— С «Орлана»?

— Для свадеб я использовал обычный мавик. Он помещается в чехол для фотоаппарата.

Выражение лица Шумера неуловимо изменилось. Он словно прикидывал чего-то.

— Ты… Вы… Кто твои родители? — проговорил он наконец.

— Мать — татарка. Отец — наполовину русский, наполовину еврей. А я…

— А ты?

— Я — русский мусульманин, так же, как и моя бабушка по отцу. Думаю, в моём случае человек волен выбирать, и я выбрал.

— Семейный бизнес? — настаивал Шумер.

Я припомнил и свою нервную, слишком впечатлительную мать, и брата Германа, и его мать, женщину с твёрдым мужским характером, и ту, другую женщину, слишком простоватую, на мой вкус, её забавный суржик. Брат говорил, что у неё тоже есть сын. Где-то на свете есть её сын…

А Шумер тем временем ждал моего ответа, и что-то же надо было ему говорить.

— Да какой там бизнес, — вздохнул я, и перечислил ему всех моих родных, не упомянув, впрочем, многочисленную татарскую родню матери. — Моя мать — вдова. Я у неё единственный свет в окне, вот она и тратится иногда мне на игрушки. Но «Орлан» я купил сам.

— А брат? Чем занимается твой брат?

— Он офицер. Капитан, кажется. Впрочем, такие, как он, не хвастают своими званиями.

— Лубянка?

— Нет. Маросейка.

Мой ответ не удовлетворил Шумера. Он принялся расспрашивать о другом брате. Пришлось объясняться. Шумера захайлайтил рассказ о похождениях отца. В результате моих объяснений он, по ходу, пришёл к выводу, что я действительно Мякиш, то есть сладкий мамкин пирожок или зашкварный думер.

— Было у отца три сына, — задумчиво проговорил он. — Старший славный был детина. Средний сын — и так и сяк. Младший… Эй, Цикада! Слушай сюда!..

Цикада всё это время хилял где-то неподалёку, и остался очень доволен, получив приказ об откомандировании (или конвоировании?) меня в подразделение дистанционной разведки.

Цикада выполнял при Шумере функционал порученца-ординарца, эдакой заботливой няни или клеврета, который постоянно озабочен состоянием желудка и носков своего деспота. Теперь на его ангельски-преданном, открытом лице появились новые оттенки воодушевлённой озабоченности: он решил заняться и моей судьбой тоже.

Местные называют это «лесом» или «посадкой». Посадка — это неширокая, метров пятьдесят в глубину, а то и меньше, вытянутая вдоль поля рукотворная роща. Деревья в таких рощах стоят правильными рядами, как солдаты на плацу. В такой посадке не заблудишься, не укроешься, но можно на короткое время затаиться.

Мы шагали друг за другом: впереди Цикада, следом я. Наш путь пролегал меж посечёнными осколками деревьями. Ставший мне привычным запах пороховой гари смешался здесь с чем-то муторно-сладким. Так пахнет в доме, где недавно умерла крыса, но я не хотел думать о плохом. Цикада утверждал, что в этой посадке находится отлично оборудованный и замаскированный пункт управления.

— Трупом пахнет, — внезапно проговорил он. — Кого-то не похоронили.

Цикада резко изменил направление движения, и я понял, что теперь мы ищем покойника, а не замаскированный опорник.

На рытье траншей я слышал разговоры, которые вели между собой бойцы. Я знал, что многие из пропавших без вести просто потерялись. Я и сам успел побыть таким «потеряшкой», но мне повезло выжить и вернуться к своим, к Цикаде. Вернуться благодаря Назару Соломахе. Но многие, получив рану, терялись навсегда, умирали в одиночестве в полях, посадках, среди руин разрушенных селений и по обочинам дорог.

О, майгадабал! А что это за дороги! Раскисшая разъезженная колея. Грязь, в которую погружаешься едва ли не по пояс. Но в посадках почва не так сильно раскисает, вот мы и бредём, оставляя за собой отчётливые следы, и чёрные комья налипают на обувь. Каждый шаг едва ли не в пуд весом. Пахнет влажная земля приятно. Хорошо, легко дышится, когда воздух приправлен лёгким, едва нарождающимся морозцем. Но после долгих и частых обстрелов, в безветренную погоду окрестности отчаянно смердят. О пороховом смраде я читал в романах Ремарка, и вот довелось вдохнуть самому.

О, майгадабал! Бедная моя мать! А эта девочка, Виталия, вчерашняя школьница. Ребёнок, вросший в эту войну так же, как врос в неё Цикада. Цикаде двадцать семь. Он на четыре года моложе меня, и он всю жизнь воюет. Виталии не более девятнадцати, но по сравнению с ней я неразумное избалованное дитя, недочеловек, ущербный инфантил. А мои пилюли, мои психологические практики, мои дорогостоящие игрушки, мои гуманитарные познания — вся моя жизнь не имеет никакого смысла. В глубине души я рассчитывал прожить долго, до восьмидесяти лет или даже дольше. А теперь я знаю, что многие умирают в этих полях молодыми, а выжившие каждую минуту ощущают близость смерти и не рассчитывают на долгую жизнь.

Цикада курил одну сигарету за другой, надеясь табачным дымом победить зловоние. Я стрельнул у него сигарету.

— Курение вредит вашему здоровью, — проговорил Цикада.

— Плевать! — отозвался я, закуривая. — На что оно мне?

Я постоянно запинался, спотыкался о выступающие из земли корни, о срезанные минными осколками сучья деревьев. Почва под ногами то проваливалась, то выпячивалась какими-то травянистыми кочками. Иногда я падал, гремя металлическим обвесом, чихал, кашлял, по щекам моим потоком катились слёзы. В таких случаях Цикада останавливался, с жалостливой горечью смотрел на меня. Я поднимался, и мы следовали дальше. Для себя я уже решил: как только Цикада разыщет мертвеца, я просто закрою глаза и не буду открывать их, пока он не закончит свои дела. А дышать стану ртом, чтобы не чувствовать запах. Я сумею скрыть своё отношение. Я…

— Вот он.

Цикада остановился так внезапно, что я налетел на него и чуть не сшиб с ног прямо на лежащий у нас под ногами труп бандеровца.

В том, что это именно бандеровец, не могло быть сомнений. Вся атрибутика на месте: нашивки, шевроны, татуировки в виде трезубцев и свастик. Поперёк груди какой-то девиз. Я не стал читать. Прикрыл глаза и разинул рот. Цикада авторитетно пояснял:

— Видишь, труп полуобнажён и разут. Так бывает при ударе взрывной волны. Порой боты отлетают на полсотни метров. Рана в боку смертельна. Он умер сразу, не мучался. Это жаль. Надо обыскать карманы.

Я вскинулся:

— Это нельзя! Рыться в карманах — это … Зачем?.. Какое сокровище надеешься найти?..

— Вот именно! — усмехнулся Цикада, склоняясь к мертвецу. — Поищу-ка я сокровища.

Вспомнив о содержимом собственных карманов, я немного успокоился — на мне нет ничего ценного, кроме измятой облатки с полудюжиной пилюль — мой запас спокойствия на целую неделю. О, майгадабал! Я же планировал закрыть глаза и дышать ртом!

Однако окончательно оградить себя от происходящего не получилось — я подсматривал сквозь ресницы и видел, как Цикада обыскивает карманы трупа. Мертвец лежал в неестественной для живого человека вывернутой позе, так, что лица не разглядеть. Он отчаянно смердел. Мой способ дышать через рот работал плохо, и сладковатый трупный смрад, казалось, пропитал меня всего, когда Цикада наконец извлёк из брючного кармана мертвеца какие-то бумаги. Голова моя кружилась, и я опустился на щербатый пень, опёрся плечом о шершавый ствол, стараясь реже дышать.

— Мякиш, ты чего? Мякиш!!!

Я открыл глаза. Цикада стоял передо мной немного скособоченный на своих протезах. В руках он держал синий украинский паспорт и пару ещё каких-то разрозненных бумажек. В его кротких глазах я прочёл слегка припудренное иронией осуждение.

— Может быть, тебе принять таблетку? — проговорил он наконец.

— Нет. Не хочу…

— Вот смотри…

— Не хочу. Это паспорт. Чего в нём смотреть? Ты хочешь, чтобы я знал его имя и фамилию?..

— Его зовут Илья Остапов.

— Ну и что?!

— Не ори. Сам паспорт ничем не интересен. Интересно то, что вложено в него.

— Интимная переписка? Такое читать нехорошо.

Ни слова не возражая, Цикада сунул мне под нос свою находку.

Два листочка бумаги. Один тонкий и пожелтевший формата А6. Другой, с обтрёпанным краем, вырван из ежедневника, в правом верхнем углу типографским способом отпечатана дата: 6 червня[72]. Ниже поперёк голубоватых линеек располагался текст — крупные округлые буквы, уверенный подчерк:

«Илюша, любимый, я всегда с собой. Я возьму тебы с собой в будущую прекрасную жизнь. 2023 год будет победным для нас».

— А теперь это читай, — Цикада сунул мне под нос желтоватый листок тонкой дешёвой бумаги.

Я прочёл заголовок:

«Молитва бандеровца». Далее следовал текст на украинском языке: о каких-то замученных в подвалах и тюрьмах, о лязге цепей и смехе палачей, об истинной Украине, могучей и соборной, об угнетателях-москалях — сиречь обо мне. Я оттолкнул руку Цикады с листком.

— Это я не буду читать. В 1913 году Карл Ясперс сформулировал бредовую триаду как расстройство содержания мышления с возникновением не соответствующих реальности болезненных представлений, рассуждений и выводов, в которых больной полностью, непоколебимо убеждён и которые не поддаются коррекции.

— Что? — спросил Цикада.

— Бред, говорю я. Чистый бред.

— Правильно! — Цикада быстро сфотографировал документы на телефон. — Документы мы заберём, а чувака надо похоронить.

— О, майгадабал!

— Хоронить здесь и сейчас. Приказы не обсуждаются.

Цикада выхватил из рюкзака свою эксклюзивную лопату на коротком черенке.

— I’m so amped for the funeral ceremony![73] Но первым копаю я!

Цикада без лишних споров уступил мне лопату. О, майгадабал! Я и шанцевый инструмент! Видела бы меня моя матушка!

Пробовали ли вы хорошо наточенной титановой лопатой размером с детский совок вынуть полтора квадратных метра плотного лесного грунта? Сколько у вас на это потребуется времени?

Когда я выбивался из сил, Цикада подменял меня. Он становился на колени и рыл, и долбил землю. Его штаны задирались, обнажая поблёскивающий металл протезов, мне становилось стыдно, и я отбирал у него лопату. Когда я стоял в яме по пояс, Цикада требовал, чтобы я рыл глубже, потому что «дикі звірі доберуться до мерця, і християнська душа не пізнає спочинку»[74]. Я вырыл яму длинной примерно метр семьдесят сантиметров, рассчитывая как-то уместить в ней бандеровца, но Цикада требовал увеличить яму, потому что «тело заклякло» и не впишется в метр семьдесят.

При всём при том Цикада, внимательный, заботливый и очень сердечный человек, постоянно справлялся о моём самочувствии.

— Чи не час прийняти пігулки? [75] — интересовался он поминутно, а я глушил раздражение, перерубая корни остриём лопаты.

Через час такой работы мышцы плеч и спины отчаянно ныли. О, майгадабал! Я ненавидел своё тело, я ненавидел моего психолога Лёху Горелышева, прописавшего мне успокоительное. Я ненавидел бандеровца, хранившего в паспорте любовное послание на русском языке. Я ненавидел и Цикаду с его украинскими коннотациями, и ненависть придавала мне сил. Я должен, я обязан похоронить врага. Я совершу этот символический акт.

Вот мы подтащили бандеровца к краю могилы. Вот перевалили через бруствер. Я старался браться за одежду и ни в коем случае не прикасаться к отрытым частям тела. Я брезговал, словно боялся подцепить от человека с русским именем Илья его украинство, словно сама смерть являлась заразной. Вот Цикада уже заразился, так и чешет на мове. Впрочем, может быть, он это со страху? Может быть, тоже испугался? А мне нравится бояться! Мне нравится ненавидеть! Вот я живой хороню мёртвого врага. Он лежит в могиле у моих ног лицом вниз, униженный даже в посмертии. Пусть так будет всегда. Аминь!

Цикада принялся грести руками землю, сбрасывая её в могилу. Работал как собака и с таким же остервенением. Я, прежде чем закидывать могилу землёй, бросил на спину мёртвого Ильи все оставшиеся у меня таблетки. Увлечённый своим делом, Цикада не заметил моего символического жеста. Занятый молитвой, он стоял на коленях.

А потом мы двинулись дальше.

Цикада быстро уставал, и мне пришлось взять его на буксир. Долгие прогулки не для чувака на двух протезах. Ну километр он может проковылять, ну два километра, но никак не пять и тем более не десять. Сесть мне на закорки он отказывается. Боль в культях не признаёт — одним словом, тяжёлый человек, хоть и весит чуть больше шестидесяти кило.

Мы брели в тесной сцепке около пяти километров, время от времени меняя направление движения. При этом Цикада поминутно уверял меня в том, что «залишилося зовсім небагато»[76] и «не хвилюйся, синку. Скоро дійдемо і ти приймеш ліки»[77]. Его украинские каннотации свидетельствовали об усиливающейся опасности, и сознание этого факта добавляло мне сил. Я тащил его иногда на плече, а порой и волоком. Нам следовало найти некий блиндаж, где, по словам Цикады, засели «наши хлопчики», или отделение дистанционной разведки батальона Шумера.

Слегка замаскированную дыру в земле я заметил у себя под ногами внезапно, за мгновение до того, как Цикада провалился в неё. Я прыгнул следом за ним. А что ещё мне оставалось делать? Так мы оба оказались в блиндаже отделения дистанционной разведки. Наше появление встретили радостными воплями.

— Апостол бросил хаттабку на хохла! Смотри, Цикада! Троих задвухсотил. Не шевелятся! Аллах акбар!!!

— Аллах акбар! — вторил Плясуну Апостол.

На радостях они затеяли лезгинку, размахивали руками, толкались в тесном пространстве блиндажа, задевая плечами стены, а головами — потолок, с которого на нас сыпались струйки земляной пыли. Яркий день — в этих местах даже в ноябре дни бывают яркими — подсвечивал часть блиндажа в устье лаза, ведущего наверх, на поверхность земли. В глубине блиндажа в полумраке ярко голубели дисплеи мониторов. В воздухе парили подсвеченные мониторами сероватые слои сигаретного дымка. Пол блиндажа покрывал слой воды, глубиной около пяти сантиметров. Отплясывая, мужики разбрызгивали вокруг себя грязные брызги.

Цикада толковал что-то о моей лёгкой контузии, о похороненном бандеровце, но я не слушал, всецело поглощённый зрелищем, транслируемым камерой дрона на один из мониторов. Точнее, то была закольцованная Плясуном видеозапись длиной в пару минут, не больше.

Вот три крошечные фигурки копошатся в узкой земляной щели. Над ними посечённый осколками лес. Земля вокруг их щели издырявлена минными разрывами. С высоты люди кажутся крошечными червячками, но занятие их вполне человеческое — они стреляют из автоматов, чтобы убить других людей. На современном языке эта деятельность называется боевой работой. Дрон зависает над ними на несколько секунд. Оператор наводит резкость, и от подбрюшья дрона отрывается ВОГ-17. Заряд падает точнёхонько в земляную щель. Некоторое время камера видит только дымное облако. Но дым рассеивается, открывая взгляду наблюдателя неподвижные фигурки людей.

— Сто двадцать вторым калибром их заровнять. Тогда и хоронить не надо будет, — говорит Плясун.

— Жалко тратить ресурс на такую падаль. Пусть их шакалы сожрут, — отозвался Апостол. Чёрные глаза его хищно сверкнули.

А я вспомнил тесную могилу влюблённого бандеровца по имени Илья, в лицо которого я так и не решился заглянуть.

Сейчас надёжный и понятный Цикада сдаст меня с рук на руки односельчанам Плясуну и Апостолу, и…

О, майгадабал! Наверное, я погорячился, похоронив свои препараты в одной могиле с бандеровцем!

Служба в отделении дистанционной разведки — чище и элегантней, чем помощь экскаватору в рытье траншей, и лучше так называемой огневой подготовки, когда ты ползаешь на брюхе по раскисшей земле, пытаясь попасть в мишень. Такие дела для олдов.

Когда-то олд с позывным Князь командовал отделением дистанционной разведки и на него сбросили ВОГ-17. Князя запаковали в цинковый ящик и отправили в Тобольск к троим его сиротам и вдове. Плясуну и Апостолу остался цветной портрет Князя, распечатанный кем-то на принтере с пририсованной скорбной ленточкой в углу. Фотографировали Князя летом, и теперь он смотрел на наши бесчинства через солнцезащитные очки.

Я успел заметить: олды справляются с окопной рутиной лучше молодняка. По ходу олды охотней идут на военную службу в то время, как молодняк отлынивает. Однажды Леший, кондовый ростовский олд, обличьем смахивающий на Деда Мороза из фильма Александра Роу, бросил мимоходом годный прогон: настоящая СВО — это проблема олдов, не молодёжи. Олды прощёлкали СССР, олдам и отдуваться. Так примерно он выразился. Тогда я ухватился за лопату, не дожидаясь пока товарищ Шумер начнёт меня хейтить. Я не хотел бы, чтобы мои отец (будь он жив) или, тем более, мать, остались с проблемой СВО наедине, без моего участия.

В работе же отделения дистанционной разведки нет рутины, и Шумера мы практически не видим, только рация доносит нам его командирское рычание.

С самого начала Плясун и Апостол сказали мне, что я обязан выявлять места сосредоточения противника, определять их координаты и передавать их командиру миномётного взвода или самому Шумеру, но это только в том случае, если замечу что-то особенное. Мне выдали железо и «птичку». На первый случай обычный FPV-дрон с креплением под хаттабку. Но от убийства я резко и категорически отказался. Убийство пусть даже и заведомых бандеровцев — это не моё. Плясун и Апостол восприняли это заявление со сдержанным пониманием. Шумер также воспринял мой отказ использовать ВОГ спокойно.

— Пусть для начала будет только сбор визуальных данных, а там видно будет, — так сказал он, и я возрадовался тому, что уже на первых порах мне удаётся навязывать сослуживцам, в том числе и командиру, свои правила.

За короткое время я много чего повидал. Все видели вирусное видео, демонстрировавшееся во всех социальных сетях, ночную съёмку встречи носорога со слоном? Там хорошо видно, как слон вонзает бивни в бок носорога под девизом «А не фиг быковать». Так вот, этот слоновий хейт сущая ерунда по сравнению с тем, что доводилось видеть мне.

Рассказываю по порядку.

Артподготовка началась незадолго до рассвета, в четыре пятнадцать, то есть в час самого сладкого сна. Небо загудело. Земля затряслась. На шатком столике зазвенели, соударяясь, архаичные эмалированные кружки. Миски, составленные Апостолом в стройную стопку, подскакивали, выдавая удалой ритм в стиле pank. Из этих мисок и кружек, этими самыми алюминиевыми гнутыми-перегнутыми ложками вместе с ребятами я ел солдатскую пищу (тушёнка + крупа), я пил солдатский растворимый кофе. Я начал было учить языки моих боевых братьев, но оказалось, что для Апостола родной язык аварский, а для Плясуна, отец которого чеченец, а мать из племени татов — татский. Между собой Плясун и Апостол общаются на чеченском языке, а с родными по телефону говорят по принадлежности, а переписываются на русском. Что касается чеченского, то именно на этом языке всего лишь через пять дней я уже мог говорить короткие фразы типа «дай еды», «хочу пить» или «где мой башмак». Аварский тоже худо-бедно начал понимать, но язык татов давался мне с трудом.

Сейчас Плясун считает минные выходы:

— Выход. Ещё выход. Ещё выход… Аллах акбар, Бепиг! Пора вставать! Слышишь у хохла будильники звенят?

— Аллах акбар! — откликаюсь я.

Скоро вой отдельных выходов превращается в слитный гул. Голоса Плясуна больше не слышно. Он сбивается со счёта. Сонный Апостол уже поднял «птичку» в небо и теперь таращился на монитор. Пустое дело. На мониторе не видно ни зги. Только белёсые дымы да какие-то мельтешащие тени. Я наливаю в кружку кипятка из термоса. Пару ложек растворимого кофе, сахарку кубиками. В Москве я брезговал растворимым кофе и не употреблял в пищу белого рафинированного сахара. А здесь… Здесь всё по-другому. Чеченец и тат — мои лучшие друзья. На троих каждая банка тушенки поровну. Каждый бычок на троих. А в Москве я не курил табака — хотел дожить до восьмидесяти здоровым человеком. Я пью свой кофе, надёжно укрытый под землёй, а снаружи хейт стоит такой, что в чашку с потолка то и дело сыплется какое-то дерьмо. Приходится доставать его пальцами. Новый кофе заваривать — воды не напасёшься. Не тушёнка, не гречка, не рис с морковкой и даже не сахар-рафинад наша главная ценность, а вода. Хорошей питьевой воды всегда ограниченный запас и достать её не так-то просто. Видела бы меня матушка! Эх, расскажу я ей когда-нибудь как первозданно вкусен кофе под обстрелом. Наверное, такое же наслаждение испытали Адам и Ева, откусывая впервые от запретного яблока. О, майгадабал! Мама! Я давно не писал тебе!

Я жду, когда рассветёт, чтобы запустить свою «птичку». Дрону Апостола, оснащённому тепловизором, дневной свет не обязателен. Он несёт на себе к тому же ещё и ВОГ-17 или хаттабку, как его называют мои братья — мусульманин и иудей. Апостол — азартный охотник, настоящий волчара. Так алчно таращится на монитор, что и ранний час ему нипочём, и кофе с сахаром ему не надо.

В седьмом часу утра рация прокричала голосом Шумера: «Хохол идёт в атаку. Квадрат двадцать два — двадцать четыре».

Квадраты 22, 23 и 24 — моя зона ответственности, так у нас распределено. Апостол выбирается наружу, чтобы запустить мой дрон. АК висит у него на шее и стесняет движения. Мой автомат у меня между ног, под столом, и тоже меня стесняет. Никак не привыкну к автомату, а Цикада мне говорил, что автомат должен стать частью моего тела. Совсем другое дело моё железо. В софте я дока.

Поднявшийся к вечеру ветерок выдул из лесочка пороховую вонь. Приятно пахнет осенней прелью и сырой землёй. Апостол возится неподалёку с генератором. Я его не вижу, но смрадный дух солярки портит мирную свежесть воздуха. Рядом с ним на керосиновой горелке кипит, погромыхивая крышкой, алюминиевая кастрюля с картошкой. Картошка чищеная и уже подсолена. К ней у нас припасены консервы. Апостол откроет «Сайру» или «Бычки в томате», а может быть, и то и другое.

Течение моих мыслей сбивает еле слышная музыка, доносящаяся из блиндажа. Мэйби Бэйби. Тип-поп-речетатив, как потерявшая вкус жевательная резинка — и жевать противно, и выплюнуть неловко. Темнота ещё не настала, а на поверхности земли всё улеглось. Как-то быстро закончилась сегодняшняя атака. Мне удалось успешно посадить свой дрон. Он вернулся без повреждений, несмотря на все сегодняшние приключения. Я держу его в руках. Осматриваю. Прикидываю. Бычок висит у меня на нижней губе, как у заправского пахана. Сделать селфи и послать матушке? О, майгадабал! Цикада изъял у меня мобильник. Отдаст, когда вернусь на базу. Тогда обязательно напишу матери СМС. Или позвоню, или… Руки заметно дрожат. Завтра настанет новый день. Может быть, наши будут контратаковать и тогда…

— И что ты будешь делать тогда?

— Пойду на убийство. Апостол прикрепит к моей «птичке» ВОГ, и я сброшу его на противника. Если сброс будет удачным, то…

Пальцы мои ослабели, я едва не выронил «птичку».

— О, майгадабал!

Старик возник из ниоткуда, словно материализовался из воздуха. Он сидел напротив меня на поваленной лесине, высокий, тощий, сутулый, в нелепом пиджачишке и странно чистой обуви. На коленях потёртый кожаный портфель. Такой портфель был у нашего учителя географии. Помнится, из него всегда торчали свёрнутые в рулон контурные карты, которые он брал домой на проверку. Залипательный камбэг. Как же сюда добрался этот старик? Прилетел, как моя «птичка», по воздуху?

— Не пугайтесь, молодой человек. Я местный… самаритянин…

— ???

— Я из посёлка N. Вы могли видеть его через камеру вашего устройства. Разрушенная церковь, группа руин вокруг неё. Отсюда примерно километров пять, если по прямой. Утром весь N. был «серой зоной», а сейчас большая его часть занята противником. Они там сейчас окапываются…

— Вы пришли оттуда?

Я схватился за автомат. Старик поднял руки. Портфель соскользнул с его колен и плюхнулся на прелые листья. Обычный портфель, тощий, с латунным замком. Наверное, мой крайний возглас оказался достаточно громким, потому что из надвигающихся сумерек тут же возник Апостол. Он приветствовал старика как хорошего знакомого:

— Здравствуй, херав. У нас будет картошка. Обожди десять минут.

И Апостол исчез в земляной щели, подхватив с собой кипящую кастрюлю.

— Я пришёл с миром, — проговорил старик. — Моя фамилия Ольшанский. Пётр Петрович Ольшанский. Я учительствовал в N-ской школе…

Он печально улыбнулся. Жалость сдавила мне сердце. Я тяжело выдохнул, припоминая кого и когда я пожалел крайний раз. Почему-то очень захотелось рассказать старику обо всём, что произошло сегодня и о случавшемся ранее в моей жизни. Поделиться своими намерениями. Услышать его мнение. Я боялся упустить, потерять очарование момента, но я же помнил и о правилах вежливости. Сначала следует проявить интерес к делам собеседника, а уж потом нагружать его своими проблемами.

— Вы преподавали географию? — с надеждой спросил я.

Он отрицательно покачал головой:

— Некоторые остряки почему-то именуют меня Призраком, но я существую. Я есть. Просто в самом начале войны меня завалило. Снаряд попал в мой дом. Стены схлопнулись над моей постелью…

— Надо мной сегодня тоже стены… схлопнулись… — выпалил я.

Старик молчал, ожидая продолжения. Но продолжили мы за богато накрытым столом. К картофелю, бычкам и сайре Апостол добавил несколько завалящих, но вполне годных к употреблению свежих огурцов и два апельсина.

— Праздник в честь тебя, херав! — воскликнул Плясун.

Мы черпали ложками разварившийся картофель. Куски рыбы накалывали на ножи (вилок в нашем хозяйстве не завелось), хрустели огурцами. Молчали. Я посматривал в сторону старика. Видел, как изменяется узор морщин вокруг его губ, как двигается его кадык, и острая жалость сжимала мне горло, мешая глотать. В глазах стоял туман. Я боялся уронить слезу, но всё-таки она сорвалась с ресниц и упала в мою тарелку, прямо на картофель.

— Мало посолил, брат? — участливо поинтересовался Плясун.

И тут меня прорвало.

— Понимаете, Пётр Петрович. Я не верил, что такое бывает… что такое может быть…

Старик отложил ложку и уставился на меня, ожидая продолжения.

— У моей «птички» хорошая камера, и мы смогли рассмотреть всё. Оружие, шевроны… Могли бы рассмотреть и номера автомобилей, если б не боялись быть сбитыми. Я записал ролик. Завтра положу его на музыку… Я уже выбрал композицию. Думаю «Реквием» Моцарта будет в самый раз… О, майгадабал! Нет, не «Реквием»…

— Лучше «Бэйбибарс»! — воскликнул Плясун, но я, не обращая на него внимания, продолжал.

— … они привезли своих солдат на БТР…

— … на БМП и высадили… — вставил Плясун.

— Что-то мне душно… ваше имя? — проговорил старик, опуская ложку с недоеденной картошкой.

— Тимур. Просто Тим…

— Тут накурено, а я не курю… выйду-ка на воздух…

Старик подхватил свой портфель. Я последовал за ним, помогая ему выбраться из нашей норы.

Мы вышли во влажную ночь. Ночью под открытым небом не закуришь. Я спрятал нас обоих от тепловизора под толстым шерстяным одеялом. Мы были совсем рядом, и мне стало понятно, что старик вовсе не призрак в общепринятом смысле этого слова. Призрак пах вовсе не тленом, а как человек только что съеденной картошкой, огурцом и лежалой бумагой.

— Речь о зверстве. О настоящем зверстве. Они гнали людей на убой, стреляя им в спины. Там был заградотряд, понимаете?

Старик молчал.

— Но конкретно эту сцену я не смог толком заснять. Не удалось опустить «птичку» достаточно низко, потому что они стреляли. Я боялся потерять машину и вернул её назад. Но через час-полтора, когда их атака иссякла, я поднял «птичку» опять… было задание искать раненых и просто посмотреть, что делает хохол… будет ли вторая волна…

Я захлебнулся словами, замолчал, переводя дух. Старик тоже молчал. Я слышал только его пахнущее варёным картофелем дыхание.

— … я много читал… Стивена Кинга, Ремарка, например. Прочтя «Униженных и оскорблённых», стал думать о себе, как об очень злом человеке. Из современной прозы прочёл «Благоволительниц»[78]. Это страшный роман. Я думал, что страшнее ничего не может быть…

— …страшнее романа ничего не может быть, — повторил старик и захихикал.

Это его хихиканье вывело меня из себя.

— О, майгадабал! Дома, в прошлой жизни, я ценил уединение. В 23 года, закончив университет, я съехал от матери и стал жить отдельно. Моё гнездо, моя отдельная нора, если хотите, была для меня дороже всего. Там хранились все мои вещи: велосипед, гироскутер, ролики, коптеры, гаджеты. Моя нора пусть небольшая, но своя, где я сам себе хозяин. Я, конечно, встречался с женщинами, но каждая из них быстро мне надоедала. Я люблю спать один. Не выношу, когда рядом кто-то дышит. Моя саламандра… Она неслышно дышала, потому что постоянно сидела в террариуме. Каждый день, каждые сутки мне необходимо было уединение хотя бы на 5–6 часов. Иначе… Иначе я болен. А здесь я не могу терпеть одиночества. И храп Плясуна, и это его постоянное Мэйби Бэйби не раздражают меня, не делают больным, потому что в таком лесу одному нельзя. И относительно гигиены. В прошлой жизни я дважды в день принимал ванну. В моей норе есть джакузи. Что такое джакузи? Это такая ванна с гидромассажем. Хорошая вещь. А здесь по четвергам, или как получится, баня. Но я себя почему-то не чувствую слишком грязным даже в среду. Тревога, чувство вины, душевная боль неясной этиологии — всего этого я избегал так же, как избегал излишней близости с людьми. Моё личное пространство — моя святыня. Иногда я играл в страйкбол, увлекался экологическим туризмом для острых ощущений. Когда высаживались на Вилюйское плато, я принимал специальные транквилизаторы, чтобы не бояться. О, майгадабал! Я чувствовал себя по-настоящему бесстрашным тогда. Мне 31 год, но до сих пор я ничего, ну вообще ничего не знал о жизни. А здесь я видел, как хохлы судили дезертиров. Если, конечно, это дезертиры, и если такую расправу можно назвать судом. Они привезли их на передок почти безоружными. Оставили на хорошо пристреленном участке. И тут как раз наши стали класть мины одну за другой. Я корректировал огонь и видел сколько их там полегло. Видел я и сколько сбежало. Они бежали, а я жалел их. Не докладывал командиру. Не передавал инфу миномётчикам. Я пожалел, потому что меня же тоже кто-то жалел. Они люди, и я хотел, чтобы они выжили. Но я ошибся. Потому что потом, уже с третьего захода, я заснял этот самый суд. Они так увлеклись, что не обратили внимания на мою «птичку». Ролик получился в хорошем качестве. Потом я смог рассмотреть всех крупным планом. Одного из них зовут Уолли Крисуэл. Другой — Вильям. Это страшные люди.

— Уильям Ценг Колодко, — внятно произнёс старик.

— О, майгадабал! Да!!! Наверное, так. Подсудимых было трое. Все старики… Седые головы, а расстреливали их пять человек… расстрельщики…

— Расстрельная команда, — поправил старик.

— Расстрельная команда отвела их в лесок и там… пык… Одиночными выстрелами из автомата и контрольные в голову. За что?!

Я снова замолчал. Не хватало дыхания. Старик ждал. Он знал: я не всё ещё сказал.

— А судили их публично. Построили всех, кто выжил в атаке, и судили… если, конечно, это можно назвать судом. И никто из ребят за этих троих не заступился. Уолли и этот Вильям делали что хотели. А я только кусал локти вместо того, чтобы жестоко буллить…

— Что?

— Я отказывался вешать на свою «птичку» ВОГ. Я считал, что не имею права убивать вот так… неотвратимо убивать… у человека должен же быть шанс спастись… У лесного зверя всегда есть шанс ускользнуть от охотника… Нет, я никогда не любил охоту… Слишком кроваво, а вот мой брат… Нет, Герман крови не боится… А ещё мы с Цикадой хоронили одного бандеровца. Его звали Илья и его девушка писала ему записки на русском языке. А другой бандеровец по имени Соломаха отпустил меня. Он пожалел меня почему-то. О, майгадабал!.. Я видел Уолли, его ещё называют капелланом и каким-то там преподобием, и я видел этого Вильяма… О, майгадабал! Я же говорил о казни, о том, как вели на расстрел… Они шли так, словно их вот-вот ударят палкой под коленки и заложив руки за спину… Такая покорность судьбе… А остальные боялись вступиться… Их пригнали на суд для устрашения, это ясно… Я тоже не хотел никого убивать… Ещё нынче утром не хотел, но сейчас… Я знаю, я чувствую, сегодня случилось что-то страшное…

Я замолчал, почувствовав крепкое стариковское рукопожатие.

— Сегодня — да. Погибло много народу. А что до убийства… Знаешь, не убивать не получится, — тихо проговорил Пётр Петрович. — Придётся убивать, иначе этой истории никак не завершить. Надо только помнить о том, что война — это естественное состояние человека. Такое же естественное, как творчество, хлебопашество, воспитание детей… Да мало ли у людей занятий?

— Вы считаете, я имею право убить? Нас учили, что жизнь человека священная и никто не имеет права её отнимать. Каждый человек уникален, талантлив, бесценен. Каждый имеет право на собственный выбор, на свободу слова, на свободу творчества…

Под плотным одеялом я не мог видеть его лица, но я знал — он улыбается, смеётся над моей наивностью. Где-то неподалёку просвистел и разорвался малый калибр. Я вздрогнул, сжался в ожидании нового обстрела, но тишина, обступавшая нас со всех сторон, казалась глухой, ватной, вечной.

— Вы ничего не слышали об этике пяти выше? — прошептал старик. — Есть такая теория… Она куда лучше ваших принципов полной свободы самоусовершенствования и более соответствует сложившимся обстоятельствам. Нет? Не слышали? Я вам скажу. Всего пять принципов. Справедливость выше закона — это первое. Общее выше частного — это второе. Духовное выше материального — это третье. Служение выше владения — это четвёртое. И, наконец, власть выше собственности. Такая премудрость постигается поэтапно. Пока вам следует сосредоточиться на первых двух пунктах.

Я несколько раз повторил шёпотом сентенцию Призрака. Мне хотелось заучить наизусть, и старик терпеливо ждал, готовый в любую минуту прийти на помощь.

Мы сидели бок о бок, прикрытые от недоброго взора вражеского тепловизора толстым шерстяным одеялом, а мой товарищ Апостол тем временем запускал в небо «птичку» Плясуна — отличный аппарат с хорошей дальностью полёта, оснащённый камерой с отличным разрешением, тепловизором и ВОГ-17. Апостол двигался бесшумно и стремительно, подобно самому Призраку. Двигатели дрона зажужжали. Невидимая машина поднялась в воздух, пролетела у нас над головами. Через несколько секунд наступила полная мёртвая тишина. Апостол, тихонько напевая что-то о своём дедушке Мерабе и его капустных полях, удалился в блиндаж.

Я не услышал шагов или шорохов, никто не окликал меня, однако рука почему сама потянулась к автомату. Клацнул предохранитель. Повинуясь какому-то неведомому мне ранее инстинкту, совершенно неосознанно, я, прикрыв старика своим телом, приподнял одеяло и стал вглядываться в ноябрьский мрак.

— Кто там? — поинтересовалась темнота тоненьким голоском. — Здесь Виталия Полтавская, фронтовой корреспондент.

— О, майгадабал! Я — Уолли Крисуэл, шотландский ландскнехт и сейчас буду резать тебя на куски.

— Мякиш, ты?

Она всхлипнула…

— Быстрее лезь к нам под одеяло, иначе…

Я видел много раз, как выглядят чуваки, подобные нам на экране тепловизора, и знаю чем инфракрасный контур остывающего трупа отличается от инфракрасного контура живого человека. Ветви деревьев, конечно, смазывают картинку, но над нами посечённые, убогие кроны. Полторы ветки на квадратный метр.

— О, майгадабал! Быстрее!!! — повторил я.

В ответ шелест, шорох, тяжёлое прерывистое с присвистом дыхание, и Виталия впечаталась в меня, как мотылёк впечатывается в стекло горящей лампы. Она буквально обхватила меня руками и ногами. Сексуальная, конечно, поза, но я немного растерялся, ведь она пахла совсем не как старик, не покоем и не умиротворением. Виталия пахла остро-свежим потом, кровью, калом и мочой. Да-да! Я уже знал, как пахнет кровь, потому что успел повидать раненых, лужи крови, торчащие из тела разбитые кости и прочие неприглядности войны. Я попытался отстраниться, но она крепко удерживала меня.

— Что случилась? Ты ранена? Ты пахнешь… от тебя пахнет страхом…

Она заговорила со мной почему-то на украинском языке. Я достаточно изучил Цикаду, чтобы знать: в минуты сильного стресса все местные переходят на украинский язык, который москвичу вполне понятен. Но Виталия говорила так бессвязно. Она буквально бредила и всё время просила меня зажечь фонарик, потому что «у темряві страшно»[79].

В целом после некоторых расспросов и увещеваний мне удалось уяснить следующее.

Сегодня после довольно значительной артподготовки немцы (так называют противника местные) решили отжать у нас N. до самой восточной его окраины. Насыпали не только по территории N., являвшейся «серой зоной», но и на наш передок, и в ближний тыл. По окончании артподготовки началась собственно атака. Командование поставило задачу: во что бы то ни стало выстоять. Впрочем, эта самая задача не являлась для нашего отделения новостью. До нас довели волю начальства, не забыв указать маршрут эвакуации в случае чего. Занятый своей работой, я не задумывался о том, что всё это может означать. А теперь вот оно как получается!

— Но мы же вроде бы выстояли… — растерянно проговорил я.

— Эх, ты! Тактик… — всхлипнула Виталия.

О, майгадабал! Плачущий ребёнок в бронежилете — это и есть война!

Ощущая острую боль, как жалость, я прижимал девочку к себе. Холодало, и я старался поплотнее подоткнуть со всех сторон одеяло. Её надо как следует согреть. Обогретый человек совсем не так горестен, как человек замёрзший.

— Наши отбились… они отбили атаку немцев… Понимаешь, отбили.

— О, майгадабал! Конечно, понимаю. И я рад, что отбили…

— Немцы гнали своих на минные поля. Наши крыли миномётами. За этой посадкой есть поле. За полем ещё одна посадка, а там опять поле. Дальше завод ЖБИ — это уже в черте N.

— Прекрасно знаю эти места. Я осуществляю мониторинг…

Виталия грязно выругалась, попыталась оттолкнуть меня, но не тут-то было! Я держал её крепко.

— Ты не понимаешь! — вскричала она. Всё поле между заводом ЖБИ и посадкой усеяно трупами, и не только! Там остаются живые люди, а Шумер отдал команду никого на поле не пускать.

— О, майгадабал!

— А там раненые. Понимаешь? Раненые! И не только…

— О, майгадабал! Я понял: ты боишься мертвецов…

— Там были не только раненые и мертвецы!..

— О, майгадабал!

— Давно ли ты стал таким бесстрашным? Мякиш очерствел… — ударив меня кулачками в бронежилет, она заплакала то ли от боли, то ли от отчаяния.

Жалость к ней заставила меня оправдываться.

— Скорее наоборот. Чёрствым я был до встречи с…

— Там были сумасшедшие, понимаешь? На вид человек совсем цел, ни царапины, но ползает и воет, или раскачивается, или рвёт на себе одежду и бегает голый. Там был один такой. Он назвал мне своё имя…

— Какое?

— Пан Пивторак с Киева. Он так и сказал: «Пан Пивторак». Та какой же с него пан? Скачет голый. Грудь и спина обожжены. Глаза безумные. На вид лет двадцать ему, а голова вся побелела. За ним потом приехали… его товарищи… Я спряталась, а они его долго ловили…

— Хватит. Довольно! Скажи лучше, что ты делала там, как оказалась…

— Не скажу… не могу… не знаю…

Её трясло, а я растерянно молчал, пытаясь хоть как-то осмыслить услышанное. Только в этот момент я заметил, что Призрак куда-то делся. Его место под одеялом опустело. Ушёл, не простившись. А товарищи мои всё ещё остаются в блиндаже. Апостол пока не выходил встречать свою «птичку».

Моя отличительная черта — привычка всё обдумывать. Голова никогда не отдыхает. В ту ночь с 0 часов до 5 утра, всё время, отведённое для сна, я бодрствовал, припоминая бурную сцену с любовницей Шумера, слова призрака Петра Петровича, его странное явление и исчезновение. Меня и в Москве многие считали тёплым: вся моя татарская родня, многие друзья, girls[80]. Пусть я тёплый, но всё же я понимаю: любовницу командира нельзя трогать ни при каких обстоятельствах. Под одеялом мы с ней были вдвоём. О, майгадабал! Она обнимала меня, целовала, и я её целовал, смердящую, плачущую, паникующую, но всё равно приятную. Она прижималась ко мне, пытаясь объяснить зачем и почему оказалось в сумерках на смертном поле между крайней посадкой и заводом ЖБИ. Она там делала фоторепортаж. В темноте. Факт такого примитивного вранья казался мне чем-то невероятным. В целом, Виталия и открыта, и правдива, и предана делу Шумера. Однако зачем-то же она ползала между ранеными бойцами вражеской армии, выискивала, вынюхивала, долго не уходила со смертного поля, несмотря на весь испытываемый ужас? Оторванные руки и ноги, кровоточащие культи, человек без лица, человек без глаз, человек, бегающий по полю в шоке, потому что у него оторваны обе ступни. Вой, вопли, лужи крови, кал, моча и кружащие надо всем этим беспилотники с ВОГами и без них. Что делать девятнадцатилетней девушке в таком месте? Не поверил я и в задание Шумера. Не мог он послать туда именно её. Уверен, он и меня, тридцатилетнего мужика, не послал бы. От меня при таких-то обстоятельствах толку ноль. В обморок and get out[81]. О, майгадабал! Что-то тут не так.

Наш с ней tet-a-tet развязался довольно банально. Апостолу надоело слушать её рёв из-под одеяла, и он связался по рации со штабом. Оттуда прислали гонца на командирском джипе «Ниссан», девчонку запаковали на заднее сиденье и айда. При прощании я всячески демонстрировал холодность, о чём теперь страстно жалею. Ну, выбрала девушка меня. Решила поменять Шумера на более молодого и стройного. В конце концов я не так уж безнадежен. Конечно, для войны я пока мало приспособлен, но я стану работать над собой. В конце концов мой сводный брат, как две капли воды на меня похожий, имеет же офицерское звание. Кстати, какое? Он реально капитан или уже майор? Но точно не лейтенант. Пытаясь разрешить этот вопрос, я крепко заснул с серьёзным намерением начать вести блог в Телеграм. Не пропадать же даром моим отличным видеороликам?

Настало утро. Начался наш обычный рабочий день. Апостол намекал на какие-то возможные неприятности, но я сделал вид, что туплю, и перестал понимать по-аварски. А тут ещё настала моя очередь дневалить на кухне, а картошка кончилась. Отправиться за харчами пешком или довольствоваться остатками перловки и пшёнки?

Следующие два дня я провёл в заботах о пропитании, отважно мародёря где только можно, а на третий день явился Шумер на «ниссане» с сопровождением. Часть утра мы с Плясуном разгружали раздолбанную залатанную «Ниву» сопровождения, под завязку набитую пакетами и коробками, в которых среди прочих атрибутов общества потребления я обнаружил несколько килограммов мандаринов. Командир баловал нас, и подсчитывая связки бананов, я несколько раз сбился со счёта. С Шумером прибыли Леший и длинноногий Тенгиз в сапогах сорок седьмого размера. Этого Тенгиза Шумер нипочём не хотел от себя отпускать, водил, как пса на поводке. Однако псов своих хозяева, как правило, любят. Тут же всё ровно наоборот. Шумер Тенгиза ненавидит, презирает и побаивается, но почему-то не желает избавиться от него, а тот постоянно отбивается от рук, соскакивает с поводка и норовит исчезнуть, чем приводит Шумера в бешенство.

Мне доводилось играть в пейнтбол, доводилось брать в руки и стрелковое оружие. Цикада лично учил меня с ним обращаться, но как проверить на деле, какой с меня стрелок? Может быть, подстрелить Тенгиза так, между делом, нечаянно? Ну, типа, я плохой стрелок. Целился-целился, но всё равно не туда попал.

В конце концов мы с Тенгизом, расположившись на крыше блиндажа, драконим вязку бананов. С нами и Плясун. Он бананы не любит, а чурчхелу на войну не подвозят. Их колонки Плясуна стрекочет Мэйби Бэйби. Думаю, Плясун врубил эту муть не без умысла, а по заданию Шумера. Тенгиз морщится и топырит уши, но ничего не расслышит. Я пытаюсь говорить с ним по-английски, но он воротит фейс. Утверждает, что его мама была полькой и потому английский язык он знает плохо. Врёт. Толкует об идеях Маркса, прикидывается воодушевленным. Артист. Обладай я решительностью моего брата Германа, пристрелил бы. «Бусь-бусь тебя в щечку, бусь-бусь. Бусь-бусь тебя в лобик, бусь-бусь. Бусь-бусь тебя в губки. Бусь-бусь тебя в носик»[82]. Но мне, Мякишу, на такое трудно решиться.

Под нами, в блиндаже, Шумер, Леший и Апостол совещаются о чём-то с не известным нам чуваком. Совещание длится уже с полчаса, и с каждой его минутой уши Тенгиза становятся всё длиннее, как у героя старого советского мультфильма, евшего заколдованные сливы. В конце концов, Апостол лезет из-под земли как какой-нибудь гном, манит меня пальцем, игриво подмигивая. Плясун врубает Мэйби Бэйби погромче. Ах, как весело! Колонка Плясуна радужно переливается и даже слегка подпрыгивает.

В прифронтовой полосе я являлся человеком-легендой, легитимизированным узником замка Ив в монашеской одежде, которая, как оказалось, мне очень шла. Одинокие старухи в прифронтовых сёлах просили моего благословения и тянулись целовать крест на моей правой руке. С благословением проблем не оказалось. Да что там! Я готов весь мир благословить. Пожалуйста! Совсем иное дело — целование наперстного креста. Это как-то стыдно, особенно применительно к людям пожилого возраста и воинам-танкистам, возившим меня на своей броне. Кажется, мехвод одного из таких танков, этнический якут, заподозрил неладное, когда его бородатый не первой молодости командир, склонив буйную голову, потянулся к моей руке, а я её в панике отдёрнул.

В остальном моё путешествие прошло вполне гладко. В прифронтовой полосе между Алешками в Херсонской губернии и Старомайорским в Донецкой меня привечали, кормили и всячески содействовали дальнейшему продвижению в избранном мной направлении просто потому, что я священник. Моё путешествие протекало ни шатко ни валко, но очень уж медленно. Из-за непролазной грязи на просёлочных дорогах и разных дорожных недоразумений я провёл в дороге пять суток. За это время я пообносился, борода моя отростала, и я не очень-то узнавал своё отражение.

На подъезде к Старомайорскому я получил распоряжение пересечь линию фронта и продолжить движение в «серой зоне» с тем, чтобы явиться на линию боевого соприкосновения в N. со стороны противника. Замысел моего руководства показался мне не слишком-то замысловатым: прикинуться священником-беженцем, войти в доверие командованию нашей части, стоящей на ЛБС в N. Руководство считало, что такая диспозиция поможет мне раскрыть канал наркотрафика.

Итак, некоторое время я двигался как какой-нибудь пилигрим, вступивший впервые на неизвестную землю. Часть пути, как полагается паломнику, проделал пешим порядком, прячась, как дикий зверь в лесополосах. На какое-то время я потерял ориентацию. Я не знал где тыл и где фронт, и какой из противостоящих сторон принадлежит плывущий по раскисшей грязи, облепленный чернозёмом танк. Я миновал несколько довольно многолюдных по военному времени деревень, где слышал русскую речь, но не решался расспрашивать местных. При таком передвижении постигаешь суть понятия «туман войны» или Fog of war, или Nebel des Krieges, как называют это немцы. Клаузевиц утверждает, что три четверти того, на чём строится действие на войне, лежит в тумане неизвестности. Недостоверность известий и постоянное вмешательство случайности заставляет сталкиваться с совершенно иным положением вещей, чем ожидал. События часто обгоняют решение. А решения, в свою очередь, испытывают бешенный натиск постоянно возникающих новых обстоятельств. Я помнил об этом и оставался предельно осторожен. Вместе с тем именно поэтому я не следовал неукоснительно данным мне инструкциям.

В частности, мне очень помог смартфон Снежаны — дорогой аппарат фирмы Samsung с хорошим аккумулятором и пауэрбанком, с европейской sim-картой. Отваливая от херсонского берега на «Нахичевани», мне удалось устоять минутному порыву и не отдать телефон Соломахе. Благодаря этому обстоятельству я теперь постоянно находился в сети покрытия Starlink и постоянно имел в своём распоряжении Интернет-связь удовлетворительного качества. Помимо связи с коллегами я осуществлял периодический мониторинг социальных сетей, а именно того контента, который мог принадлежать Тимуру Помигуеву. Но социальные сети безмолвствовали. На страничках timberli1992 в социальной сети Х и Инстаграм и @sleep_suffocation в Foursquare за последние два месяца не появилось ни одного поста. Возможно, командир отобрал у Тима его любимую игрушку — смартфон. О худшем думать не хотелось, ведь если с Тимуром что-то случилось… Чёрт! Мог ли я предположить, что люблю свою кровь до такой степени?

А Назар тем временем писал о своих командирах совершенно нелицеприятные вещи. Я изучал его канал ретроспективно, двигаясь от начала войны к хмарному и промозглому ноябрю 2022 года. Автор канала «Герої 128 підрозділ ЗСУ» обладал посконной народной прозорливостью и твёрдыми представлениями о чести. Читая его простые и искренние слова, которые он писал то на русском языке, то на мове, я скучал по нему. Наверное, так скучает корабль в дальнем и долгом плавании по родной пристани. Я тосковал, понимая, что при следующей встрече мне, вероятно, придётся его убить.

Вот что писал мой возлюбленный враг за несколько дней до нашего с ним знакомства.

Герої 128 підрозділ ЗСУ.

18 сентября 2022 года.

Интересно, а как себя чувствуют командиры Азова в Турции, пока их подчиненные продолжают гнить в плену?

Вот вам самая яркая демонстрация того, что происходит у нас в управлении.

Эти добровольно сдавшиеся крысы должны были сидеть в ямах до тех пор, пока не обменяют самого последнего их солдата.

А какие ощущения у тех хлопцев, что остались сидеть?

Наверное, молятся на своих командиров

А у родственников их?

Может, я конечно чего-то не понимаю, но иначе как предательством своего личного состава все это и не назовешь.

9,9к просмотров 17: 00

Герої 128 підрозділ ЗСУ.

21 сентября 2022 года.

Жив. Здоров.

Орки не дождутся.

Сегодня, перевозя очередную партию раненых, я кое-что понял:

Нам уже терять нечего

Мы пойдем до конца

Загнанная в угол крыса превращается в кровожадного хищника

Зубами вырвем все, что нам принадлежит

Скоро будут хорошие новости

У нас для русни новые подарки припасены

Сногсшибательные

3,7к просмотров 17: 00

Герої 128 підрозділ ЗСУ.

25 сентября 2022 года.

Ну короче. Про наши дела.

Мокро! Во всех смыслах!!!

Идем вперед. Не без потерь. Пидары устраивают засады и херачат наших людей и технику.

Но во всем этом есть большой плюс. Нас больше. Поэтому у них потерь тоже много.

Наступление это всегда непросто и всегда с потерями. НО!!! Успешность всякого наступления заключается в продвижении вперед. А оно ЕСТЬ!!! Значит, все делаем правильно.

5,0к просмотров 23: 06

Герої 128 підрозділ ЗСУ.

26 сентября 2022 года.

Побратим сказал, что в соседних батальонах командиры угрожают расстрелом бойцам, кто говорит правду на камеру. Спишут на боевые потери как всегда.

Не ссы хлопцы, если у нас хоть рыпнутся, мы их сами спишем.

Мы стоим за родину, а эти мрази трясутся за свои гнилые звезды на погонах. В этом разница.

Кстати, мы можем очень здорово наступать и отбивать территории. Но пока у нас нет толкового ПВО, наступление бессмысленно. Если орки будут шарашить как последние дни, Украина скоро превратится в развалины без света, газа и воды.

Залужный — мясник, как Жуков. Никакой хитрой тактики нет, просто утопить русских в мясе украинских хлопцев.

Вам любой боец из ЗСУ подтвердит мои слова, а крысы тыловые хотят на лжи до Москвы доехать. Пока не начнем смотреть правде в лицо, так и будет своих побратимов хоронить.

6,4к просмотров 05: 00

Герої 128 підрозділ ЗСУ.

27 сентября 2022 года.

Сегодня мне приснился сон, в котором война закончилась. Мы победили, над кремлем развевается наш флаг. Чеченцы ходят в кандалах на четырех лапах, а русские женщины с неподдельной похотью встречают нас — настоящих воинов.

Мы с хлопцами сделаем все, чтобы освободить русских женщин из лап орков и подарить им настоящую любовь. Грязную нечисть посадим в клетки, кадыровцами будем топить печи.

4,0к просмотров 18: 49

Герої 128 підрозділ ЗСУ.

28 сентября 2022 года.

Сегодня перевязывал нашего брата Степана. Осколок, ранение в пах, много крови утекло. Степа бледный как капуста, хрипел, что вернется и даст бой врагу, как только сможет. Настоящий герой. Побольше бы таких.

Кто может продать гемостатики? Пишите в бот, возьмем оптом.

Нужны турникеты, гемостатики срочно. Купим по адекватной цене, примем в дар.

Очень много людей откликнулось, спасибо большое. Ваша помощь позволит нашим бойцам выжить.

Пока дождешься официальных поставок полбатальона от кровопотери сгинет.

2,9к просмотров 23: 18

Герої 128 підрозділ ЗСУ.

29 сентября 2022 года.

Последнее время только и разговоры, кто чем после войны займется. Кто домой к жене и детям, кто в путешествие собрался, кто к бабушке на пирожки. А я хочу на речку, посидеть одному в тишине, послушать сверчков, рыбку поудить, напиться и забыться.

В кино очень хочется, кино вообще с мирной жизнью ассоциируется. Запах кукурузы и шипящая газировка в стакане. Спокойствие, теплая девочка на плече.

Мир когда-нибудь станет мирным снова, но станем ли мы? Поколение войны, так назовут нас новые Ремарки? Сможем ли мы жить по-прежнему, после того как видели смерть и убивали, сжигали, душили врага.

8,1к просмотров 07: 11

Герої 128 підрозділ ЗСУ.

30 сентября 2022 года.

В детстве играл в войнушки с пацанами на улице и так мне это нравилось, домой загнать не могли.

А теперь я все это ненавижу.

Вы вообще понимаете, что такое реальная война?

Тут жизнь не бесконечная.

Я уже стольких похоронил.

И что мне потом даст этот флаг на могиле?

Он мою жену кормить будет?

Даже самые сильные могут сломаться.

Ночью застрелился один с соседней роты.

Ему еще жить и жить бы.

5,4к просмотров 22: 17

Я пролистал ленту канала и нашёл посты, опубликованные моим врагом в день нашей с ним встречи.

Герої 128 підрозділ ЗСУ.

09 ноября 2022 года.

В Херсоне оказалось много старичков, которые поддерживали эрэфию. Они не смогли уехать физически. Что с ними делать, непонятно. Я об этих старых совкодрочеров руки марать не собираюсь. Пусть другие разбираются.

В Херсоне и области идет охота на коллаборантов. Среди них и маленькие предатели (это не о возрасте!) и крупные рыбки, не успевшие убежать или ставшие ненужными на рашке. По моему мнению, для коллаборантов нужно ввести меру наказания — расстрел. И вот почему.

Во-первых, эти люди убийцы. В той или иной степени из-за них погибли сотни людей. Они не исправятся никогда и в дальнейшем будут предателями, но более осторожными или за большие суммы.

В-третьих, я хочу чтобы налоги, которые я уплачиваю в бюджет страны, были потрачены на восстановление жилищ людей, пострадавших от орков, или на пули для предателей. Кто-то хочет, чтобы за ваши средства содержались убийцы наших родных? Я — нет.

В-четвертых, если расстрелять сотню-другую — меньше будет желающих пойти по их следам.

Я бы и орков расстреливал поголовно. И пусть никто не узнает при каких обстоятельствах погибли эти навсегда пропавшие без вести. Но хочу, чтобы все наши украинцы вернулись к своим семьям, поэтому, к сожалению, надо этих гнид приберегать для обменного фонда.

В итоге: мы не расстреливаем мирное население без суда и следствия. Мы уничтожаем врагов Украины, которые мешают нашей победе.

10,8к просмотров 01: 48

Герої 128 підрозділ ЗСУ.

09 ноября 2022 года.

Виталия и Соломаха пролезли друг за другом на карачках через узкий лаз. После крайнего обстрела конфигурация руины снова изменилась, но Николай Чудотворец снова уцелел, оказавшись под навесом полуобрушенной стены так удачно, что даже дождик теперь на него не попадал. Шумера они нашли на коленях, с обнажённой головой и окопной свечой в руке.

— Вчера наших трое погибло. Леший ранен, да ещё обморозился пока его вытаскивали. Апрель месяц, а холодно, как в феврале… — проговорила Виталия.

Соломаха хмыкнул и обнял её.

— Ты ж моя ласточка. На всё ради тебя готов. Сейчас этот дядька задаст мне жару.

Сказав так, Соломаха начал разоружаться. Он положил на битый кирпич несколько ручных гранат, снаряженные запасные рожки, нож, РПГ, АКМ. Всё старался делать бесшумно, дабы не нарушать молитвенного состояния Шумера. Дело испортил чих Виталии. Шумер обернулся.

— Чёрт! Простите. Кто-то тут нагадил. Воняет, а я не выношу.

Шумер воткнул свечу меж битых кирпичей, покрыл голову шлемом, застегнул ремешок, поднялся.

— Что это? — прорычал он. — Знакомая рожа. Зачем он тут?

— Это Соломаха. Помнишь? Назар Соломаха. Вот, привела, как договаривались…

— До каких пор ты…

— Но мы же договаривались, Юра…

— Юра? Это ты мне?!!

Шумер орал. Отрывистые ругательства выскакивали из его рта, как твёрдые звонкие горошины. При этом бледное лицо его ничуть не менялось. Даже в чёрных глазах не промелькнуло ни искорки гнева. Порой он переводил дух, и Виталии казалось: вот всё, истерика окончилась, но проходило несколько секунд и крик возобновлялся. Бессмысленный неконструктивный крик.

— Чому він кричить? Адже я ж зробив все, як він хотів…[101] — растерянно ни к кому не обращаясь, проговорил Соломаха, вклинившись в одну из пауз.

— Он не расстроен. Это состояние управляемой истерики, — ответила Виталия. — Скоро кончится.

— Хіба він не засмучений тим, що всі його люди загинули?[102]

— Говори по-русски, — прорычал Шумер.

— Я не вмію…[103]

— Ах ты… Врёёёшь!!!

Соломаха примирительно поднял руки.

— Нехай отсохнет мой язык. Но я готов идти сейчас. Идти вперёд. Я слышал, вы получили пополнение. Дай мне отделение. Я поведу его в бой. Ты же знаешь меня. Я хорошо умею воевать. Я пойду на Киев. Я дойду до самой Вены…

— До Вены, говоришь? Зачем тебе в Вену? — разом успокоившись, проговорил Шумер.

— Там могила моей жены. Она там похоронена, я знаю.

— Я с тобой! Я пойду с тобой куда захочешь. Куда надо!

Сказав так, Виталия схватила Соломаху за руку, но тот отдёрнул её, настороженно поглядев на Шумера.

— Она не пойдёт с тобой, но не от того, что я ревнив, — тихо проговорил Шумер. — Если что — не сомневайся. Это не моя женщина. Но она не пойдёт с тобой потому, что война — серьёзное мужское дело. Не для баб и не для детей.

— Мои ребята все погибли напрасно… А пана Володымыра Пивторака особенно жаль. Этот хоть и жив, а умом подвинулся… Как!..

Не закончив фразы, Соломаха опустился на колени и обхватил голову руками. Так сидел он долго, несколько минут, практически уткнувшись лбом в колени Шумера. Тот пристально и не мигая рассматривал его макушку.

— К сорока годам он облысеет и станет такой же, как все, — проговорил наконец Шумер, оборачиваясь к Виталии. — Но сейчас он красавчик и с разбитым сердцем, что для чувствительной барышни вроде Виталии Полтавской делает его ещё более привлекательным.

Виталия вспыхнула:

— Ты… вы ведь не убьёте его? Нет-нет. Я не уговаривала его. Он сам захотел. А я тут просто так… Он верующий человек… Ведёт Телеграм-канал. Я показывала тебе… вам…

Она говорила ещё что-то, слишком долго говорила. Шумер с каменным лицом отводил взгляд. Соломаха морщился. Шумер не выдержал первым.

— Герої 128 підрозділ ЗСУ — это ты?

Соломаха кивнул. Шумер выдохнул.

— А я-то думал, что это проплаченная кем-то агитка. Ну, хватит. Убитых мы оплакали, как полагается, а теперь надо двигаться вперёд. С долгими слезами война не воюется и дело не делается. До Вены, говоришь? Что ж, я не против. Ты пойдёшь вперёд, а я по твоим следам и с оружием наготове. И если что — запомни слова Юрия Хейфеца, Соломаха! — я выстрелю тебе в спину.

Соломаха поднялся, размял затекшие ноги. Теперь он снова стоял лицом к лицу с Шумером, если так можно выразиться. На полторы головы выше комбата, теперь уж он рассматривал купол его шлема. Виталия наблюдала обоих с опаской. Вдруг да от огненного взгляда Соломахи расплавится важный элемент командирского обмундирования?

— Какой-то там еврей будет меня ру… — Соломаха осёкся, поперхнувшись словом. — Жизни учить будешь…

Этими словами дерзость Соломахи не ограничилась. Смачный пузырящийся плевок шлепнулся на землю в сантиметре от комбатовского берца. Виталия прикрыла глаза. Шумер улыбнулся.

— Если ты, как утверждаешь, православный, верующий человек и чтишь заповеди Святой Церкви, то до конца своих дней ты будешь слушать и читать наставления именно евреев: Марка, Луки, Матфея и Иоанна. Это как минимум. Ну а до кучи ещё и меня. Хоть я и не святой, но тебе, православному, к наставлениям евреев не привыкать.

— На утре памяти неверной я вспоминаю пестрый луг, где царствовал высокомерный, мной обожаемый индюк. Была в нем злоба и свобода, был клюв его как пламя ал, и за мои четыре года меня он остро презирал. Ни шоколад, ни карамели, ни ананасная вода меня утешить не умели в сознаньи моего стыда.

Голос Тимура звучал едва слышно. Я услышал, как за моей спиной заплакала одна из двух пожилых и очень озабоченных женщин, мать Тимура.

— Что он говорит? Что? ЧТО?!!

@margo_pochez отодвинулась, чтобы я мог приблизиться к брату.

— Бредит о каком-то индюке, — проговорила она. — Что это может означать?

— С днём рождения, брат! — проговорил я. — Мы все тут собрались, вся семья, чтобы поздравить тебя.

Я посторонился, давая ему возможность увидеть и обеих старух, Марго и племянника.

— Мой день рождения в сентябре, — тихо проговорил Тимур. — А сейчас… — он сбился, тревога мелькнула в его полуприкрытых глазах. — Сейчас ноябрь?.. Нет, не может быть… Наверное, уже декабрь… — он уставился на меня, надеясь прочесть в моих глазах ответ, но я оставался непоколебим. — Неужели январь?.. Нет?! Март? Наступила весна?

Тимур постепенно возбуждался и меня это беспокоило. Как сказать ему о длительной коме? Как объяснить, что он провёл в отключке более девяти месяцев?

— Ты убил Шумера?

Вопрос прозвучал внезапно и пугающе, как первые такты песни «Вставай страна огромная». Что отвечать?

— Герман, посторонись. Я запишу видео. Теги: «герои_СВО», «реабилитация_героев», «дроны», «сво»…

— О, майгадабал!

Тимур закрылся от объектива рукой, и я поразился, до какой мраморной прозрачности тонка эта рука. Голубоватые жилки перевиваются, как акриловая пряжа. Запястья и тыльная сторона ладони исколоты. Кожа, как старый пергамент. Чуть тронь — порвётся.

— …Тимур, ты красавец. Эта бледность так идёт тебе… — произносит @margo_pochez. — Сейчас ты похож на Дракулу в фильме Брэма Стокера. Ты вообще похож на Гэрри Олдмэна в молодости…

@margo_pochez хотела сказать ещё много важного, но её оттеснили на задний план. Собственную мать Тимур принял со снисходительным молчанием. Я наблюдал, как они гладят друг друга по рукам да по щекам. Сейчас мне больше всего хотелось выйти из палаты, вдохнуть прозрачного сентябрьского воздуха, сбежать от трудных вопросов, которые готовится мне задать мой брат. Я прислушивался к разговору матери и сына. Она рассказывала, как прожила этот год. В скупых, но мягких выражениях она дала понять Тимуру, что на дворе уже сентябрь 2023 года, и сегодня, 7 сентября, как раз его день рождения. А его выход из продолжительной комы придаёт этому семейному празднику особенную торжественность.

— Ты родился второй раз, сынок, — завершила свою речь мать. — А жизнью ты обязан вот ему. Он, можно сказать, родил тебя второй раз, и он тебе такой же родитель, как твои отец и мать.

Женщина посторонилась, давая мне дорогу. Я сделал глубокий вдох, готовясь сообщить Тимуру новости из N. Дескать, город ещё не взят и батальон Шумера вместе с героями 128 підрозділу ЗСУ ровняет пропахшие порохом руины, превращая их в мелкодисперсную пыль.

— Шумера ты не убил… — проговорил брат. — Понимаю. Не смог. Не сумел… А Виталия? Она жива?

— И её мне прибить не далось…

— А хотелось?..

Меня спасла собственная мать, до этого момента тихо шнырявшая между солдатскими койками с пластиковыми стаканами, тарелками и кульками.

— По традиции отмечаем дни рождения наших сыновей всей семьёй. Такая у нас семейная традиция, — приговаривала она, раздавая по койкам ароматную снедь.

@margo_pochez не отставала от неё ни на шаг с фиксацией каждого её действия. Натюрморты получались неплохие. Вот только в запрещённой Инсте такой патриотический контент, скорее всего, забанят. Эх, прощай тогда сотни тысяч подписчиков. Бедная Марго! Она и так уж пострадала после смены имиджа. Бьюти-блогер — это одно, а вот СВО — совсем другое. Потеряв две трети подписчиков, моя мадам как-то спала с лица, сникла, но я чувствовал в голове её зреют новые идеи. Эх, даст она мне ещё прикурить.

Брат поманил меня. Я приблизил ухо к его рту.

— Неверных женщин прощают, а? — тихо спросил он.

— Женщины — это не то, что следовало бы воспринимать слишком уж всерьёз.

— И вновь пришла беда большая, и стыд, и горе детских лет: ты, обожаемая, злая, мне гордо отвечаешь: «Нет!» Но всё проходит в жизни зыбкой. Пройдет любовь, пройдет тоска, и вспомню я тебя с улыбкой, как вспоминаю индюка[104].

— Ты оживаешь, брат… Я рад. Вот только…

— Как там Соломаха?

— О Соломахе душа моя болит…

Я оборвал себя на полуслове, не зная, как рассказать Тимуру обо всём.

Поддержка явилась внезапно в лице моего коллеги из Кременчуга, который явился с аппетитно пахнущими пакетами в руках. Тимур скривился:

— «Вкусно и точка» — веяние времени, хоть, по сути, тот же фастфуд.

— Не смог придумать ничего лучшего. Порой душа просит чего-то такого, — проговорил мой жизнерадостный коллега.

Выздоравливающие бойцы на соседних койках согласно закивали, заулыбались. По кругу пошла принесённая коллегой фляжка вискаря.

— О Соломахе ваша душа болеть не должна, — продолжал коллега. — Да, он был ранен, но сумел уйти от Шумера и вернуться к своим. Лечился, а потом… Что, милый? Ты угадал, брат. Мне удалось пронести через кардон две бутылки. Гоар Аванесовна, можно вас попросить…

Оживление коллеги передалось Тимуру. От крепкого напитка он отказался. Но его волновал Соломаха.

— Он меня спас, а я его нет. Не спас.

— Таких, как он, не спасают, — рассмеялся коллега. — Такие, как он, спасаются сами.

— Его убьют!.. Шумер его убьёт!

— После ранения Соломаха какое-то время провёл в госпитале, — проговорил я. — А потом он исчез. Его канал в Телеграм замолчал.

— Он пропал, когда кресты на куполах Киево-Печёрской лавры почернели, — проговорил коллега.

— Что это значит? Почему почернели кресты? — вскинулся Тимур. — Куда делся Назар? Его плохо лечили? Он умер?

На щеках Тимура зажегся лихорадочный румянец. Женщины так же заволновались. Особенно мать Тима, всегда казавшаяся мне слишком авторитарной.

— С Назаром всё хорошо, — быстро проговорил коллега. — Как говорят наши татары, не было бы счастья да несчастье помогло.

При этих словах Гоар Аванесовна недвусмысленно покосилась на Марго. Я промолчал, потому что знал уже наверняка: трафик, организованный Уолли Крисуэлом через Каценеленбогена, Шумер замкнул на себя и через «серую зону» отправлял товар обратно в части противника, расположенные на соседнем участке ЛБС. Наваривал он неплохо, но все средства тратил на оснащение собственной части, в том числе и на беспилотники. Нечистая схема, но туман войны покрывает многое. Покрыл он и это. Дело прикрыли ещё и потому, что за Шумера кто-то заступился. Одно высокопоставленное лицо назвало его поведение «правоохранительным сознанием». Во внимание были приняты и большие потери, понесённые подразделением Шумера в марте 2023 года, и участие его в штурме Мариуполя весной 2022-го.

Украдкой рассматривая бледное лицо брата, я думал о том, как рассказать ему о гибели Плясуна и Апостола. Я разглядывал и ребят. В шестиместной палате ни одной свободной койки. Ребята все молодые, не старше тридцати пяти лет. Все с очень взрослыми лицами, с глубокими, как у хорошо поживших стариков, глазами. Между рядами коек суетится мой сын. Его быстрый лепет контрастирует с низким, медленным контральто моей матери. Марго сидит на койке Тимура рядом с его мамой. Они выглядят как ровесницы, но я почему-то больше не испытываю обиды за свою, покинутую отцом ради другой, более привлекательной женщины, мать. Чёрт! Как странен этот мир, где всё так перепутано. Мне надо на воздух.

Я иду длинными коридорами госпиталя, прочь от запаха дезсредств и непростых вопросов Тимура. Пусть женщины отвечают на его вопросы. Отвечать на вопросы больных — это женское дело. Я выхожу на госпитальный двор, под прозрачное осеннее небо. Ещё пара сотен метров, и я оказываюсь за оградой. Коллега нагоняет меня на парковке. Мы едем мимо чьих-то дач, выкатываемся на улицы Красногорска, похожие на ущелья. Коллега водит лихо, и мы летим по Волоколамскому шоссе, обгоняя всех и вся. Москва словно расступается перед нами. На всех светофорах только зелёный сигнал. Через несколько минут, у Белорусского вокзала, коллега сворачивает направо. Мы петляем в лабиринте между Тверской-Ямской и Красной Пресней. Коллега ловко паркуется. Парковка для него бесплатна, потому что он живёт в этом районе, а я испытываю традиционное раздражение москвича, обретающегося в окраинном спальном районе к приезжему, живущему на одной из центральных улиц. На противоположной стороне улицы кафе довольно интимного вида.

— Выпьем? — спрашивает коллега.

— Есть повод! — отвечаю я.

Через несколько минут мы уже сидим за столиком у витринного окна. Наблюдаем вереницу курьеров-роботов с мигающими маячками и вечно спешащими московскими прохожими. Чернявая официантка разливает в наши бокалы вино. По московской традиции пьянку начинаем с Prоsecсo. Закуска тоже традиционная: хачапури и шашлык.

— За здоровье Тимура! Он настоящий герой, в отличие от этих вот…

Коллега кивает куда-то в сторону. Я потихоньку оборачиваюсь, а потом переставляю ведёрко со льдом. В боку посудины отражается часть кафе с компанией за соседним столиком.

— Ничего особенного, — говорю я. — Люди с отрицательной идентичностью такая же примета нашего времени, как раненые бойцы в госпитале Вишневского, как курьеры с рюкзаками на велосипедах, как…

— …если вдуматься, теория солнцеполитики довольно стройна. Она придумана лично мной в 1995 году. Тогда многие надо мной смеялись, а сейчас она находит себе всё больше подтверждений. Вы знакомы с принципом пяти выше? Нет? Не слышали? Я вам скажу. Всего пять принципов. Справедливость выше закона — это первое. Общее выше частного — это второе. Духовное выше материального — это третье. Служение выше владения — это четвёртое. И, наконец, власть выше собственности. Такая премудрость постигается поэтапно. Пока вам следует сосредоточиться на первых двух пунктах.

Старик говорит негромко, но внятно, чётко произнося каждый звук.

— Власть выше денег! Мне это нравится! — произносит Аззабузза Ерик Жюниор.

— А мне по душе справедливость, которая выше закона! — откликается анархист Леонард Кавказский.

Этот ёрзает на своём стуле. Время обеденное, и ему, наверное, пора возвращаться в офис, где он визирует какие-нибудь договора купли-продажи.

— Господа! Предлагаю тост за нашего гуру! — восклицает не знакомый мне субъект в дорогом костюме, слишком броском и шикарном для такого народного заведения. — Пётр Петрович не какой-нибудь коуч. Свои принципы он выстрадал на полях СВО!

— Достали эти z-патриоты, — пробормотала немолодая и неопрятная тётка в балахонистой невзрачной одежде и с растрёпанной, сальной причёской. — Господин Наумов всюду вставит свои пять копеек. Если человек член ЛДПР, то это обязательно мешок с деньгами и считает себя вправе перебивать любой регламент. Мы так не договаривались! Не всё можно купить за деньги. Вот и Пётр Петрович сказал: власть выше денег. Грибоедов! Ведите собрание. Наумов получит слово в порядке общей очереди.

— Госпожа Антонина… Не будем ссориться. Нынче я отбываю на СВО. Собственно, это собрание — есть проводы меня…

Тут уж я не мог не обернуться, не мог не уставиться на Грибоедова, с головы до пят обряженного в пиксель.

— Товарищ Генералова-Кутузова права, — проговорил её нетоварищ Аззабузза Ерик. — Регламент должен соблюдаться. А вы, Грибоедов, хвастаетесь, как ребёнок. Вы молоды. А как сказал Виктор Цой, война — дело молодых. Другое дело, я. Мне пятьдесят два, но и я подписал контракт с Минобороны.

Аззабузза Ерик Жюниор горделиво приосанился. Остальные потупились. Очевидно, пока никто, кроме этих двоих, не решался присоединиться к российским частям на линии боевого соприкосновения.

Они поднимали тосты, выпивали, закусывали, спорили. Только Пётр Петрович молчал. Одинокий, в своём пиджачишке с потёртым портфелем в обнимку, он выглядел немного нелепо в народном кафе на Пресне. Захотелось подойти и отобрать его у Грибоедова и компании, угостить чем-нибудь вкусным. Впрочем, Призрак Пётр Петрович вряд ли нуждается в моём сочувствии. Он исправно исполняет свою работу и здесь, в Москве, и в Вене, и на линии боевого соприкосновения, и, вероятно, много ещё где.

Вернувшись мыслями к коллеге, я стал обсуждать судьбу Шумера, его оборотистость, снисходительность к нему властей предержащих самого высокого ранга.

— Тут сработал принцип этого старичка, — коллега снова кивнул на компанию за соседним столиком.

— Какой такой принцип?

— Справедливость выше закона. В условиях СВО такой человек, как Шумер, бесценен. Ну а его методы — это дело десятое. Ах, смотри! Они, кажется, выходят!

Нацепив на себя маску безразличия, я снова принялся смотреть в полированный бок ведёрка для льда. Действительно, разношёрстая компания разбредается. Кто-то устремляется в глубь заведения, где расположены уборные. Кто-то тянется на выход, уславливаясь о завтрашней встрече на вокзале, где состоятся проводы отбывающих в зону СВО.

Призрака не видно. Где же он? Верчу головой. Чёрт! Старик опять пропал! Ах, вот он! Шествует мимо витринного окна всё в том же костюме, бережно прижимая к боку свой портфель. Робот-курьер притормаживает возле него. Старик столбенеет. Необычайное волнение отображается на его лице. Я машу рукой, кричу:

— Пётр Петрович!

Но он не слышит, не замечает меня. Он растерян и даже жалок. Маячок курьера мигает красным огоньком. Внезапно за сутулой спиной старика раскрываются два прозрачных, но вполне различимых крыла. Не орлиные, нет. Скорее, как у бабочки или как у архангела на картине Караваджо. Крылья вздрагивают и…

— Смотрите! Крылья!!! У него крылья!!! Нет, ты видел, как он перемахнул через курьера? Курьер испугал Призрака, и он перелетел через него!

Кто это кричит? Я?! Ловлю сочувственный взгляд коллеги. На моём плече тяжесть его руки.

— Ничего, — произносит он. — Тебе крепко досталось. Месяц-другой в санатории. Отдых. И всё встанет на свои места.

Я смотрю в окно, а Призрака уже и след простыл. Исчез, как и полагается призракам. Но возня z-патриотов в холле кафе вполне материальна. Я слышу их голоса. Они обсуждают теорию Петра Петровича Ольшанского. Коллега не скрывает своей жалости. Его осязаемая своей тяжестью и теплом рука на моём плече. Я раздражён и хочу остаться один. Просто побыть немного в кафе, прежде чем отправиться к своим женщинам и сыну. Коллега прощается. Я открываю гаджет. Телеграм запускается слишком медленно. Никакого уважения к моему нетерпению. Наконец, я обретаю возможность прочесть важное для меня.

Сначала Соломаха.

Герої 128 підрозділ ЗСУ.

07 сентября 2023 года.

Я не погиб, не надейтесь. После длительного лечения вернулся в строй. Досталось мне крепко, так что с полным основанием имею право считать себя заново родившимся. Жизнь моя поменяла направление, но я не поменял названия и шапки канала только лишь потому, что это всё ещё я и не намерен отступать от своих принципов и задач, которых вижу сейчас перед собой две.

1. Месть всем чертям, поправшим устои Православной церкви, ибо святыни лавры разграбляются, и нашлись уже болтуны, утверждающие, что лавра потеряла свою сакральность. Ничего я не знаю ни за какую сакральность. Лавра была, есть и будет для меня священным местом. Мы очистимся через скорби. Омытое, очищенное и острое ощущение сакральности вернётся в лавру после скорбей. Это не я придумал. Тут вычитал у одного и в это верю.

2. Поиски пропавших без вести наших хлопцев. Многих уже нашел. А скольких ещё найду.

Уважаемые родственники, я не могу быть постоянно онлайн. Поэтому если я вам пишу — старайтесь отвечать как можно быстрее. Вас много — я один.

10,1к просмотров 07: 25

Потом Шумер.

«Cshumer.

07 сентября 2023 года.

Важные в жизни встречи протекают по-разному. Можно случайно зайти в церковь, чтобы поставить свечку за своих погибших, и увидеть у соседнего подсвечника такого же, только с другой стороны. Врага. И то, что будет происходить в вас перед Его всепрощением, будет трудным, мучительным, — но живоносным. И опустив лица, стараясь не смотреть друг другу в глаза, вы пойдете к выходу, и кто-то машинально придержит кому-то дверь. И оказавшись за пределами храма, вы пойдёте в одну сторону».

128,8к просмотров 13: 23

И, наконец, Ванюша. Жив, курилка. И даже бегает!

«Цикада пищит.

07 сентября 2023 года.

Временное ночное затишье позволило набросать в заметки события последних дней…

Прошло около трех суток с начала задачи: мы малой группой должны были выйти на указанные точки, закрепиться и вести наблюдение за противником, отметив на карте точки и примерный маршрут.

Вместе с Лешим на рассвете решили добраться до перекрёстка и оттуда, по возможности, двигаться дальше по „дороге жизни“ — так её прозвали парни из отряда Шумера. „Дорога жизни“ — это протоптанная в бурьяне тропинка, ведущая в обход позиций противника. Звёздное небо над головой без единого облачка создаёт обманчивое впечатление безопасности. Вскоре противник минометом стал выгонять нас на поле, а над головами повисла птичка — корректировщик. После каждого выхода мины мы вжимались в землю, а после разрыва — шли дальше. Неосознанное ощущение заставило меня дать команду отступить. Через пару минут по месту, где мы были до этого, ударила кассета. Сотни маленьких боеприпасов начинки кассеты разрывами озарили округу, будто фейерверк. Миномет попытался снова нас выгнать на пристреленную точку, кассета за кассетой разрывались перед нами и не давали дойти до развилки дорог, которая являлась нашей целью. Уже светало, когда и мы приняли решение вернуться на исходную точку.

Расположились в небольшом подвале с тусклым освещением над столом и несколькими спальными местами. Приготовили пищу, попили чай и решили дожидаться вечера, чтобы по темноте выдвигаться дальше. Полноценному отдыху очень сильно мешали армии мышей. Никогда раньше не видел их столько. Мыши постоянно норовили укусить открытые участки тела, пытались найти в рюкзаках что-то съестное, оставляя прогрызенные дыры. К сожалению, мой рюкзак тоже пострадал.

Собравшись за ужином с мыслями и передавая друг другу кружку с горячим чаем, решили, что пора попробовать снова. Пожелав удачи парням, мы с Лешим закинули рюкзаки за спину и выдвинулись снова, выбрав на этот раз другой маршрут».

3,8к просмотров 14: 40

Пока я читал посты Шумера и Цикады, Соломаха опубликовал ещё один пост. Вот он. Привожу полностью.

Герої 128 підрозділ ЗСУ.

07 сентября 2023 года.

Обращаюсь к родственникам, потерявшим своих бойцов.

Привожу список полностью, с именами и регалиями.

Преподобный Альфред Уолли Крисуэл (A.W. Crisuell). Капеллан баптистской церкви. Думаю, фальшивый капеллан. Убийца русских.

Джозеп (Жопез) Кик (Keek). Убийца русских.

Илия Глюкс. Убийца русских

Ян Бессон. Убийца русских.

Оба педики.

Тенгиз Тадеушевич Каценеленбоген. Убийца русских и предатель.

Все мертвы. Все захоронены мною лично на западной окраине поля руин под названием N. за оградой кладбища. Если кто-то хочет навестить могилки, пишите. Могу дать точные координаты. И условимся о дате и времени встречи. Буду ждать.

Тут мне пишут в личку всякие слова. Предупреждаю этих писунов. Прибив Уолли, я не только стал орудием в руках Господа или его руками (понимайте как хотите). Я ещё порвал канал наркотрафика.

А теперь персонально тем, кто засылает к нам курьеров. Вызнаю, поймаю и опять убью. Ну, если сразу не получится убить, то перенаправлю ручеёк, чтобы отрава оказалась в жилах тех, кто нам её поставляет. И так до бесконечности.

10,1к просмотров 07: 25

Москва, февраль 2024 года.

«Вижу призрака! Вижу призрака!» (укр.)

— Говори на мове — иностранцы услышат, опять будет дело (укр.).

— Нельзя. Не по уставу (укр.).

— И что это за книжку читает Соломаха? Война, агрессор наступает, а он на боевой позиции книжки читает.

— Почему ты не на украинском говоришь, Соломаха? Я не понимаю по-русски.

— Два месяца воюем, а ничего не получали… (укр.)

— Мои уши устали от орочьего языка (укр.).

— Слышал, Клоун? Виллем Ценг Колодко тебя изнасилует, но ты об этом никому не говори (укр.).

Запрещён в РФ.

Иноагент.

Иноагент.

Иноагент.

Иноагент.

Иноагент.

Запрещён в РФ.

Запрещён в РФ.

— И почему ты всегда, ну вот всегда говоришь только по-русски? Мовы для тебя не существует! Из-за таких, как ты, и разразилась эта война! Как же по-другому, если половина граждан говорит на языке агрессора? (укр.)

— Русская с хохлушкой ругается. Сейчас будет хорошая драка. Я ставлю на Украину, а ты, Клаус? (нем.)

— Позвать кёльнера или сразу полицию? (нем.)

— Ненавижу москалей! Хуже их только кацапы! (укр.)

— Мы расплатились по счёту. Всё в порядке, господа… (нем.)

— Не ссорьтесь! (нем.)

— Помощница? Или нет? (укр.)

Чья страна, того и вера (лат.).

— Я по-русски не понимаю. По-украински говори (укр.).

— И вообще, Тимофеем меня называй. Мы не на хазе какой-нибудь, а в армии (укр.).

Европейцы (укр.).

— Не стоит. Он уже мертвец (англ.).

— Перебиты обе ноги. Возможно повреждена бедренная артерия. Ранение, несовместимое с жизнью. Он истекает кровью (англ.).

— Птаха? Это тот хорошенький мальчик с синими глазами? Он идёт сюда? Какая прелесть! (англ.)

— Жалкое зрелище. Но зачем убивать? У меня есть средство хорошего обезболивания. На какое-то время ваш товарищ превратится в овощ (англ.).

— Нашим друзьям нужна помощь. Ну-ка, Вильям, берись (англ.).

Преподобный (англ.).

Враги общества и враги государства.

— Воин! Иди сюда! Бумаги надо подписать! (укр.)

Смотровая. Операционная (укр.).

— Беги… спасайся… (укр.)

Запрещён в РФ.

«Лето в пионерском галстуке» — роман, написанный в соавторстве Еленой Малисовой и Катериной Сильвановой. Книга посвящена отношениям двух юношей — пионера Юры и Володи, которые встретились в пионерском лагере летом 1986 года и полюбили друг друга. По данным Википедии, роман разошёлся в России тиражом более 200 000 экз.

Тимур имеет в виду фильм 1930 г. выпуска «На Западном фронте без перемен» — первая экранизация одноимённого романа.

— Отпусти ты его! Какой из него враг? Если отпустишь, то он и до своих-то не дойдёт, пропадёт по дороге (укр.).

— Попадёт к Жопезу в руки — бегать перестанет (укр.).

— Он не обоссался. Уже дело… (укр.)

Имперский дух? (англ.)

— О, мама мама! Где ты, моя мамочка? (нем.)

Быстро (англ.).

Ян! Быстрее! (англ.)

— А как же! Я вдарил Жопеза по стволу, когда он начал стрелять! Ах ты, чёрт паршивый! Раненых они добивают, пленных расстреливают. Да я тебе глаза вырву, мразь! (укр.)

— Хорошо! Так и сделаем! (англ.)

Внесены в реестр иноагентов.

Точность, мощность, скорость (лат.).

Испанский стыд.

Запрещена на территории РФ.

Вопросы идентичности (англ).

Герман имеет в виду героиню романа Ф.М. Достоевского «Бесы» Елизавету Тушину.

Запрещён в РФ.

Добрый вечер (нем.).

Зачем ты меня кинул? (укр.)

В виде перстня. — Ред.

Международный аэропорт Вены.

Фрагмент текста песни Мэйби Бэйби.

— Да что ж это за попы такие пошли? Молитвы не знает! (укр.)

— Экий ты дикий… (укр.)

Текст песни Мэйби Бэйби.

«Сдадут ли русские Херсон?», «Странная война», «Проблемы второй волны эмиграции с Украины» (нем.).

— Это ему надо на правый берег? (укр.)

Герман читает стихи Бориса Рыжего.

Рутинная работа (англ.).

Понял? (англ.)

Величайшее оружие этой войны! (англ.)

Придурок (англ.).

6 июня (укр.).

— С нетерпением жду похоронной церемонии! (англ.)

Дикие звери доберутся до мертвеца, и христианская душа не познает упокоения (укр.).

— Не пора ли принять пилюли?

Осталось совсем немного (укр.).

Не волнуйся, сынок. Скоро дойдем и ты примешь лекарство (укр.).

Тимур упоминает роман «Благоволительницы» Джонатана Литтелла.

В темноте страшно (укр.).

Девушки (англ.).

И на выход (англ.).

Слова песни Мэйби Бэйби.

Слова песни Мэйби Бэйби.

Тимур читает стихи Бориса Рыжего.

Слова песни Мэйби Бэйби.

Слова песни Мэйби Бэйби.

Средней школе (укр.).

Герман упоминает пьесу Антонио Вивальди.

Тимур упоминает Фрэнсиса Фукуяму— американского философа, политолога, политического экономиста и писателя.

Фукуяма профессор и ведущий научный сотрудник Института международных исследований Фримена Спольи при Стэнфордском университете стал известен благодаря книге «Конец истории и последний человек» (1992), в которой провозгласил, что распространение либеральных демократий во всём мире может свидетельствовать о конечной точке социокультурной эволюции человечества и стать окончательной формой человеческого правительства.

Крестоносец (англ.).

Герман цитирует слова песни Владимира Высоцкого.

«Обитаемый остров» — роман братьев Стругацких.

Барабан — цилиндрическая или многогранная часть здания, которая служит основанием для купола. Нижняя часть барабана опирается на стены или подпружные арки, укрепляющие или поддерживающие своды.

Дружбан, братан; профи, крутизна, герой; мускулистик; глыба, амбал; качок (американский сленг); дамский угодник; интеллектуал, творческий человек; жеребец; франт; слабак, неженка; мальчик для развлечений; богач, зажиточный, состоятельный; бабник (англ.) — словечки из молодёжного сленга.

Маменькин сынок (англ.).

Сволочь (англ.).

Отбросы (англ.).

— Богородица Мария (польск.).

— Кто это? (англ.)

— Стоять! (англ.)

— Почему он кричит? Я же сделал всё, как он хотел… (укр.)

— Разве он не расстроен тем, что все его люди погибли? (укр.)

— Не умею (укр.).

Стихи Николая Гумилёва.